Эдуард Лимонов

Полное собрание стихотворений и поэм. Том 1

«Лимонов очень быстро нашёл свой голос, сочетавший маскарадную костюмность (к которой буквально толкало юного уроженца Салтовки его парикмахерское имя) с по-толстовски жестокой деконструкцией условностей, с восхищённой учебой у великого манипулятора лирическими и языковыми точками зрения Хлебникова и с естественным у принимающего себя всерьёз поэта нарциссизмом (демонстративным у Бальмонта, Северянина и ран него Маяковского, праведным у Цветаевой, спрятанным в пейзаж у Пастернака).

<…>

Поэзии Лимонова знатоки отдают должное охотнее, чем прозе; возможно, потому, что стихи дальше от шокирующей “жизни”, по классу же не уступают его лучшим прозаическим страницам.

<…>

Скоро их начнут со страшной силой изучать, комментировать, диссертировать, учить к уроку и сдавать на экзаменах, и для них наступит последнее испытание — проверка на хрестоматийность.

Александр Жолковский,

российский и американский лингвист,

литературовед, писатель

От составителей

Данный четырёхтомник является единственным и наиболее полным на сегодняшний момент собранием поэтического творчества Эдуарда Лимонова.

Здесь объединены все его одиннадцать опубликованных поэтических книг:

• «Русское» (1979);

• «Мой отрицательный герой» (1995);

• «Ноль часов» (2006);

• «Мальчик, беги!» (2008);

• «А старый пират…» (2010);

• «К Фифи» (2011);

• «Атилло длиннозубое» (2012);

• «СССР — наш древний Рим» (2014);

• «Золушка беременная» (2015);

• «Девочка с жёлтой мухой» (2016);

• «Поваренная книга насекомых» (2019).

(Мы не упоминаем книгу «Стихотворения», изданную в 2003 году в издательстве «Ультра. Культура», так как она является компиляцией сборников «Русское», «Мой отрицательный герой», «Ноль часов» и нескольких стихотворных текстов, входивших в мемуарно-публицистическую книгу «Анатомия героя».)

Кроме того, в данном собрании опубликовано пять поэм («Максимов», «Птицы Ловы», «Любовь и смерть Семандритика», «Три длинные песни», «Авто портрет с Еленой») и около семисот ранее не издававшихся в России стихотворений Лимонова, в основном написанных им в доэмигрантский период.

Важно отметить, что в наименование данного собрания составители вынесли классическое для русской традиции жанровое определение «стихотворения и поэмы», хотя с начала 1970-х годов Эдуард Лимонов начинает давать жанровое определение «тексты» отдельным своим сочинениям, находящимся на грани поэзии и ритмической прозы. Например, подзаголовок «Текст» имеет одно из его центральных сочинений доэмигрантского периода, именуемое «Русское» (1971 год; не путать с одноимённым сборником стихов, вышедшим спустя восемь лет).

«Мы — национальный герой» (1974) носит авторский подзаголовок «Текст с комментариями» (в одной из своих статей Лимонов называл его «поэма-текст»). По внешним признакам «Мы — национальный герой» не является поэтическим сочинением — но в строгом смысле и к художественной прозе его тоже не отнесёшь. Можно определить эту вещь как авторский манифест, также балансирующий на грани ритмической прозы и белого стиха.

Стилистически родственно ему и другое, ранее не входившее в книги Лимонова, оригинальное сочинение — «К положению в Нью-Йорке» (1976), также опубликованное в этом издании.

Отдельно стоит сказать о своде стихотворений и текстов 1968–1969 годов, опубликованных в этом четырёхтомнике под названием «Девять тетрадей». Девять тетрадей лимоновских черновиков, о существовании которых он давно не помнил и сам, были обнаружены в 2011 году в архиве Вагрича Бахчаняна и любезно переданы нам вдовой художника. Тетради включают в себя не только стихотворения Лимонова (большинство из которых никогда не публиковалось), но и дневниковые записи, размышления о поэзии, короткие эссе, прозаические тексты. При подготовке этого издания было решено публиковать «Девять тетрадей» в том виде, в котором они и были написаны. Мы посчитали неразумным извлечь оттуда стихи и оставить малую прозу «на потом». В первую очередь по той причине, что и стихотворные, и прозаические произведения, собранные в «Девяти тетрадях», имеют, что называется, общую органику и зачастую перекликаются даже на сюжетном уровне.

Кроме того, мы собрали разрозненные тексты, стихотворения, опубликованные в периодике и мелькавшие в прозе, а также последний сборник стихотворений, публикующийся после смерти поэта.

Все тексты публикуются с сохранением авторской орфографии и пунктуации, грамматического и речевого строя стихотворений.

Общий свод собранных здесь произведений позволит наконец осознать, что в случае Лимонова мы имеем дело не только с большим русским писателем, оригинальным мыслителем и непримиримым оппозиционером — но и с поэтом.

Если угодно, так: великим русским поэтом.

Захар Прилепин,

Алексей Колобродов,

Олег Демидов

«Русское»: из сборника «Кропоткин и другие стихотворения»

(1967–1968)

«В совершенно пустом саду…»

В совершенно пустом саду

собирается кто-то есть

собирается кушать старик

из бумажки какое-то кушанье

Половина его жива

(старика половина жива)

а другая совсем мертва

и старик приступает есть

Он засовывает в полость рта

перемалывает десной

что-то вроде бы творога

нечто будто бы творожок

«Жара и лето… едут в гости…»

Жара и лето… едут в гости

Антон и дядя мой Иван

А с ними еду я

В сплошь разлинованном халате

Жара и лето… едут в гости

Антон и дядя мой Иван

А с ними направляюсь я

Заснув почти что от жары

И снится мне что едут в гости

Какой-то Павел и какое-то Ребро

А с ними их племянник Краска

Да ещё жёлтая собака

Встречают в поле три могилы

Подходят близко и читают:

«Антон здесь похоронен — рядом

Иван с племянником лежат»

Они читают и уходят

И всю дорогу говорят…

Но дальше дальше снится мне

Что едут в гости снова трое

Один названьем Епифан

Другой же называется Егором

Захвачен и племянник Барбарис

От скуки едя местность изучают

И видят шесть могил шесть небольших

Подходят и читают осторожно:

«Антон лежит. Иван лежит

Ивановый племянник

Какой-то Павел и какое-то Ребро

А рядом их племянник Краска…»

И едут дальше дальше дальше…

Магазин

— Мне три метра лент отмерьте

По три метра рыжей красной

— Этой?

Этой

— Вж-жик. Три метра…

— Получите… получите…

— Мне пожалуйста игрушку

— Вон — павлин с хвостом широким

Самый самый разноцветный

— Этот?

— Нет другой — левее…

— Вот… Как раз мне подойдёт…

— Мне три литра керосина

В бак который вам протягиваю

— Нету керосина?! Как так?!

Ну давайте мне бензин

— Нет бензина?! Вы измучились?!

Шёпот: — Да она измучилась

посмотри какая ху́дая

руки тонкие и жёлтые

— Но лицо её красивое

— Да красивое но тощее

— Но глаза её прекрасны просто!

— Да глаза её действительно!..

Портрет

На врага голубого в лисьей шапке

В огромных глазах и плечах

Ходит каждый день старушка

Подходя к портрету внука

«Внук мой — ты изображенье

Я люблю тебя как старость

Как не любят помиравших

Я люблю тебя как жалость

Внук в тебя плюю всегда я

О мертвец — мой внук свирепый

Ты лежащий меня тянешь

По́глядом своих очей…»

Так старушка рассуждает

И всегда она воюет

Бьёт портрет руками в щёки

Или палкой бьёт по лбу

Только как-то утомилась

И упала под портретом

И как сердце в ней остановилось

Внук смеясь глядел с портрета

Он сказал «Ну вот и ваша милость!»

«Криком рот растворен старый…»

— Криком рот растворен старый

Что — чиновник — умираешь?

Умираю умираю

Служащий спокойный

И бумаги призываю

До себя поближе

— Что чиновник вспоминаешь

Кверху носом острым лёжа?

(Смерть точила нос напильником

Ей такой нос очень нравится)

Вспоминаю я безбрежные

Девятнадцатого августа

Все поля с травой пахучею

С травой слишком разнообразною

Так же этого же августа

Девятнадцатого но к концу

Вспоминаю как ходила

Нахмурённая река

И погибельно бурлила

Отрешённая вода

Я сидел тогда с какой-то

Неизвестной мне душою

Ели мы колбасы с хлебом

Помидоры. Молоко

Ой как это дорого!

— Умираешь умираешь

Драгоценный в важном чине

Вспоминаешь вспоминаешь

О реке и о речной морщине

«Память — безрукая статуя конная…»

Память — безрукая статуя конная

Резво ты скачешь но не обладатель ты рук

Громко кричишь в пустой коридор сегодня

Такая прекрасная мелькаешь в конце коридора

Вечер был и чаи ароматно клубились

Деревья пара старинные вырастали из чашек

Каждый молча любовался своей жизнью

И девушка в жёлтом любовалась сильнее всех

Но затем… умирает отец усатый

Заключается в рамку чёрная его голова

Появляется гроб… появляются слуги у смерти

Обмывают отца… одевают отца в сапоги

Чёрный мелкий звонок… это память в конце коридора

Милый милый конный безрукий скач

Едет с ложкой малышка к столовой

Кушать варенье варенье варенье

Элегия № 69

Я обедал супом… солнце колыхалось

Я обедал летом… летом потогонным

Кончил я обедать… кончил я обедать

Осень сразу стала… сразу же началась

До́жди засвистели… Темень загустела

Птицы стали улетать…

Звери стали засыпать…

Ноги подмерзать…

Сидя в трёх рубашках и одном пальто

Пусто вспоминаю как я пообедал

Как я суп покушал ещё в жарком лете

Огнемилом лете… цветолицем лете…

Кухарка

Кухарка любит развлеченья

Так например под воскресенья

Она на кухне наведёт порядок

И в комнату свою уйдёт на свой порядок

Она в обрезок зеркала заколет

Свою очень предлинную косу

Тремя её железками заколет

Потом ещё пятью

А прыщик на губе она замажет

И пудрою растительной затрёт

В глаза немного вазелину пустит

Наденет длинно платье и уйдёт

Но с лестницы вернётся платье снимет

Наденет длинно платье поновей

И тюпая своими башмаками

Пойдёт с собою в качестве гостей

Она с собой придёт к другой кухарке

Где дворник и садовник за столом

Где несколько количеств светлой водки

И старый царскосельский граммофон

«А-ха-ха-ха» она смеётся холкой

«У-хи-хи-хи» другая ей в ответ

А дворник и садовник улыбнутся

И хлопают руками по ногам

Сидящие все встанут закрутятся

И юбки будут биться о штаны

О праздник у садовника в меху

И праздник у дворника в руках!

«От меня на вольный ветер…»

От меня на вольный ветер

Отлетают письмена

Письмена мои — подолгу

Заживёте или нет?

Кто вас скажет кто промолвит

Вместо собственных письмен

Или слабая старуха

Гражданин ли тощий эН

Кропоткин

По улице идёт Кропоткин

Кропоткин шагом дробным

Кропоткин в облака стреляет

Из чёрно-дымного писто́ля

Кропоткина же любит дама

Так километров за пятнадцать

Она живёт в стенах суровых

С ней муж дитя и попугай

Дитя любимое смешное

И попугай её противник

И муж рассеянный мужчина

В самом себе не до себя

По улице ещё идёт Кропоткин

Но прекратил стрелять в обла́ки

Он пистолет свой продувает

Из рта горячим направленьем

Кропоткина же любит дама

И попугай её противник

Он целый день кричит из клетки

Кропоткин — пиф! Кропоткин — паф!

«В губернии номер пятнадцать…»

В губернии номер пятнадцать

Большое созданье жило

Жило оно значит в аптеке

Аптекарь его поливал

И не было в общем растеньем

Имело и рот и три пальца

Жило оно в светлой банке

Лежало оно на полу

В губернии номер пятнадцать

Как утро так выли заводы

Как осень так дождь кислил

Аптекарь вставал зевая

Вливал созданию воду до края

И в банке кусая губы

Создание это шлёпало

Так тянется год… и проходит

Ещё один год… и проходит

Создание с бантиком красным

Аптекаря ждёт неустанно

Каждое зябкое утро

Втягиваясь в халат

Аптекарь ему прислужит

Потом идёт досыпать

«Этот день невероятный…»

Этот день невероятный

Был дождём покрыт

Кирпичи в садах размокли

Красностенных до́мов

В окружении деревьев жили в до́мах

Люди молодые старые и дети:

В угол целый день глядела Катя

Бегать бегала кричала

Волосы все растрепала — Оля

Книгу тайную читал

С чердака глядя украдкой мрачной — Фёдор

Восхитительно любила

Что-то новое в природе — Анна

(Что-то новое в природе

То ли луч пустого солнца

То ли глубь пустого леса

Или новый вид цветка)

Дождь стучал одноритмичный

В зеркало теперь глядела — Оля

Кушал чай с китайской булкой — Федор

Засыпая улетала — Катя

В дождь печально выходила — Анна

Каждому своё

В месте Дэ на острове Зэт

Растёт купоросовая пальма

В месте Цэ на перешейке Ка

Произрастает хининное растение

В парикмахерской города эН

Стрижен гражданин Перукаров

И гражданке Перманентовой

Делают хитрые волосы

Брадобрей Милоглазов

Глядит в окно недоверчиво

Примус греет бритву

И воспевает печаль

Холодная щека плачет в мыле

Милоглазов делает оскорблённые глаза

Военный часовой убивает командира

Командир падает

Недобрым сердцем вспоминая мать

«Здоров ли ты мой друг…»

— Здоров ли ты мой друг?

Да ты здоров ли друг мой?

Случайно я тебя встречаю

Здоров ли друг мой. Что ты бледен?

— А я здоров и ты напрасно

Меня в болезни обвиняешь

Здоров ли ты в своей компанье

Тужурки табака и волоса?

Здоров ли в компании многих лет твоих

Не смущают ли твои воспоминания

Вишня на которой ты признайся

Хотел висеть

Да не смог сметь

Не смущает ли

Висел почти ведь?

— Я здоров мой друг

Я здоров

Что мне вишня

Ничто мне эта вишня…

Пётр I

Брёвна

Светлый день

Сидит Пётр Первый

Узкие его усы

Ругает ртом моряка

Поднимается — бьёт моряка в лицо

Важный моряк падает

Подходит конь

Пётр сел на коня

Пётр поехал

Пыль

Пётр едет по траве

Вдоль дороги поле

На поле девушка

Пётр сходит с коня

Идёт Пётр к девушке

Хватает Пётр девушку

Девушка плачет но уступает Петру

Они лежат на соломе

Пётр встает и уходит

Девушка плачет. Она некрасива

У неё нарост на щеке мясной

Пётр на коне скрылся из её вида

Клочья моря бьют о берег

Тьма всё сильнее

Тьма совсем. Тёмно-синяя тьма

Ярко выражен тёмно-синий цвет

Свидание

Вера приходит с жалким лицом с жалким лицом

Приходит в помещение из внешнего мира внешнего мира

В помещении сидит голый человек голый человек

Мужчина мужчина мужчина

Он на диване сидит выпуска старого где зеркало

Зеркало узкое впаяно в заднюю спинку серую

Вера пришла с холода с холода с холода

А он сидит жёлтый и издаёт запахи тела в одежде бывшего ранее

Долго и долго и долго запахом не насытишься

Тело подёрнуто подёрнуто салом лёгким жиром тельным

— Садись Вера — он говорит — садись ты холодная

А он с редким волосом на голове цвета бурого

А Вера такая красивая такая красивая

Она села села согнула колени на краешек

А он потянулся обнять её спереди спереди

Неудачно нога его тонкой кожей сморщилась

Неудачно его половой орган двинулся

А Вера такая красивая такая морозная

— Ух как холодом от тебя также молодостью

Раздевайся скорей — ты такая красивая

На тебе верно много надето сегодня и он улыбается

Зеркало зеркало их отражает сзади овальное

Только затылки затылки затылки

Книжищи

Такой мальчик красивый беленький

Прямо пончик из кожи ровненький

Как столбик умненький головка просвечивает

Такой мальчик погибнул а?

Как девочка и наряжали раньше в девочку

Только потом не стали. сказал:

«что я — девочка!»

Такой мальчишечка

не усмотрели сдобного

не углядели милого хорошего

что глазки читают что за книжищи

У-у книжищи! у старые! у сволочи!

загубили мальчика недотронутого

с белым чубчиком

Чтоб вам книжищи всем пропасть

толстые крокодиловы!

Мальчичек ягодка крупичичка

стал вечерами посиживать

всё листать эти книги могучие

всё от них чего-то выпытывать

Убийцы проклятые книжищи

давали яду с листочками

с буковками со строчками

сгорел чтобы он бледненький

Когда ж он последнюю книжищу

одолел видно старательно

заметно он стал погорбленный

похмурый и запечалённый

Однажды пришли мы утречком

Чего-то он есть нейдёт

Глядим а окно раскрытое

В нём надутое стадо шариков

И он до них верёвочкой прищепленный

«Шарики шарики — говорит

Несите меня»

И ножкою оттолкнувшися

А сам на нас строго поглядел

И в небо серое вылетел…

И видела Марья Павловна

Как понесло его к моречку

А днями пришло сообщение

Что видели с лодки случайные

Как в море упали шарики

На них же мальчонка беленький

Но в море чего отыщешь ты

Горите проклятые книжищи!

Сирены

Вдохновляюсь птицею сиреною в день торжественных матросов

Плетни волн не сильно говорливые. видят вид мой чистый

Вымылся и палубу помыл. скоро остров с красными цветами

И об том дают мне знать. птицы бледными крылами

Полон чьих-то дочек он — сирен. с бледными прозрачными крылами

Полон я каких-то чувств летающих с бледными и тонкими крылами

Падают насколько мне известно на самые красивые корабли

Насколько мне известно падают на чистые где и матросы чисты

Падают эти сирены с грудями со многими грудями

В коротких падают рубашках с кружевами с кружевами

Насколько мне говорили с кружевами и грудями

Ленточкой у горла перевязаны они. ленточкою чёрной

Сами белокуры и волосы они также веют ленточкою чёрной

Кожа их бумажная сонная неживая

Основное их занятие — летать и петь целой стаей

Вот они. летят они. помогают ногами крылам слабым

Вот они. и сели они. и до чего ж красивы эти бабы

Вот они. и плачут они. и отирают они слёзы и песни запели

Каждая песня о неизвестном растении о неизвестном животном

В заключение песню запели они об острове своём волосатом

И улетать они собрались. улетают а меня не берут. не берут

Сколько к ним не бросаюсь!

«Баба старая кожа дряхла одежда неопрятная…»

Баба старая кожа дряхла одежда неопрятная

Ведь была ты баба молода — скажи

Ведь была ты баба красива́

Ведь была резва и соком налита

Ведь не висел живот и торчала грудь

Не воняло из рта. не глядели клыки желты́

Ведь была ты баба в молодой коже

Зубы твои были молодые зайчики

Глаза очень были. как спирт горящий

Каждый день ты мылась водой с серебром

В результате этого была ты не животное

Не земное ты была а воздушное

А небесное

И что же баба ныне вижу я

Печальное разрушенное ты строение

Вот в тебе баба валится все рушится

Скоро баба ты очистишь место

Скоро ты на тот свет отправишься

— Да товарищ — годы смутные несловимые

Разрушают моё тело прежде первоклассное

Да гражданин — они меня бабу скрючили

Петушком загнули тело мне

Но товарищ и ты не избежишь того

— Да баба и я не избегу того

«Я в мясном магазине служил…»

Я в мясном магазине служил

Я имел под руками всё мясо

Я костей в уголки относил

Разрубал помогал мяснику я

Я в мясном магазине служил

Но интеллигентом я был

И всё время боялся свой длинный

Палец свой обрубить топором

Надо мной все смеялись мясники

Но домой мне мяса давали

Я приносил кровавые куски

Мы варили его жарили съедали

Мне легко было зиму прожить

Даже я купил пальто на вате

Много крови я убирал

И крошки костей уносил

Мне знакомы махинации все

Но зачем этот опыт мне

Я ушёл из магазина мясного

Как только зимы был конец

И тогда же жену обманув

В новых туфлях я шёл по бульвару

И тогда я тебя повстречал

Моя Таня моя дорогая

Жизнь меня делала не только

но и делала меня кочегаром

я и грузчиком был на плечах

Вот и с мясниками побывал в друзьях

«В один и тот же день двенадцатого декабря…»

В один и тот же день двенадцатого декабря

На тюлево-набивную фабрику в переулке

Пришли и начали там работать

Бухгалтер. кассир. машинистка

Фамилия кассира была Чугунов

Фамилия машинистки была Черепкова

Фамилия бухгалтера была Галтер

Они стали меж собой находиться в сложных отношениях

Черепкову плотски любил Чугунов

Галтер тайно любил Черепкову

Был замешен ещё ряд лиц

С той же фабрики тюлево-набивной

Были споры и тайные страхи

Об их тройной судьбе

А кончилось это уходом

Галтера с поста бухгалтера

И он бросился прочь

С фабрики тюлево-набивной

Записка

Костюмов — душенька — я завтра

Вас жду поехать вместе к Вале

Она бедняжка захворала

У ней не менее чем грипп

Но только уж пожалуйста любезный

Ты не бери с собой Буханкина

Уж не люблю я этого мужлана

Ох не люблю — и что ты в нём находишь

Криклив… У Вали это неприлично

Когда б мы ехали к каким-то бабам

А то приятная безумка Валентина

Она же живо выгонит его

Ну как Костюмов — милый Фрол Петрович

Напоминаю — ровно в семь часов

И без Буханкина пожалуй сделай одолженье

А я тебе свой галстух подарю

Смотри же. жду. Приятель Павел

Пэ. эС. И я тебе сюрприз составил

Послание

Когда в земельной жизни этой

Уж надоел себе совсем

Тогда же заодно с собою

Тебе я грустно надоел

И ты покинуть порешилась

Меня ничтожно одного

Скажи — не можешь ли остаться?

Быть может можешь ты остаться?

Я свой характер поисправлю

И отличусь перед тобой

Своими тонкими глазами

Своею ласковой рукой

И честно слово в этой жизни

Не нужно вздорить нам с тобой

Ведь так дожди стучат сурово

Когда один кто-либо проживает

Но если твёрдо ты уйдёшь

Своё решение решив не изменять

То ещё можешь ты вернуться

Дня через два или с порога

Я не могу тебя и звать и плакать

Не позволяет мне закон мой

Но ты могла бы это чувствовать

Что я прошусь тебя внутри

Скажи не можешь ли остаться?

Быть может можешь ты остаться?

Кухня

Только кухню мою вспоминаю

А больше и ничего

Большая была и простая

Молока в ней хлеба полно

Тёмная правда немного

Тесная течёт с потолка

Но зато как садишься кушать

Приятно движется рука

Гости когда приходили

Чаще в зимние вечера

То чаи мы на кухне пили

Из маленьких чашек. Жара…

А жена моя там стирала

Около года прошло

Всё кухни мне было мало

Ушла она как в стекло

Сейчас нет этой кухни

Пётр Петрович приходит ко мне

Сидит в бороде насуплен

«Нет — говорит — кухни твоей»

Из сборника «Некоторые стихотворения»

(архив Александра Жолковского)

«Фердинанда сплошь любили…»

Фердинанда сплошь любили

Он красавицам был вровень

И ценили его до могилы

А уж после и не ценили

И все его нести не захотели

Только те кто его не любили

Посмотреть на то захотели

Им и пришлось нести его

«На горелке стоял чайник Филлипова…»

На горелке стоял чайник Филлипова

кастрюля с картошкой Варенцовой

Кастрюля с борщом стояла Ревенко

и кастрюля белая маленькая

с манною кашей для ребёнка Довгелло

На верёвке простыня рябела

Из кухни была дверь в комнату Прожектёрова

Который сидел за столом

лбиные мышцы напрягши

Вот первый прожект кладёт на бумагу рука

«Всё было всё теребилось рукою…»

Всё было всё теребилось рукою

Где же теперь же милые вещи те

И почему они заменились другими

Можно всё перепутать в темноте

Речь идёт о новых жильцах

на моей на её квартире

Ручки дверные даже сменили они

Там где я вешал

Бессменно пальто своё четыре года

Там у них пальма серая вся замерла

Прийдя вчера это всё я обнаружил

Множество также мелких вещей иных

Я пытался кричать «Где у вас суп с тарелками

Там стояла кровать

И она на ней видела сны!»

Но куда там… мне сразу закрыли рот

И выгнали силою двух мужчин на лестницу

Ах! Они там едят свой негодный парующий суп!

У неё там стояла кровать!

Там наша кровать стояла!

«Красивый брат кирпичный дом…»

Красивый брат кирпичный дом

Стоял наднад глухим прудом

И не двигалась вода

его наверно никогда

Жил некий дед и был он стар

В костюме белом в ночь ходил

И каждодневно грустный внук

В поля горячие пошёл

Была старинная жена

интеллигентная она

и на скамейке всё сидела

и в книги длинные смотрела

Блестел средь ночи высший свет

И на террасе внук и дед

Сидели в креслах грандиозных

В беседах страшных и нервозных

Внизу сапожник проходил

Носивший имя Клара

И что-то в сумке приносил

И следовал за ними

Они вели его к пруду

Не говоря ни слова

И филин ухал не к добру

И время полвторого

Красивый брат кирпичный дом

Стоял над высохшим прудом

И не сдвигалася вода

его наверно никогда

«И всегда на большом пространстве…»

И всегда на большом пространстве

Осенью бегает солнце

Все кухни залиты светом

И всё в мире недолговечно

Утром постель твоя плачет

Она требует она умирает

Скорый дождь всех убивает

И любой шляпу надевает

Я помню как по дороге

Бегут собака и бумага

А их догоняет грустный

Аляповатый Антон Петрович

«Граммофон играет у Петровых…»

Граммофон играет у Петровых

Плачет и терзает он меня

Я сижу средь кресла на балконе

Свою юность хороня

Боже я бывал тут лет в шестнадцать

Танцевал… впервые полюбил

и опять сижу я у Петровых

Потеряв фактически себя

Милые коричневые стены

Библьотека ихнего прадеда

Тёмные ветвящиеся руки

Ихнего отца среди стола

Кончил бал. Вернулся. Сел. Заплакал

Вот и всё чем этот свет манил

Вот тебе Париж и город Ницца

Вот тебе и море и корабль

А Петровы понимают чутко

Это состояние моё

Отошли. Когда же стало жутко

Подошёл отец их закурил

Сёстры! Я привез в подарок

Лишь географическую карту

И одну засушенную птицу

и её размеры черезмерны

Длинно я сижу и едет в пальцах

Стиранная сотню раз обшивка

Вашего потомственного кресла

Впитывает тёмную слезу!

«Когда бренчат часы в тёплой комнате Зои…»

Когда бренчат часы в тёплой комнате Зои

И Зоя сидит на ковре гола весела

И пьёт в одиночестве шипящие настои

Из бокалов душистых цветного стекла

То часы бренчат то Зоя встаёт

и по тёплой комнате тянет тело

то и дело мелькает Зоин белый зад

и жирком заложённые ноги смело

И привлекательных две груди больших

Висят подобно козьим таким же предметам

Пухлое одеяло пунцовое сохраняет ещё

Очертания Зоиных нежных и круглых веток

Тут Зоино пастбище — Зоин лужок

Охрана его — толстые двери

Сиеминутная Зоина жизнь — поясок

Вдруг одела и в зеркало смеётся боками вертит

Направляется к туалетному очагу

Сидит и моча журча вытекает

Она же заглядывает туда

От проснувшейся страсти тихо вздыхает

Евгения

Последнюю слезу и ветвь и червь. кору и белую косынку

Движений долгий стон такой томительный

Увидел от Евгении вечерних чувств посылку

Такой изогнутый был стан и длительный!

Ворсистые листы под действием дождя запахли

Ещё садовый стол хранил кусочки влаги

А белые чулки так медленно меняли

И положение своё передо мной дрожали

Не мог коснуться чтоб не отойти

Её волнистые после дождя движения!

Она сама мне доставала грудь уже свою

Движеньем рабским боковым — Евгения!

И я стал рвать —

собака идиот

Чтобы добраться к ляжкам —

привлекали жировые отложения

…Весь в складках предо мной лежал живот…

и волосы там грубые росли — Евгения

Я взял руками толстую обвил

ещё чулка хранившую пожатие

я ляжку твою жирную — проклятие…

В бездонную траву легли мы мне роскошество

Я лазаю в тебе под ног твоих мостом

Под мышку нос сую и нюхаю супружество…

«Вот идёт дорожкой сада…»

Вот идёт дорожкой сада

старый баловник

и ему служанка рада

и мальчишкин крик

Все к нему спешат толпою

шляпу принимают

Тащит вся семья пальто и

на диван сажают

«Тихо и славно сижу…»

Тихо и славно сижу

Мысль в голове возникая

Движется к дому родных

В нём и светло и тепло

Только мне злобен порой

Дом этот. Вижу в нём признак

жизни прожи́той отцом

А для чего для чего?

Служит неспешный закон

Книги там пыльные cве́тлы

Нет там никто не кричит

Жалко не слышно там слёз

«Уж третий час…»

Уж третий час

уже такой забвенный час

такой застылый во единой позе

Нет уж на стуле лучше не сидеть

В постели загнаны и там повеселее

Скорее сон с повязкою здоровой

сменить на этот третий час багровый

Но здесь и птиц замешано гнездо…

Ах ночью затрещали в стуле птицы

Мизе́рный звук! Как плачи ученицы

которая с такой тоской…

сидеть и жить ей в здании одной…

Нет! Третий час — обман всего на свете

и нет того что матерь жёна дети

Всего глядит на Вас

застылый времени ужасный дом

и тихо в нём и необычно в нём

Скорей в постель

здоровую повязку

наденет сон так мягкою рукой

А птиц гнездо

помрёт в средине стула

О душный праздник сна —

перемоги!

чтобы душа уснула

«Был вот и друг у меня…»

Был вот и друг у меня

А теперь как скончался он будто

Нету друзей никаких

Я один на дикой земле

Только стараюсь внести

В быт свой некий порядок

туфли почистил я взял…

снова поставил туда…

Всё-таки он от чего

Вдруг и покинул неясно

что-то я тут не пойму…

Очень окутан предмет

странным уму моему

чувственным синим туманом…

Уж не завидует ль мне?..

…Что я! чему тут зави…

«Во двор свои цветы…»

Во двор свои цветы

Свисает божье лето

Никто себе сказать

Не может «Для меня!»

А это для меня

Свисают вниз цветочки

И лица наклоня

Здесь бабочки ползут

И лица наклоня

Здесь бабочки ползут!

«Где же поэт быстроглазый…»

Где же поэт быстроглазый

То постигает в явленье

Скрытое что находилось

Долгое время лежало

Он открывает впервые

Мысли приходят ведь многим

Он же поэт в своих мыслях

Может искать и находит

Миру священную власть

Я не однажды вторгался

В дивный чертог муравьиный

и уподобил людскому

Но ошибался как я!

Страх меня нынче забрал

Как рассмотрел я подробно

Да. муравьина страна

ужасом многим полна!

Пусть нам их жизнь не даётся

Нет! не построим у нас

эти несчастные свойства

«Письмо я пишу своей матери…»

Письмо я пишу своей матери

Сам наблюдаю

как постепенно сын разрушается их

Год я назад написал

что один зуб сломался и раскрошился

Нынче пишу что лечу

ещё один чёрный зуб

«За кухонным столом занимаясь…»

За кухонным столом занимаясь

Работой моей бесполезной

Я думал с горькой улыбкой

ощупав холодные ноги

/ступни как мокрое мясо/

— что буду я знаменитым

сразу как только умру

«Добытое трудом конечно хорошо…»

Добытое трудом конечно хорошо

Но когда блеск талант — приятнее всего

Но когда блеск — талант — замру не шевелюсь

Так слово повернул — что сам его боюсь

У слова будто зуб

У слова будто глаз

и может быть рукой

качнёт оно сейчас

«Папочка ручку мне подарил…»

Папочка ручку мне подарил

Как мне грустно и стыдно

Столько живу столько живу

А что этой ручкой сделал?

Я сам для себя тюрьму сочинил

Я сам для себя и умер

Я этою ручкой могилу отрыл

опасный я выкинул нумер!

«Был я и молодой и здоровый. Да уж нет…»

Был я и молодой и здоровый. Да уж нет

И теперь я немощен милый друг. Я двигаюсь еле

А кто виноват — кто милый друг — кто виноват

Белая природа мой друг. только белая природа

Что ей нужно зачем произвела и родила

Меня смутный облик. неизвестное мясо. смутный облик

Это мясо глядит в окно — расплылось на стуле

Ты дурное мясо дурное дурное

Что я был жил жил жил

У окна в основном проводило мясо время

Пора уж мясу в землю назад. побыл

Откуда пришло туда дурное иди направляйся семя

Из сборника «Некоторые стихотворения»

(архив Александра Морозова)

«Тихо-тихо этим летом я проснулся…»

Тихо-тихо этим летом я проснулся

Встал, умывшись, продовольствия покушал

Надушился благовонными духами

И пошёл мягкими шагами

В окончательно спокойное пространство

В окончательно спокойном я пространстве

Увидал ворон висящих

И воронам я сказал гудяще:

«О вороны это утро веще!»

И вороны отвечали мне: «Мы знаем!

Потому висим, а не летаем

Дни твои пойдут — но также спящее

Окончательно спокойное пространство…»

«Птицы — ковровые тени безумных желаний…»

Птицы — ковровые тени безумных желаний

Мимо ваш самочий лёт и экстазность

Утром в погасшем сижу дорогом

Ночь уж свернулась как молоко пожилое

Смешно… ведь едва не мной играло

и едва не жизнь плясала в своё время

на весах… как мясо или как мясо

или как мясо… моя жизнь так была

в таком положении то есть страшном

Невольно я настилаю постели морщины

Счас спать то есть сейчас и видеть сны

Где мертвецы поджигают примус

и чай изготавливают душисто и хорошо

Мне спать… а птицы поехали плакать

«Чёрные мысли летели к далёкому краю…»

Чёрные мысли летели к далёкому краю

Берег виднелся у них как бы у птиц

На берегу сухие деревья находились

И соседствовала вода толстая и старая

Чёрные мысли летели к далёкому краю

Где девочки в шёлковых чулках

С кровью на ручках гуляли…

Они улыбнулись… на чулках цветы шумели

а также травы…

Затылки девочек колыхались впереди

Играла музыка верха

и слышалась музыка низа…

Старик в белой фуфайке

шёл между деревьев вдаль

Как стало известно… деревья даже без листьев

Значит не только сухие… а хуже того

Чёрные мысли летели к далёкому краю:

и десять женщин пронзали себя спицей

и десять мужчин вырезали себе глаз

и пять девочек резали себе шейки

при помощи ржавых ножей…

И десять мужчин вырезали второй глаз

и десять женщин вторично прокалывали себя спицей

они выдёргивали спицу…

и пять девочек резали шейки

и давали лизать кошкам…

Всё это время чёрные мысли

летели к далёкому краю.

«К вам однажды на изобретении…»

К вам однажды на изобретении

Прилетел усатый человек

Он спустился на розовую крышу

Где небу вы подставили герань

Он спустился сапогами топая

Изобретение к трубе он привязал

Душе он вашей преподнёс три слова

В салфетках из мучительных гримас

«Я склонен Вас!» …а вы ему ответили

Жестокая и в маленьких босых ногах

«Вы ноги мои видели заметили…

А вы пришли в звучащих сапогах…»

И постыдясь весь розовый и мокрый

Он выходил и усажался в шар

И высыхать летел летел разбиться

О водную опасность вдалеке…

Театр

Вот поющий и плачущий

Проезжаем мы театр

Там убит актёр страдающий

Да актёром нестрадающим

Зло подробно оно хвалится

И по сцене гордо бегает

Умирал актёр страдательный

С тихой верою печальною

Тот актёр что не страдающий

Он страдальца торопил

Натюрморт

Юхновская пищеварительная тетрадь

Какая кишка что переваривает

Какая розова переробит колбасу

Кака синенька пережжёт овощное

Вот и верёвка где висит кирпич

Вот крова которая лужа есть

Вот бритва от неё слетает голова

А это топор — он оттяпает палец мизинец

Вот пищалка — она запищит ребёнком

Кукла — её можно использовать для жечь

Вот килька — её выбросить в окно

Вон лимон — его покатать…

«Возникли домашние туфли…»

Возникли домашние туфли

Потом возникла ночь

Потом зародились паровозы

А воры стали обрезать сумки

Потом пирожное ели за пирожным

Спали в цветках адаманта

Говорили: риссель равно бритвель

И запивали портвейном низшего запоя

Стояли деревянные деревья в клюквенном соку

Земля улыбалась как маргарин

Было холодно как в мясорубке

Шёл ненормальный в кошачьей шубе

он сам её выдубил

Шла певица из горностая

Шёл ухо-горло-нос

нёс лисий хвост

Плакали и обнимались машины

Стройные куклы навсегда закрывали глаза

Военные люди спали навсегда

«Мы да вы» говорили украшая пушки

Лопатой выкопали ямы

— Тьпфу-тьпфу-тьпфу

плевались через левое плечо

Где ваш творческий ирис?

Где ваша гениальная калитка?

Моя талантливая корзинка

Переносит солнечный свет

А также лунный…

Где-то ехали на железной собаке

и кричали гулкое «Разойдись!»

«Ветер ходит возле Юрика…»

Ветер ходит возле Юрика

Юрик ходит возле ветра

Ночной человек Алик приходит к Юрику

Ночью как ему полагается

Произносит: «Давай дружить!»

И они дружат — то есть вместе умываются

Сажают розы

И размышляют

Кроме них размышляют насекомые

Смеются полевые мыши под луной

Молнию зубов показывая

Прыгает волк

и мысли прыгают с ним

Мысли как вата падают в воздухе…

Юрик и Алик идут в обнимку

Кар-кар-кар! — вороны отвлекают внимание

Юрик и Алик смеются и ловят козу

А пока поймали

Да пока белую козу привязывают

стареют в это самое время

«Склонный к радостному крику…»

Склонный к радостному крику

от природы от природы

я проснулся необычно

очень серо очень тускло

Дождь сиял на небесах

Мне сказали сёстры шёпотом

Дождь сиял всю ночь прошедшую

Я ответил сёстрам «Ах!»

Коридором в это время

Кто-то быстро пробежал

Тёмным нашим коридором

Что-то быстро пробежало

Склонный к радостному крику

Крикнул я: «О гость вернись!»

И услышал я «Хи-хи

Никогда я не вернусь!»

«Это не белый цветик…»

Это не белый цветик

от хладного ветру жмётся

это не тонкий клонится долу

плакает и причитает

Это маленькая малышка

тихонькая Алёнка

умирает от злой болезни

Зачем детей-то природа?

Этому я не согласен!..

Лучше меня возьми-ка

Вон я какой прекрасен…

«Мне сегодня день бы надо песней опеть…»

Мне сегодня день бы надо песней опеть

Ведь мороз же объявился

А у нас тёплым тепло от печи

Мне б сегодня печь бы опеть

Будто это печь мне жизнь так сделала

Я расселся чист и вымыт очень

За большим столом тоскую

Ясной и морозною тоскою

и прозрачной и ничем не чёрной

А народ в окне везёт поспешно угли

Вороны сидят на голых сучьях

и подмышку каркают себе

Тёплые надели все одежды

Забавляются своим пушистым видом

Пальцами тыкают и смеются

на лохматые уборы головы

Я цветастый тот платок поправлю

Что накинут на мне как старике

В ручку новое перо я вправлю

потянусь нагнусь и запишу…

только поздно вечером я кончу

вы тогда уже уснёте люди…

«При комнате растёт цветок…»

При комнате растёт цветок

А у цветка сидит студент

Студент пьёт чай

Студент уже старый

Борода студента неумолимо растёт

Студент любит половую Катю

Половая Катя не любит студента

«Это не я сижу и пишу босиком…»

Это не я сижу и пишу босиком

Это же «он» сидит

а я за ним наблюдаю

Это не кто-то пошёл

это пошёл со спины «он»

а я за ним наблюдаю

Это «он» ничего никому не сказал

А я молча за ним наблюдаю

Это «он» худенький как стебель

А я лишь за ним наблюдаю

Это «он» слёзы разлил страшны

Всего лишь за ним наблюдаю

Это «он» умрёт и навсегда

А я за ним понаблюдаю

или нет… это умру я…

А «он» за мной понаблюдает

Череп

На череп гражданина Эн

Могильщик стал ногою

Могильщика зовут Ефим

Он лысый молчаливый

«Вот череп гражданина Эн!» —

могильщик произносит

И сразу ногу убирает

И сразу череп вынимает

С него откалывает землю

Из глаз вытряхивает землю

И вытирает об штаны

И ставит пред собой для обозренья

— Ах череп череп — ты зачем

валяешься вот так

Где гражданин твой — славный Эн

Чего не заберёт?..

Могильщик мокрый говорил

В порватой майке красной

По лбу он черепу стучал

щелчками молодыми

Затем стучал себя по лбу

Оглядывался на кусты

На летний день… кусок лопаты

На темноту что скоро будет…

И снова череп положил

Туда где череп раньше был…

«В садах тюльпанных и бананных…»

В садах тюльпанных и бананных

Живёт Тельпуга Аляпур

Годами уж она стара

И любит капельки вина

Однажды к той что угадать

Прислали даром попугая

Спешила б попугая брать

Она ж отринула его

Другой держал бы вместе с пудрой

Или другая рядом с сном

Тельпуга Аляпур обратно ж

Сидит и видит за столом

Води же зреньем по далечням

Где гроздья лишь свисают тайн

Пусть оправдается окуляр

Одетый сбоку как пэнснэ

В садах тюльпанных окаянных

Тельпуга Аляпур живёт

Гремя костями утром ходит

И предсказания даёт

Кому прожить четыре года

Кому превратиться в виноград

А кто умрёт через неделю

Скажи Тельпуга на вине

С вином хотя бы ты скажи…

«О как любил как плескал я в ладони…»

О как любил как плескал я в ладони

Этим елям душистым на подставках!

О как встречал их эти ели!

Как подставлял ликующе

Свои плечи под их тяжесть

Как вонзал их летающий запах

В свой возбуждённый нос

Как придумывал сложно и тонко

Украшенья для елей и подарки…

Как распушивал ветви руками…

А потом…

Я всегда самолично и на коленях

Собирал их иголки с полу

И плакал на голый остов

Благородный скелет.

«Сегодня детский мир…»

Сегодня детский мир

разбил папа в подтяжках

Он что-то больно съел

и заходя к детям

упал он на игрушки

всей своей страшной тушей

А раньше написал в письме

что это он хотел…

Так высунул язык нам

наш папа в период детства

умер на наших игрушках

кровью своей их залил.

«Наступает свет на тьму…»

Наступает свет на тьму

Света луч скользнул в тюрьму

Антон Филиппович убийца

сидит сгорбленный на кровати

Ботинков старые тела

Двух длинных ног холода

Антон Филиппович ещё

один последний день прожил

Равнина

Краски любимые

Краски бедные нежные

Равнина любимая серая

тускло-зелёная

Радость горчайшая

в сыне гуляющем

кто он — не знающем

По что тут ходить?

Тут ходить не по что

Лишь для сердца ходить

для плача невольного

«В саду они встречались по…»

В саду они встречались по —

ка лето шло своим путём

И много раз под виноградом

он грудь её гладил руками

Но дальше лето кончилось

И море внизу загудело сильней

Он уехал в дождь далеко

Она осталась служанкой служить

Встретились только через десять лет

и стояли мешкая

Ах какой дождь и после него зелёный свет

Сколько до смерти дней

Конструкция

Стоит стол марки четырёх военнослужащих бывших слепых

что продают его и хотят энную сумму. иха компания

Где же вы делали? Адрес сарая дают и там они делали

Что им темно им всё равно /в военном ещё одетые/

Ладно что стол из ореха. красный ореховый

Выше же стул он из ореха. красный ореховый

ими поставлен и так стоит как поставлен военными ныне слепцами

Выше ещё один взобрался из них и сидит слепой пятый

Молча сидит и молчит даже если его окликают

так оно всё обстоит.

стол.

на нём стул

А на стуле слепой молчаливый.

«Спокойно еду поездом мерным в время иное…»

Спокойно еду поездом мерным в время иное

Спокойно вижу лежит на песке речном какой-то

И обращаясь к нему за дорогой вдруг узнаю я

Что это я сам — вольное солнце давно обнявший

Вокруг разместились пески и речка толпится

Нет ничего чтоб смутило лежащего чем-то

Длинные волосы и лицо птицы красивой

Я не покидаю говорит этого места

Десять лет он лежит уже так под солнцем

Не буду мешать ему — пусть он лежит навечно

«Как шумит узловатое море…»

Как шумит узловатое море

Как застелена криво скатерть

И закуски на ней посохли

в ожидании нас на ужин

Он всего вам всего приготовил

Он и каперсов вам и сыру

И такого хорошего мяса

И вина… а вас нет и нет

Он сидит… и спиною в стул давит

Этим он напряжение гонит

И один он бокал наливает

то и дело себе… пьёт быстро

Так он ждал так оделся блестяще

Хоть и каждый день ходит блестяще

Воротник его плещет в лицо ему

и красивым его объявляет

И ходил уже он дожидаясь

И сидел уже он… вновь бегал

На дорогу ведущую к морю

брал глаза он под козырёк

Но как будто кто-то по лестнице

Подымается… скрип ступенек

Весь натянут… открылись двери

Входит старый приятель Фрол

У него тут глаза помутились…

«В ответ глазам твоим…»

В ответ глазам твоим

На вопрос глаз твоих

я сказал: «А-а-а»

В ответ мне всему

Ты сказала губами: «Бэ-э-э»

извернулась всем телом влево

и

протянула мне солёную кильку

левою длинной рукой

приоткрыв приветливо рот

«Солнечный день. Беломрамор…»

Солнечный день. Беломрамор

Скованные мягкие волны

Круглые горные породы

Всё время выходят из волн

Солнечный день. Беломрамор

Кости коленей… Кости коленей…

Кости локтей… Кости лба…

Всё нагревает солнце…

«Родился и рос Бенедиктов…»

Родился и рос Бенедиктов

Волен он был в поступках

Мог что хотел делать

Но ничего не делал

Лишь только он спал в постели

И щёлкал на чёрных счета́х

Умер затем Бенедиктов

Детей больших он оставил

«О Вы кто некогда бывал…»

О Вы кто некогда бывал

И также ехал в поездах!

О Коркиной Литовцеве и Брянской

Которые проехали давно

По этой по железной по дороге

Я знал и вспоминал о них!

О Норкине который без вести пропал

Поехав этим поездом по этой ветке

Год одна тыща девятьсот десятый

Я тоже знал он в синем сюртуке был

И в сетках чемоданы цвета синь

Я также вспоминал в поля глядя́

На пыльную траву мелькающую

Что тут когда-то ехала Безумцева

Как будто она тоже отдыхающая

А с нею компаньон её — ты Кипарисов

С бородкой рыженький и задушевный

И вы вели глухие разговоры

Я помню вас на поезде поехав

О милые о милые мои!

Стул

Совместно с Петровым жил стул

Бок о бок всю жизнь день и новь

Спина о спину опирались

Совместно старились и сгинались

Однако Петров — он раньше

Ещё в декабре он умер

А стул лишь через три года

Вынес в чулан сын Петрова

Там стул постепенно доумер

В феврале он сожжён был в печке

В период больших морозов.

«Дали туманные груди тревожные…»

Дали туманные груди тревожные

Крики синичные о солнце-ватнике

Нету работы у Лебедяткина

Бросил работку — живёт у Красоткиной

Хлеб едят с маслом картошку сыры

В постели лежат не выходят в дворы

Жизнь иха тянется между собой

и не оглянутся худы собой

Что им правительство что им погода

Март уж в разгаре Любовь их уютная

Кушать соседка им носит за денежки

Всё ещё есть они. Кончатся. глянут тогда

видно там будет а ныне вдвоём

Лежат удивительно чудно

их бледные лица из-под одеяла…

«На металлическом подносе…»

На металлическом подносе

Лежат мои бывшие волосы

— Я теперь не имею кудрей

— Ты теперь не имеешь волос

— О спасибо посыпьте меня!..

— На здоровье посыпан уж ты

— Так посыпьте меня посильней

белой пудрой…

— Уж ты изменён… этой пудрой

никто не узнать…

— Измените меня совсем!

— Ты и так уже вовсе не ты…

«О любовник охваченный некоторым жаром…»

О любовник охваченный некоторым жаром

хватает даже зубами грудь любовницы

Осень стоит и их липкая комната

тени зелёных и жёлтых растений

в себе поселила

И как это мне странно

и как я это люблю

знать про двух людей

которые равны нулю!..

«Без возврата и воды текут и хозяева блекнут…»

Без возврата и воды текут и хозяева блекнут

Без умоления на этой земле заявляются вёсны и зимы

Проходно… помню ли я множество снега

Или же проходно… помню я листьев стога и тонны

В горизонте моего глазового угла

Вижу я один-единственный лист труп

О лист труп началися дожди началися

О лист труп опять перестановка опять переставляют…

Что же это… перчатки и шляпа… перчатки и шляпа

только на столике и больше ничего… только это

А где же овраг и белое платье еврейской любимой

сколопендры укус эта осень… и только… и только.

«Смешение…»

Смешение

Растопление

Ласковое сужение

глаз кошачьих любящих меня…

ехал я однажды на машине

видел низкорослые поля…

Вспомнил папу папочку папульку

ещё был он старший лейтенант

и погон его его фуражку

ещё был улыбкою богат…

Моя мама мама говорила

«От себя сынок не убежишь»

Как ты верно мама говорила…

Помню ехал и стояла тишь…

Были люди странные соседи

Вся семья не ела не пила

хорошо ещё что разделяло

Нас пространство толстого стекла…

Всякие кто видят низкорослые

русские и серые поля

Будто бы становятся крылатые

Далеко им всё же не летать…

…Праздник поздно… троица иль что-то

ветками украшена стена

выйдя за железные ворота

тихо кто-то старенький сидит…

Длинные горячие в пыли ещё

Дети постоянно возлежат

Длинные горячие в пыли ещё

говорят и дребезжат…

Вот цветок влекут с собою вместе

неплохой багряный весь цветок

Вот цветок влекут все дети

вот цветок…

Праздник… троица иль что-то

вижу непонятные поля

посидеть я вышел за ворота

и вокруг куски угля… угля…

«Я люблю темноокого Васю…»

Я люблю темноокого Васю

Этот мальчик знаком мне давно

Темноокий тот Вася любезен

Он приносит мне розы цветы

Розы в банке стоят как хотели

Медсестра да и только я есть

Концы роз средь воды зеленеют

Цветы молча глядят на луну

В час ночной всё становится сладко

Мальчик Вася стоящий в дверях

И огромная лежащая бархотка

И отец мой в портрете поляк

Я люблю темноокого Васю

Он уходит беззвучно за дверь

И луна повинуясь уходит

Цветы розы коровьего мяса красней.

«Я люблю тот шиповник младой…»

Я люблю тот шиповник младой

И тот папоротник под луной

Что когда-то стояли со мной

На огромной поляне пустой

Мне сложились их облики вновь

В отдалении лишь на метр

И я снова летучая мышь

Оседлавшая старый крест

«Школьница шепчет в корыте…»

Школьница шепчет в корыте

Купаясь левой рукой

Уже совершенно женская

Она своей красотой

И путь ей уже известен

белые руки текут

вздувается мыльная пена

и груди куда-то спешат

— Такая прекрасная девка —

подумала гладя себя

Была бы ещё мне радость

при жизни моей дана…

«Иван Сергеич опыт этих дней…»

Иван Сергеич опыт этих дней

И не забудет и не забудет

Он проводил в большой толпе людей

Свои все дни… его пьянили люди

Он только что работы был лишён

И для него случайная свобода

в пятьдесят лет обедал где-то он

стоя у стойки прямо возле входа

И пил вино стаканом шелестя

Впервые так борщом его заевши

И ложка отнимала у него

вниманье… но отчасти и соседка

Какая-то лет тридцати пяти

Ведь могут быть красивы люди!

Пред тем или во время как идти

кушала супом ветчиной на блюде

Иван Сергеич всколыхнулся весь

На ней была стоклеточная юбка

и бархатный берет что купленный не здесь

в руке ещё какая-то покупка

Возможно там одеколон или духи

Или другие мелкие предметы

А красота её руки!

Такие руки лишь хранят портреты!

Иван Сергеич извинился ей

и предложил пойти гулять по скверу

Она пошла с ним посреди аллей

Имело небо цвет ужасно серый

И голые почти что дерева

пород различных навевали мысли

что люди тоже некая трава

и он сказал ей это после

Всё было хорошо. Она сказала

и где живёт. Не нужно ей ничто

Иван Сергеич предложил ей выпить

хоть был в потёртых шляпе и пальто

И много пораскидывали денег

но их не жаль не жаль

Был первый час. Настал уж понедельник

Она себя завила в шаль

Она сказала что прощайте

И он сказал ей — всё прощай

Навек покинули друг друга

Иван Сергеич тяжко шёл.

«В уменьшенном виде…»

В уменьшенном виде

на зелёной лужайке

дети играют

Несколько умных цветных коров

к ним впотьмах подбегают

Большинство вспотелых глупых пастухов

смеются как дети

А дети убегают от степных коров

кто в шляпе кто в берете

проклиная всё на свете

Света острый белый луч

вдруг от луны отрывается

И блестит речка и гитара кричит

И дети исчезли в кустах забиваются.

«Оставлены дети без присмотра…»

Оставлены дети без присмотра

Заперты дети на железный замок

Дети боятся увидеть чорта

В ночное окно или в двери глазок

Дети российские двое со шлейками

Боречка детский и детский Андрей

Весь стол заполнили лампами трёхлинейками

И не сводят глаз диких с дверей

Вера нормальная в сто привидениев

И в безобразников руки в крови

Детский Андрей улыбается силится

Боречка сильно в слезах уронил

Чубчики сбилися. Тихо не скрипнут

Стулом поношенным телом своим

Да друг до друга испуганно липнут

Как защищаются телом другим

Вот в промежутке часы ударяют

Лица настолько испуг посетил

Что будто лица берут и тают

Кто так ужасно детей заманил

Мало-помалу за ихними спинами

Дверь отворяется та что на кухню

Видны там «кто-ты» с глазами звериными

И подкрадаются в сии минуты

«Когда мне бывало пятнадцать семнадцать…»

Когда мне бывало пятнадцать семнадцать

я часто невесту носил в уголке

и мне было мало кусаться смеяться

и мне было мало руки на плече

Чердак я любил своим зреньем и телом

Мы грелись здесь осенью было темно

Твоё что имелось под блузкой и юбкой

то всё для меня расцвело

Твоё что имелось то всё мне дрожало

Мне было тебя так роскошно так жаль

что мы потеряем что я не удержит

что Ваше взмахнёт и моё улетит

Красивая Таня зверок одинокий

Темно́ты лежат и бассейны молчат

Солома пушистая вид мой жестокий

В струе лу́нна света бутылка вина

Когда мне бывало гораздо моложе

то я и счастливый пожалуй что был

и я на чердак свой залазил с улыбкой

и девушку Таню туда подсадил

Дрожат мои ноги и в холодном поту они

О Таню я трусь и я Таню люблю

Потом на живот головою укладываюсь

и сплю и не сплю и сплю

Какая-то ветка большущей соломы

хрустела и мыши толкались в углах

и дивный был месяц в окне сухощавом

и дивный был месяц соломою пах

На крыше соседней какие-то люди

сидели в окошке наверное воры

огромная крыша под ними стучала

но очень немного. их тень. их носы

По краю печали взволнован всей жизнью

иду я теперь и я вижу опять

как Таня совместно со мною лежала

и надо ж мне было её потерять!..

«Последние лета огарки…»

Последние лета огарки

Листва. неприятные дни

И над головою довлеют

верхние потолки

К вечерней собаке привяжешь

верёвку и в двери иди

На корточках тихих тропинок

сидят папиросы одни

Продолжишь идти по окуркам

Увидишь окно в чердаке

Оно выделяется резко

живёт там больной в уголке

Ты крикнешь тихонько — Никола!

и тень заявилась в стекле

Повязано тряпкою че́ло

Висит поразительный нос

Тебе он нежен. беги

развей свои двое ноги

а он будет долго стоять

и всё о тебе разрешать.

«Лифтёрша Клевретова…»

Лифтёрша Клевретова

и член-корреспондент Парусинов

стояли в тёмном углу в паутине.

Следователь Пресловутов

и два сотрудника в зелёных шляпах

Выводили из лифта

человека и гражданина Добрякова тире Заботкина

который писал утопическую книгу.

Пенсионер Мерзавцев тире Костяшко

свесившись через красные перила

Кричал что это он вывел на чистую воду

Ребёнок Поздняков стоял с красным шаром в руке

Испуганно топорщил глаза и уши.

«Роза в семье родилась у евреев…»

Роза в семье родилась у евреев

Долго долго в семье жила

Евреи вечно ей говорили еле-еле

Серые зелёные паутинные еврейские слова

Роза вела себя так словно мальчик

Столько скакала и ела конфеты

Резко рукой шевелила портьеры

В малиновых складках сидела одна

Когда приходили она уходила

И только по носу её находили

Она отбивалась но делала молча

Она отбивалась хоть ей говорили

Она не хотела и на пол бросала

Всё что́ на столе в это время лежало

Конфеты и шапку цветы и мочалку

С картинками книжку и живую птицу

Когда ж уговором её доставали

То мясом кормили и яблок давали

Она же сидела они же с платочками

и кружевом тонким платочки комочками

И пальцы их длинны шкафы их сердиты

Их матовый свет на полу на столе

На кофтах поверху жилеты надеты

Барашек спускается вниз по поле́

Роза в семье на рояле стучала

Её приходя каждый раз обучала

А был уже вечер а завтра суббота

У Розы передник повысился что-то

Родился у Розы к себе интерес

В середине груди её ходит процесс

Сидит она молча в подушках дивана

Весна переходит сквозь форточку. Рано.

Не включённое в сборник

Убийство

— Как это было, случилось

— Чуть-чуть надрез у щеки

И всё и такая малость!

Ноготь раздавил травинку

Булавка уколола мясную стенку

Вошла до конца в неё

И оборвала житьё

— Как это было, случилось?

— Вот так вот так

— Ой, что ты! Пусти! Неужели так?

— Да так именно

Сердце прошло мимо меня

— Ох-ох! Какой страх!

«Мы в году пятидесятом…»

Мы в году пятидесятом

хоронили человека городом всем нашим

человек был акробатом акробатом павшим

всякий вечер он взбирался подымался залезал

по верёвке длинной… серой… серой… вверх… вверх. вверх

жёлтый ждал его фонарь на верху верху

заходил он весь в фонарь и внизу был мокрый зритель

вот сгорит наш акробат вот сейчас сгорит

он усаживался в пламя и читал большую книгу

не горел

ну а книга вся трещала бешеным огнём

а ему рукоплескали так как нипочём…

дальше шёл он по канату… нату босиком

и летят его подошвы птичкиным крылом

вот-ы вот-ы вот-ы вот-ы он перебежал

а в пути по долгу службы шляпы он кидал

и ловил

но однажды это было помню как сейчас

побежал он по канату а огонь за ним

он не видит акробатик — сзади всё горит

ну а мы-то это видим — всякий — стой кричит

а куда ему деваться — оглянулся он

и попадали все шляпы в публику бегом

и попадал бедный бедный хлопнулся треща

и сломалась в его теле главная хряща

Мы в году пятидесятом

схоронили человека городом всем нашим

человек был акробатом акробатом павшим

«Основные поэмы»

Максимов

1

Максимов тихонько вздыхает

Сидит он один ввечеру

Какого-то балу желает

Чего-то такого внутри

Нет проку от старенькой книги

Где собраны всякие дни

Бывавшие раз у героев

Поскольку смертельны они

На хилой на тонкой кровати

Вечерняя бабушка спит

Живущая с внуком совместно

Во сне и губами дрожит

Максимов Максимов — печально

Что нет у тебя и друзей

И некуда вечером деться

Уехав со службы твоей

Тебе уже сорок и бабка

Наверно скоро умрёт

Она стала мягкой как тряпка

Она уже хватит живёт…

2

Максимов давно уж приметил

Соседки живущей повыше

Большие и чёрные. Крупные

Глаза родовые еврейские

Скопилось у Максимова столько

Что только б кому рассказать

Живущая кажется странной

Но е́ё взгляд задержать

Ведь я не настолько красивый

И словом швырять не могу

Дарить ей что-либо не можно

И стыдно и трусость берёт…

3

Так тянется к женскому полу

любой молодой человек

а если он скромный и честный

то это ему тяжело…

прошло уже около года

и если б не случай. Тогда

прошло бы и два может года

но случай их свёл без труда

4

Максимова бабушку принял

В свои подземелья тот свет

Соседи по этому случаю

Купили венок и букет

Явились на кладбище многие

И шли оттуда толпой

Максимова все одобряли

И по плечу били рукой

И вдруг что-то мягкое гладит

И он повернуться спешит

И тут же ликует доволен

Она перед ним стоит

Не плачьте не надо слезинок

Случилась обычная смерть

И вы и мы все помираем

И я — много младшая вас!

пойдёмте пойдёмте скорее

Собой приминая сей снег

Я очень вам многое с вами

Я будто другой человек

5

она поднимает пальтишка

слепой и пустой воротник

берёт его по́д руку залпом

и во́роны паре кричат

молчание длится доро́гой

и виден их дом. Он пустой

уже начинает касаться

его цвет специально ночной…

6

Она предложила чтоб ужин

Справляли они у него

Вино вы имеете? Нет. Ну

Тогда я имею его

Несёт она тонкое тело

К бутылке себя прислонив

Пальтишко моё вы снимите

А двери вы лучше на ключ

Пальтишко её он снимает

Его на диван он кладёт

И видит е́ё в чёрном платье

Которое по полу бьёт…

Гуляют внизу его складки

А сверху натянута ткань

Над грудью над плечью

Над спи́ной

И даже над животом

Вас так воротник освежает

Выглядываете вы как цветок

Так ей он дрожа сообщает

Ещё и головка набо́к…

7

и ходят по чёрному стулу

отбле́ски от лампы вверху

сидят они медленно рядом

из чашек выносят вино

немного придвинули стулья

она ему что говорит

ох как же я раньше не знала

что ты эдак рядом живёт

она его голову гладит

рукою одною своей

она ему галстук наладит

наладила… хочет свечей…

ах есть эти свечи. Есть свечи!

И тащит он их из угла

В котором старинные вещи

Где бабушка раньше жила

И гасится лампа глухая

И спичкою водит она

Свечу на конце опаляя

Зажечь я сама их должна

От двух двух огней двух трещащих

Пойдёт тёплый маленький свет

Средь окон и тёмных и спящих

Заме́тится наше окно

8

они на диван пересели

и взяли с собою вино

я так одинок в этом мире

что даже мне больно сейчас

мне кажется что под рукою

исчезнет счас ваша рука

что это насмешка и шутка

сошла на меня чудака

но пусть это так в самом деле

и пусть ты уйдёшь через час

я страшно всё это запомню

предметы тебя и атлас

на платье мерцает он смутно

когда ты рукой поведёшь

мой милый дай я поцелую

какой ты печальный хорош…

9

но вот и тела их сомкнулись

и что ощутили они

Максимову запах пронёсся

От ней как от сладкой земли

Которая в ночь капитану

Едва показалась вдали

А запах её уже сильный

На палубу слоем легли…

10

Они целовались небыстро

С таким это знаете чувством

Как будто они перед смертью

А не после смерти чужой

Ну что там Максимову бабка

Она только близка по крови

А эта которая рядом

Близка по тела́м и душе…

Вся ночь продвигается сном

Гуляют тела эти рядом

А голой она была

Как мальчик мала и кругла…

11

Ах все свои сорок на службе

Приду нарукавник надену

В бумаги гляжу словно в стену

Бумаги сижу разбираю

Уж лампы горят. Я домой

А дома мне так не на месте

И не было мне знаменито

Мне так знаменито на свете

Как в детстве я очень мечтал

И шла ненавистная служба

И время ненужное дома

И часто по воскресеньям

Я думал кому это нужно

И нате — ребёнок раздетый

Любимая женщина рядом

Иного полу тихонько

Заснула по́д моим взглядом…

12

вот так размышляя до́ утра

Максимов не спал ничего

И сделалось утро большое

Она тихо спит хорошо

В окне он одевшись увидел

По чёрному ходу как улиц

Шли некие люди толпою

Работать на́ своё место

Никто не кричал и не плакал

И многие даже смеялись

Но большая часть молчаливо

Ногу́ приставляла к ноге

От всех отделялись домов

Такие как он же — Максимов

Моложе Максимова люди

И старше. Совсем старики

Зачем это дело свершают

Зачем никуда не бегут

Доверчиво день свой слагают

Под ноги под идола труд

Он день пожирает смеётся

Предчувствуя утром еду

И это его раздаётся

Труба. К ней и я отойду…

13

Он стал собираться невольно

Уже он одел и пальто

Как вспомнил события ночи

Увидел он платие то

Лежало на стуле хранило

Ещё наполнявшего тела черты

Так всё это подлинно было?!

Максимов? Куда идёшь ты?!

Нет! Нет! Хоть сегодня не надо

И он отрывает пальто

И он свои руки посмотрит

А сам говорит ни за что!..

Но вновь из окна наблюдая

Как движется чёрный народ

Он тихо пальто подбирает

И будто он к двери идёт…

Её вся фигурка под оным

Увиделась им по пути

Нет! Не хочу быть рабом!

Пора мне туда не идти!

14

и это сказавши он сразу

становится весел почти

считает он нищие деньги

решает за пищей идти

спускается с сумкой весёлый

А та что квартиру сдаёт

внизу его снова встречая

его и не узнаёт

Он младше. Глаза распахнулись

Чего ему в общем-то ждать

Однако такой перемены

На нём возникает печать…

15

купил и в квартиру вернулся

идёт и несёт молоко

под мышкою белые булки

и яблоки и колбаса

он что-то себе напевает

и мыслит авось проживу

какие-то мысли считает

и ключ в темноте отыска́ет

открыл свои двери волнуясь

сейчас он увидит её

должно уже встала красуясь

наверно стоит среди всё

но ах же какое ужасно!

Пусто среди стульев стола

И нету её на диване

Она уже где-то ушла

А раз уж ушла уж

То всё уж

Она не вернётся назад

Пустые нену́жны продукты

В руке длиннополо висят

Садится Максимов за столик

Сжимает руками свой лоб

Теперь ему всё надоело

Теперь ему видится гроб…

Она ведь уехала… точно

Она подшутила над мной

А я не пошёл на работу

решил её бросить собой

Начальник меня не увидев

Уже записал у себя

Максимова уж ожидает

За ум наказанье в деньгах

16

Максимова точно встречали

В какой-то из улиц и Вы

И он и другие стояли

Все пьяные по́средь Москвы

Ругались плевали на землю

Просили к прохожим пристав

Ох дай ты мне двадцать копеек

Я выпью — ой дай и ты дав

Пальто на них старые злые

Воняют и грязные очень

Их гонят но как часовые

Стоят у витринов до ночи

Куда они пьяные ходят

И есть ли квартиры у них

Чего они старые делают

Чем деньги они добыдя́т

Никто того дела не знает

Максимов Максимов средь них

С той самой поры он гуляет

Но стал он вонюч и поник…

Живёт в той же самой каморке

Валяется ночью один

Умрёт он наверное скоро

Максимов. Чудак. Гражданин

1968

Птицы ловы

1

Ловили Александр и Павел

В небе пичугу без всяких правил

Солнце лишь только вставало светить

Уж они брали сеть в нежные пальцы

И на цыпочках — ловить…

Вот и рано-утро первого дня

Пичуга кричит — «Заловите меня!»

А Павел с Александром теряны

Весом глазами и собой

На предмет своего поведенья не пошевельнут

Голубой взгляд

«Сонные вы сонные дети

в шляпу ж её надо ловить»

— за спинами произнёс… это был третий

Звали Назар

С красным цветом волос…

— Так соберите же две свои жёлтые шляпы

и накроем её как травы захочет

Моя меткая попадёт. Если вы на горохе споткнётесь

— да нет — ничего.

Вытерли руки об штаны

Что потность стереть

Вот идут босые на пятках птицы ловы

Только прикрыв чуть наготу

И не пахнут их кожные покровы

Чтоб не раздражать пичугу ту.

Вот впереди их Назар с красным носом в в кулаке

Голова на струну как у всех начальных надета

За ним упираясь в землю сыру

И шляпы у колен суковатых

— Александр и Павел как стройные солдаты.

Тише! Назар на пичугу что ела

Шляпу кинул рукой уверенной

Но пичуга слетела успела

И смеялась издалека

Говоря — «Выбрали в начальники дурака»

2

Они сидели теперь под деревом «крум»

Потому как отдыха желал ум

И отдых был физичной тела решётки

Потому и восседали они у холодной воды

И делились разговором кротким:

— Чтоб разделаться до достаточных сил

Необходимо применить машину.

Мы привезём паровое чудо моё —

— Так Назар произнёс

и они кинулись за машиною

взбив гривы волос…

Ветер им в спины горячие мёл

Прикатили под звёзды они машину

Колёса свистали на весь дол

И привлекали завлекали

Ту самую пичугу породы «бурк»…

3

Только Назар глядел и думал один

Он приказанья в груди вырабатывал строгие

— Сейчас начальное последует холодное

— Я скажу чтоб принёс дрова Александр

Прямо идя и на руки побольше навантажив

Их из бука наделав

Хоть и страшно в лесу а пойдет.

Затем прикажу я уж более тепло

Чтоб Павел воды бы в жбаке белом

а также во рту принёс, совсем также

невеся почти

Второе за первым последует… О босоногие!

О босоногий Андрей, извини Александр

— Ступай же в лес

и подвергнут опасности будь

но дров из бука Фрагонара добудь!

А ты Павел — куда я указывал в мыслях — к воде

видишь видна белая полоса. Это она — легка и коробчата.

— я же — Назар — займусь смазкой машины

деревянным маслом

— Мы много говорите времени затратим?

— Зато её вернее схватим!

4

Назар одел большой костюм

Из ярко выбеленных тканей

И взялся маслом натирать

Машины части золотые…

Ушёл стеснённый Александр

Где в лесе пели и стонали

И каждый голос занимал

Услышанное «Стой!» ему говорило

Но боясь под ногой сучков

Он всё же набрал достаточно буковых дров

И с ними вступил в обратный путь

В надежде деревьев тень оставив — вздохнуть.

К тому часу и Павел за фазой луны

Спустился к реке где рыбы видели сны

И звуковых также пугаться стал —

Лягушачьих. Водных комарьих

И кто-то воду плескал… кто?

Вода была как решето

Внутри на рака рак забрался

И умирать его заставил…

Над этим Павел покачался

Но всё же воду захватил

И пошёл, оглянуться не имея сил…

Назар их встретил при костюме

При белом лаковом ноже

А на груди его медали

Из жести выделаны были

Висели и тихо звонили.

5

Увидев то великолепье

Весь этот грандиоз-парад

И пальцами в своих отрепьях

Сказали так за братом брат:

— Да — мы неправильно ловили

— Да мы неправильно живём

К тебе и машине мы недоверие

Вначале проявили —

Теперь назад его берём!

Теперь ты слушаемый нами

Теперь ты голова суде́б

Дели наш немногий хлеб

Приказывай ловить как хочешь…

— Много уж сделано друзья

теперь соединим усилья

Трудились вы, трудился я

Машина ждёт плодов загрузки

А ну-ка Павел заливай водою

Ты ж Александр — поджигай

Нагреем воду буковой средою!

И с этим он в луну всмотрелся —

Поправил свой огромный глаз

И когда пар достаточно по его мнению прогрелся

Издал самому себе приказ

Голосом невысоким — «открывай!»

И кран какой-то повернул

И тут же был над всеми гул —

То заработала машина

Под парным действием воды

Она малейших комарей

В себя тянула со стеблей

И птицу тоже заносило

Но птица всё не та была

Рисунок был не тот крыла

Да и не так она гласила…

Машина же издохла вдруг

У ней все части отпадали

Не вынесла своей неудачи

Давайте и мы над нею поплачем

— Я её думал двадцать лет

И все ж ошибка в рассчитанье

Он снял — Назар — начальник — ноги

Остался на одних руках

Александр и Павел сели рядом

Держа головушки в руках

Ну что теперь мы будем делать? —

Их поза выражалась

Мы будем заново ловить!

Назар кричал своею головой

На воздух на лес и на луну

На время все втроём ушли ко сну…

6

Вот сна тяжёлая болтанка

Прошла в таинственных кустах

Уж птица наглая германка

Кричит «Позор на головах!»

Они же катят свои мысли

Им не до пищи не до слов

Между собой не говорят

Назар — страдалец

Утро — яд

Есть решение ловить верёвкой

Пробкой свинцом и кольцом

И пробежали в отдвинутое поле

И кололи кожу в поисках этого

Пробегали мимо останков машины жёлтых

Облупленных…

Нашли и стали пичугу дразнить

— Ты любишь пробку и верёвку вить

Любишь свинец. Не говоря про вид колец

Что же в отдалении?

Но пичуга недаром была и породы «бурк»

Не подходила хотя видать хотела

В сегодняшний день она голубую рубаху надела

И женский зад надела на ремнях…

7

— Знаю я чем её отпоить —

Надо ей каши гречневой дать

Она заляжет лапами кверху спать

А схватим верёвку и свяжем пичугу

И бросимся тогда на шею друг другу.

Александр — отправься за кашей — вон

— видимое отсюда — холм с кухней

— принеси-ка каши но не ешь

— Опасись, что будет, если съешь

— Конечно не стану!

С грязными руками Александр

За кашей пошёл

Там где из виду закрыт был дол

Повар со щеками из коровьих жизней

Вышел навстречу. Спросил… и с усмешечкой

Вновь запрятался где-то в плиту

Вынес на коротких ногах Александру —

Вот тебе каша!

И босоногий на пальцах Александр

Кашу понёс

Но там где половина дола из виду скрывалась

Там он решил каши немного съесть

Ведь столько не ел

И для птицы достаточно осталось

— так подумал — упал стал не видеть

глух без сердца и нем.

Умер Александр…

Он уже подходил тогда…

Его увидал Назар. Беда

На искажённом лице написалась

Лицо Павла также ужасом искажалось

Как печёное слово слилось…

И он с сердцем бросил в недалёкую птицу

Карманы гвоздь…

Вот к чему приводит гнев —

Цепи-судьбы людские…

Птице он выбил оловянный глаз

Что так его ценила птица

Озлилась птица — я этим глазом

Привлекала… а теперь он кровью течёт

И нешумно как дерево крылья зазвучали

Она упала сверху…

Ей попался Назаров головной верх

И она ударила в розовый пятачок

Так как был Назар уже немного старичок

И Назара смерть от птицы постигла…

8

Закопать их в сырое земляное нужно

Так Павел всё совершил по мере

Своих маловатых сил

В траве нарезной он вырыл ямки

Положил Александра, поправил ему пятки

А Назару написал на голове

Что он был большой и грустный человек

Теперь зачем же жить отягчённым

С кожи колен отлепив травины

Сделав по возможности взгляд невинный…

Павел ногами измерил дол

И так оказался где Александр

В своё время прошёл

Вот здравствуйте повар!

С утром вас также!

Я пришёл с порученьем об гречневой каше

Дайте ещё одну такую

Ничего что горячая

Я остужу её

Повар поверив себе и ему

Вынес кашу требуемую

И таким образом написал

Что и Павел молодой

Пичуги не поймал…

9

А Павел ногами назад отошёл

Хорошее место у воды отыскал

Кашу съел и солнце увидел

Что как раз влезло

На первую ступеньку…

А уж на вторую он был не жив…

Река тут решила замысловатый извив.

Февраль-март 1967 (1968)

Любовь и смерть Семандритика

1

12 агбадия года перлимского

важный борд поднялся на небе

Там обнаружен мужчинами и амфибиями

След слова «голова» в расширенной форме

Гиганты северной комнаты? — Нет!

Это семандритик ушёл в семандритию

Видя гурьбовое самоубийство Михайла и Харова

Сам с собою он сидит в белой печени розмовляет

Вишнёвыми словами с гречневой подоплёкой

Но сколько троп в какие местные сельские услуги

Мог бы он за это время обойти

Не идёт.

Важно ему: 1. чтоб похоронили его в белом платье.

2. пустырь. 3. кровельное железо. 4. вилка

Женщина по имени Сорь сидит с ним колено об колено

И длинные солевые руки обвёрнуты вокруг семандритика

Несколько раз обвёрнуты

Семандритик ты ушёл в семандритию

Семандритик берёт из рук Сорь шар вернее его оболочку

Резинового материала и вводя в рот началом

Воздух дребеденьковый заталкивает в это грандиозное предприятие

Сколько вздохов ставших мелкими пошло прямо и не свернув блея по пути

Тили бурия продолжается операцией любовных эскортов

В длинное клейное устройство разговором

Кого бессмысленно уважает Сорь?

Винт уважает Сорь за нарезку насечку капустного вида

Лошади везут винты. С улицы доносятся престарелые и стукаются о стены.

— Престарелые комахи! — говорит Сорь.

— Престарелое комашество! — отвечает семандритик.

— Деле-бом могу сделать и я /Прибавка к фразе предыдущей/

— Отними то что я не дам тебе совершенствовать деле-бом /Сорь /

окраина так желта и пролзуча что радости тебе не даст это.

— И всё равно миги сойдутся как цветные камни чтоб чмарило лето без меня!

— Ты семандритик разве ты просто семич если говоря себе вертишься.

Ты должен быть боящимся верёвки как простого правила

— Что понятно то понятно! — семандрик говоря и внутри у него затихает…

2

Всегда всему млечно и молью нырял в себя был он заведомо как

И Сорь могла видеть /пенис/ только по фотографиям

— Что, пьедестал ли важен тебе?! — в ответ на упрёк

о волнах моря шумящих и о мужских голубых штанах…

3

/Туалетный стол/

Всякое некое пустое рождает отзыв семисекундный бравого бога туалетного стола:

Экс вода для протирания лица. Экс наполнители

Составляющие даровой воды много стоящие.

Экс посуда двоякая: како: таз, глубиной весь глубокий

Материализованный. С крыльями. И кувшин без крыльев

Переливание вечернее сколько можешь третий раз —

Ряд свидетелей в окна как ты проводишь рукой по лицу вечер.

Ночь ли в стекло кладёшь воду на щёки и всё

Известно деревянно передаётся.

Муллер мыло местное сильно что им проводит тебя Сорь.

Муллер мыло номер два что имеет плакатность жизни

Что имеет запахенцию как май в определённом месте.

Квартум щёточек для зубных покровов не пахнуть

Животных семандритику никогда без никаких и с

Какими едами медведей даже с шкурами

Следует для окрашения пенных бровей и солнечно

Волос иных в цвет моря при следующем деле пожарном

В трёх коробках ватных с гривкой воды

Семь одеколонов маленьких пастей жестокого друга

Чтоб низко утерян цвёл цвет мужловидного геркулесового — чпх —

Громадовидные баночные стержни возвышены над

Головой весом в шестая часть бань… тут и там

Краснеют эти поддавки губам кого? Чего? Конечно же Семандритика.

Сорь говорит вслух тайна что сильная доза

Белого смелого сухого порошка есть шутка леса

Над нами: едва нанесёшь не-уже молод или стар

Или же не стар или ещё что стар бездонно.

Всё же верить нужно что для ещё годится по Сорь выражению

Пиницет нескольких волосков караковых

Державший в плену. Чему светлопурховобегомудрия

Отвечает — Да! — под натиском шума.

Карандашик требует особого распила. Следует следить

Верно ли и правда ль.

Промокательное никогда не полотенце должно висеть

Над пустой головой от скованно пятой мысли. А в четвёртую

Как раз попадать засветло как никто.

4

/Покупание Сорь/

Дальше семандритик сидя в панаме шляпе и грызя ноготь

От дел своих схватил верно и крепко рукою

За шейный стояк её — Сорь девушкенцию с затылкоманцией

И умрёт если не состоится.

Коммерция подобного рода.

Что же происходит?

Он торгует её по отдельности части для себя.

Наконец-то решился.

— Такконтерпит замусленная Сорь.

— Крайне важно сколько дашь за бескрайнюю грудь на несколько твёрдом грунте

— возле кийоска купель восьми цирковых попугаев сколько грудь твоя просит?

— Я хочу весемь рубляков — Сорь мучительно прогадывает грудь ещё свою мня.

Он же — семандритик жмёт жженскую грудь Сорь

С проницновением её обследуя и примеряя

Обхваты своих пальцев.

Он даёт ей шесть рублярей.

А сходятся и выходит семь рублярей. На том и хлопают.

Грудь можно ему теперь тянуть тащить держить ловить.

Следущим возвев шляпу тиковую высоко под лоб

Семандритик уже полностью выйдя из семандритии

И войдя в бенгамию стал покуплять две ноги

И тот дырку что есть женщ. В употреблении

И найдя достаточной привёл к себе за пятнадцать рублярей

Эту дыруду. Ибо меньше не отдавала

Хоть и луна то всё её осяявала.

Ноги ж не забыть купил до основания каждую по четыре рубляра.

Живот закупил за семь рублярей. За пупок отдельно

Семандритик отдал один рубль.

Сорь предложила сократить торговельные общие сроки

Заплатить за остальные части тела семьнадцать рубляков

Он торговал до пятнадцать

И подсчитать что стоило всё — пятьдесят три.

Рубляреония

Он выдохнул зойк жаль но ещё попа мой ты не куплял

Меж тем нужна будет и пришлось а это нужно отдать десять.

Всё она взяла а он тотчас же перешёл в состояние Гирляндии.

Войсковая ухмылка сразу стала ему до лицуэнции

Подошёл гладить бодрую но мубонную Сорь

И та была блеем и гава-гава и переух.

И вернул шею гладнул пару разов.

— Так в освобождении членом моих от одежды будете

принимать участие? — спрошено было Сорь у его

/что он стал в том положении много/ Гладка моя кожа

на шее и руках. Я хочу взъесться и выкусить.

Семандритик заплачел человечьими молоковыми слезами.

— Сколько мне места сим боле что вернее.

— Хм-пл-пл — тронь нет прости

и это было предвещением начала семандритии.

Тут Сорь не была рада и сама.

Сказала — прости — почти белому семандритику.

Вновь нужно было налаживать верт. отношения с начального

Периода.

Да. Да. Нет? Да.

Плавающие слёзы семандритики опускались.

А в это время стояли многовесные яблони

С вырезанными сердцами под каждовой лежало по полновесной

Красавице и на всяческой прыгал губчатый молодок.

— Фра-фра-фра зменовая жизнь местами.

Это житип житиплака житиплача житипупля. Житимухи.

5

— Оскольки даю тебе сейчас уже за все прелестные

уголковые тайны дать даю сколько что пять рублярей в звоне.

Вот выкладел и вот вот осторожно подходить к теплу.

— Да нет. О тож то то ти так ногою в носке сюда.

— Ну где ж это твоё давай?!

А он тычет ей ручку в пудре муке свою и сейчас улыбается.

Не поймёт… Сорь заводит патефон где указано как быть.

Семандритик не плачет. Но говорит спеша следующее:

— Я могу сделать свой деле-бом специальный.

— Как специальный деле-бом. Может что неткак где твои принадлежности?

— Мои принадлежности сложены и тихи чтоб не висло надо

мной — я знаю где они… Сорь ты не взглядом их если

захочешь поймёшь а твоим пеплом.

— Что же ты не применишь моё тепло — мал. семандрит?

Я испортился на фаникулитете когда глядел как пускают

В вас нас

Сильно же я зелень не сильную симпатично обидел

Главные слова твои все высыхают.

Семандрит прошёл к верёвке и ножку и сапеге.

Он мохнатую сапегу одевать направился

Для известий летучей комнаты.

Несколько больше намного ль меньше и запели песню так:

След теряется в сосках в пупках и в волосах

И между ног играют свадьбу ударяя в барабан /детячий/

Но вот ложится семандритик

И ветер волосы оставит

Шпагатом тело перетянет и редьку затолкает в рты

Где гвозди гвозди гвозди он хочет сделать шурля-мурля

А всё выходит к деле-бому

Повёрнут он

К тому же точно деле-бому

Каким ушли Михал Коняков и толстый Гриша Хомяков

А след теряется в сосках пупках

Но это пара рара рара

А есть гортензья в головах — она на всё даёт ответы

Припарки маслом не могут…

У сливы косточки подохли…

Пара-ра-ра съел лилипут да лилипуткину жопенку

И сам заперся в комнатёнку

А чтоб не выбили его при помощи жёлтого дымы

Он умер там в связи с травой и пистолетом и кинжалом

И то был Барик Бережнов… она была Ольга Объятьева

Чему же плачет семандритик готовясь сам деле-бом-бом

Чтоб вылетело дыму столько-то и пороху расход таков-то

А освидение такое… А Сорь осталась бы одна…

6

В се в самом банном нежном мире-с…

В окне накована луна… На галерее врёшь подсолнух

А в сердце коски от мослов

А в это время улябийцы работают впотьмах серьёзно

И мозок сыплется в песок. Три капли — и всё.

В небе был борд. Мужчины и амфибии сочли это нужненцией

В фигуфиглярной амуниции враскачку немец пролетал

Завидно — говорили пожилые…

В то время семандритик умирал…

Он наполом жёлтым теперь владел

И Сорь его обниминая читала что он баринобол

Ушедя загуляел

Елькое браво его истекло…

Что кто ж это делает

Женщину одну оставляет

И каково придётся ей избрать ремесло

— Не сдирай все те повязки что я навязала

— Не прячь себя — дай говорить. Не ползи в угол — остановись

но всё лицо его скотинело.

— Я финарей уже становлюсь — сказал —

и правда — спустя —

реял меж фонарями

Бедная Сорь играет в красную игруку домино с голыи

Но всё-таки в стене прорезаны дыры…

Февраль-март 1967 (1968)

«Русское»: из сборника «Прогулки Валентина и другие стихотворения»

(1968)

Азбука

— А — сказал Андрей

Барышня пришла в новом платье

Весело дочку погладил

Горькие горячие волосы поцеловал ей

Детка моя — подумал — ты без мамы

Если б была жива не нарадовалась бы

Жалобно на её могиле прежде прутики деревья прямо

Завтра пойду туда — поплачу в траву судьбы

И с тем он скользнул взором по Наташе

Которая за последнее лето стала ещё краше

Лицо у Наташи было сегодня странное

Маленькие уши горели цветом алым

Но за рекой закричала птица нежданная

Общее внимание отвлекать стала

Перед уходом отец пил молоко

Раньше чем к сну отправляться — вино

Старый стал Андрей — ему не легко

Таню жену свою помнит давно

У него не появилось новой жены

Фыркал когда говорили об этом

Хватит хватит разговор обрывал. и чувство вины

Целый день не сходило с лица. кто давал советы

Часто однако он веселел и добрел

Шустро хватал свой плащ и уезжал в поле

Щёлкал ружьём но птиц настрелять не умел

Этим только проездом по полю бывал доволен

Юношеским на время становился хрипел

Я — говорил всем — выздоровел охотой. а был очень болен

2-ая прогулка Валентина

Под диким небом северного чувства

Раз Валентин увидел пароход

Он собирал скорее пассажиров

Чтобы везти их среди мутных вод

Рекламная поездка обещала

Кусты сараи старые дрова

Полжителей речного побережья

Выращивают сорную трава

Другая половина разбирает

На доски ящики. а незначительная часть

Утопленников в лодках собирает

Чтобы не дать, умчаться и пропасть

И Валентин поехал облизавшись

От кухни запахи большой стряпни

Там что-нибудь варилось одиноко

Какое блюдо мыслили они

Морковь заброшена. багром её мешают

И куча кровяных больших костей

И тут сигналом крика собирают

На пароходе нескольких гостей

И раздают им кружки с чёрным соком

дымящеюся жижею такой

А пароход скользит по речке боком

А берег дуновенный и пустой

На огородах вызрела капуста

Угрюмо дыбятся головки буряка

Большое кислое раскидистое древо

Вот важно проплывает у борта

С гвоздями в ртах с пилами за плечами

Огромной массой ящиков заняты

Ещё не совсем зрелые ребята

Стучат и бьют обведены прыщами

У них запухли лица медовые

И потянулся лугом свежий лук

И бурые строения глухие

На Валентина выглянули вдруг

На пароходе закрывались двери

Помощник капитана взял мешок

Надел его на согнутые плечи

Издал короткий маленький смешок

Во тьме работают животные лебёдки

Канаты тащут чёрные тюки

А с берега без слова без движенья

Им подают вечерние огни

И повернули и в рязанской каше

Пошли назад стучало колесо

И вспомнил Валентин что это даже

Обычный рейс и больше ничего

Теперь другие пароход крутили

И появился некто так высок

Когда стоял то голова скользила

По берегу где света поясок

Столкнувшись с Валентином испугался

Пузатый маленький и старый пассажир

Заплакал он и в угол весь прижался

А Валентин рукою проводил

Когда сошёл по лестнице мохнатой

На пароходе вновь пылал костёр

Морковь тащили красные ребята

И ветер наметал на кухню сор

«Ветер распластал любимую простынь…»

Ветер распластал любимую простынь

Этой весной ты поедешь назад

Фока и Фима — друзья твоей юности

Пивом и мясом встретят тебя

Этой весною соскочишь ты на вокзале

Фока и Фима стоят каблуками

на тощей весенней траве

Фока и Фима! Я больше от вас не уеду!

/плач обоюдный в мягкие руки судьбы/

Ты никогда не уедешь от Фоки и Фимы

От красивого стройного Фоки

И от обезьяньего друга Фимы

Всегда вместо большого огромного моря

Вам будет целью небольшая река

На твоих глазах постареет сгорбится Фока

К как-то незаметно умрёт смешной друг Фима

Ты их переживёшь на несколько вёсен

Этой весной ты поедешь назад…

«Понедельник полный от весны весь белый…»

Понедельник полный от весны весь белый

Вычистил и шляпу расстелил пальто

Снег ещё повсюду но уже не целый

Оловянной кружке весело блистать

К щёкам подливаю сок одеколонный

Разотру по шее подмочу виски

Как я ещё молод. кожа-то какая

Загорю под солнцем — южное дитя

Брюки то подгладил пошёл улыбнулся

Вызвал всех любимых в памяти своей

Вот бы увидали пока не согнулся

Вот бы увидали до скончанья дней

«Милая спящая равнина степная…»

Милая спящая равнина степная

Городок «Хвост» примкнувший к тихому холму

Люба — дочка учителя грустной школы

Спящая на спине с одеялом даже на лбу

Белая стена наклонённая над Любой

Сладкие дни прожитые ей

В садике рядом со школой со школой

Стекают по шее на грудь затекают ей…

«Я люблю ворчливую песенку начальную…»

Я люблю ворчливую песенку начальную

Детских лет

В воздухе пете́листом

домик стоит Тищенко

Цыган здравствуй Мищенко

Здравствуй друг мой — Грищенко

В поле маков свежен — друг Головашов

Речка течёт бедная

Тонкая

и бледные

и листы не жирные у тростников

Здравствуй друг Чурилов

Художник жил Гаврилов

рисовал портрет свой в зеркале

и плавал ночью на пруду среди мостков

«Если кто и есть на лавке…»

Если кто и есть на лавке

Это тётушка моя

Здравствуй тётушка моя

под окошком белая

Ты купила этот домик

Уж на склоне полных лет

розовый закат на подоконник

встав на лапки шлёт привет

Все мечты твои нелепы

Тётя тётушка моя

разве козы шерсти смогут

тебе тётя наносить

Эти козы не годны

козы новые нужны

Ты не сможешь сбогатеть

Только всё потратишь

с твоим зрением лежать

а ты кофты катишь

Если кто и есть на лавке

Это тётушка моя

Неразумная

Здравствуй тётушке моя

Под окошком белая.

«Жёлтая извилистая собака бежит по дорожке сада…»

Жёлтая извилистая собака бежит по дорожке сада

За ней наблюдает Артистов — юноша средних лет

Подле него в окне стоит его дама — Григорьева

Весёлая и вколовшая два голубых цветка

Розовым платьем нежным мелькая ныряя

Девочка Фогельсон пересекает сад

На её полноту молодую спрятавшись тихо смотрит

Старик Голубков из кустов

и чмокает вслед и плачет беззвучно…

«Бреди бывало по итогам жизни…»

Бреди бывало по итогам жизни

А там полно неугасимых ран

Всё прошлое так вспоминаешь тонко

Как будто бы иголкой вышиваешь

«Дождь на земле прошёл…»

Дождь на земле прошёл

Какие светящиеся ветви

Чего покинутый дом стоит

С таким изнурённым видом

«Ну ты не плачь пожалуйста не надо…»

Ну ты не плачь пожалуйста не надо

мы сделаем как хочешь ты

приедем в местность где собранье винограда

и где павлины пёстрой красоты

Ну я тебе клянусь что через месяц

иль даже меньше денег мне дадут

мне обещали точно и к тому же

для груза мои плечи подойдут

Ну брось ты плакать деньги соберутся

кой-что займём у моря будем жить

Какие виды будут нам открыты!

Болезнь твоя пройдёт не вечно ж ей и быть?

Я помню был когда-то видел домик

за комнату немного с нас возьмут

Ведь не сезон а нам того и нужно

нам люди надоели уж и тут

Старушке мы понравимся какой-то

Так может и без денег пустит нас

ведь им старушкам лишь бы жил бы кто-то

а то так грустно им в вечерний час

Я завтра побегу. Ну вот и перестала!

Жестокая зима дай Бог её прожить

Достать бы где-нибудь ещё бы одеяло

картошки нужно вечером купить…

Воспоминание

Вот я люблю столетний шум мохнатый

Чуть жёлтый парк заборами зажатый

и на тарелочке веранды колбасу

вино и в фонаре блестящую косу

Вот я люблю на платии твоём оборки

Конфету шоколадную даю

другие пиджаки и платья

Слились в одну толпу а где и на краю

Мы говорим подолгу а когда играет

Встаём и движемся погода шелестит

и руки твои мне на плечи прилегают

и всякий куст дрожит

вино внутри горит

Я молодой ещё. последний день июля

К концу подходит. слышен шум дождя

Веранда общая. официант тарелки

Разносит с ветчиной с яишницей шипя

Мы подвигаем руки пьём портвейна

Густое чёрное вино и обнимаемся

как мне приятна твоя шейка

и две груди во тьме и поцелуи змейкой

Летний день

Тихо болтались в стареньком доме

Три занавески

Бабушка вышла в глупом забвеньи

С Богом меняясь

Там у ней где полянка с мышами

Жёлтые внуки

В честном труде собирали пшеницу

Радуясь солнцу

Бабушки жёсткой руки скрипели

Трава вырастала

Внуки сидели в столовой затихнув

Отец возвратился

Каша болталась в белых тарелках

Пела сияла

И от варенья круги разрастались

Щёки краснели

Мух толстозадых густое гуденье

и длинные списки

Что ещё нужно

Сделать до вечера летней прохлады

Лампа зажжённая

Вся раскачалась над полом

Бабушка ходит

С слепым фонарем собирая

Красных детей

Что запрятались в лунном парке

Белые скинув матроски

Чтоб не было видно.

Элегия

Туманы тёплые объели ветки и цветы черёмух

Зелёные стволы так равномерно выплывают

Вот показалась первая доска их и порозовела

Топлёное вдруг солнце пролилось лохматясь…

Безумная земля моей мечты…

пьёт чай томительный головка на балконе

покоен отложной воротничок

на свежем горле голубые взмахи…

Глотки последовали резво побежали

Пирожных сгустки разделяли чай

Простая… но так странная улыбка

В лице когда глядишь на сад на май…

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Прогулки Валентина»

(Архив Александра Шаталова)

«В том дело что возле сада…»

В том дело что возле сада

Лакового огорода

В полях отдыхало стадо

Во главе пастуха урода

В том дело что день был пыльный

Что пыльца с цветов летела

что пастух был горбатый и сильный

и томилось молодое тело

А в саду в том копалась

В цветах молодая хозяйка

то нога почти вся виднелась

то птичек летала стайка

Урод смотрел задыхаясь

Как при наклоне виднелись розовые штаны

В края штанов влюбляясь

Все мы в них влюблены

И стал урод подкрадываться

Выставив руки вперёд

Наконец он подходит достаточно

И за ногу её берёт

день был жаркий летний

он её утащил в кусты

грубо её исследовал

а она говорила «ох ты…»

«Свобода. утром. утром…»

Свобода. утром. утром

Из кадки вылезло горчайшее дерево

Сквозь ветви был виден. отведен

дом. Бак. стол. варево.

Студент. путь. супа в рот

На ложке шёл суп вдаль

студент ел. Ел. ел. с него капал пот

чернел. молчал. звал. небес восход.

Плечи в тени. уши в тени. лоб в тени.

вспоминает. варит в голове прошедшие дни

А плечи в тени. уши в тени.

«Приходит ветер лёгкий и приятный…»

Приходит ветер лёгкий и приятный

перворачивает листья и больные

во двор выходят аккуратный

и ходят медленно и ноги их кривые

к ним родственники приближаются порою

им руки жмут и говорят о близких

А ветер всё такой же лёгкий низкий

приносит запахи цветов и санного покоя

Во время о́но врач выходит в сад

и щурясь посидит на белом стуле

А то и санитары говорят

Идите в дом — чтоб ветры не надули

«Когда пчела на тыкву сядет…»

Когда пчела на тыкву сядет

привяжется ко мне мой друг мертвец

он снимет из букле фуражку

и чёрным волосом взмахнёт

Сердечник он платком прогладит

Лица холодный летний пот

и скажет чтоб холмы любить

чтобы с песком по ним ходить

«Себя я помню уж давно…»

Себя я помню уж давно

Вот детство. шёл туман в окно

и было сыро простыням

и лил всё дождь и скушно нам

родителям моим двоим и мне

вот этим вечером в весне

Ступают люди там внизу

и кто куда они идут

Мы ж рано все ложились спать

отец мой — он военным был

порядок он во всём любил

после работы он дремал

затем он ужинал. читал

и в девять все — жена и муж

ребёнок я. худой малыш

Лежал не спав. но затаясь

в окно глазком своим вперясь

Себя я помню уж давно

Вот детство… и туман в окно

Лежу не сплю. сыра кровать

Вот вырасту. не буду спать…

Всю ночь до нашего утра

Я буду бегать и кричать

Ещё я буду танцевать

Пройди лишь — детская пора

«Студент который живёт один…»

Студент который живёт один

Робкий и очень чувствительный

В своих ботинках худой и злой

С шеей серой и большой

Проходя в начале марта

По улице своего дома

Встретил ему совсем незнакомую

Девушку несущую два торта

Он был голоден и потому

попросил её имя дать

и она не отказала ему

Пригласив его к ней поспешать

Через час наевшись и сытый

тешась теплом и девушкиной красотой

студент на диване сидел курящий

добрый мягкий пустой

А в окне четвёртого этажа

стоял вечерний час

Наша память собой свежа

развеселяет нас

«Я люблю эту глушь эту дичь…»

Я люблю эту глушь эту дичь

На рояле резьбу от зубов

Вашу пышно безумную дочь

в том платке что приятно пухов

За её я охотником стал

Притаюсь и сижу у купальни

Вот и хрустнул коленный сустав

Вот гляжу и идёт и из спальни

Красота её дико проста

Тело белое тихо шипит

складка кожи у яркого рта

так презренье в себе содержи́т

Как снимает она бельё

Я гляжу неотрывно в неё

Как бросается в волны она

Мне мелькают и грудь и спина

Лишь занятье на свете моё

Что поймать и её не пускать

Она рвётся. стекает вода

С чистой гру́ди на землю и вспять

Отпусти же она мне кричит

и меня вся толкает бедром

Я упав на траву хохочу

и за ногу хватаю притом

«Я вижу снег в библиотеке…»

Я вижу снег в библиотеке

Сквозь стёкла качеством как вата

Явленье снега как-то боком

Явленье снега будто в шляпе

Читается мной том холодный

истории семьи одной

когда-то нищей и народной

поздней богатой голубой

Однако нет не привлекают

меня те отпрыски семьи

которые в делах все утопают

и продают и покупают

и множат зо́лоты свои

Меня в страницах то зовёт

где говорится что у братьев

Была какая-то сестра

И каждый раз её приход

весь странен. то она молчит

и в платье розовом сидит

и взгляд не переводит

Вдруг засмеётся убежит

и в полночь у реки находят

Ей уже двадцать с лишним лет

Она красива как колючий

цветок. но всё она одна

наверно что она умна

Однако же в последней части

вдруг узнаю я наконец

Что эта девушка погибла

её убил бродяга злой

и то к нему она бежала

когда вдруг дом свой оставляла

и то его она ждала

когда на речку полночь шла

Гляжу в окно я взором тихим

и ухожу сдав свою книгу

В холодном зале библьотеки

ещё сидят три человека

от них печально и темно

«Когда-то ехал кто-то в Севастополь…»

Когда-то ехал кто-то в Севастополь

В автобусе с красавицей сидел

Покинув раскалённый Симферополь

В Бахчисарае был двадцать минут

Спустя пятнадцать лет он умирает

В соседней комнате соседи тарахтят

С улыбкою китайской вспоминает

Как изменился их тогда маршрут

О! мы тогда поехали обратно

В буфете мы сидели. дождь пошёл

И так неповторимо и приятно

закусками одет был белый стол

И вырез шеи видели соседи

Завидовали мне в моих сандалиях

Красивые повыставивши ноги

Она меня любила ни за что

Теперь уж если я и умираю

то это мне приятно вспоминать

Затем я в Симферополе страдаю

что всё это продлилось дней лишь пять

«На том месте где раньше стояло…»

На том месте где раньше стояло

может что-то а может село

уже много травы вырастало

уже всякое время прошло

Если я небольшой не красавец

но так умный так с бледным лицом

прохожу это место походом

я люблю его всё кругом

Тут наверно жила Наташа

Была очень красивая да

Дочь помещика. русская наша

У отца была куст-борода

В бороду́ и на рост отцовский

любоваться любил их царь

ещё в годы войны таковской

он приблизил отца-государь

В этом месте на этой лужайке

Верно наша Наташа играла

В игры ихние всякие лайки

Для игры она вовсе снимала

Надевала наряд простейший

и бежала платьем шумя

её матери глаз чистейший

всё за нею бежал бежал…

Кавалеры были в костюмах

очень странных во время жары

тем не менее те кавалеры

Я так думаю были добры

Сидя вечером на террасе

пили чай. самовар эдак пел

«ещё в первой гимназии. в классе… —

её мамы голос шипел —

все способности в разных науках»

Ох Наташа прости её ты

Ночь… томит непонятная скука

Только встань от окна уж кусты

У тебя твои двое сестричек

здесь в соседней комнате спят

их учитель студент еврейчик

симпатичный. ловил твой взгляд

ты не слышишь как по аллее

тихо ходят его сапоги

Ната! Ната! Наташа! Наташа!

Ты немного подумав — беги…

так мои кувыркаются мысли

молодого и в синих штанах

Они падают и образуют

наипричудливейший альманах

Хохотун. смехотун. но слезливец

по развалинам данным бреду

русский старый кошмарный ленивец

задыхаясь гляжу на звезду

«Вторая тетрадь грамматики…»

Вторая тетрадь грамматики

Тоска и белые львы

разгуливают как в праздники

по отрезкам белой стены

Крестьянов Иван Сергеич

Дымит своим табаком

На нём голубая пижама

и шляпа с большим пояском

Приходит Андрей Несмеянов

Здоровается грустно молчит

и ни во что он не верит

и ничего он не чтит

Ему не откажешь в красивости

Но он Несмеянов ушёл

остался Иван Сергеич

и песню такую завёл

что был тут Андрей Несмеянов

что он повернулся ушёл

что всё уходит на свете

и даже несчастливы дети

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Прогулки Аалентина»

(архив Александра Морозова)

3-я прогулка Валентина

В полшестого в сумерках развалин

встретил я туманную прогулку

на больших носилках проносили

девочку французскую калеку

Я остановился быть желая

разговору осенью подобной

Не ответив даже взором погоняя

в сырости спаслась в саду утробной

Девочка — французская калека

во второй мне встретилася раз

Длинная и душная река

На берегу сидела копошась

Отворив её платочек мягкий

я услышал чтоб ушли бы прочь

оказалось что живут на свете

есть-таки что обожают ночь

и желают ночью примус жалкий

разжигают самим готовить рыбу

мне сказала вы уйти бы не могли бы

опираяся на сухонькую палку.

«Дети потные в красных костюмах…»

Дети потные в красных костюмах

Матери потные в тяжких думах

Бронзовый загар темноты медовой

Этого лета вдовы

Плачут на кладбище томно и молодые

Дома висят штаны пустые

Их любимые обтёртые ваткой

В земле лежат и воняют сладко

Ах как душно вдовам в чёрных платках

Белым грудям в чёрных бюстгальтерах

Приведённые они плачут и по плечам

катится пот… щекотно вдовам

Вдовам тяжело подняться с земли

Колени у них округлы тяжелы

И зады обливает спинной пот

А кладбищенский рабочий смотрит странно туманно

кривит рот.

«В докторском кабинете лиловом…»

В докторском кабинете лиловом

при начале месяца мая

при конце дня докторского большого

на столе лягушка умирает

Её печальные ставшие жёлтыми лапки

двигаются очень долго но замирают

Голая женщина пришедшая на осмотр

сидит на белой тряпке

жалеет лягушку и вздыхает

Неизъяснимо печально стоит

доктор в пороге своего кабинета

Какая-то металлическая штука

в руке у него дрожит

Впереди четыре месяца лета

Во время которого вероятней всего

кто-то умрёт из его пациентов

Женщина о которой доктор забыл

прикрывается марли лентой.

Мальчик

Из лёгких мух толпой рыдающей весёлой

и сбитой в плотный куб плюющих молодых

Он выбирал одну — следил за ней из щёлок

и очень не спешил не трогал он иных

Но эту взгляд прибил уже к стеклу приклеил

и внутренностей белое пятно течёт

Хотя ещё рука минуты две лелеет

и пальцем трогает надежду подаёт

И нравится ему вначале сделать больно

щипая и дразня крыло вдруг оторвать

Чернеет мир у ней в её глазах невольных

Пытается ещё погибшая бежать

и бьёт одним крылом по молодой природе

по воздуху весны что пахнет кислотой

Но он уже застыл и палец на исходе

В тот недалёкий путь до тела роковой

Раздался хруст и вмиг семья большая

Весёлых мух весенних и зелёных

могла увидеть на стекле повиснул труп

Одной из них прибывшей из компаний отдалённых

«Яков Тиулин по лесу бродил…»

Яков Тиулин по лесу бродил

Тёрна свисали повсюду рядки́

А уж давно с остальных растени́й

всё посметал вихорь осенний

Яков Тиулин лежал на земле

Не был бало́ван в домашнем тепле

Он и ногою вступал в ручей

но не боялся червей и змей

Тёрна он ягоды объедал

Мутной водою их запивал

Взглядом с опушки следил лесной

как гонит коров пастух домой

и всё подсчитывал в голове

как бы суметь отогнать одне

Яков Тиулин зимой в земле

нарежет коровы и хватит для

«Моя подруга знаете моя подруга…»

Моя подруга знаете моя подруга

имеет нервное строение своё

я знаете на положеньи друга

и то не могу воздействовать на неё

Моя милая она очень плачет

сидит бывало да и сейчас

плачет и плачет и плачет

в какой угодно час

Уже нет в ней и влаги

уже ничего не течёт

кривится дёргает глаза и рот

бедная больная подруга-птица

Я пробовал всякие средства

говорил не плюйся на жизнь

она лежит и молчит

или же вспоминает детство

как на подоконнике жили чижи

Я уж разозлюсь и кулаком махаю

Выйди говорю — иди погуляй

А она разденется и лежит нагая

и глядит на меня моргает

Ну что делать? Я ей уступаю

Подойду и ласкаю живот и грудь

на неё прилегаю…

но очень нерадостен этот путь

Как её вылечить а доктор?!

Неужели только этим способом мужским

Она не расстаётся со мной не с одним

ещё со старой малиновой кофтой

«Под роковыми старыми деревьями…»

Под роковыми старыми деревьями

метаются кричат худые птицы

Мелькают пред глазами постоянно

оскаленные птичьи рты

И та вода что грустно протекает

возле стволов в траве упруго синей

молчит почти… сидишь бедняга узкий

и с девушкою слабо говоришь

Луна являет её пышность гру́ди

Жара и сырость от неё идёт

Боящимися хладными руками

ты гладишь мягкий водяной живот

И прекращаешь разговор и молча

по ней руками лазишь ослабелый

Она от странных ласк застыла будто

её с твоим несовместимо тело

«Огромное хорошее лицо…»

Огромное хорошее лицо

и тонкая ненужная нога

Позор зелёных листьев до утра

страдает и желтеет надо мной

Скорее б я покинул этот парк

где мальчик молча писает в фонтан

всегда его две пары жирных ног

и выпяченный бронзовый живот

По вольной воле зверев и листов

по лавочкам бегущим вдоль садов

коричневая наступает муть

огромная от Бога есть слеза

Заброшенная женщина идёт

шагами сердцем мнёт свои перчатки

В пальто её большой живот

весь обнимает трепетные складки

Я робко вызываюсь отвести

её домой держа её под руку

В канал в канал летит листва

и ветки что размерами поменьше…

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Прогулки Валентина»

(архив Льва Кропивницкого)

«Вполне. совсем. вполне. нужно сказать…»

Вполне. совсем. вполне. нужно сказать

что говорят в таком случае. говорят

вполне. можно я уйду. уйду я

Вы придёте. он уйдёт. покидать.

Перебросьте подушку вам говорят.

стращать. покидать. подушку метну я.

вполне устраивает плюш вас

красный цвет подушки не в тяготу

не в ломоту угол вам дивана

Маргарита вам не поздно. Вам не рано?

Воссоздать. пролетать стремится.

ох. пахнут ноги у Фомы и у Пети

ох гости несчастные эти

совсем. вполне. внутри. очаг. верх. верх. верх! — птица!

Ме. Ме. Ме. Ме. Ме. вполне хорошо.

живёт на четвёртом этаже распевает

скоро умрёт. Завтра. Кто знает

По. По. По. По. По. Разбито тут стеклянное вот тут деревянное

ты молчалив я молчалив и густ

я жуток и смешлив. сижу в углу

мама. Рита. Валя и другие. Много чувств

Рита. мама. Валя и другие лежат на полу.

«Сплыл. Уплыл. был. широк поток…»

Сплыл. Уплыл. был. широк поток

Шёл некогда. припадая приникая на одну ногу вбок

ясным сном как бы внутри дела

взяла и на столе родила. сняла. взяла.

Высок был живот и множество криков — Режь!

Высок был и дрожал пупок смеялся. качался. валился.

форма ноги — груша. внутри потроха

вылазил из маминой печки

хозяин мира — кретин. зараза

заплёванный сволочь и весь в волосах

Гад. Гад. кусок. свинина. человечья морда

пришёл прилез. слился. Огромный у матери пах

Сука. сука кобыла корова родила. ляжка. Урода.

кобыла корова. морда.

«Свобода утром. Утром…»

Свобода утром. Утром

Из кадки вылезло горчайшее дерево

Сквозь ветки был виден. отведён

дом. Вак. стол. варево.

Студент. путь. супа в рот

На ложке шёл суп вдаль

студент ел. Ел. ел. с него капал пот

чернел. молчал. звал. небес восход.

Плечи в тени. уши в тени. лоб в тени.

вспоминает. варит в голове прошлые дни

А плечи в тени… уши в тени.

«Стихотворения гражданина Котикова»

(архив Александра Морозова)

«Он любил костистых женщин и восточных…»

Он любил костистых женщин и восточных

Лучше чтоб восточных. в странности костюм

Только где-то в схватке одиноко ноги

выглянут забьются и потом замрут

Он тогда любовной поглади́т ладонью

тёплый их живот и тёмное лицо

Он тогда откроет ткани эти снимет

у постели бросит… всё равно помрёшь

Позже ночью в глу́би за подушкой белой

Заблестят покажутся первые глаза

Тихо заворочается подвинётся встанет

и начнёт одежды надевать опять

А когда натянет он ей скажет: «Стой-ка

Ты куда собра́лась ты куда идёшь

Ах ты за водою а ну раздевайся!»

и ногою в ткани где у ней живот

Она разбежится он ногой наступит

на кусок у длинной чёрной полосы

Из спасавшей тряпки он её раскрутит

и начнётся голой травля и битьё

Схватит чёрный зонтик. В угол где прижалась

подойдёт с улыбкой под гру́ди ей кольнёт

Скажет «Что ж ты девка что же ты расселась

что же ты лягушка спрятала живот!

Ноги! Ноги! Ноги! — подавай наружу

Покажи-ка зад мне! Встань и покрутись!

Дай-ка укушу я козлины груди

как же ты воняешь что ж ты не орёшь…»

А по телу синей лентой от ударов

прошлые подобные твои ночи с ней

«Не встаёшь ну что же ласки тебе мало!»

Зонтик ты бросаешь бьёшь её рукой

И по тёмной шее длинной поцелуйной

и попахнут по́том плечи в волоса́

пальцами вцепляешься. хлынут ре́кой струйной

Оторвав преграду старого гребня

Час пройдёт. Лежите… плачешь ты весь мокрый

Положил ей голову между её ног

и поцелуешь гладкую кожу всю пропахшую

древнею иранскою женскою мочой

На подушке выгнувшись и глазами вспыхивая

как царева Дария древняя раба́

С ужасом и тягостно… спящего и мокрого

молча неподвижно смотрит на тебя…

«Варвара бледная вбежав средь ночи…»

Варвара бледная вбежав средь ночи

и дверь плечом разодранным отодвигая

и застонав упала на диване

в грязи в тоске безумная рыдая

Случилось что? её пытает мать

и гладит чёрную головку

Уйди! Уйди! Не смей меня каса́ть

Я нечиста осквернена. О волки!

Затем из сбившегося смятого рассказа

узнала мать что девушка домой

шла меж деревьев парка наслаждаясь

таинственной вечерней тишиной

Как вдруг из-за кустов набухнувшие груди

её схватила жёсткая рука

другие зад ей облепили

и ноги… и закрыв рот потащили

Сколь я ни извивалась сколько ни билась

в какую-то пещеру средь оврага

они меня сложили как добычу

их было четверо мужчин… я была на́га

Бельё моё всё разорвали звери

И первый лысый мною обладал

он мял моё проснувшееся тело

щипал и ноги сильно раздирал

Второй мальчишка бил меня в живот

Ах мама я его к себе прижала

и это мне позорнее всего

я наслажденье жуткое с ним испытала

Почти до самой утренней зари

они меня терзали все менялись

Вся жидкостью зали́та я была

Они над мною хрипло так смеялись

Я жить уж не хочу! Дай мне лекарств!

Но мать её уж ваткой обтирала

Флаконом принесла одеколон

и ноги разведённы прижигала.

«Был на заре тот мальчик глуп…»

Был на заре тот мальчик глуп

А в ноябре такое небо страшное

что не спасает чёрное его пальто

И в классе темнота и так ужасно что

на перемене дело рукопашное

Был вечером так этот мальчик боязлив

По коридору медленно шатался

Учебник физики в его руках

И вот учитель бледный появлялся

и чёрным небом плащ его пропах

Увидел как-то у учительницы пах

Когда в какой-то класс вошёл стремительно

Она сидела голая почти

И зашивала в шёлковой горсти

и ойкнула визгливо и пронзительно

А мальчик постоял ведь был он глуп и мал

И ничего не понимал

Тогда она его подозвала

Смеялась двери заперла пошла

Какой дикарь! Как это восхитительно!..

Раздевшись совершенно ошалев

По комнате обняв его кружила

«Ты никому не скажешь. Ты счастлив!»

она ему при этом говорила

И в его руку грудь свою вложила

Был на заре тот мальчик молчалив

С учительницей связан дружбой странною

Она его заставила всегда

На тёмном коридоре и у школьного пруда

хватать её за грудь спустивши лиф

И были они парой странною

Жеребятков

Пётр Петрович Жеребятков

Очень любит он детей

В школе он преподаватель

На хозяйстве средь аллей

Там где девочки сажают

Он уж крутится весь день

Ту толкнёт а ту за боки

Будто невзначай прижмёт

А когда во тьме вечерней

Разведёт костёр большой

Под покровом его дыма

Грудь погладит он одной

А другую всю притиснет

Пригласивши в кабинет

И залезет ей под юбку

Даст ей горсть за то конфет

А кто разденется потайно

На диване полежит

Этой он отвалит денег

Слух такой о нём бежит

Тихий хмыкает писклявый

И всегда блестящий нос

Любит запах из-под мышек

Жеребятков — он завхоз.

«Люпа и Пуля играют…»

Люпа и Пуля играют

С бабушкою перед сном

Молодой человек гостящий

Глядит из соседней комнаты слизисто

Люпа и Пуля в лошадок

Преобразились несколько годовалых

Люпа и Пуля толстенькие

Едут на палочках в сторону

венского стула молодого человека

и он закрывает веками

дрожащие свои глаза…

Люпа и Пуля проехали

Можно открыть уж глаза…

«Ты красным фиговым листом…»

Ты красным фиговым листом

Висишь на стуле раскладном…

Чулки висят уставшие за день

от посещенья придорожных деревень

В дорогу были нами захвачены и булки

и под развесистым синим деревом обед

машинистки пишущей машинки двадцати двух лет

и меня — во время летней прогулки

На поезде до станции Павлово

А потом пешком пешком рядом с лесом

где ягоды то и дело возникают

В поисках места где никого не бывает

и наконец полянка где снимаются чулки

снимается юбка резиновый пояс

где кустов куски а он снимает влажные носки

и они подходят нерешительно друг к другу в трусах беспокоясь

она держа грудь руками чтоб не висела

подаёт ему горячую готовую для дела

он обнимает её они опускаются на траву

и всё происходит как нельзя лучше

с вмешательством природы половое чувство гуще

и даже как бы не наяву…

ГУМ. Поэма (1968)

Там где чемоданы различного вида

и чёрные и коричневые

и серенькие за восемь в крапинку

Там где хозяйственные сумки

По семь рублей — синие. цвета кофе и чёрные

Там Пармезанова и Толоконцева шныряют глазами

Там юноша Калистратов выбирает ДОСААФа сумку

синюю с белой надписью

носить будет на плече

стоит четыре восемьдесят

Там военный Мордайлов

взял чемодан за восемь десять

и тут же сунул внутрь

свой небольшой чемодан

«Матрёшка у вас получилась» —

сказала ему Вездесущева — внимательная старушка

«Да вроде» — сказал военный

А на них напирали сзади

Редкозубов из Тулы

И Беляков из Степаничей

Кошмаров из Ленинграда

стоял одиноко в шаге

Рейтузова отделилась

пышная такая блондинка

пошла тайком вспоминая

о муже своём волосатом

Вдруг её охватило…

Она остановилась

чтобы переждать наплыв страсти

На Рейтузову наткнулся Португалов

специально

толстенький наткнулся

Рейтузову он обхватил

будто грозил упасть

и ущипнул за бок

хоть и ватное было пальто

— Ай что вы! — она вскричала

А он же прошёл

ответив

— Стоят и ловят ворон!..

Там где зонтики переливают

цвета один на другой

Там долго стоит Попугаев

милый глупый смешной

В жёлтом кашне на шее

писал и он стихи

и он ходил вечерами

в дом культуры связистов

Лицо Попугаева тихо

зажмурен его один глаз

лет имеет он сорок

и средний покатый рост

Волшебство его обуяло

какое-то на этом месте

Но вот волшебство проходит

и Попугаев задумал

выбрать себе одеколон

Уже он неуверенно роется

Глазами в огромных витринах

где выставлено всем угодное

меж ламп

В основном зелёные жидкости

В флаконах по форме всяких

Где мой

свой

одеколон

иль есть

тут

он

нет тут

где есть

всем есть

мне нет

Ах ты!

где ж он

не вижу что-то

что-то не замечаю

Ах вот!

нет не он

этот два десять называется «Заря»

но вот уж мой

но нет. не мой он

этот чужой стоит пять рублей

называется «Москва» он плоский

Ах вот мой маленький квадратный

называется «Вздох»

стоит тридцать копеек

напирают на Попугаева налетевшие

Чайкин рабочий со своею Фросею юной женой

Всей разделённой на сосисочные куски

И в огромной косо надетой шапке

Прыщавый Шариков одеколон подыскивает

Кокетливая Нюськина в мехах вся

Но тонкая и выделяющаяся

с побелённым нахмуренным лицом

всё требует и требует у Борькиной

— которая больная продавщица

Вот это дайте! Это дайте! Это!

Ну наконец уж Нюськина уходит надменно

так ничего и не купив

А вслед ей Борькина шипит «У крокодилица!

Надела жуткие и красные до локтя перчатки…»

Милиционер Дубняк побритый и тугой

стоит качая круглой шеей

ему осталось три часа

чтобы уйти отсюда в дом

А его дом полон борщом

и дочь приёмная Косичкина

сидит за письменным столом

решает шутки арифметики

Жена же его по девичьей фамилии Белёсова

сидит глядит в окно

и волосы намазала каким-то жиром

В отделе где перчатки там толпа

Перчатки весенние по четыре рубля

кофейные и красные коричневые

зелёные и чёрные в бумажках

В этом сезоне моден жёлтый цвет

берут берут и продавцы снуют

Одна Кудрявцева другая Битова

и меж собою безобразные враги

Ведь Битовой же муж же нынешний

он бывший есть жених Кудрявцевой

Кудрявцева и яду бы влила

Наташке Битовой в воду газированную

Кудрявцева худа и высока. черна

и длинный нос

А Битова такая это плотная

и светлый волос коротко подрезан

обтянутая юбкою с рубашкой

и всё у ней рельефно выступает

Кудрявцеву одежда же не обнимает

«У ней же ваточная юбка»

— сказала год назад ему

Ты брось эту Кудрявцеву совсем

ваточная юбка — заграничная покупка

у нас в магазине продавалась всем

Теперь они снуют вдвоём

Приносят и уносят перчатки

Бумагой яркой шелестят

и давно замокли все до пят

Им помогать пришла уже

начальница у них — Постелина

её завитых локонов струятся круглые потоки

И бельма маленьких очков

неустрашимы и жестоки

Рукой привычною она

Со всем управилася быстро

и пота даже не течёт

Её «железное бедро»

все меж собою называют

«Кассирши Кати Дирижаблевой

недавно умер младший сын» —

Во втором этаже говорила уборщица Тряпкина

синей работнице гладильного цеха Палкиной —

и знаете отчего?

думаете собственной смертью да?

— Так нет же — нет. Его убили…

— Он шёл в двенадцать ночи по переулку

Он девушку свою Ирину провожал

— Ах мать же столько говорила

«Ты поздно не ходи Николка!»

А он пошёл

и вот убит

— А девица?

— Он проводивши домой вертался

ну тут они его и уследивши

и нож ему под сердце только — штырк!

— А кто они?

— Они студенты

На той же улице живут

Два брата Васькины. По двадцать

один в электромеханическом

Другой учился. но прогнали…

гулял по улицам пока…

— Но это ж надо… кровь. ножом же

в чужие тёплые кишки

— За эту девочку младую

должно сын Катин был забит

— Да. Девочка такая славная

— Но им теперь дадут расстрел

— Конечно. Совершеннолетние…

Их не помилует судья…

Подходит Холкина — мороженым она торгует и звенит

вся мелочь в белых карманах халата

— Вы о Николке уничтоженном

да тоже мальчик был не вата

Он приходил сюда к мамаше

и представляете —

Я ушла на три минуты

и оставила его —

мол ты Николочка постой!

Пришла и нету двух рублей —

Не брал! — и всё

свои вложила

— Да говорят что не ножом убили

а убили отвёрткою

и умер не упав у двери

И до своей квартиры не бежал

а уже в спальне у неё

Она глядит… Ох бедна девочка

он у кровати весь в крови…

Там где мужские готовые костюмы

там бродит сотня человек

Один — Мещеров

пятьдесят четыре —

ему размер подыскивать пора

Хотя ему шестнадцать лет — он огромная гора

Косматиков с своей женою

Замотанные в тряпочки деньжатки

Ерусалимов с Ерусалимовою

роскошные откормленные в шубах

Преклонова с санями на плече

и с сумкою хозяйственной в руке

Карминова с юношей Прыткиным

повисшая на правой руке

— У вас ли импортных ли нету?

А продавец войны попробовал он лысый

и за ухом карандаш

и говорит он — Нету! Нету!

Хотя ведь есть и вон висят

Но он таких не одобряет

Он Семиклинов

он выказал всю храбрость

хотя понятно

ничего ему другого

не оставалось на войне выказывать

Иль дезертир иль храбрый воин

один из двух — середины нет

Он почему-то вдруг придумал

что этот малый не пойдёт

в войну приказ командный выполняя

Сгубить раз триста молодую жизнь

Вон девка на руке его висит

костюмы ищет пошикарней

Ах Семиклинов — это вы

но только лучшая одежда

и более высокий рост

Ах Семиклинов! Он пойдёт

как миленький! Куда деваться…

За юной парою стоит

не юная жилица

Не то чтобы такое звание

Нет. Занимаемая должность

Она у него машинистка

и можно б сказать по любви б

когда б не брала за своё

разгорячённое внешнее тело

рубли и рубли и подарки

Сегодня вот Федор Иваныч

её друг и начальник

— гуляют и смотрят товары

и ей и ему заодно

А завтра Пётр Степаныч

ведёт её вначале в кино

затем

гуляют и смотрят товары

и ей и ему заодно

А в среду с шофёром Васькой

совсем уже просто так

лежит она на диване

и милый — шепчет ему…

Кому и какое дело

пусть любит и молодец

и соединяет приятное

с полезным

ещё древние так советовали

А вот очень милая юркая

себе пробивает дорогу

в чаще шипящей людей

К мужу. к любимому мужу

она продвигается. Он же

стоит пред венгерским издельем

и мнёт его за отворот

— Купи дорогой! очень модно!

приятный коричневый цвет

и так подходит к плащу

я галстук тебе сыщу

И он согласен. Да купим

— Вы выпишите нам — продаватель!

Шурх — шурх — карандаш — готово!

— Касса налево — там…

— Маня! Дай два рубля мне!

— Сейчас! А не надо ли три?!

— Деньги держи покрепче

да в сумку гляди не клади

тут живо утащат… толкучка

— Костик! а может не надо

всё-таки маркий цвет?!

— Ты ничего не понимаешь

мы доживём до получки

Уже немного осталось

всего девятнадцать дней

Петя. Геннадий и Шура Алейников

тихо и скромно стоят в разных местах зала

Костюмы их не интересуют

карманы их интересуют

Они довольно-таки одеты

Вот Шура заметил. толкнул Геннадия

— Геннаша — смотри-ка — седой бобёр

Что надо! Железный старик с супругой

и дочка прелестная… — слева прикрой!

И тут они коротко пересмеявшись

будто случайно столкнулись с семьёю

этого самого седого почтенного

седого умного бобра

— Ах извините — респектабельно

зубом золотым передним

сверкнул Алейников шикарный —

Здесь все ужасно поспешают!

— Да ничего — старик ответил

и он конечно не заметил

что уж уплыл его бумажник

Ушли и Шура и Геннадий

и вслед за ними мощный Петя

который должен замыкать

— Старик — он новых денег кучи

возьмёт перо и настрочит

Всем людям надобно поровну

как жаль что всё наоборот!

так рассуждает Шура Алейников

известный среди своих близких

как очень мудрый человек…

Монголова — девочка лет шестнадцати

стоит мороженое грызет

её пальто уже не ново

но она нынче не готова

чтоб худшую едать еду

лишь бы купить себе туфлю

с большим бантом. с тупым носком

и лаковую как рояль…

Работник прилавка Мармеладов

Высокий и спортивный парень

вихляется всем телом за прилавком

всем покупателям себя показывая

Тут покупает маленький Коптилкин

большую лампу для ночей

и покупает здесь Сопливкин

на кухню новый выключатель

И покупает тут Хозяйкин

дверные ручки попрочнее

И покупает тут Инженеркин

Карниз. торшер. и люстры три

Здесь дама чёрная Тбилисцева

Стоит и продаёт мимозы

из чемодана вынимая

и в воздухе рублём махая

— Один лишь рубль — бери мимоза!

Её сыны от неё невдалеке

также с мимозою в руке

в больших надвинутых фуражках

Тюли. Тюли. Гардины. Тюли

Продавец Евфросимова желта и длинна

к ней приходит знакомый Прошкин

просит занавес в горошку…

оскорбляется… уходит…

так как Евфросимова не находит

А вторая и третья продавщицы сестры Александровы

недавно приехали от полей от травы

ещё венком у них их косы

на голове у них лежат

ещё они коряво говорят

но в общем поняли и знают

и очень тщательно считают

Кирпичкин. Золотцев и Брагин

напилися с работы идя

и так как проходили мимо

зашли и стали покупать

Уже купили десять ружей

Хотя на всех один ребёнок

уже купили двадцать книжек

и пять игрушек надувных

уже приобрели халаты

две ручки для лопаты

В кульке огромном апельсин гору́

и часто их кидают на пол

— А ну! кто подберёт! А ну!

Им делали предупрежденья

они на это говорят

— А мы справляем день рожденья

к тому же мы пролетарьят…

Ах. Боже. где ещё мы не были?!

(восклицат. вопросит. раздумье)

Ах — Гастроном — в нём сон и явь

переплелися столь теснейше

где сельдь где море где свинина

здесь всё чем славится еда

Бутылок много их зовёт покушать

А потом укромно поблевать

Консервных банок тридцать

купила Грушкина одна

И сорок овощных супов

купила Килькина одна

А Ёлкина купила клюкву

с сиропом в сахарном соку

Несут откуда-то и брюкву

в сумах перемётных на плечах

Поэт идёт — он Простаков

он перерос и недорос

он съел бы пару судаков

иль пару гусаков

Ему знакомы эти люди

он с ними уж водил знакомство

Они все страшно интересны

увидишь одного — замрёшь —

Они себе любовников имеют

любовницев прекраснолицых

трагедии с собой и фарсы

в карманах головы несут

Вот Простаков встречает Анну

— Ах Анна! Анна! мы устали

Все ноги уж болят мои!

Все ноги уж болят твои!

Идём же кушать и домой

под временный свой кров

шаги пожалуйста удвой…

И кушают оне

уже в отделе где видно́

как собрался Пестрядин выпить

как выпил Рюмкин уж уже

и стало смутно на душе

И тут они вдвоём сказали

И Простаков и Анна вместе

— Мы жили жили уезжали

не знали что такое гул

и знали что такое шум

Ведро пластмассовое стоит

всего лишь два рубля и только

Теперь мы кушаем бульон с яйцом

и на второе — тефтели́…

(А в улицах летали орды

каких-то новых новых вещей

Вот дуб четырёхлетний. Три рубля пятнадцать

вот угол дома — сорок два с пятаком

вот неба северный кусочек в метра два

он стоит сто пятьдесят четыре и ноль ноль)

Ах Анна — кудри у поэта

летали раньше не задаром

Провал он видел человека

А нам предстали человеки

которых горд всеобщий шум.

1968 год

«Русское»: из «Третьего сборника»

(1969)

«Мелькают там волосы густо…»

Мелькают там волосы густо

Настольная лампа горит

«Во имя святого искусства»

Там юноша бледный сидит

Бледны его щёки и руки

И вялые плечи худы

Зато на великое дело

Решился. Не бы́ло б беды!

И я этот юноша чудный

И волны о голову бьют

И всякие дивные мысли

Они в эту голову льют

Ах я трепещу… Невозможно

Чтоб я это был. Это я?!

Как дивно! Как неосторожно!

Как необъяснимо — друзья!

«В прошлый праздник ровно в понедельник…»

В прошлый праздник ровно в понедельник

Я сидел у краешка стола

Бледная бескровная беседа

Чуть плыла

Возникали образы и тёти

Родственников также и других

В чёрной и бессмысленной работе

Дни прошли у них

Беспощадно вышел призрак папы

И сурово произнёс

«Думал ты один — а мы растяпы?!

Ну наш род вознёс?!»

«Нет не удалось тебе я вижу

Становись в наш строй!

Похвалялся ты бесстыжий —

Мы — рабы. А ты — герой!»

Возразить не знаю что — шепчу лишь:

— Я герой! Герой!

Погоди-ка папа что ты ту́лишь

Меня в общий строй

Обладаю даром обладаю

Пропади отец!

Я умру и всех вас напугаю

Наконец!

Элегия

Я люблю живую капусту

Очень высокого роста

Люблю видеть Валентину Павловну

Выходящую из дома утром

Тихую мечтательную зелень

С кислым тургеневским оттенком

Перемежающуюся девушками немного

Розовыми платьями мелькая

Жизнь размеренную без бега без шума

Последнюю книгу с заломленной страницей

Слегка духами подмазанную маму

Она щебечет словно птица

Белый столик на нём яркий завтрак

Из помидоров. яичницы. молока

Протянутую в воздухе руку

Это моя собственная рука

«Валентин походкой шаткой…»

Валентин походкой шаткой

К Николаю подходил

— Николай! — мне очень жалко

что отец твой уходил

Умирать конечно часто

рядом с нами начинают

Непонятно и опасно

что всё ближе подступают

Да ответил Валентину

тихо тихий Николай

Видишь чёрную резину

Видишь гроба узкий край

Тот пытался — этот взялся

Этот мнил — Наполеон!

Мой отец — он ведь валялся

Перед смертью. — Да-да — он!

Выходивший очень смело

Говоривший — Я стерплю!

А когда дошло до дела…

Человека не люблю!

— Но! — сказал тут Николаю

побледневший Валентин

Человека тоже знаю

и не он такой один

Хоть премудрая скотина

и загадочная — да!

Но мила ему перина

и не впрок ему года

Он не учится — не тянет

Нитку мыслей из себя

Телом ме́ньшает и вянет

Спит и ест он без стыда

Я вот тоже тоже тоже!

Не отличный от других

Валентин рукой по коже

У лица провёл… затих

Да и я с отцом согласный

отвечает Николай

Путь великих — путь опасный

Лучше будем как весь край

Послание

Подушки и столы великолепны

А освещенье лучшим быть желает

Все восемь окон в сад глядят глубокий

И запах надо вам сказать мешает

Настолько он силён и так тягуч

Что хочется забросить все занятья

И просто посидеть… пол мог быть много лучш

Обои хороши а кухня в пятнах

Ну в общем я решил что это нам подходит

Цена хоть велика — но жизнь-то ведь уходит

Хочу вставая окна открывать лишь в сад

Нельзя быть медленным уже схватить спешат

Наведывались некоторые люди

Но нам хозяин обещал и так и будет

Мы снимем этот дом и ты езжай во вторник

А то я тут один как будто я затворник

Уже тут говорят — а где его жена?

А некоторые — мол а есть вообще она?

«Пятница. Ничего нет…»

Пятница. Ничего нет

последняя скотина с последним дедом

занята скудным обедом

на краю холодного холма

Низкая небесная тьма

Тропинки по которым летом ходили

Люди. собаки. ежи

Завалены листьями скользкими

И только глухой ненасытный дед

Даёт последний обед

А земля вольная пустая бессмысленная

Нечего ей предложить купить

И небо такое

Словно вот-вот появится

неземная девочка в белом платьице

Пятница.

«Все листья больше. все они хуже…»

Все листья больше. все они хуже

Более чёрны более жёлты

Действуют сильнее на моё самочувствие

И пустые ветки и пустынные по́ля

Кто может знать — никто не знает

Может я последнее донашиваю пальто

И вчера в парикмахерской остались

Волосы которые не оценил никто

«Я в мыслях подержу другого человека…»

Я в мыслях подержу другого человека

Чуть-чуть на краткий миг… и снова отпущу

И редко-редко есть такие люди

Чтоб полчаса их в голове держать

Всё остальное время я есть сам

Баюкаю себя — ласкаю — глажу

Для поцелуя подношу

И издали собой любуюсь

И вещь любую на себе я досконально рассмотрю

Рубашку

я до шовчиков излажу

и даже на спину пытаюсь заглянуть

Тянусь тянусь

но зеркало поможет

взаимодействуя двумя

Увижу родинку искомую на коже

Давно уж гладил я её любя

Нет положительно другими невозможно

мне занятому быть

Ну что другой?!

Скользнул своим лицом. взмахнул рукой

И что-то белое куда-то удалилось

А я всегда с собой

«И лесом с синими краями…»

И лесом с синими краями

и серединой кровяною

Все осени по случаю дымилось

Ах не было и нет примеров

чтоб блудный сын когда-нибудь вернулся

непрочно его пятка выступает

из мрака длинношерстого

Бывало

что пятку целовал отец замшелый

банкир зелёный часовщик сутулый

Но блудный сын

укравши дорогой прибор столовый

в свои мытарства углублялся снова

И так всегда

и не успеет

отец отстроить здание доверья к сыну

Уже он возвращается и молит

приняли стены и чтоб мать простила

и старый водоём его купал

«Фантазия необъяснимо больно…»

Фантазия необъяснимо больно

По рекам протекла

и лист кувшинки водяной задела

и домик над водой

Пятнадцать лет вам было

и полон молока ваш взор покатый сладкий

и глупая красивая головка

и выраженье рук и глаз как тёлки

коровки молодой и наливной

Так вы гуляли

голубка сжимая

и гладя полною рукой

И нищими казались я и мой больной приятель

А как бледны!

А на лице как много пятен!

А вы чужды застенчивости гнили

полуодетая вы по двору ходили

«Да что-то есть в пирше́ственной свободе…»

Да что-то есть в пирше́ственной свободе!

Ведь несомненно некий дух парит

Над каждым из бокалов низко-низко

туманными крылами шевеля

В пирше́ственной свободе от друзей

В роскошной одиночности своей!

Когда Фонвизин пьёт за Третьякова

Вдова подмешивает в рюмку Мышьякова

Густую соль. Смеясь над ним слегка

И вытираясь кончиком платка

И существует счастие друзей!

Вон к Каратыгину они прильнули

Все четверо пьяны. один сильней

А два других без памяти заснули

Но кто сидит задумчив и угрюм

И на пиру забот не оставляя

Испытывает свой надменный ум

В насмешках над другими заостряя

Ты брось пожалуй этот свой забот

И не гневи старательных хозяев

Открой пошире красногубый рот

И лей в него. Не выходи из общих кра́ев

То в трезвой жизни очень хорошо

Получше быть других и поумнее

А в пьяный день приятнее всего

Так пьяным быть как все. нисколько не трезвее!

«Гигантски мыслящая кошка…»

Гигантски мыслящая кошка

всё смотрит в чёрное окошко

она ещё не говорит

но в ней есть многое сидит

болтает многими ногами

хвостает мягкими хвостами

А человек её схватив

и на колени посадив

Животных два с собой сдружились

живут совместно поселились

Довольны и играть в обед

Под диковат вечерний свет

К себе в зеркале

Ух ты морда что ты скалишь

Свои зубы как в белке

и слюна твоя застряла

и пыльца на языке

Вид любого поселенца

А внутри же головы

совращение младенца

среди полевой травы

Щекотание под мышкой

красна потная рука

ух ты морда ух ты рожа

внешний облик паренька

«Соколов сидит на лавке…»

Соколов сидит на лавке

К Соколову подхожу

— Ты Прокопченко не видел?

Соколову говорю

Соколов в плаще и шляпе

Надвигается октябрь

Крупных листиев паденье

слышен слабенький ответ

«Да он счас придёт сюда же

он пошёл купить конфет»

Я сажусь «до» Соколова

Жду Прокопченко всё нет

Наконец и он приходит

он недавно поженился

взял женой Марину вроде

Мы сидим. паденье листьев

Красный парк в этом году

Никуда никто не едет

Лишь Прокопченко женился

С Соколовым ухожу

Красный парк в этом году

«Ты любил берёзки из родного края…»

Ты любил берёзки из родного края

Ты любил машину на горе

Воду подымала воду опускала

Листьями заброшено поле в сентябре

Поступил в отделе тёмных кадров

на работу в городок и там

просидел на почте письма разбирая

целых тридцать лет притом

Выйдешь после службы

уже заходит солнце

Возле тихих лавочек метётся сор

красные травинки продолжая нюхать

ты в мундире движешься через двор

«Под монотонную и трагическую музыку…»

Под монотонную и трагическую музыку

Я живу на земле

Каждый мой день низвергается вниз с обрыва

шум могущественный подымая

Каждый мой день…

и звериные вскрики в груди…

и моря матерьяла в руках

продвигаются в нитку с иголкой

и моря матерьяла в руках

тканей длинных широких…

И мой труд низвергается шумным потоком

я большое имею значенье

и мой труд бесполезный

и пенится он каждый день…

И еда и еда меня медленно так

торжественно кормит

только луч упадёт

я на кухне сижу и питаюсь немного

и немного копчёная рыба идет

А в руке столько соли белеет

И вот я обрушил

эту соль на свой хлеб

на мой бедный испуганный хлеб!!!..

«Я был весёлая фигура…»

Я был весёлая фигура

А стал молчальник и бедняк

Работы я давно лишился

живу на свете кое-как

Лишь хлеб имелся б да картошка

соличка и вода и чай

питаюся я малой ложкой

худой я даже через край

Зато я никому не должен

никто поу́тру не кричит

и в два часа и в полдругого

зайдёт ли кто — а я лежит

«Чего за деревья повыросли за долгую отлучку…»

Чего за деревья повыросли за долгую отлучку

Я тут не был около десяти лет

Появились новые дети. новость — многие собачки

уже все окрашено в жёлтый осенний цвет

Мне это надоело — перемены эти года

эти тропки дорожки. палёные травки детьми

это кладбище. его астры. вся эта природа

которая только и смотрит как завладеть людьми

Едва ты ослабишь свой надзор над собою

Едва беспечно и просто так пойдёшь по траве

Ан уже яма скрыта под травою

или случайные два убийцы встретились тебе

В осенний день они убьют за мелкие деньги

Так хорошо в осенний день выпить в мокрой пивной

А на твоё в кустах оскорблённое тело

Вороны осмелятся сесть только под вечер лесной

У эта гадкая природа торговка!

Жирным червем торгует — болотным толстым стеблём

Вот человек брюхатый толстый набит похлёбкой

Пойдём погуляем с ним вдвоём

Вот он на холм взошёл. беспечные взоры бросает

Начал теперь спускаться с холма

Вдруг палку свою роняет. пальто ломая

Падает. катится. в гости взяла сама

Жирным человеком польстилась. на тухлое мясо

Очень она ловка. очень она смела

Мне-то ещё можно некоторое время не бояться

хотя случайностей много возле её стола

«Вот я вечером гуляю взаперти…»

Вот я вечером гуляю взаперти

На стене моей гуляю взором

Что я делаю прости меня прости

Что я делаю с собою за забором

Я измучился и я не виноват

Видишь бледное лицо моё всё набок

Я геройский человек. я есть солдат

(до сих пор ещё) и матерь победил и бабок

И отца. соседку Лиду поборол

Её мужа дядю Колю поборол

И Макакенко соседа поборол

Победил соседа Гену и ушёл

Я и Мотрича поэта победил

Стал он пьяница а я писал. следил

Алкоголик он по улице бежит

А я пишет вспоминает и молчит

Но зачем я победил — скажите мне?

кто-нибудь. Зачем участвую в войне?

Победить поэта Мотрича не шутка

Этот Мотрич — Мотрич-незабудка

И других ещё я буду побеждать

Уходить а их далёко оставлять

И привиделось сегодня ночью мне

Что один останусь в полной тишине

И тогда соседку Лиду позову

И Макакенко соседа позову

И свою мамашу нервно позову

И отец мой — где ты робкий мой — ау!

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Третьего сборника»

(архив Александра Шаталова)

«Соня! Возня твоя напоминает мне…»

Соня! Возня твоя напоминает мне

былые годы. Юности. Да юности

Когда я в той своей рубашке согнувшись приходил

а дом уж спал

Она была. ждала уже. и за́ щеки её хватал

Они такие были тем что можно ухватить

Молодость шла от них струёй горячей и холодной

и смел в окне пройти и в первый помню раз

О это как с тобой… она была свободной…

Но я её не взял как птицу нет оставил

А счастье — Соня — правда ведь умно́

а то бы я теперь сидел у ног

И до сих пор и знать тебя не смог

Нет что ты не красивее чем ты

Пожалуй даже вы похожи очень

примерно те же и лица черты

тем более что освещенье ночи

Нет-нет! удары юности моей

Меня тревожить перестали

Ах но какой же толп луны лучей…

Вы молодёжь заметить перестали…

«Вечер странен от него записка…»

Вечер странен от него записка

Между плеч вообще я человек

Отошла периодом редиска

Подошёл период огурец

Отошли дремучие строенья

стало дивно набежать

Стало дивно воевать со словом

Неопределённо воздвигать

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Третьего сборника»

(архив Александра Морозова)

«Вот Зольнин вот Репнин…»

Вот Зольнин вот Репнин

и разные настолько

что первого томит

то злится Репнину

Семья его смелей

семья того побольше

В вечерний час одни

Те ж — в утренней поре

А я как-то один

Нет для сравненья ради

Пожалуй что безумец Бэ

мне ближе всех он будет

«Любимая Леной любимая…»

Любимая Леной любимая

Леной необъяснимая

Леной любимая погода

Дождь. День окончен. Крик свода

Лена ушла в шарф и в воротник

Очень прекрасно — жить. Намочится

дома поставить в огонь чайник

и книгой толстою насладится

Потому Лена тонка неясна

И боязлива она

Потому и пальто и брызги на нём

никого не найдёт ни с кем ни вдвоём

«Зелёный день и хладный пот на теле…»

Зелёный день и хладный пот на теле

Ах комната какая ты чужа!

К могиле я иду ещё поспешней

Ещё быстрей ещё быстрей быстрей

Ритмическая речь звучит на раны оседает

Ритмическая речь — терзай и жги и ешь!

Дави меня грызи преследуй постоянно

А я тебя люблю! А я тебя люблю!

«Успокоится тихо природа…»

Успокоится тихо природа

успокоятся чувства за нею

Вечных мух будет только жужжанье

сестры Люды во сне бормотанье

Если ты уж родился так слушай

Безо всякого слушай насилья

как жара трепета́ет над домом

положивши стригущие крылья

Даже в шахматы если играют

отец с сыном на дачной поляне

то их круглые головы живы

шевелятся как травы как травы

Нет в жару расстилающей скуки

Мы с тобою мой друг беспредельны

За далёкими окнами в город

безобразные птицы так вечны

«Да брат было плохо дело…»

Да брат было плохо дело

Умирал я от болезни

и она меня спасла брат

всех лекарств она полезней

Я брат прожил с ней пятнадцать

идиотиком взяла брат

и как мать моя питала

даже лучше пищу клала

И женой моею верной

на уютной мне постели

и любовницей моею

и горячей и прекрасной нервной

Я когда она скончалась

стал ногтями истерзаться

За лицо хватать и рваться

О! Она она скончалась!

И с меня текло на коврик

Где упал я после кладбищ

целый год ужасно было

выходить мне даже в дворик

Вновь болезнь меня схватила

лишь болезнь одна сумела

оградить меня от мысли

к ней отправить своё тело

Я живу… зачем мне нужно

что мне делать в этом свете

языком учу французским

была в гробе в гробе узком…

«Ляхович Лях и Ляшенко…»

Ляхович Лях и Ляшенко

мои товарищи в школе

Живут они там где учились

всё там же где и родились

А я поменял столько мест

Из окон я видел видов!

Ляшенко Ляхович и Лях

всё те ж из окна пейзажи…

Ах быть бы мне им подобным!

В восьмом бы доме в шестом

глубоким жизненным сном…

«Если ты меня узнаешь — ты меня полюбишь…»

Если ты меня узнаешь — ты меня полюбишь

И едва уйти захочешь — но уйдёшь ты вряд ли

Я даже и звать не буду а ты возвратишься

«Забери меня обратно — ты ведь не серди́шься?»

Я на те́бе не рассержен — привязан навечно

привязал я тебя крепко путами из сердца

Ну-ка вырвись ну попробуй — ничего не выйдет

Очень тонкие как будто а прочнее нету

Худ и слаб… к чему прижаться. Нет костей обширных

Но владелец тонким ядам отравитель мастер

Можешь можешь приближаться только знай ты раньше —

Любопытно интересно… лишь в могилу выйдешь

«старуха говорила…»

старуха говорила

что пять существований у неё

по крайней мере было…

и что четыре прошлых увидала

когда спала

и римская плита

и её имя римскими словами

«Балканская колдунья я была!»

Я этого конечно не забуду

другие тоже —

помните и вы

старушку из музея где служила

к которой сел на подоконник муж

Он воробьём по смерти возвратился

Он прилетел к ней как договорился

Да! Был у них пред этим договор…

Что люди есть? Спрошу с великой страстью

и свесив голову свою назад

Что люди есть?

Они не есть ли к счастью

Примерно то ж что злак иль виноград?

Они не есть ли заяц быстротелый

Медведь с пушистыми окороками

Они не есть ли камень как гранит?

И нет я думаю. И люди есть иное

Какая ж цель плодит их умножает

И сзади светится и спереди манит?

…Ничто… Вот. И сознаться должно

что не имеем цели никакой…

Количество колеблется двуногих

Немало между нами умных строгих

И смертен я. Придёт вослед другой…

Но от прихода этого сюда

умрёт медведь и высохнет вода

Зачем зачем здесь бездны человеков?

Но низачем. Для заполненья ве́ков

«Милый Эдик говоришь ты…»

Милый Эдик говоришь ты

Что безумие прошло?

Но совсем недавно было

Не вернулось бы оно

Что ты бледный примирённый

Появился аппетит

Что природой восхищённый

И всё близкое лежит

Это я тебе не верю

Да и ты не веришь сам

Был ведь ты подобен зверю

Спутан жуток и упрям

Успокоенность недо́лга —

Снова ты начнёшь кричать

Биться в пене биться в слю́нях

О кровать свою опять

Ты не можешь сдаться сдаться

Сей природе на поклон

И продолжишь ты метаться

И возможно прыгнешь вон

Да — сознательно сказал я —

Чувствую что это так

Не могу я примириться

Что совсем уйду во мрак

Не хочу ни с кем сливаться

Я единою душой

Буду буду возмущаться!

Я один один такой!

«Этот рабочий безумно уставший сегодня…»

Этот рабочий безумно уставший сегодня

Тяжко он дышит. Сидя на ветер боком

Лет ему много. Его уважать я должен?!

Я? Но за что? За его на работе муки

За натужность с какой подымает он жирный

Железный переносить кусок

Я? Испытавший такие голод и холод

Я? Умиравший и вновь возвращавшийся жить

Я — тот который и счас умирает по вашей вине

Нет государство. Любить уважать не заставишь

Редким явлением мира себя ощущаю

Десять династий пройдут

Чтобы родить одного

«Ах на вершине чудес…»

Ах на вершине чудес

Были б и мы мастерами

Были б и мы силачи

Чёрного мира гиганты

Я бы держал на плече

А ты бы мне помогала

Сильной рукою своей

Я бы легко заиграл…

Кажется нам не дано…

Хотя ещё выясню это

Кое поеду куда

Проверю ещё приметы

Если сойдутся они

И опять без ошибки укажут

Что же тогда я смирюсь

Руки я вниз уроню?!

Честно признаюсь что нет

Биться начну головою

О стену твёрдую я

дряблыми биться руками

Тело мое пропадёт?

Но оно бы пропало и так бы

Буду упорен. А что?

Это получше тоски

«Погибшая поверхность трав……»

Погибшая поверхность трав…

Глазами первыми глядим мы на ночь

Какая ясная явлений цепь!

Висит у дальних гор крыло большое…

Возьми глазами лист и обними его

Как брата чудного и с курткою малиновой

И с шарфом на плече

Из дальних стран

С листом так длинно

Так давно мы не видались

Вы почернели милый мой и денег нет у вас

И только крошки…

Внутри кармана шарила рука

И он стоял с витиеватой болью

И на плече такая струйка дыма —

Что всё уже

И он уже пришёл!

Да мельница крутится

И на месте

Смешной и белый дом и тихий сад

И даже может быть красивые качели

До самых пор висят

Я ноги истоптал — он говорит

Состарились и сделались короче

Больших явлений карусель плывёт

Меня же забавляет знание тужурки

Я в ней любые уголки люблю

И про себя их повторяю

Что же

Они достойны тишины глубокой

И шёпота её посередине

«ты гордый да…»

ты гордый да

чем же ты гордый?

— я думаю что я ещё бодрый

смелый не верю никаким словам

что я всего достигаю сам

— Чего достигаешь того ты не знаешь

Вот видишь какое природы время

Летает над всеми

И помыкает как знает

Людмила ужасна Татьяна несчастная

Безумная Ольга прекрасна

А друг Михаил однобок жесток

И белый ему достался висок

— Вот видишь все мысли все ужасы драмы

столкновения и перерезки вен

— Ты гордый напрасно — тебе это ясно

ты хорош я хорош тем чем…

«Когда весенний ходит ветер…»

Когда весенний ходит ветер

Вдоль по тропе в порыве кратком

Берет лиловый он волнует

На этой маленькой головке

Глядит из-под берета в тени

Глаза опущенные важно

Пучок волос как бы растений

Завёрнут весело и влажно

«Спустися и оденься…»

Спустися и оденься

Навек себя забудь

Не ты ведь есть на свете

А твой ужасный друг

Пора идти на вечер

К знакомым для бесед

Там выпивши и съевши

С хозяйкой юных лет

Полно вести бесед

Ужасному же другу

Остаться дома нужно

Он никуда не ходит

Он ест голодный ужин

И пальцами двумя

Снимая рыб с тарелки

Зубами хлеб давя

А зубы очень мелки

Замыслил он давно

Такой свой мрачный свет

А если стукнет кто

То он ответит нет

«Как открытая калитка…»

Как открытая калитка

человеку мир распахнут

Выйдешь ну-ка куда хочешь

Влево или вправо. Рядом

Но все хотят недалёко

Только разве в отпуск дальше

Почему бы этой ночью

мне бы в лес пешком не двинуть

Но боюсь и обмираю

если вспомню: пруд мне минуть

на мосток ступить и доски

сразу же начнут трещать

Будет трудно трудно очень

чтоб без скрипа наступать

Убежишь оттуда? Нет?!

Полем полем выйдешь к лесу

Ну допустим в лесе дед

спит под дерева навесом

Ты об его ногу — хлоп!

Просто нищий отдыхает

А тебе среди чащоб —

он убийца! убивает!

Ты — бегом но потерял

ту — приведшую дорогу

и в кустах каких-то пал

дышишь воздухом помногу

А со всех сторон щелчки

свисты шорохи удары

змеи будто бы шуршат

и лесные па́дут чары

Цепенеешь ты в одном

положеньи неудобном

как бы звук не произвесть

не будить… в загробном…

Утром ты пришёл домой

переживши столько страху

что все волосы твои

цветом с белую рубаху

«и нескоро ещё ты…»

и нескоро ещё ты

вдруг оправишься для жизни

в клинике лежишь — кусты

и деревья тебе грозны́

а профессор говорит

тихим тоном убеждая

не боитесь вы лесов

не боитесь — ведь я знаю

не боюся я лесов

ты повто́ришь удивляя

не боится он лесов!!

— сёстры хором запевая

Ты не выпущен пока

а почти был на свободе

взял из вазы три цветка

и вчера съел при народе

Но профессор говорит

что надежды не теряет

Безусловно убедит

в том что леса не бывает

«Всё в том же виде…»

Всё в том же виде

в той же самой кофте

моя живёт на свете мать

Не соберусь уже давно я

её ещё раз повидать

Я сын ужасный нехороший

А сочинения мои

когда б она могла прочла

то думаю бы умерла

Она совсем не ожидала

что сын её такой «дурной»

И что рассказывает сам

то что другие прячут в ям

«Величавые дни величавые буйные ночи…»

Величавые дни величавые буйные ночи

Холод дальний от неба по ногам сквозняки

В деревянных колодцах попадаются листья

И мученья светлы и страданья легки

Воду в белом графине

пьёшь ты скупо и ровно

Всколыхнётся вода и определится назад

И рука в белой мягкой манжете

будет прежде лежать

так как прежде дышать

«Много нарядов красавицы этой лежало…»

Много нарядов красавицы этой лежало

Много висело на спинке широкого стула

Самый же лучший сейчас облегал её тело

Плотной толпою многие складки сошлися

Тихо шептались когда она шевелилась

Эта беседа была и весёлой и тайной

И одновременно злобной а также стыдливой

— Нет нам не спрятать её живот своеволье

Он когда хочет выходит на свет. Лучезарный

И поражает живущих поближе

Силой своею и болью своею стеной

«наполненные страхом…»

наполненные страхом

мы отошли к собакам

чтоб уберечь себя

собаки ж у ограды

скучились в одно стадо

и воют к нам грубя

а мы им гладим шеи

и говорим — злодеи

ведь мы же вас любя

«Вы думаю больной…»

Вы думаю больной

и вам пора лечиться

Давно пора и времени

нельзя пустить и скрыться

Я доктор ничего

Я продержусь я доктор

Нисколько не хочу

Лечиться своим боком

Но вы уйдёте вон

из этого всем света

А это доктор что ж!

Не очень грустно это

Что доктор я имел

какое мне такое

что буду я жалеть

и плакать беспокоясь

Я думал про дворцы

бассейны в свете лунном

про замок и балкон

про мясо и хлебцы

А славы нет и нет

хотя мне уж за сорок

Наполеон один

и я не из которых

Поэтому я ваших

лекарств желаю бросить

придёт когда она

тогда пускай и косит

Подумаешь беда

Не станет в магазине

работника труда

в отделе из резины

Вот если б в детстве я

ещё мог помереть

тогда б о славе я

мог плакать и жалеть

Я б думал — может да

Не знал бы никогда

что жребий мой — резина

отдела магазина

«На другом берегу покой…»

На другом берегу покой

Там ещё голубеет трава

А уж рощи стоят — Боже мой!

Счас осыпятся —

Раз и два…

А уж сердце сошлось в кулачок

— тихо дёргается мирно спит

А вода! Какова вода!

— в этот год она мелко дрожит…

«Восторженно пальцы хладели…»

Восторженно пальцы хладели

когда целый день просидел

Восторженно власы висели

и гул чей-то старый гудел

И в уши вошло приказанье

чтоб был я как воин всегда

На что это мне приказанье

гудела б над мною пчела

Была бы мне славной поляна

хорошего солнца кусок

а рядом жила бы Татьяна

а сверху глядел на нас Бог

бы кошка тихонько кричала

и веял такой ветерок

который концы и начала —

всё выдуть из головы смог

И только единая штучка

осталась в моей голове —

молочная слабая ручка

на солнце в тени на траве

И так бы я славно бы пожил

с таким упоением ел

никто бы меня не тревожил

сам Бог бы за этим глядел

Поутру я вышел бы нивы

свои осмотреть привести

в порядок приличный счастливый

Глаза мои тихо бы шли…

«Вот в белом чистом свете…»

Вот в белом чистом свете

Детей законных нет

Мы незаконны дети

Пусть льётся чистый свет

Огромная ограда

Нас отделила всех

За этою оградой

Моря. Бесстрашный смех

Там жаркая природа

Сидящая больша

И там же там же бродит

Всеобщая душа

Светило накаляет

Колени кости лбы

Как будто посылает

Привет:

Вы не рабы!

Вы дети этой жизни

Смеясь доверьтесь ей

Ходите беспечально

Без стража без властей!

Начальников покиньте —

Се глупые из вас!

Что собрано — то бросьте

Живите каждый час

И каждую минуту

Особенно живи

И у открытых женщин

С мужчинами любви

И смерть есть музыкальна

Она не есть вам страх

Она есть завершенье

В усильях и трудах

Неотделимо вместе

Идут две эти части

И выполнить вторую —

То воссиять. Не пасти

«Да ты институтка белая…»

Да ты институтка белая

Много сил же милая затрачено

Протекает же твоё девичество

Лучше б ты его дала бы встречному

Разве можно нам дела устраивать

Когда наше житие всё временно

И на свете долго не задержимся

Так чего планировать загадывать

Ты живи любезным днём заветренным

Летним днём и жарким и больным

Ах зачем тебе образование

Коли жизнь растает словно дым!

«И я был жив и я на свете лазал…»

И я был жив и я на свете лазал

Смеясь и забавлясь собой

Я выдумал историю сначала

Что буду я прославленный живой

Потом я выдумал историю сложнее

Что про меня про мёртвого пойдёт молва

Зачем она нужна? Сказать я смею —

То высшие для смертного права

Потом как обстоятельства втугую

Мне сжали горло — я подумал так:

Довольно и того — Живу я!

Пусть к простаку ко мне приходит мрак

И вот забыл я корки хлеба ради

И книги и любовь и даже милый сон

И написал в своей тетради

Я счастлив буду смертью унесён

Она не требует бороться и питаться

Лежи сгнивай спокойной тёмной горкой

За земляною тонкой переборкой

Так вы меня уж не вините братцы!

Не включённое в сборники

(архив Александра Морозова)

Корова

На печальной корове ветрами развеянной

И ручьи текут и бегущие

Её яркие раны поющие!

На лице страшный посев посеянный

Её кожа от мяса отклеена

О как сильно она закричала — и утро настало

Мёртвые коровы и живые

обрадовались в мычащее общее стадо

на земле и на небе выли

«Слышьте — тонкие корни

И ты — мальчик-помощник затачивай ножик

Уже можно есть уже можно!»

А с коровьей душой

Вместе двигаются в небе

Четыре копытца запачканы в хлебе

Близко видит луна

И жёлтые скалы ночные

Что корова покинула травы земные

Что по небесной траве ступает

А пьяницы громко жуют

Смерть спеша поедают

Стихи на случай

«Мне надо уже ехать домой…»

Мне надо уже ехать домой

И это нужно делать по прямой

Што же Гробман требует писать

Ему пора уж меня выпускать

Где-где а на небе уже темно

Разве не видно в открытое окно

О том и звёзды о том и цветы

Балкон наполнен. гуляют коты

Меж тем как дома Анна ждёт

А Лимонов домой до сих пор не идёт

Ну, где же может быть он

У. Может в кого-то Лимонов влюблён.

24 июня 1969 года

Три длинные песни. Поэма

(1969)

моей больной жене Анне посвящается

14-Го ночью

Душевное равновесие есть не что иное как обман организма разумом. Всё безнадёжно. всё ужасно. а организм выискивает в этих ужасах будто бы надежду — выпячивает её канонизирует внутри себя и говорит — нет. что ты. живи. вот видишь какое. какая. вот она. оно. Нужно жить. вот это есть. это хорошо. Оно у тебя есть — это — значит ты живи. А ведь все безнадёжно. И надо утопиться либо зарезаться.

Еду ночью в трамвае. Ага я думаю. я хитрый я вроде бы с виду как все. а на самом деле. а что на самом деле? Живущий живущий себя ты ругай. Почему почему так а не иначе?

Почему в двенадцать я должен ехать. почему в первом часу я спешу из гостей? Почему гости спешат от меня — Мы уже не в силах говорить? Но нам и не нужно говорить вообще противно это. Я тороплюсь домой зачем. неужели даже эту условность я не могу сломать. Я выступаю против всего — даже против своего организма. У — ты — сука — хочешь спать? Нет — чего ж ты едешь домой? Или спи тут. здесь у них.

Но он едет домой. Он тащится домой.

А где те с кем я должен состоять в особенно близких плотских отношениях. Да. где же они? Почему они голые не лежат возле меня. Почему они не высказывают. не показывают своим видом этого желания. почему их не двое.

Почему я не могу распуститься до конца. почему я не могу на них излить мочу. а они меня побить. а почему нет крика. шума воплей почему не мелькают жирные части тел?

Где смех и такой и такой и такой. где эти смеха́. эти вопли. эти катания по полу. эти ползанья по земле. Почему я не сдираю с себя одежду не сжигаю её? Когда будет пляска дикарей когда перестанут стесняться. Когда меня будут приглашать а я буду плеваться. топать и хватать за грудь жену чужую не таясь а муж с другой стороны.

Когда уже будет так — Почему я не облююсь и не лежу на полу в блевотине. Почему ты. тебя нет возле и ты не размазываешь блевотину по моему лицу

где то жёлтое и красное. обрывки помидор и всего такого. почему оно не на моей шее. не присохло на моей щеке.

Зачем я стираю свои брюки с мылом и горячей водой. если эти брюки от долгого ношения воняют мочой и моим потным половым органом.

Почему когда я заниматься собираюсь онанизмом. я закрываю окно и ухожу в глубину комнаты чтобы меня не увидели из соседних домов.

Почему когда я еду в одном троллейбусе с иностранными девушками из гостиницы я принимаю небрежную позу. и походка моя одновременно вяла. уверенна и шатается.

Почему чувствуя что ничего сделать не мог ничего сделать с девушкой Таней хотя она шла мне навстречу я называю это психозом. Непорядок был в моём теле.

Почему я испытываю большое наслаждение тихим шёпотом выпытывать у Ольги кто её до меня употреблял как женщину как это происходило. что говорилось при этом и какие были движения.

Отчего я люблю влезши на Соню хватать её именно в том месте где первый сгиб. где нога отделяется от бедра. там для меня притягательно.

Почему занимаясь онанизмом Петров изобрёл способ при котором привязывает половой орган бечёвкой или ниткой а в заднепроходное отверстие вставляет карандаш и когда дёргает за нитку и одновременно сидя шевелит карандаш о сиденье стула достигается удивительное наслаждение — он мне говорил.

Почему когда мне было три года я жил в офицерском доме. Дочь полковника с бобровым воротником и кулинара училась в каком-то классе.

Почему когда пахло столярным клеем от ремонта пианино и все ушли на офицерский ужин они лежали — Ида и её подруга на крае кровати раздвинув ноги

Почему я должен был брать красный с одной стороны и синий с другой огрызок карандаша и совать им в половые отверстия по очереди. А детские трусы были у них на ногах

Почему они потом переворачивались и я должен был тыкать карандашик им в зады. Я помню кусочки кала на этом карандашике. Я помню этот карандашик!

Почему они меня запеленали в кружева как куклу и потом кто-то пришёл стучал и меня распеленывали спешно. или я лежал и был ужас?

Почему мне ничего не удалось сделать с этой Валей. она вся облевалась и я хоть и рвался. но трусы у неё оказались на пуговицах. а я не понял. болван мне было скольконадцать лет. Как бы пошла моя жизнь Ей было пятнадцать. Почему я не смог её обидеть!?

Почему мой приятель рассказал мне о том как он кого-то. какую-то стоя в подъезде. а я представил и обмер

Почему моя жена рассказывала мне что её первый муж свалил однажды на пол в помещении для мусора и там её.

А почему было у меня не такое!

А почему у меня не было такого!

Почему женщина рассказывала мне как её насиловали. а я замирал и слушал и говори. говори. как они сидели голые и как они на ней менялись. Особенно был один молодой.

А что он был? Как он её так делал. Ей что было очень больно? Или он её как-то заставлял крутиться кричать. обхватывать себя или взять его орган в рот. Да? Он над ней издевался?

Почему когда некоторые читают что фашисты схватили двух пятнадцатилетних девочек и потащили их в сад где на сене изнасиловали. им хочется быть на месте этих фашистов. хочется.

Ох уж эта жизнь страшная плоти!

Нет законов ей. нет законов.

Ох уж эта жизнь страшная плоти!

Почему почему я ни в чём не замешан!

Почему когда я смотрю на грубые лица руководителей работ я думаю а почему не я руковожу всем этим.

А как бы я наруководил?

Почему я не дохожу до полного бесчувствия. Вот так. вот так. Вот такие движения. такие энергичные. Такие гневные такие ужасные быстрые! Вот пот от них и всё быстрей всё быстрей. Хотя бы даже гимнастику. Быстрей! Быстрей! ну сильнее ну быстрее. Хо-хо-хо! Эх! зубы стучат. ноги заплетаются… Вот и упал… наконец-то…

Почему нет обо мне слуху…

А почему у богемы где богемы что богемы нет красивых женского пола? Почему красивые женского пола с теми у кого грубые лица. Почему а?

Прошёл тип мужчины-дубины сомнений не знающих с надутыми мышцами.

Я знал человека с огромным лбом. он был слабоумным. но правда достаточно хитрым.

Вот идёт девушка. Какая она смешная. Нет она непонятная. Она не из этого района она не из рабочего района. Хотя она отсюда. Она из какого района. Она из этого района. Но у неё платье под пояс жаркое. На шее шарф! Она больная. Она тихая. у неё улыбка. У неё тихость и у неё улыбка.

А я. какой я легкий. Шагну и тела не чувствую. Солнце пригревает. Почему мне уже двадцать шесть. А почему не семьдесят девять! А почему не пятнадцать.

А мне ведь пятнадцать Я на том же уровне. Как жаль что вот эта и эта взяв друг друга за руки не берут в свою компанию. Такая нежная компания. У них видать и денег нет?

А у меня немного есть. Я бы купил есть. И мы пошли бы гулять по полям. лесам оврагам. купались бы в речке и на них налипли бы водоросли.

Почему меня не берут они в свою компанию?

Ведь не спать же я с ними желаю!

Отряхнуть бы всю плоть — и — душа…

Иль

Стряхнуть бы всю душу — и — плоть…

Почему умер мой друг Проуторов а я ещё жив?

Скажите когда умру я? Неужели когда будет нужно?

Почему эти люди едут на работу. Ещё так рано и почему каждый день. они что с ума сошли? Им не жалко себя. а? Ой! сколько сумасшедших!

Не хочу спать! Не желаю спать! Ишь чего. спать! Нет уж. спать не буду. Лягу потом спать. Потом посплю немного посплю.

Беги прочь от детей расцветающих порыжелый мужчина!

Он целовал её на камне у реки. И это было и потом… а я? Лучшее познала не со мной!

Ах как сдвинулась моя рука как взяла вилку! Как я ем мясо! А вот сбежал со ступенек. Как быстро летят ноги!

Зашёл купить ниток в галантерею. Толчея. потность. и женщины все старые.

Какая приятная булка! Неси домой на вечер. гора и гуляют собаки…

Почему не поползти куда-то раз уж не пойти. Поползти. поползти. всё куда-то в грязи пачкаясь…

Почему нельзя исчезнуть для всех оставить на берегу записку и вещи. А самому запастись другими. Выйти на другой берег. одеться и зашагать. Когда же это случится?

Есть внутренний ритм в середине. Эта мне штука мила. что следую воле души.

К забору этому так и желается придти ночевать сегодня.

Как изо рта воняет!

У старых женщин должно быть и орган старый и вялый.

А говорят что в тюрьмах начиняют платок кашей горячей и суют его. это

женщины…

Что творится когда дети начинают интересоваться своей нижней частью тела.

Боря болеет лежит. Перед ним ковер драгоценный расплылся в равнину. где немец широкоскулый. управляет парой волов в ненастный день.

С туалетного столика скатился флакон с молоком миндальным. Наклонился тебе помочь. Из меж ног твоих завоняло!

Как ужасно что он увидел случайно кусок её ткани. меж ног голубые штаны. Ух. как его потянуло туда!

Мать мне пишет что после болезни рада солнцу. Я тоже мама! И каждой травинке.

Целую меж ног обожаю обвил очень грязную бабу. Целую во все места. Мне кишки бы её целовать!

Прослезился что так переходит. Кусок талии Тани к бедру. Вот так счастье! — и плачу. В пупок ей накапали слезы…

Дай постираю твои штаны. Хоть налип на них кал. Нет мне не. Мне да. И ты загорела солнцем.

Принёс ткань домой. кладу на пол. Крою из ней брюки. А солнце давно взошло. В духоте пташки поют так покойно.

Весь день в квартире один. На безлюдье вымылся в ванной. До чего красивое тело. Даже жалко стало себя.

Иногда я дикая ягодка. Эх. никто не видит меня.

Штаны шить нужно терпение. Длина сто шесть сантиметров. теперь откладываем длину шага. И получу двенадцать рублей. Это обеды для смерти.

Как умирать будет не хотеться!

Почему я уйду один? А другие чего останутся?

Те кто жили оставили книги. Несчастливые мертвецы! Как я доволен собою. В столовую пойду! Не буду писать свою книгу.

Я был в Харькове Москве Симферополе Ялте Киеве и других. Это раньше так назывались предыдущие города.

Здесь кто-то живёт у кого любовь безумная к женщине этой. Почему он терпит любовь?

15-Го

бредёт по холму низкий в кепке и ноги в траву запутал мимо домов шевеля головой набежавшей а внутри в номерном военном белье. Разлука разлука

Несчастье несчастье

жить на этом свете

о счастье счастье

просыпаться в десять часов

и идти есть в пивную!

и за кашею мясо съедать

и за мясом кашу съедать.

Я живу в нанятой комнате. Сегодня ещё за месяц отдал измятые деньги свои. но зато какая комната. Как холодно в ней

Несчастливые дневники переходят перемежаются со счастливой книгой. В пустом раю на диване.

О Вергилий куда ты завёл! Тут магазин а там помойные ящики. Всё время дующий ветер доставляет в мой нос неприятно!

Мелькнули мне купола Флоренции милые кровли. милые комнаты. здесь я родился. здесь пил из соска молоко.

На заводе радиодеталей мрачный шум изнутри. там я работал а умер внезапно на бумажной фабрике в день Армии Советской.

Она Елена. какой подходящий но грустный подарок мне!

О. Елена — аборт твой не от меня! Как грустно всё это. Ты сбросила одеяло с него. я люблю тебя голого. без этой шкуры! Вот любила его — а я же что!?

В бывшей барской усадьбе теперь санаторий больных детей. О думы под липами Маши горбатой!

В суете я родился и мне умереть в суете. Длинных ног приятен разрез. На сухой каменистой земле я топчу ногами тебя. Ты меня не любить — не моги!

Подлая сколько лет я размазываю слёзы что ты не являешься!

Купил хлеба много — и каждое утро его в одиночестве с чаем!

Мечтал о девушке очень красивой в поле вечернем которую изнасиловал и убил. Ухожу и вижу кровь. С большими глазами.

Сочинил стихи об акации. На дороге она стояла на дороге она цвела. Мотив неприятен очень.

А почему я не могу раздеть того кто мне нравится. как узкие крылья рубашки лежат на её плечах. Тесёмки кружевные её. Мягкий сосок. Ночь росла на дрожжах. Было загублено многое.

Кто лежал на полу тот помнит мать отца-старика и сестру.

Раньше жили в далёком городе. Под широкополою листвой гулял в Харькове милом.

Ненасытный солнечный сок обжигает меня. течёт.

Я разрезал палец её и она беспомощно смотрит. Отчего не плачет ещё?

Лезла всю жизнь к скотам. Думает плохие все люди. А у меня есть друзья которые меня защитят?

Живёшь один раз — он и она говорят. Кто их учил чепухе. Почему не следят за былинкой.

Почему тут стулья в пыли. Видно давно не жили. Приходите живите скорее.

Нет на свете мещан. Это такая глупость. Живут. животами касаются. Лишь не осознали себя.

Скорее назад в детство. Укройте папа и мама!

Всё утро лежал голый сверх одеяла на животе. С ужасом думал о страшной

могиле. Заснул и во сне кричал

Мамочка я не хочу в могилку!

Мамочка я не хочу в могилку! год уже я не видел маму.

Как славно спалось и елось у папы и мамы! И как тосковал!

Тема поэмы ГУМ — много людей.

Из записной книжки можно сделать поэму. фамилии друзей потекут и потянут.

Лето в конце. Листья шуршат. А на далёкой дороге видимо тёрн освещён.

Что-то во сне прозвучало. как будто удар бичом. Пейзажных нам стихов не возвратить — они давно прошли.

Весь день мне современный стих играет на губах. Иду я лесом загородной тропкой и все же нет — пейзажные стихи. А в комнатах творится небывало!

Почему почему мне пришлось избежать этой женщины в белом платке.

Толстый здоровый мужчина теснит в трамвае меня. Ну ничего я куплю пистолет. Так и выстрелю в наглую морду.

В холодный вечер пахло арбузами в городе осень уже. Женские ноги в чулках.

Денег мне нет. А то бы зашёл в освещённый большой ресторан.

Вечером увлёкся и за ними бежал и шёл. Ту и другую я потерял из виду.

Перед тем как заснуть мыл в ванной своё лицо и после помыл ещё половой свой орган.

Как интересно спит она? Что на ней остаётся одето?

Я вновь одинок как и десять лет назад. Я одинок и нет мне надежды. Вновь бегу подметаемый ветром в поисках встречи и дрожу и пытаюсь судьбу обмануть

Все умирают и я стою в очередь эту. ты бы мне заменила… приди и всё замени…

17-Го

лежал и игрался в ванной

Так как маленькое дитя

Ручки ножки какие длинные

Неужели всё это сгниёт!

Холодное лето нынче

Комната от табака друзей

Не выветрится никак

Вчера набежали Володя-Аркадий

Шелестят деревья земли

Ну такое холодное лето! Прямо сил моих нет!

Двести рублей собрал. Осенью отдохну

К морю обрыв сбегает

Задумчивый посижу

Сколько силы в двухсот рублях! Даровали осенние скалы и девочку с водорослями в корзинке. Белый платок на боку.

Лежал и игрался в ванной

Так как маленькое дитя…

Что же это…

Неизменяем

Человек выходит от возраста?..

Глубоко и таинственно в саде. И оттуда исходит плач. Не простой а с криками с воем. Против окон моих расположен морг. Но не нужно менять квартиры. Привыкать ничего не стоит.

Я поеду и буду я жить сколько хватит. Собираю упорно деньги. Напрямую иду к мечте.

Вот ещё мне один заказчик. Скульптор. он и его деньги будут мною приложены к силе. Что меня перебросит на юг.

Как был в клеточку матерьял. Чуть не вырвало. так рябило. но и с ним я справился тоже. Ценою восьми часов моей маленькой глупенькой жизни.

Под окном безобразный цветок. Вылез. Вырвал его. Не ленился.

Что со мною что дрожь по утрам подымает меня с постели. Одинок я остался сейчас. Нет жены а других полюбить не удастся.

А без плоти не обойтись. тоже мучит она кошмарно. Всё красивое у меня. Даже мой половой орган.

Вот он вылез из-под одеяла. Эх. варёному мясу похож

Ведь так холодно за окном и уже пришла водная осень

Я лежал и игрался в ванной

Так как маленькое дитя

Эту воду я теребил

Эту воду я очень любил

Два корабля во сне. Летели волну взбивая «Гигантомах» один. «Сорокопад» другой. И в этих названьях безумных…

Птичка качает ветки. Нет у ней прямого пути.

Золотая солёная рыба ты лежишь одиноко.

Как глубоки у этих пьяниц глаза. Некоторые глядят счастливо.

Сколько пути от Москвы до Москвы и сколько пути до тёплого моря

Вся дорога залезла в щавель. И не вылезти ей оттуда. Потерялась и ты из дома. О твой каменный старый дом!

Родители! Родители! Помогите мне жить на свете! Помогите мне умирать!

Нет ты должен остаться один

Все потонут поэты в одном

Он придёт и рукой пошевелит

Просочились меж пальцами. вы.

Сто иголок я в год потерял

Не найти мне их никогда

Пять копеек тогда закатились

Вечно будут лежать у мышей

Игорь Йосифович! Вы меня помните!

Вместе с вами я выпивал. Молодой и безумный влюбленный. мне светила моя жена. А как были вы одиноки!

вспомнил тот кусок ветчины.

На реке следы лодки

Коротка жизнь

Закипает так чайник длинно

Два корабля во сне

Дремали на белой волне

Вот письмо что писал я в субботу. Я был пьяный. такое письмо. Все вернись кричит. Я порвал его. нет оставил. но неважно уже. Всё равно ведь.

Я её попросил чтоб оставила. Нет!

Как уютно постель освещённой была.

Я сказал «Вы оставьте меня

Мне недолго ведь жить

Как же вам уснуть без меня»

И действительно как она может спать

И действительно как она может спать

Я бы голову ей положил на живот

Нету грязи во мне никакой

И любой сантиметр целовать

Пить его можешь ты

И поэзии форма пройдёт

Но не кончатся вечер и ты.

Ах я не хочу заниматься этим — сказал он. но нужно. Что поделаешь — секс.

Зато потом работаешь спокойно. Пишешь себе картину.

Живущий не ходи по комнате!

Остановись! Где ты оставил себя.

Не под вишней ли ты лежишь.

До сих пор Украина твоя.

Лепестки засыпают тебя.

Почему ты не плачешь гордец! Слезы пусть заливают тебя. Чёрный шар головы покати по полам по доскам по ногам

Этим женщинам в лица взгляни

Пусть поддержат они тебя

Своим плачем такой же длины

Пусть приходит слеза к слезе.

Шестого июля он организовал братство плачущих. За это его нужно расстрелять.

Он всегда ходит в чёрной шляпе

Темнота наступает в Анапе

Темнота придавила песок

За границей все ночи светлы

Какие разбитые ботинки!

Он старается делать вид. что приличный он человек. Что другим он людям сродни. Безуспешно скрывается он! Не берут его люди в свои

Ты чужой! Ты чужак! Ты чужак!

И тебя надо бить убивать

иль хотя бы шляпу сбивать

А они эти — в бюстгальтерах

А они эти — в шёлковых трусах

А они эти — с подкожным жиром

А они эти — выбривающие подмышкой

А они эти — тебе не простят

Ох уж знают они. догадались они о тебе… даже слишком

Сколько кладбищ вокруг

Укушу зарычу я себя

Мне не мило ничто

Мне придётся ещё умирать

Но ведь я не хочу не хочу!

Так бы жить целый век и покойно и тихо. Мухи пусть даже жужжат

Моя любимая моя мягкая

Давай поцелую тебя между ног

Как меня измотали загадки

Даже орган мой половой

Обессилел от муки такой

Он не хочет

Дни жизни сладки — ноги твои гладки

Уу как я на тебя разозлён

Ты все хочешь чтоб был я влюблён

В темноте только женщина — Бог

Среди голых — женщина Бог

Средь красивых тогда отбор

А все умные — это сор

Мудрецы стыдливо идут

Пронося животы из воды

и кривую ногу́ и дырявую грудь…

Женщина без тебя я ничего

совершеннейший я дурак

и могу умирать или жить

это уж всё равно без тебя…

Вот полетели облачка

какие быстрые они

Меня запомнили что жил

Да был такой средь нас ходил

Когда ушёл не знаем мы

Куда ушёл? Да в царство тьмы

Над ним работает червяк

он в клеточку носил трусы

и просыпался от осы

влетевшей в летнее окно

ходил в соседнее кино

и кроме этих был поэт

Ура! Ура! Его уж нет.

Серьёзные большие вещи нужно решать максимально простыми средствами

Ты — меня

Я — тебя

Ты — меня

Я — тебя

Ты меня а я тебя

Ты жила —

и я жил

Ты жила я жил

Мы жили

Ты в одной могиле

А я в другой могиле

Почему развели разъединили! разъединили!

Полностью нету мне ничего. Чаю мне с сахаром нету

Нету пирожных во рту никого.

Десять килограммов муки!

Испачкал ботинок и брюки потом.

на этой свалке воняет котом

и грустные чувства глядятся в окно

Лимонов Лимонов

А Лимонов

А Лимонов

В чёрной шляпе шёл гулять

обонять и осязать…

Мы все поэты. Нас всех надо расстрелять. Пусть живут только жабы на этом дне… Пропади ты болото…

Русская икона

накрытая попоной

увёз наполеоновский солдат

А в этой церкви свежей

стояли кони тоже

Я обращаю ответвлённый взгляд

и солнечно и редко

дымилась наша клетка

земля нам отведённая судьбой

и жил на ней Лимонов

пока ещё не старый

но чем-то диковатый и смешной

Вот не знает Чурилов

Что Лимонов поэт большой

А мы с ним дорогие друзья

А когда он это узнает

то меня живым нельзя

Он живёт в Харькове тихом

что похож на пустыню летом

Никогда он моих стихов

В руки брать не умел читать

И ещё многие не знают

Что Лимонов поэт — и какой!

А я с этим чувством встаю

и спать тоже с ним ложусь

я знаю свою судьбу

и трепещу от неё

манит меня она пальцем

заговор у ней на губах

нет не надо мне тайны твоей

я глухой для цели такой

не поведай того что будет.

В золотом соке солнца

Купались лавочки городские

Инвалиды и больные

сидели молча

И уже целый час я ищу своих ран череду

с тёмной ночью давно обнимался

обдеру с тебя племя коры

Ах какая красивая ты

так и хочется есть тебя чавкать

заедая пушистым листом

Мы легли на кровать

Я танцую и ты

Что любовь свои запахи льёт

это так хорошо и печально

Ноздри дробно стучат на заре

Красных крыш мне открылась равнина

Так бы жил так бы жил

Плакать надобно в белый платок

Орошая его понемногу

В пивной. Не снести оскорблений ему. Плечи сдвинулись. Тоже доказывает. и слова ни о чём. Лучше б все помирали!

Понимаете правду смертей? Как воняют они как мерзенны. И особенно старых поток! До чего препротивно на них опираться. Неприятно им песни давать.

Я веду на вокзал свою нищую старую тётю. Словно я есть еврей над которым виется дымок.

Моя нация есть этих русских безумное племя. Это я оттого так впадаю порою во тьму…

Золотистые думы голов. эти красные думы. Перескок перепрыг и удар! У нас климат жестокий. квартиры у нас морозны. У нас утром в кальсонах тёплых в воскресенье мужчины сидят. Долго думают в зеркало глядя. Да и женщины тоже верны на заре. Они могут влачиться подобно любимой собаке и вылизывать пятки. и страшно глядеть на тебя. как заснёшь так наклонится.

У. у. до чего страшны очи. Угадай ее мысль…

Как красива собачая жизнь!

В грязной комнате жил. Вход с мороза один коридорчик. Узкий маленький туалет. Как красиво зимой. было жарко в одной рубашке. выходил на мороз и стоял на босую ногу

Почему мне себя не любить. Ведь я очень красив. По какому-то странному счету. Если больше представить чем может любить человек

Мне все женщины матерью стали. Каждый раз защищают меня. И они бы убили грядущих моих убийц если б знали. Не всё им на свете известно.

Помню я дверь столовой открытую в солнечный свет. Борщ смеющийся. ты с золотыми ногами. Как я сладкое это виденье люблю. Но нельзя его часто к себе вызывать. А то может оно истереться.

У меня из фуражки вылазит волос клочок. Я иду доставая в кармане платок.

Моя жизнь в одной комнате кончилась позавчера. началася в другой.

и танцует вокруг мошкара

Очень беден. Нет денег совсем. Всё так трогательно в одежде

Вот платочек на шее — он старый

И рубашечка старая тоже

Пиджачок потёртый и всё же

Я пытаюсь казаться моложе

Я богатый чужим добром

И чужими злыми делами я полон

Я злодей!

Я безумец убийца и вор

Каждый день мои руки в крови

облысел я от жаркой любви!

изнасиловал многих в кустах

весь мочой я пропах

В моих брюках огромный половой орган

У меня грубое лицо

И чужими злыми делами я полон

Я первый муж своей жены

Я первый снявший ей штаны

Я первая моя жена

Впервые лёг он на меня!

О. он снимает мне штаны

о мясо нежное на бёдрах

Ещё никто его не видел

Я первый девушку обидел!

Меня обрили и ведут в тюрьму

я умираю на ходу

В кровати совершая разврат

со мной две девушки лежат

и нежный палец мой погладил

отверстие в олином заде

Байковое одеяло какое атласное

Что ж

Ольга такая прекрасная

А тяжёлая как кобыла Марина

Меня горячей мочой обварила

Я живу я разлагаюсь

Давай давай моё мясо. тушись!

Вытекай из меня семенная слизь

А я даже не утираюсь

Утром и вечером

спать да и спать

Ночью в безумной постели валяйтесь

Я никогда себе не прощу

что умер не вовремя

Вот гудит паровоз. Этот крик мне

до горла достал. Застеснялся я очень

Как я непрактичен

Не умею пойти

и продуктов купить принести

Не умею просить ничего

и так слаб что удар мой не стоит

Меня всякий мужчина побьёт

Мне хотелось бы сильным быть быть

И за это я отдал бы своё уменье

Написать любое стихотворенье

Забирайте

А силу давайте мне

Сколько нужных людей умерло на такой войне

Как неумолимо!

Я от гибели вдаль убегу и запрячусь. Может быть не найдёт. Тихо! Вот она вот! Ох хотя бы прошла. Как дрожу сумасшедший ребёнок

Птичьи крики звучат…

Резал резал я вену свою. И скользила по лезвию. О до чего прочна! Матерьял такой твёрдый взяла природа — она! Я лежал в луже крови. Головою в ней я лежал. Было стыдно что я бежал.

Сердце чавкало как калоша. Всё в мире драгоценно. Любимый мой ребёнок. Тягучая и сладкая жена.

1969 год

«Русское»: из сборника «Оды и отрывки»

(1969–1970)

К юноше

Как за Краснодаром тёплая земля

Как за Краснодаром бабы шевеля

горячими косынками

стоят с большими крынками

тазами и бутылками

кваса́ми ложкой вилками

Кто держит огурцы

Кто собственны красы

на мощных на ногах

Они южанки — ах!

Приблизимся к народу

попробуем погоду

и палец послюнив

и голову склонив

Холмы! Холмы зелёны

хотя и отдалённы

и белый плат Елены

и шаль подруги Маши

и тёмный взгляд Наташи…

Кого счас школы вот навыпускали?!

Нет… ранее таких не увидать…

Они прошли и груди их трещали

и воспалённые глаза подстать

Их ноги двигались темно и пламенея

прикосновенья жаждали они

За что рабочие все умерли жалея?

Чтоб процветали толстые они…

Живите все в провинции ребята!

И кормят и гуляют там богато

и розовая кожа у детей

и больше наслаждения речей

полученных средь груды толстых книг

Библиотек неиссякаемый родник

Где девы старые чисты и су́хи

Протягивают книги. тихи мухи

летают безответственно вверху

Вот там и зарождается «Бегу!»

Бегу в столицу! Где другие лица

Нет не беги. Позволь остановиться

Ты видишь взгромождения людей

На небольших участках площадей

Ты видишь бледные раздвинутые толпы

Ах! В старый сад ходить побольше толку

и в греческих чувя́ках и носках

из дома деревянного. в плечах

косого старого. но милого урода

выглядывать «Какая есть погода?»

День выходной. К тебе придёт Наташа

и потечёт журча беседа ваша

литературные журналы обсуждая

вином домашним это запивая

Ну что тебе ещё?!.. возьми жену

Не хочешь — пей — иди спускайся к дну

Но только дома — в милом Краснодаре

Зачем тебе поехать. Ты в ударе!

Одумайся о юноша! Смирись!

В столице трудная немолодая жизнь

Тут надо быть певцом купцом громилой

Куда тебе с мечтательною силой

Сломают здесь твой тоненький талант

Открой открой назад свой чемодант!

«Весна — пора любви…»

Весна — пора любви

и лёгких китайских построек

Пора туберкулёза

Кактус отпочковался

Молодые горячи

и жмутся по тёмным углам

Петя хватает Нину юной лапой

чтобы решиться потребовался год

И как мило

как непостоянно

шумит утром чайник

предвещая великие перемены

«Белый домик голубки…»

Белый домик голубки

Хитрые маски судеб

Сплетёнными вторые сутки

я оставлял пальцы свои!

А земля всегда цвела в мае!

Всегда до грехопадения цвела земля!

Земля всегда побуждала к греху

Большому и малому

Возбуждала к пролитию сладкой крови

Ибо что и за жизнь без греха

Что за жизнь

без печали по невинно убиенному

царевичу Димитрию

на песчаных дорожках

в майском саду

Что за ночь

если не убивают Андрея Боголюбского

Если не находят его под крыльцом

что это за ночь тогда

И разве жаркий летний полдень

это полдень

если он не нагревает

чёрных траурных одежд матерей

и белотелых дочек

Ах это не полдень тогда!

«Когда с Гуревичем в овраг…»

Когда с Гуревичем в овраг

спустились мы вдвоём

то долго не могли никак

мы справиться с ручьём

Большая лаковая грязь

мешала нам идти

А мы с Гуревичем как раз

собрались далеко

Гуревич меньше меня был

но перепрыгнул он

А я пути не рассчитал

и в грязь был погружён

Дальнейший путь не помню я

вернуться нам пришлось

В пути стояла нам гора

или лежала кость

И сам Гуревич потерял

свой разум. стал угрюм

и долго-долго он стоял

весь полон мрачных дум

Когда пришли мы наконец

к строениям своим

Гуревич мне сказал —

поход… сей мы не повторим

и никакой другой поход

и больше никогда

мы не спускалися в овраг

где льётся вниз вода

«Дует ветер…»

Дует ветер

и шумят золотистые деревья

Я не умею играть на пианино

и читать на французском языке

Что мне делать!

Уронил руки на колени

Шумят золотистые деревья

Надеть что ли кепку

и пойти в свежем тумане

Как я влюблённый!

И как я грустный!

«На курорте в Баден-Бадене…»

На курорте в Баден-Бадене

Заплатив всё те же деньги

Можно жить очаровательно

Что же есть-то — кроме жизни!

На курорте в Океании

заплатив всё те же деньги

можно жить очаровательно

что же есть-то кроме жизни!

«И белый вечер…»

И белый вечер

и золотые городские трёхдольные фонари…

Господи! отведи руки твои…

Отведи в стороны. отведи ввысь

и будто путешествуя

забудь меня

Он так и сделал

Он будто путешествуя забыл меня…

и сколько оказалось сараев

школ. пивных

сколько мерзких построек

сколько выявилось жутких людей

А ведь раньше не было

Эх забыл ты меня

Эх забыл…

«Кто лежит там на диване — Чего он желает…»

— Кто лежит там на диване — Чего он желает?

Ничего он не желает а только моргает

— Что моргает он — что надо — чего он желает?

Ничего он не желает — только он дремает

— Что всё это он дремает — может заболевший

Он совсем не заболевший а только уставший

— А чего же он уставший — сложная работа?

Да уж сложная работа быть от всех отличным

— Ну дак взял бы и сравнялся и не отличался

Дорожит он этим знаком — быть как все не хочет

— А! Так пусть такая личность на себя пеняет

Он и так себе пеняет — оттого моргает

Потому-то на диване он себе дремает

А внутри большие речи речи выступает

«И Вас Васильевна и Вас…»

И Вас Васильевна и Вас

Я вспоминаю всякий раз

И Влада-сына вспоминаю

И Лёньку сумасшедшего витаю

И проплывает предо мной

Ваш огород с его травой

У Лёньки в Павлограде менингит

он палец отрубил — Вы знаете!

и выбросил его в окно

Ах вы же раньше умираете!

И палец Вам уж всё равно

А Ваш Шепельский ямы рыл

Чтобы живот не рос — ходил

Он в горы часто — по горам

И фотографий много Вам

Я благодарен что Вы маме

моей заняли денег чтоб

велосипед купить тогда мне

Ах Вам тогда купили гроб!

А я на свой велосипед

Всегда садился — Ваш сосед

И ехал с Лёнькой — ему лучше

на Ваш далёкий огород

Какой вы странный все народ!

Десятилетия назад —

Такие люди все подряд

Шепельский Влад

Шепельский Лёнька

Он овощ продавал частенько

Да продавал за пятаки

Все менингитцы чудаки

Поляки тоже очень странны

Полуполяки так туманны

Стираются всегда они

И остаёмся мы одни

«Из города Синопа…»

Из города Синопа

И в город Рабадан

Скользя в песке осеннем

Шёл странный караван

Висели тихо уши

У мулов. лошадей

Светил привольный месяц

Но не было людей

Все люди незадолго

На всей на всей земле

Ушли ушли за Волгу

Кто только уцелел

Ведь полчища китаев

Пришли на наш очаг

И многих умертвили

Но умирать стал враг

Спокойные китаи

Лежат в полях мертвы

Хотя бы их десяток

Что не встаёте вы?

А это всё от мора

Которого из рек

Случайно наземь вывел

Учёный человек

Мор тихий и незримый

Всю землю обошёл

Скотов земных не тронул

А человека свёл

Травою зарастают

Деревни города

От ветра упадают

Холодные дома

Воспоминания о Капуе

Капуя была длинной

Капуя была тонкой

Капуя была милая

Она была вместительная

Капуя хороша была

Она была озарённая

В ней тихо ехала коляска

Лучше Капуи ничего не было

Ибо в ней тихо ехала коляска

Ибо коляска ехала в тени

Ибо на коляску всё время падали тени

Тени от зданий падали на коляску

И тени от зданий пробегали по мне

Потому что я сидел в коляске

И я рассматривал Капую

Капуя была прохладная

В Капуе продавали вино

Вино продавали на блюдце

В Капуе были хорошие блюдца

Которые стояли на столиках

А столики стояли в тени

А на столики клали шляпу

Вот чем отличалась Капуя

В Капуе можно было видеть как идут женщины

В Капуе они ходили особым образом

В Капуе у женщин были яркие губы

Изумительно большие груди пучились

А мясо на ногах выглядело замечательно

Можно было целый день просидеть в Капуе

И не думать ни о чём другом

Только о Капуе

Капуя и Капуя

И только Капуя

Капуя

Капуя

«И этот мне противен…»

И этот мне противен

И мне противен тот

И я противен многим

Однако всяк живёт

Никто не убивает

Другого напрямик

А только лишь ругает

За то что он возник

Ужасно государство

Но всё же лишь оно

Мне от тебя поможет

Да-да оно нужно́

«Кто теперь молодой за меня…»

Кто теперь молодой за меня?

Почему же отставлен я?!

Ах наверное я что-то делал не так!

— Нет ты делал всё верно и так

Но как бы не делал ты

Отставят тебя в кусты

На светлой поляне другой

А ты в темноте сырой

«Откуда это? да откуда это…»

Откуда это? да откуда это?

Такая грустная страдальческая форма листьев

Откуда о! Откуда это?

такая пыль на листьях

и такая

влюблённость в эту землю и несчастье…

Не вспомнит тело…

никогда не вспомнит

откуда и цветные рамы

а также деревянные сараи

и старого мне дерева изгиб

Откуда это? но откуда это?

не вспомнит тело… вновь не вспомнит

Саратов

Прошедший снег над городом Саратов

Был бел и чуден. мокр и матов

И покрывал он деревянные дома

Вот в это время я сошёл с ума

Вот в это время с книгой испещрённой

В снегах затерянный. самим собой польщённый

Я зябко вянул. в книгу мысли дул

Саратов город же взлетел-вспорхнул

Ах город-город. подлинный Саратов

Ты полон был дымков и ароматов

И все под вечер заняли места

К обеденным столам прильнула простота

А мудрость на горе в избушке белой

Сидела тихо и в окно смотрела

В моём лице отображался свет

И понял я. надежды больше нет

И будут жить мужчины. дети. лица

Больные все. не город а больница

И каждый жёлт и каждый полустёрт

не нужен и бессмыслен. вял. не горд

Лишь для себя и пропитанья

бегут безумные нелепые созданья

настроивши машин железных

и всяких до́мов бесполезных

и длинный в Волге пароход

какой бессмысленный урод

гудит и плачет. Фабрика слепая

глядит на мир узоры выполняя

своим огромным дымовым хвостом

и всё воняет и всё грязь кругом

и белый снег не укрощён

протест мельчайший запрещён

и только вечером из чашки

пить будут водку замарашки

и сменят все рабочий свой костюм

но не сменить им свой нехитрый ум

И никогда их бедное устройство

не воспитает в них иное свойство

против сей жизни мрачной бунтовать

чтобы никто не мог распределять

их труд и время их «свободное»

их мало сбросит бремя то народное

И я один на город весь Саратов

— так думал он — а снег всё падал матов

— Зачем же те далёкие прадеды

не одержали нужной всем победы

и не отвоевали юг для жизни

наверно трусы были. кровь что брызнет

и потому юг у других народов

А мы живём — потомки тех уродов

Отверженные все на север пробрались

и тайно стали жить… и дожились…

Так думал я и тёплые виденья

пленив моё огромное сомненье

в Италию на юги увели

и показали этот край земли

Деревия над морем расцветая

и тонкий аромат распространяя

и люди босиком там ходят

Ины купаются. иные рыбу удят

Кто хочет умирать — тот умирает

и торговать никто не запрещает

В широкополой шляпе проходить

и тут же на песке кого любить

Спокойно на жаре едят лимоны

(они собой заполнили все склоны)

и открываешь в нужном месте нож

отрезал. ешь и денег не кладёшь

А спать ты ночью можешь и без дома

и не нужны огромные хоромы

и шуба не нужна от царских плеч

просто на землю можешь смело лечь

и спи себе. и ихо государство

тебе не станет наносить удар свой

Конечно та Италия была

Италии отлична пожилой

Она совсем другой страной была

совсем другой страной

Я образ тот был вытерпеть не в силах

Когда метель меня совсем знобила

и задувала в белое лицо

Нет не уйти туда — везде кольцо

Умру я здесь в Саратове в итоге

не помышляет здесь никто о Боге

Ведь Бог велит пустить куда хочу

Лишь как умру — тогда и полечу

Меня народ сжимает — не уйдёшь!

Народ! Народ! — я более хорош

чем ты. И я на юге жить достоин!

Но держат все — старик. дурак и воин

Все слабые за сильного держались

и никогда их пальцы не разжались

и сильный был в Саратове замучен

а после смерти тщательно изучен

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Четвёртого сборника»

(архив Александра Жолковского)

«О гнусное мышление. Ужасное мышление…»

О гнусное мышление. Ужасное мышление!

Уйди ты от меня!

Приди ко мне ты — творчество

столь странное столь спящее

А ты же — у! мышление! —

Уйди ты от меня

О разрушитель юности

мышленье завлекательно

Высокое. узорное. совсем монументальное

Его колонны вверх!

Скорей рассыпься вовремя

поганое мышление

туманное строение

погибель чудаков

«Ольга написала мне письмо…»

Ольга написала мне письмо

В холодный многомиллионный город

Письмо Ольга написала

И в письме она вспоминала

/вспоминает/

какое лето было. и какое лето бывает

Ах Ольга! Ты не писала три года

А теперь зачем написать решила

Очевидно Ольга ты забыла…

Ах Ольга Ольга. такова твоя природа

Мне Ольга конечно не забыть домик

Выходящий дверью в пустые зелёные горы

Мне ли Ольга не помнить восторженные разговоры

И моих бедных стихов целый томик

Ольга бедная ты льстивая женщина

Мне в этот холод посылаешь привет

Спасибо. Но я не обезоружен

Я никогда не приеду. Нет!

Я буду жить тут до такой степени

До такой степени… пока пропаду

Пусть выволакивают пустое тело

А я лично сам — живой не уйду!

«Светом я озаряюся — Как же я необходим…»

Светом я озаряюся — Как же я необходим!

Хоть я тобой презираюся — Буду тобой любим!

Родина! местность жительства. место страданий ты

Я тебя знаю — веточки. этот овраг. те мосты

Эти партийные здания. тот магазин большой

Родина! Как ты с Ванею — со мной так — нехорошо!

Я есть твоё исчадие. Ты меня призвала

Тебе от меня не избавиться. Будут у нас дела!

Коли поэтов по́ боку. то кто в тебе будет жить

Я не прошу комнаты. но береги меня — ить

Я ить твоё дарование. твой поднебесный клад

Со мною не будь как с Ванею. А я постараться рад

Мне материальных благостей. ты не дари не давай

Единое — изменися ты и рта мне не закрывай

И тело моё — так длительно. выжидаемое в тебе

Не пережуй отвратительно. чтоб кровь моя на губе

Светом я озаряюся! Как же я необходим

Пусть я не презираюся. А буду тобой любим!

«Нас очень много. очень много…»

Нас очень много. очень много

И оттого нам тяжело

Нас окружает и смущает

Большое «но» большое зло

И это зло мы сами сами

И наше общее число

Мы надсмеялись над богами

Они что нас держали зло

Но нас держали ведь разумно

Согласно нашему числу

А что наделали мы сами —

Мы поклоняемся числу!

«Что-то знает Флюорент…»

Что-то знает Флюорент

Много прочитал Крюков

Умён по книгам Мешков

А я их всех за пояс!

Дело в том что умнее я

Ум особого свойства

Ум имеет душа моя

У них же имеет тело

«То мать мне хочется увидеть…»

То мать мне хочется увидеть

То Родину свою позвать

То белый свет возненавидеть

Его то снова увидать

Я так привык к квартирной жизни

и мне природа не своя

Да где она вообще осталась?

весь город — мрачная семья

Которая с пути вдруг сбилась

но так упрямо и живёт

В ошибке злостной не винилась

и та ошибка всё растёт

Сегодня комнаты заводы

задымленные этажи

нам заменили вид природы

когда он розовый лежит

И что нам во дворах та зелень

она и пыльна и глупа

Как человек лицом забелен

на краску так она скупа

Мы рабски слушаем газеты

немного с женщиной живём

Ещё остались нам поэты

но мы их жалкими зовём

Они и вправду очень жалки

Ах как боятся нищеты!

и пишут /и не из-под палки!/

и пишут против красоты

Их собирается так много

У них основан и союз

Но все они забыли Бога

и не получат русских муз

Си едоки и самозванцы

пройдут бесследно на Руси

Вот пишут хорошо — британцы

от их поэзии вкуси

Читая Тома Элиота

ты очень многое поймёшь

и завтра утром на работу

уже конечно не пойдёшь

Здесь заключается опасность

Чтоб ты бы на работу шёл

Меня Лимонова печатать

Не хочет государства стол

«Маленькой собакой опечален…»

Маленькой собакой опечален

что она всё маленькой живёт

фаэтон её почти раздавит

детвора её нещадно бьёт

как это… хоть звери. с ними люди

беззащитны не нужны́ и злы

я бы бить их всё же отказался

Для того ль они совсем теплы

Для того ли со смешной гримасой

пробегут куда-то пробегут

как их можно бить. их виды. классы

их роды́. когда уже поймут?!

вы не троньте этую собаку

было б беззаконно и грешно

этакую малую собаку

ведь не от собаки вам темно

«Я вечный содейственник детям…»

Я вечный содейственник детям

В их самой любой из игры

Я вечный содейственник людям

хоть это работа. хоть это пиры

Я вечный содейственник жизни

и страшной и гордой и злой

себя не считал посторонним

на жизнь я не топал ногой

Да я и стонал. я и плакал

но я безобразно любил

в опасности божией грелся

бежал. и опять приходил

Любил я седую большую

жену свою с целой судьбой

кто был до меня — я ревную

люблю её с каждой ногой

люблю её всякое место

и низ у её живота

она у меня как невеста

и вечно всё мной занята

чего-то она и не знает

и чем-то меня она бьёт

ну что же. она не бросает

не хочет пусть я пропадёт

Весёлую стужу не видел

красивое лето ценил

обидел кого я? обидел

меня кто обидел — простил

Один меня в школе тиранил

едва от тирана ушёл

меня очень долго он ранил

но я помириться нашёл

душевные силы и флаги

повесил и знаки «смотри»

есть многие зло́бны и на́ги

ну Бог с ними! их не бери!

В России конечно замучат

Ну как же! Они ль не сотрут

Другому — противному учат

и все миллионы идут

но я-то не для миллионов

А кто из мильонов бежал

тот способ найдёт для поклонов

на мой приходить пьедестал

«Вот ты и пыли себе…»

Вот ты и пыли себе

Вот себе старай

Если б привела зато

Ты дорога в рай

А то приведёшь в какой

Новый Казакин

или приведёшь опять

В старый Старостин

или приведёшь меня

в жёлтый Тростянец

или приведёшь в Бобров

где возник отец

или в Лиски приведёшь

или в Острогожск

(ну коли хоть так ведёшь

а коли под нож!)

Что я буду делать там

Новый Казакин

Люди будут бегать там

а я всё один

Нету мне скамеечки

Двери мне в заборе

Разве же подробности

Это ли не горе

Скажешь крепко выпивши

Еду в Тростянец!

посмотрю там что-нибудь

похожу. съем щец

Но сквозь хмель неясная

думка. и смелей

Эта цель напрасная

Там не веселей

Что Бобров что Лиски

всё одни дела

и в стране английской

те же зеркала

Подходя к ним видишь

то чего не хошь

Ах Лимон Лимонов

Как ты всё живёшь?!

«Бедняки…»

Бедняки!

Я не люблю бедняцких

крышек спин и рваных старых хат

я не люблю их немощей сквозняцких

А я считал себя всегда богат…

Они — себя забившие навеки

у них душа имеется глухая

А то бежала бы сколь можно к свету

У них душа ленивая зубная

«Мне — который узнал творчество…»

Мне — который узнал творчество

и грустно вскинул его на плечи

Мне обидно и больно

за те яростные заблуждения

в них впадают вокруг меня

я — потому что у меня ветвистые пальцы

склонен не к раздумьям

а к погружению в таинственный мир

Я блуждаю по коридорам памяти

с маленькой глупой лампой

томительно не желая остановиться

Потому что как только остановлюсь

возникают бедность и горе

А я их знать не хочу

знать не хочу

И не вижу

И не вижу

«И выходит на берег неизменный…»

И выходит на берег неизменный

молодой человек Иван Петрович

на заливе его уже видали

он приехал из города большого

вызывает он злое удивленье

Говорит тогда Иван Петрович

с городскою тихою усмешкой

«Я свяжу вам это море неприлично

с вашей жизнью сельскою и дикой

Эта связь старинная большая

Вам покажет мягкими словами

что такие вы не одиноки

и сродни вам приходится стихия!»

На него в народе зашумели

«Уходи городской ты и поганый

ничего ты здесь не понимаешь

а не то убьём тебя и бросим!»

И в ответ сказал Иван Петрович:

«Я то думал что народ явленье чисто

что с него мне следует примеру

набираться. вижу я ошибся

Я ошибся горько. не поправить

тую эту злостную ошибку

А ценою жизни малоценной

заплатить мне кажется придётся!

Вы же — те которые младые

Если некоторую наберёте силу

и уйдёте из племени на волю

понимайте и знайте широченно:

Вы есть то основное и блестяще

Вы есть высшая сила. цель большая

А народ есть болото протяжённо

тыщи рук вцепились. не пускают

Никогда не молитесь на болото

На себя молитесь — в этом дело

Позабудьте старую ошибку

И меня — ошибочного парня

От народной жизни убегайте

в этом вольная воля и приятность!»

И Иван Петрович словно рыба

уплывает. завет свой произнёсши…

«И всё равно кто жил на свете…»

И всё равно кто жил на свете

кого рукой по волосам

однажды было ведь на свете

А у кого не ценно нам

В какое время ключик падал

украдкой торопясь из рук

и чьи холодные искали

его встречаясь. чей испуг

У этой девы что за вилка

в руке. и герб её дрожит

У той одна одна поджилка

и нет герба. но луч висит

в пыли. так солнце молодое

из сладостных восточных стран

проникло бледною рукою

в соседний маленький стакан

Мы жили разом вместе все

и ты и господин Каховский

указы длинного двора

читали сонно мы с утра

и больно нам сиял Крестовский

Так падай бейся головой

от этой страшной страшной мысли

одновременны мы с тобой

и оба рядышком повисли

«Под действием тихих протяжных…»

Под действием тихих протяжных

В провинции быть вечеров

когда ничего не известно

средь веток кустов и грибов

Тогда от всего отставая

шепчу я и говорю

Душа моя! ох ты родная!

я точно тебя погублю

Какой я ещё и не знаю

но страсть нехороший конец

Она горячо отвечает

Спасибо спасибо отец!

«Поэзия нерукотворной…»

Поэзия нерукотворной

неграмотной была

она гляделась в магазинах

в засаленные зеркала

Она пошлейше улыбалась

и очень жирная была

и молодость в ней помещалась

ей лет шестнадцать добела

Потом её сменила некто —

Кисейное образование

на лобике написано внимание

но сухопарая чуть-чуть

и суховата злая грудь…

А по прошествии времян

её сменила и другая

совсем престрого завитая

с рукой засунутой в карман

После кармана же в перчатку

и лишь надушенная сладко

Вот три из муз моих родных

любил я точно всех троих

они по разному входили…

но как мы с первою шутили

То я её и ущипну

то грудь её слегка помну

как она бёдрами виляла

да не по возрасту уж стала

Ах жаль! приходит иногда

раз в год на вечер… Нет стыда!

ей говорят мои другие

и выгоняют девку — злые

«Вот правило высших сословий…»

Вот правило высших сословий

Гостите Вы здесь у меня

но только зачем же вам думать

Что Вам очень радостен я

Нисколько. Я к Вам расположен

мне нравятся жесты руки

Но только подумать извольте

Насколько Вы мне далеки

Я верно и ровно стараюсь

Учтите — я вежливо пуст

Вот тут у меня в левом месте

Сегодня не розовый куст

Я к Вам не спиною не боком

А всею своей стороной

Вы поняли. Но о высоком

грустить не пытайтесь со мной

Глубокие жёсткие тайны

от вас ограждая — я прав

когда всё рассказывать детям

ребёнок не выдержит здрав

«Я силюсь написать чего-то…»

Я силюсь написать чего-то

Большая есть к тому охота

Но не пишу я. Я замолк

чего готовит мой умок

Задумал книгу он большую

или работает впустую

Я заблудился? отказаться?

Я вздумал жизнью возмущаться

И вот за это наказанье —

от музы нету мне вниманья

Кто завсегда всему чужой

Крути́т особой головой

И говорит что всем доволен

Доволен здрав. доволен болен —

Такого любит муза

иска́ет с ним союза

и под руку всегда

гуляет с ним горда

По улице Неглинной

с такою половиной

и я недавно шёл

Но думать изобрёл

Отрывок

Если жёлтых цветов набрать

то получится пышный букет

если белых цветов добавлять

то всё более пышный букет

И букет может так растолстеть

что его уже некуда деть

и куда понесёшь букет

Так и вазочек столько нет

И распихивает букет

и на столик ставит и здесь

Даже место попробуй найди

А не то его в кружку сунь

Прекрати же посуду несть

наконец и со мной посиди

Ах умаял тебя букет?!

Да ну что ты — конечно нет!

Осенённый букетом в тоске

ты прижмись к её тёплой щеке

ты подумай она молода

А в тебе до чего злы года

Столько думал про этот букет

и понёс. не понёс бы и нет

Эти хлопоты целой рекой

Но когда же когда же покой

То приятеля встретишь в лесу

и он скажет — давай отнесу

я жене твоей пару вестей

Не хочу не хочу новостей!

Я в заляпанном сквере узнал

отчего я недавно пропал

отчего я недавно болел

и едва на тот свет не взлетел

Я увидел твой голый живот

и подумал — чего это вот

Я здесь рядом с какой-то лежу

Что за женщина? что я дрожу?

Почему я весь красный и злой

почему я толкусь на ней — ой!

Был ребёнок и в школу ходил

Почему же себе изменил?!

Был ребёнок а нынче какой

«До чего ты сегодня плохой!»

Ну плохой и плохой и плохой

Я — поэт а не кто-то иной

Я не бык не осёл не кобель!

«Но апрель же апрель же апрель!»

Пусть апрель и апрель и апрель!

Соловья даже пусть даже трель

серой птички и мать её так!

Затяни же назад свой кушак

Посиди полежи погоди…

Дай подумать… «Иди ты! Иди!!»

Отрывок

О Дарий Дарий

Дарий — Дарий

Несчастный бедный государий

несчастный же и Александр

несчастный же и он и он —

ближайший друг Гефестион!

Несчастный также и умерший

над всеми странами простерший

и руку над пустынью дня

и Тир туманный осаждавший

Да был ли Тир тогда страдавший

Сидон и Библ и вся родня?

Да был ли день когда с порога

глядели всадники глубоко

когда в пыли стоял шафран

и красно небо красных стран

Костёр под мудрецом Каланом

был мудрым-мудрым

странным странным

Да был ли сам мудрец Калан?!

«Что будет завтра…»

Что будет завтра

Что будет сегодня

Что будет днём

Что будет вечером

Я ничего не знаю

Старая поэзия стала скушной

Новая поэзия не образовалась

Старую поэзию читать скушно

Мир развивается пагубно для отдельного человека

В моей стране живут варвары

которые не знают что они варвары

Поэзия интересна для новичка

А когда влезаешь в это дело…

Бьёшься над её недостаточностью

хочется взорвать небо

а ты только человек

да ещё с библиотекарским уклоном

любитель читать

и всё менее слушаешь чувства

Конечно бывают возвраты

но они редки и небольши

Теперь ты вынесешь всё

и даже собственную пустоту

можно спокойно носить долгие годы

И всё же какая-то стыдность съедает

что ты не настоящий великий человек

что будто бы не дошёл до края

и оказывается есть ещё место до края

и мерзкой портновской работы

и читаешь отовсюду из каждой книги

Все движения рук тебе не прекратить

До свиданья! Я сам себя оставляю

Ложись спать. Это будет лучше

Ты будешь настоящим великим человеком

Обычным великим человеком из книг

Для молодых великим человеком

Для более грубых великим человеком

Для неспособных

Для неупрямых

и для неведомых судьбой

Поэтому успокойся и ложись спать

«и светлоглазые острова…»

и светлоглазые острова

и вечерняя почта

и риск благородное дело

и тёплые солнечные мухи

и липкое вязание из шерсти

и старость с подпаленной спинкой

и тихое время в углу

сонное время в углу!

О дай мне которую ближе

ту участь мне дай. и прочти

прочти мне сама не диктуя

где тянется нитка моя

Евразии тёмной холодной

болотной Евразии летом

металлом навеки согретым

могила моя — шелести

«Я в воздухе как в омуте блестящем…»

Я в воздухе как в омуте блестящем

Всё время нахожусь

глазами сильными над этим настоящим

за прошлое берусь

А ты — мечтательная злая сила

— ты столько раз меня носила

вооружив прибой

в середину моря тёмно-векового

и даль блестящего прибрежного покрова

мелькнул спиной!

Ах солнечко!

навеки ты улыбно

Ты улыбаешься так сильно и так стыдно

И вот пора!

собрать мне силы над огромной смертью

и тихонько помахивая кудрью

Уйти вчера

«Голос пламенной знахарки…»

Голос пламенной знахарки

отчего тебя не слышно

в эпидемии вонючей

этих выродных людей

Хоть меня открой навстречу

двор весенний будет гадость

Хоть меня сегодня выжми

под колёса новых дней!

Дачники

Где-то в августе я думаю

Числа двадцатого — я решил для себя

Что я поеду

и я поехал на дачу

к моему другу художнику Бачурину

поезд проезжал мимо домов под мостами

я видел из окна множество людей

и они вели себя по-разному

Ах Бачурин обратился я к Бачурину

Купили ли мы правильно билеты?

Оказалось что мы купили билеты правильно

Мы разговаривали о многом

читали надписи за окнами

В вагоне было жарко…

Неожиданно появились контролёры

Они сказали что наши билеты плохие

Что мы недоплатили за билеты

по целых десять копеек

и повезли нас дальше на три станции

и только там отпустили

и мы попали на дачу позднее

Там находился мальчик Костя

и девочка Ирина

и больше там никого не было

Большие толстые цветы росли вдоль тропинки

на чердаке было много сена

и в старых сундуках лежали старые

детские и взрослые вещи

их уже много лет как не носили

Было на чердаке жарко и пыльно…

Дача была заросшая

я стремился душой отдохнуть

на озеро я пошёл потом

вначале я нарубил дров

и положил их внутрь железной печурки в саду

у меня они не зажглись

не всё сразу получается сказал Бачурин

через некоторое время мы разогрели

очень вкусный суп с мясом и съели его

на воздухе на столе садовом

Затем Бачурин играл на гитаре

Грело солнце и я разделся загорать

Мальчик Костя сел на велосипед и поехал за картошкой

Девочка Ира одела на себя взрослую юбку

и собирала щавель

Бачурин ушёл внутрь дачи и там рисовал картину

Когда пришла туча я пошёл посмотреть

На очень большом пространстве

Были нарисованы военный его жена

А меж ними на стуле девочка…

Мальчик Костя приехал с картошкой

Девочка Ира легла спать

Бачурин стал готовить ужин

А я рубил одной рукой дрова

Другую я привёз на дачу раненой

Смеркалось. очень хорошо пахло

Мальчик Костя зажёг на террасе свет

Ели мы на воздухе. Очень хорошо пахло

Бачурин играл на гитаре —

Маленькая девочка Ира

танцевала возле кухни

Если бы была взрослая женщина —

она наверняка бы всё испортила

Было очень тихо. даже страшновато

Вся растительность увеличилась в размерах

Девочка Ира легла спать

Я. Бачурин и мальчик Костя

сидели в большой комнате

где стояла картина и лежали на полу

краски.

Кто сидел где. Я сидел на полу

Было следующее утро. Я сумел разжечь

дрова. Было ещё рано я спустился с

чердака где я спал на сене.

спал я плохо. но не устал

Мальчик Костя ел ягоды рябины

я съел тоже

чтобы не портить лицо нашей дачи

мы ели ягоды с задних рябин

я ремонтировал трубу. Ушло много

времени. она проржавела. но ничего

удалось наладить. Мальчик Костя сидел

на крыше кухни. Дым шёл

вверх к солнцу

Я забыл о том что я поэт

Что моя фамилия Лимонов

и только мальчик Костя

называл меня на Вы

Манная каша на солнце —

удивительное зрелище!

Как искрится жёлтое масло!

После завтрака все шли на озеро

и сидели там на берегу

Мальчик Костя нырял купался

Было много народу. вдали

с парусами жёлтыми яхты

с номерами и красными знаками

Я стал тоже купаться в воде

но держа вверх завязану руку

Бачурин купался тоже

но он исчезает из виду

как только спускается в воду

Под сосной мы сидели в песке

Путь назад через лес пробирался…

Как проходят дачные дни!

Забываешь из виду дорогу

и какая она. и вагоны

Мальчик Костя заводит беседы

Что умею. то и отвечал

Ах ушла уже туча — я легши

и подставлю мгновение солнцу

Ах опять она набежала —

подскочил и надел штаны

На четвёртые сутки Бачурин

Взяв и Костю и девочку Иру

/или пятые иль шестые —

уж из памяти утекло/

уезжает обратно в город

и находится там и ночью

остаюсь совершенно один

Я до ночи ещё обедал

и сидел на крыльце с гитарой

Пел какие-то дикие песни

со словами ужасной любви

но когда постепенно темнело

мне казалось что там за спиною

холодок и грозит опасность

ближних дач сквозь кусты — огоньки

Наконец перебрался спать я

и закрыл кой-какие запоры

и топор положил под кроватью

чтобы он бы был под рукой

До двенадцати мне не спится

Я толстенную книгу читаю

и гляжу с опаской на двери

Невнимательно книгу читаю

тихо слушаю шорохи я.

А к двенадцати спать — но нужно

ещё мне в туалетную. что же

открывать я замок боюся

и я это… ну прямо в окно…

Утро. Я стал готовить завтрак

отварил я себе картошки

и всё время следил за небом

как там тучи. куда идут

Я улавливал капли солнца

я скучал за мальчиком Костей

За Бачуриным что гитара

вот осталась теперь одна…

и я думал — когда обещался. он приехать

в какое время?

и обед мой прошёл из картошки

А Бачурина всё невидать

Только поздно часов уже в десять

появился с огромной сумкой

объявил что приедут гости —

Лозин девок сейчас привезёт!

Тут шашлык и вино — шесть бутылок

Давай выроем яму под угли

кирпичами обложим. пылает

через двадцать минут костёр

В синей куртке в руке с топором

я хожу по тёмному саду

Возбуждённость меня пронзила

К нам каких-то девок везут!

В тёмном саде полно углов

и конечно не плохо после

и вина и жаркого мяса

бы мужчину из нас выпускать

Угли очень горят так жарко

и на станции счас Бачурин

Повстречал уже Лозина с ними

и ведёт уже их сюда.

Наконец через сад проходят

в освещённое место — лишь только —

как досадно!

— Один лишь Лозин и его молодая жена

Ну да ладно! И то облегченье!

Разве плохо. и меньше хлопот

Я надел уже мясо на стержни

начинаем мы жар нагонять

Дождь накрапал. Костёр шипящий

и на углях без пламени мясо

издаёт аромат настолько

что вся жизнь предстаёт прекрасной

Да я думаю нам хорошо!

И едим мы прекрасно. В саде.

В еде нам помогает соус

и вино из воды мы достали

Где оно охлаждалось лежало

Ну природа! Ну как приятно!

и присутствие женщины тоже

Даже если она не Ваша

но опрятна и молода

Вот так вышло. потом на кровати

мы сидели и дружно пели

а когда разошлись то Лозин

вместе с Машею спать на чердак…

оттого что наелся мяса

и его молодые силы…

домик был совсем деревянный

и немилосердно скрипел…

Мы с Бачуриным еле заснули

нам завидно было. а также

Я совсем был доволен жизнью

Хороша она и без того…

Но потом… стали тучи всё чаще

солнце редко… и холодно… сыро

и однажды замкнув эту дачу

мы исчезли из ней навсегда

предварительно в озеро глянув

подрожав на его берегу все

я пошёл с своим старым портфелем

А Бачурин пошёл с мешком

Возле станции всё началося

Покупали билеты. читали

много надписей на жёлтых стенах

И нас поезд увёз в этот ад

Стал я снова поэт Лимонов

У меня вновь явилась жена

но я всё не забыл никогда

«Мои друзья с обидою и жаром…»

Мои друзья с обидою и жаром

Ругают несвятую эту власть

А я с индийским некоим оттенком

Все думаю: А мне она чего?

Мешает что ли мне детей плодить

Иль уток в речке разводить

Иль быть философом своим

Мешает власть друзьям моим

Не власть корите а себя

И в высшем пламени вставая

себе скажите: что она!

Я — человек! Вот су́дьба злая!

Куда б не то́лкся человек

везде стоит ему ограда

А власть — подумаешь беда

она всегда была не рада

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Оды и отрывки»

(архив Генриха Сапгира)

«И Дмитрий Рембо и Виктор Брюно…»

И Дмитрий Рембо и Виктор Брюно

Отраду тебе не приносят

И ты уж не думаешь

что это но

людей столько губят и косят

Тебе всё равно что погиб Липодат

Что завтра погибнут другие ты рад

Но даже и если другие

А кто же они все такие?!

Тебе безразличен умнейший Иван

Читающий книги. За книгой роман

Тебе безразличны острейшие лица

Умрут так умрут. Но и что же случится?

И сам ты умрёшь если даже

Назавтра никто и не скажет

Что был интересный и странный поэт

И создал такое чего ещё нет

Всё было всё было всё было

Любая страна говорила

И личность любая кричала

Зачем же кричим мы сначала?

«Что. чего ещё не можешь…»

Что. чего ещё не можешь

ты на русском языке

Не могу ещё на русском

что пришедшая любовь

Не могу ещё на русском

что она меня поит

только только говорю я

что безлюбие болит

Застольная

Весною раннею я нёс пальто…

оно висело на моих плечах

стоял старинный парк и место было то

и кое-где ствол дерева в снегах

Однако же построек возле дёрн

Был от снегов совсем освобождён

И я сказал себе — причуды у природы!

В ней нет заведомой единой моды

Где раньше рос угрюмый штерн

там ныне штерн весёлый

А где была сплошная снежь

там ныне глину пяткой режь

Да все известные природы чудеса

и происходят в два-три дня или часа

и почки тоже распускаются

бутоны в дереве слагаются

Идут народов форм забавы

и как угодны, они правы

Чего не надобно беречь так это форм

сколь можно печь

и розовых и синих крупных

простых далёких совокупных

Форм тела. Форм души и форм игры

очаровательными бывают формами пиры…

То круглый стол.

то мягкий стол овальный

квадратный стол —

вниз толстый и нахальный

И римский стол — вокруг него лежат

тот чудный стол где много говорят

вокруг в подушках и едят лениво

и пьют. всему отде́лят справедливо

толи́ку времени. закуске этой вашей…

Здесь властелин с сиятельным папашей…

Ах я поправлюсь. я забыл. теперь

властители другим не открывают дверь

Поэту в гости не попасть к ним

а кто ещё полезет в пасть к ним!

Ох я боюсь властителей увы!

Хоть сам мечтал властителем стать. вы

на мой предмет не обращайте ласку

вы ешьте. ешьте. знаю про опаску…

Так вот. сегодня у меня друзья

день краснобайства. говорлив стал я

Намерен я о многом речь держать

Так например о нравах. о народе

о публике. читателях. о годе

о нашем дне и о прошедших днях

О нравах я скажу. Они ведь пали

исправить их возможно нам едва ли

А исправлять их некогда терпеть

необходимо сразу их презреть

Всем женщины теперь доступны стали

они совсем собой давно не дорожали

Из них немногие способны устоять

коли мужлан способен нажимать

Видали вы что делается в мире!

канцеляристки бледные

взгляд не сводя с усов

готовы сбросить целый ряд двойных штанов

…цыганки мнимые всем этим верховодят

и девушек усиленно выводят

порода девушек и гибнет вымирает

никто никто их ценных не спасает

А что приятней получить жену

Да так иметь положено одну…

везде повсюду на бульварах скверах

забыв о чистых голубых манерах

от тётки жирной до миньёнок стройных

все демонстрируют что как у них устроено

Одежда портится. она стала противна

и у полов вся тяга инстинктивна

…цыганки мнимые всем этим верховодят

усердно тайно девушек выводят

откуда получили же приказ?

молчи. молчи. то тайна не для нас…

Давай-ка выпьем!.. наблюдал в лесу сегодня я

печального земного муравья

который был существованьем недоволен

и точно так же я был болен

и говорил себе — Кроме моих друзей

мир плох и мал. и что в нём. поскорей

мне поскорей бы миновать пирушки

ежевечерне надоевшие подушки

и всё питьё и еды. все грехи

и умереть?

нет! вот вам! дураки!

не умереть а снова снова снова

презрев угрюмо энергичного Толстого

Не делать ничего. Ну хоть на день — а барин!

Лежу и греюсь я с природой солидарен

Коль есть мне принесут. то я доволен весел

А пить мне принесут. я вовсе интересен

Таков друзья мои поэт который вымер

и устарел как Тверь и как Владимир

Когда-то города! Теперь — так — место

Теперь Москва у господа невеста

В моё же время что поэт народу

Интеллигент! Ему давай свободу

и разные другие причиндалы…

Простим друзья! они читают мало…

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Оды и отрывки»

(архив Александра Морозова)

Любимая

Моя Сита. Моя Николь

Моя Чалва. Моя Шастра

Моя Желта. Моя Кенорь

Моя Юхас. Моя Холта

Моя Дикса. Моя Жема

Моя Реул. Моя Залева

Моя Лала. Моя Нестро

Моя Палча. Моя Хиана

Моя Сиу. Моя Жеаль

Моя Глако. Моя Мекуно

Моя Чоно. Моя Шелто

Моя Меко. Моя Киута

Моя Кинча. Моя Шентука

Моя Малда. Моя Герасо

Моя Чиу. Моя Глекс

Моя Шике. Моя Гасло

Моя Генорь. Моя Вело

Киевское

Поедь во Псков: приедь назад

Возьми опять себе квартиру

В Москве ты будешь куковать

Где дни возможно проживать?

Ах безразлично где не встать

Везде дни можно проживать

Иной же раз в своём уме

Живёшь как будто бы в тюрьме

И хуже разве это

Всего иного света

Что я бы видеть вот хотел

Поляну? Лес ли? Голых тел?

Нет я всё это не хотел

Не знаю чтобы я смотрел

И говорю — Не знаю!

И этим отличаю

Себя от всех кто говорит

«Желаю злато пусть горит

на пальце и на шее

добыть его умею!»

А сам. Откуда ему знать

Что это глупость добывать

Какое-то там злато

Что это не крылато

Что эта истина готовая

Была взята уже не новая

Бегу на Киевский вокзал

Каме́нну стражу я сказал

«Стоишь ты камень камень

У мня же в сердце пламень

И я завидую тебе

Стоишь давно ты на горе

И ровный и поименован

Толпе не взять тебя уж снова

И миллионы цепких рук

Ты оттолкнул уже — мой друг

А я ещё их оттолкаю

Идите прочь — им выкликаю

Я именем своим махаю

И неизвестно что закончит

Таку борьбу и днём и ночью

А вдруг они сломают

Вдруг имя украда́ют»

Бежа на Киевский вокзал

Я раз сказал себе «пропал!»

Два раза «побеждаю!»

И место занявши в толпе

Как будто не в своём уме

Я в Киев поспешаю

«А Киев мирно он лежит…»

А Киев мирно он лежит

И Днепр воды свои катит

Строй толстый лиц на них глядит

И это есть основа

Как ста́ра так и но́ва

Толсты лицы на Днепр глядят

Они стихов знать не хотят

Украинцы смешные

На языке их говорят

Слова косы кривые

Приятны всё ж таки слова

Не так противно как Москва

Украинки приходят с салом

Крутя́т они тяжёлым станом

Глазами тёмными сияют

Восток собой напоминают

Прапрапрабабушка ещё дочуркой

Не без удовольствия

Познала турка

Порода всех её детей

Красивей наших и темней

А я стою и мыслю о народах

Об их неведомых поступках

Об их приходах и уходах

О смесях кро́вях

Казнях шутках

Снималися с лугов монголы

И с гор спускалися булгары

Блестели позади Хоролы

И тихо медлили пожары

И остановленный рукою

Какого случая уже

Стою я над Днепром рекою

С кромешным ужасом в душе

Кому приятен я и нужен

Где в небесах тот механизм?

Меня довериями Бога

Кому приятно было трогать?

На человеческое поселенье

Направлено ли это зренье

Иль может все мы без призора

И только пламя разговора

Заставило сплести догадку

Которая пьяна и сладка —

Что мы нужны

Что нас пасут

Что нависает некий прут…

Так думал над Днепром я стоя

Потом решил что всё пустое

«Тот замечательный пруд…»

Тот замечательный пруд

И тот приметный орех

И яблоневый скатившийся сад

С того второпях холма —

Это прямо всё!

Более ведь ничего

Тут и добавить нельзя!

Зелень и зелень дрожит —

Это же прямо всё!

Не включённое в сборники

(архив Александра Морозова)

Маленькое бесконечное стихотворение

Ф. Г. Лорка.

Перевод Э. Лимонова

Сбиться с дороги пустынной

Прийти наконец к снегу

Прийти к снегу дорогой иной

Значит жевать траву кладбищ сырой

Сбиться с дороги пустынной

Значит прийти к женщине сыном

Женщина не боится света

Женщина убивает петухов ещё не одета

Ещё до света кричат петухи

И умирают не в силах петь на снежные куски

Но если сердце восстаёт снега против

То может прийти южный ветер

Не обращая внимания на стены

Заставит жевать траву кладбищ с поклоном

Я видел в путешествии я видел

Как пейзаж с вулканами скрылся

И взамен показались два ребёнка, сумасшедшие рыдали

Пред каждым зрачок катился

На два зрачка убийцы число не составляют

Потому что тосклива двойка и тень её пугает

Потому что двойка похожа на гитару, где любовь затихает старая

Потому что двойка доказывает нам своим червяковым видом:

«окружат вас стены могилы

/ я вам дам! / я вас выдам!/

в воскресенье какое-либо земле отдам и корням!»

потому что мертвецы ненавидят двойку

усыпляет она разве что женщин

но и женщины боятся её трещин

боятся на свету её изгибов бойких

а петухи летают над снегом молча

увы, нам придётся жевать траву кладбищ нехотя, корчась.

«Русское»: из «Пятого сборника»

(1971)

«В праздник делаем мы крюк…»

В праздник делаем мы крюк

Гладим. садим. вытираем

Красим. собираем пух

и на солнышко взираем

От лекарственных стволов

недосказанных деревьев

каждый член семьи здоров

нету среди нас злодеев

Мы не мыслим заменить

труд ручной на труд машинный

не хотим мы сократить

скромный промысел мышиный

Мы не сделали слона

из пушистой мухи

хороша нам и она

слава Богу — руки

есть у нас и этих рук

есть узор крестьянский

и плодов даёт на двух

садик россиянский

Чингисхановские гекзаметры

ходить бы… пойти из Москвы вон

и идти всё идти и деревни. а куда

неизвестно. и тихой походкой. мышиные

шорохи слыша. европейскую часть покидая.

и в азиатскую глядя. и ветви Аральского

моря. и чёрные южные зимы. калмыки

татары узбеки. и все кто нерусское ест.

и важно смотреть а они иногда розовеют.

от этого взора. Прохожий сулит тишину…

Поднять бы огромный весь сброд.

На Европу повесть. и тихие мысли питая

с верблюда следя продвиженье без пушек.

без армий а силами мирных кочевий.

прекрасных французов достичь. и окончить

их сонную жизнь.

…трещали курятники. бабы теряли опилки.

и ровно мы лезли через плетни и заборы.

в Америку даже всё ровно и ровно

черноголовые дети мои. все ламы тибетцы тангуты

чечены ингуши и дали. татары в дыму.

и простецкие русские люди.

и то что уродствами раньше назвалось — лицо

испитое. разгульные серые ноги — красивым

теперь почиталось орлом.

Мы взяв Византию. сквозь Грецию

скорым пробегом. в пути обрастая. и шлюпки

беря. корабли. в Италию двинем.

чумой заразим Апеннины.

все реки достав. и выпив до дна

до безумных нагих пескарей…

Вперёд мои чада! Верблюда менял на

машину — которая где-то в лесах поломалась

везут нас в Америку злые на нас пароходы

и первые гости робки́… но украдкой. всё

больше нас здесь прибывает. Уже наши злобно

дерутся. без денег берут. и без девок не хочут

идти. Уже наши люди. набив наплевав. обнаружив.

густые тропинки в полях. прокатились

по этой земле. и толпою вновь влились

в родные места. не узнав их. где даже трава

появилась. и стали. и спят.

Обошёл их вокруг

И померял. и очи я вытер сухою бандитскою

тряпкой. и я им сказал — хорошо!

«Тепло за городом заразно…»

Тепло за городом заразно

идёт забор однообразно

и пыль зелёная лежит

чего-то воздух говорит

и на манер гусиной школы

повсюду выросли глаголы

внимать. исследовать. просить

потрогать. скушать и вкусить

Тепло за городом. крапива

сорняк красивый несчастли́во

большая грязная река

два-три унылых старичка

да юношей компанья громких

воображающих что здесь

для них преграда вряд ли есть

однако очень даже ломких

Они кричат. кричат и пьют

А девушки у них поют

могучий тост весёлой жизни

о нет не ртами — животом

большими новыми плечами

красивым задом и ногами

довольно толстыми притом

Здесь гражданин один печальный

и ноги моющий в реке

второго быстренько увидит

ничком лежащего в песке

и по его затылку судя

то этот тоже гражданин

воображает что все люди

иные. он такой один

Они вдвоём разговорятся

устало ноги побегут

устало плечи поклонятся

на станцию они придут

Чтоб не вступать в излишни тренья

в углу укромное сиденье

они успеют выбирать

и станут путь обозревать

А путь такой. довольно лёгкий

немного даже и смешной

Идут постройки. огороды

заборы целою семьёй

Под дубом мальчики играют

Рыбак на воду поплевал

чего-то бабы здесь копают

мужик куда-то побежал

Сидела пара на пригорке

мужчина груди ей давил

А ей приятно. и смеялась

что поезд мимо проходил

Покинем этот поезд — братья

и так уж длинен мой рассказ

Наверное мог бы увидать я

в приятелях — печальных вас

В заго́роде любое место

Ну Клязьму. Водники. Сер-бор.

поэту ж мне неинтересно

чтоб был конкретным разговор

«В такое пикантное утро…»

В такое пикантное утро

хорошо бы съесть что-нибудь пикантное

например устрицу или лягушку

Что-нибудь маленькое разрезать

на микроскопические дольки

В такое изумительно пикантное

неестественное утро

и какие-нибудь серебряные щипчики

совсем не плохо могут сверкать

когда деревья перегружены снегом

прямо на зелёной листве

когда многие ветки отломаны

а в судьбе Марьи Петровны 22-х лет

произойдут значительные изменения

— Подайте нам что-нибудь маленькое и красное

говорил изящный эстет

в изношенной шапочке

Далёкое

Листья платана в знойной Одессе

Гимназистка с ужасом на улицу

При помощи шерсти клубка между ног

Трение. жжение. судорога. поток…

Гимназистка! пришла это бабушка

куда деть румянец — судорожный взор

убегает к подруге. а голова кружится

клубок тут шерсти падает на пол

Обнаружена. поймана. схвачена. наказана

Бита за преступление по рукам

Четырнадцать лет. заниматься обязана

а не прикасаться к заветным местам

Скатерть льняная. узор довольствия

синие стёкла вечернего тепла

В диване она ощутила спокойствие

и дрёму печальную там нашла

Протянула руку. ей дали пирожное

простили. поговорили. подошли поцеловать

лежит. и уж вечер. романом растревожена

пытается руку под одеяло запускать

За нею следили! Выговор. волосы

Развевающиеся мамы при ходьбе

папа деликатно не входит не вмешивается

половое созревание где-то в тебе

Видение пьяных мужчин расстёгнутых

Великие памятники мужскому органу

летом квартиры углы вогнуты

а ноги голые и речи дёрганые

«И речки и холмы да-да…»

Е. Щ.

И речки и холмы да-да

это всё да

это всё да

и речки и холмы да-да

проходят медленно назад

В карете шёлковый шнурок

О отведи головку в бок!

Не видно мне красивой этой рощи!

уже сентябрь уже листы

и засыпающая ты

а за каретой ветер шарф полощет.

уже карета так тепла

жаровню милая зажгла

И в пределы наступающей осени

мы влетаем. мы прошлое бросили

холодеют чёрные дубы

ты сошла

и их листья потрогала

спотыкаясь сказала «Ах много я

просидела! нога затекла!»

В этих жутких и страшных ботиночках

на любимой прекрасной ноге

в этих шляпах шнурках и резиночках

я люблю тебя Боже мой — где…

и речки и холмы да-да

это всё да

это всё да

и речки и холмы да-да…

«Хотишь куплю шампанского…»

Е. Щ.

Хотишь куплю шампанского

французского-британского

Хотишь поедем в город ночевать

А если тебе скушненько

то я спою немножечко

и покачаю лёгкую кровать

Всё дождик идёт на даче

и тянется тьма вековая

сестра моя белокурая

и мать моя полуседая

— видишь они тебе рады

Как они тебя встречали

Прямо под сильный дождик

с поцелуями выбегали

Хочешь пойду я вечером

да и убью кого-то

Ну а кого — ты выбери

станция за поворотом

Хочешь куплю шампанского

— девочка ты зеваешь

После зевания этого

быстренько засыпаешь

А я гляжу с вниманием

на своего кумира

может быть что прикажется

мне из сонного мира

«Этот грустный щемящий напев…»

Этот грустный щемящий напев

но далёкому старому стаду

и пастушек печальных не надо

этих брошенных мраморных дев

и отбилось от рук. убежало в лес

моцартово копытами насвистывая

и за ними углубился пёс

книгу цветов перелистывая

и волочась сзади плача скользя

зацепляясь длинными платьями

этим пастушкам уже нельзя

и вместе с рукопожатьями

шальной и чёрной сырой земли

на это старинное преданье

должно быть немедленно порчу навели

некоторые глубокие зданья

которые виднелись в сквозном лесу

озябли пастушки. уже осень

и были приглашены. шубки на весу

им поднесли — просим!

это их граф молодой пригласил

и по просьбе старого графа

они поели из лёгких сил

и пса угостили «Аф-фа!»

На замке блещет каждое стекло

белая зима не страшна им

Снегу снегу в Германии намело

так в Италию приглашаим!

Весь их состав — трое иль две

и там живут на приволье

Неаполь. валяются на траве

и виноград. и фриволье

Молодой граф знает чудеса

древности им показывает

каждая пастушка длинная коса

на ночь её завязывает

Намечается свадьба одной и другой

а убежавшее стадо

медленно идёт по тропе лесной

качается над тропой. так надо…

и когда заиграют лёгкий мотив

словно листья западают мелкие

Улыбнутся они — граф некрасив

но зато одарит безделками

Граф хорош граф молодец!

У замка камни старинные

совсем не плох и граф-отец

хотя речи ужасно длинные

итак они живут живут живут

от старости груди обливают водой холодной

часы по соседству ужасно бьют

забыла пастушка что была свободной

«Хоронили сочинителя…»

Хоронили сочинителя

Хороша была весна

Пришла девочка в калошках

очень плакала она

Закрывалась ручкой слабою

долго плакала она

не смогла стать русской бабою

да купить ему вина

волосы его поглаживать

обнимать его сама

от могилы отгораживать

не давать сойти с ума

Впереди и май и майское

впереди на сколько лет?

а его уж дело райское

там зимы и вовсе нет

Хоронили рано сочинителя

по Москве ходившего в руках

В качестве участника и зрителя

он писал что существует — ах!

заново им названа печально

милая земельная судьба

Всех таких и быстро и нахально

закрывают тесные гроба

«Сам ушедший сумасшедший…»

Сам ушедший сумасшедший

Был бежавший пострадавший

Я вам дам небес долину

Пальму локон и маслину

Пусть и ветер там гуляет

Виноградник распушает

Виноградник становится толст и рыж

Из него выбегает стриж

И показывается хмурое лицо

Позже — другое. В конце концов

И третье выходит из глубины

Невзрачные руки. Белые штаны

Мутнеет. и вечер уж близко

От солнца осталось чуть-чуть диска

Скрипнула бочка — воду привезли

Может быть рядом — может вдали

И кто это слышал — ты или я?

А может преданьем богата семья?

И там где раскатистые просторы

Были пустые зелёные горы

И добровольно в этих горах

Живал только ветер. и жил только страх

А я по земле никогда не ходил

Прекрасную дружбу с тобой не водил

«Я не забыл своих юности дней…»

Я не забыл своих юности дней

Маленьких дев и усталых коней

О Украина! О поле!

В тысячеглазых предутренних снах

Ты говорила присутствует страх

Что ж! говори поневоле…

Я не забыл своих юности дней

Харьковски-скроенных старых полей

Перед дождём пробежало

Это животное серой травой

Небо! — великое небо — постой!

…шпаги плаща и кинжала…

Я ли виновен что вишня цвела

Что похоронной процессия шла

Радость! О радость познанья!

Я Ливингстона украдкой читал

За англичанином молча шагал

«Бой! повторите заданье!..»

А Александры Васильевны гроб

Тихо тогда выносили

Мама мне книгу подсунула чтоб

Сын не увидел бы смерти в лоб

Сколько напрасных усилий!

О Украина в смертельном дожде

Я всё мечтаю на руки к тебе

Некогда молча вернуться

Сын лицезреющий матери глаз

О разве будет причудливый час

Разве опять окунуться?

«Вот хожу я по берегу моря — холмистое чрево бугрится…»

Вот хожу я по берегу моря — холмистое чрево бугрится

вспоминают глаза мои бедный наряд мой тюркский

Не туда я пошёл в своём стремлении гордом

Стал я страшный человек сообразно причудам

Что я мыслил потопить. что использовать думал

и какую-то весну встретить в облике юном

но как старый помещик покидающий усадьбу

Я гляжу с придыханием в горле бессердечно

Всё я бросил и на рукописи серые бросил

поменял все на рукописи серые сразу

поманили меня только буквы буквы

а уж весь я побежал. застучали ноги

Не поднять мне у окна тяжести взгляда

И по сонному пути домой не вернуться

Уж мою кровать давно родители убрали

ничего там не стоит. пустое только место

И шагами гигантскими неподходящими

он измеряет берег моря повымерший

после отлива остаются формы разные

черепные. костяные. игольчатые

И эти формы встрепенутся. к морю бросятся

не догнать уж его вам. не старайтеся

А я шляпу в песок позаброшу выброшу

бледнолицый мой костюм разведу крылом

Пропадай ты грусть тоска моя чернильница

Начинайся день постыл плодовита моя семени

Черепные. в панцирях и игольчатые

формы жизни молодой невозвратные…

«Ах родная родная земля…»

Ах родная родная земля

Я скажу тебе русское — «бля»

До чего в тебе много иных

молодых и нагих

Так зачем же тебе я — урод

народившийся из тёмных вод

подколодных ночных берегов

городов

Так зачем я тебе от стены

Где всегда раздвигали штаны

Где воняет безмерно мочой

Так зачем я тебе городской

Краснощёких возьми деревень

У них поросль растёт каждый день

Я зачем тебе с тонким лицом

Со здоровым носись подлецом

Отвечает родная земля

— Ты назад забери своё «бля»

Только ты мне и нужен один

Ты специально для этих равнин

Ты и сделан для этой беды

для моей для травы-лебеды

И для шёпота ржавых ножей

Я ищу бедной груди твоей

Но за службу такую плачу

Твоё имя свиваю в свечу

и горит же она всё горит

тебя всякий из русских простит

И поймёт всё поймёт

шапку снимет и слёзы прольёт

«Этим утром открывшийся год…»

Е. Щ.

Этим утром открывшийся год!

Я спешу тишиной насладиться

Озирается грозная птица

Разбираясь во пламени вод

Где начало земным китам!?

Разве нам интересно это

Мы с тобою пройдём по следам

По увядшим печально цветам

Незабвенного нашего лета

И с тех пор как гвоздики цветут

не спеша между нас полевые

убедился я: мы роковые

и к подножию двое придут

Мы умрём! мы умрём! мы умрём!

Разумеется милая вместе

Ты пойдёшь к жениху. я — к невесте

незабвенным летающим днём

Разумеется милая вместе

Ты и я под единым лучом

С высоты опрокинутым в травы

нет то не́ были наши забавы

этим старым морщинистым днём

прижимаясь друг к другу умрём

То оказывается не забавы!

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Пятого сборника»

(архив Александра Шаталова)

«А ласточки…»

А ласточки

Трубой Иерихона летают надо мной…

А в первом сборнике зародыши второго

и всех последующих — надо посмотреть…

А дни отрывочны и что вам скажет

какой-то Бог на внутреннее ухо

А вдруг вам не понять…

как Гиппократ сказал «Искусство

врачевания так длинно…»

а что-то коротко…

Ах жизнь!

так вот и жизнь

и всё искусство…

и рыба рыбу поздно проглотила

и третья рыба уже съела их…

Полезно… подобно воскообразной мумии

привезённой с Востока

доводить себя до отвращения

земными плодами, девушками, финиками

Суламифью, шакалом, львом

и ведром ключевой воды.

знакомым оазисом, нашим народом до отвращенья

всем…

Довёл себя. Тогда берись за дело

и бодро сей какие-то ростки —

желанье быть. Быть, есть, глотать, спасаться.

жену чужую, розы с потолка, обветренной полуживой

беседки…

и так до тех… пока не призовут.

Воззвали на тебя. Тогда иди.

И родовым случайным пролетая над угол рощи —

шевельни крылом. Ввысь любимая от

мужниной постели от тела толстого его

с усмешкой. Протянет водяные свои лапки.

пойдёт к окну. «Вон ласточка летит!»

Действительно то ласточка летит.

Она весны уже не предвещает

назойливым и сизокрылым людям

которые друг друга протирая

создали миф — какой же гадкий слух!

Летит волна от берега другого.

и к этому из Турции приходит.

сегодня она только боковая

а завтра будет роковой волной

Купальщики из города большого

поднявши бороды влезают в воду

А мне-то и влезать в неё не надо —

я часть её. Мы тихо говорим

Выходит месяц, толпы стали белы

молочные вечерние, ленивы

и я гребу последними ногами

не только ото всех от них назад

— Полезно также поучительно и даже

Хоть смерти и желать. Но сам не подойди…

Когда ковёр моей кровавой славы

повиснет над Парижем и Европой

когда с него повиснут на шнурках

кинжалы, губки, яды дорогие и русские

растрёпанные травки. Ты — господин —

посмотришь в синеву…

Бесстыдные раскрашенные девки

держа зубами ветхими гнилыми

а в волосах везде мужское сало —

летают с белокрылыми мечтами —

о да!

да! да!

представьте! Наравне

А что ещё полезно для ученья

для молодых предутренних поэтов

которые настроены случайно

и выправить премудростью хотят?

А ничего! А ничего!

А бездна! А мрак! А лошади седые!

Хохлы и русские в ночи!

Когда-нибудь меня за это и накроют

Трам-тата-там!

Когда-нибудь меня за это

Убьют наверно трам-та-там!

«В стороне и тихой и зелёной…»

В стороне и тихой и зелёной

Там где нет и книг

Там между людьми летает вольно

Птичий их язык

Ссорятся бранятся и тоскуют

Но́ как у зверят

Воздухи во рту у них подуют

Так беззлобно, брат!

Мы же отвратительны — Лимонов!

Ты и мы

Жить не можем без борьбы и стонов

И без тьмы

Горделиво бегают меж нами

Самки. Стук копыт

Вечер бледно-серый за домами

Тих, обжит

Где же тот мужчина одинокий

Или тот юнец

Что на всех нас поглядевши скажет

Вам конец!

Где же тот пророк оранжереи

Тот визгливый плут

Что к себе он призовёт руками

И пойдут

Где же тот поэт оцепенелый

Ледяной

Наше незатейливое тело

Напоит душой

И размазывая наши слёзы

Первый я пойду

Вот он. Вот. На каменной скамейке

Он сидит в саду

«Когда поджёг блестящий Кремль…»

Когда поджёг блестящий Кремль

Приятель мой — Отрепьев Гришка

И взял женой себе в постель

Большую дочь поляка Мнишка

То это было хорошо

О мой любимый самозванец!

Как жаль что не было меня

Тебе я был бы помоганец

Но в некий час глядя любя

Как ты с полячкою балуешь

Я бы озлился на тебя

Вон как её смешно цалуешь

И в заговор против царя

Я бы вошёл фигурой главной

Мечтою дерзостной царя

Стать головой самодержавной

Марине юбки задирать

И выгнать к бесу до отчизны

Другую девку в жёны взять

Чего ты смотришь с укоризной!

Ну да немыслимый портрет

Это предательство а что же

Ведь ей же восемнадцать лет

А ты с разбойничьею рожей

Вот лисья мордочка моя

Она подходит к её шейке

Прости, но очень должен я

Тебя зарезать на скамейке…

Так он с портретом говорил

Опасности ему казались

Вокруг люд пошлый проходил

И все чуть-чуть отодвигались

Победа не была видна

Вечернему людей собранью

Была старушка смущена

Ранее преданна вязанью

Теперь глядит вот на него

И удивляется сверх меры

Красивый юный человек…

Ах видела бы ты химеры!

Простая робкая душа

В пустыне города и тела

Не на минуту не болела

Но разве ты есть хороша?

Владей вязаньем редькой луком

Имей вдали златые дни

Какие провела с супругом

/какие скушные они!/

Сидит приподнятый безумец

Но он же есть свободоумец

Великий наглый и больной

Хоть и больной но не такой!

«Компилятор знойный это ты ли…»

Компилятор знойный это ты ли

Сочиняешь песни как во сне

Я противен Богу или или

Только Бог печётся обо мне

Занят весь заросшими словами

В город никогда не выходя

Тем не менее слежу за вами

Знаю вас как знает вас дитя

Вогнуты колена ваших улиц

Лица вас достойны похвалы

То вот вы причудливо нагнулись

Сели наподобие скалы

Вам теперь мороженое свято

И везде у вас оно

Нынче же не ходит брат на брата

С братом брат идёт в кино

Но достойнее войны гражданской

Нету ничего

И войны достойней с Польшей панской

И у стен Варшавы торжество

Весело громить большие страны

Маленькие страны хорошо

И гудят приятно барабаны

Там где воору́женный прошёл

«Я всё жду — счас откроются двери…»

Я всё жду — счас откроются двери

Войдут Мотрич и Лёня Иванов

Войдёт покойный Аркадий Беседин

Юра Котляр — поговорим о Бодлере!

И моя весёлая жена в безвкусной пижаме

И вся молодая жизнь

Вернётся

Заглянет как солнце в окно

Но иных уж нет

А другие спились

Харьковские улицы по-другому заливает солнце

Запахи другие

Умер старый еврей из папиросной будки

Которому говорили «Перепрячьте оружие!

В девять у водокачки!» — и он понимал

Маша родила ребёнка. Стихи сгнили

Кофе пьют другие

Нету нашей артистичной компании

Никто не выглядит так вызывающе и шумно

Только Бах со мной

Где наши головы и шляпы мелькающие

В глубине сквера?!!

«Что и стоит делать под этим серым небом…»

Что и стоит делать под этим серым небом

в эту осень

ничего не стоит делать

разве что завалиться одеялами и голодать

молча изучая штукатурку

А этот рабоче-крестьянский дом

его красные кирпичи

заметает и заливает осень

Зачем мне новости

зачем мне хлеб

долго я не выдержу

но однако…

А в поле серебристым дуновением

обвевается скромная лошадка

и в сырой войлочной шляпе

всё слилось в клубок:

огонь Россия книги

и кресло у печки

Заезжайте заезжайте

Ах не надо смотреть на старые скамейки

они убаюкивают умиротворяют

старые тени плотной стеной связывают тебя

/не двигаясь он отупляется/

Счас бы услышать свист пули!

эх парень и не мечтай

мой молочно-ровный народ с кисельными берегами

Есть — конечно благородное дело

но куда благороднее не есть

Бывают дни когда вспомнишь и Савельева

и Чулкова и кого угодно

лишь бы покушать покушать скушать

и сегодня именно такой день

Вы не осуждайте меня за мои мягкие мысли

это от голода

это он — голод

Что и стоит делать под этим серым небом

в эту осень

ничего не стоит делать

поездить бы повертеться взглядом

но Европа закрыта от меня нашими солдатами

и Азия закрыта от меня нашими солдатами

не видать мне солнечного Рима

Благословенной Ниццы

А что и нужно русскому человеку

Только Валдайская возвышенность, только

мама. Только продовольственный магазин

Ах зачем я читал Бодлера!

Зачем у меня на совести географический атлас

Зачем я знаю как называются материки

Зачем из души моей идут облака как бы пара

некоторых испарений некоторых слов…

Да, уткнувшись в чужую постель

русский трагик открывает один глаз

и улыбается. Что это я говорит он — что это

я. Обольёмся водою, выпьем,

приободримся.

Но вечером когда звучат однообразные крики

как тяжело…

но ночью…

но во сне…

«Энергичный и здоровый человек…»

Энергичный и здоровый человек

Что ты видел в свой короткий странный век

Ты увидел ли лист солнца золотой

Ты ловил ли наслаждения щекой

Знаю то что ты не видел не дрожал

Ещё многих наслаждений ты не знал

Но тебя остановили у порога

Ты и так уже сказал и видел много

А я в узкую протискиваюсь щель

Меня съела восхитительная цель

Меня слопали дрожащие стихи

Наслаждения как видишь велики

Так в пучине океана в темноте

Разговаривают звёзды на шесте

И печально видел их матрос

И притом земную службу нёс

О как страшно быть! Стареет тело

Отмирают волосы умело

Утренние руки всё дрожат

И слова ненужными лежат

У поэта потерялась спесь

Плачет он — чего искал я здесь!

О поэт! Ты плачь — все бесполезно —

Так с ним разговаривает бездна

Пейзаж

Листья листья листья листья листья

Листья листья листья листья листья

Дальше скалы скалы скалы скалы

И песок

И песок песок песок

И скалы

Снова листья листья листья листья

Солнце — листья

Теневые скалы

Снова листья листья листья листья

и лицо

ещё лицо

и листья

листья листья

теневые листья

солнце — листья…

«Он весь открытый и прекрасный…»

Он весь открытый и прекрасный

Он весь прекрасный и хорош

Зачем же только поместили

Его в Россию не за грош

Он пропадёт здесь — это ясно

Он в скором времени умрёт

И пишет он стихи напрасно

Пусть лучше подлинно живёт

Где эта миленькая стенка

Где эта серая трава

Где подгибается коленка

Была ведь только что жива

«И будет встреча. Что сказать…»

И будет встреча. Что сказать

Придёт безумию награда

На встречу можно опоздать

А может быть её не надо

Народ наш хитрый и простой

Он много знает и умеет

Поэт кровавою строфой

Как чем-то избранным владеет

Народ усталый признаёт

Судьбу несчастного поэта

И на могилу он идёт

Чего-то думая при этом

И вспоминает он стихи

Кряхтит и чешется и плачет

Забыл народ свои грехи

«Не всё же мной поэт был за́чат!»

Вот встреча наша. Что сказать?

Она безумию награда

На встречу можно опоздать

А может быть её не надо

«И там где садик Лежардэн…»

И там где садик Лежардэн

Широкополые девицы

Спешат природе удивиться

А книжников терзает плен

Старинных книг огромных пухлых

Летает запах рыбы тухлой

Подмышек бо́род и носков

И отрывных календарёв

Как странно пахнули очки!

Когда я сжёг их вопреки

Рассудку здравому и смыслу

Устроил на поляне суд

И от очков остались числа

Пускай их птицы отнесут

Знакомый край! Знакомый вой!

Здесь я бродил вниз головой

Во дни младенчества досуга

Здесь видел помиравша друга

По лёгким здесь прошёл недуг

А ты читала «Бежин луг»

Тургенев твой смешной и глупый

Описывать он может трупы

А вот живые мы гуляем

Очки в осколки поджигаем

И видим садик Лежардэн

Где книжников терзает плен

Им видятся кусты и девы

Поют возвышенны напевы

А в это время по кустам

Гуляют девы тут и там

Их книжники не замечая

На них досадливо пеняя

/Ужасный садиковый шум!/

Листают книгу наобум

Я был нелепый человек

Я ненавидел толп разливы

Не знал что это день счастливый

Не видел плодоносных рек

Теперь я рад цветам и птицам

Но это право не годится

Я очень поздно стал им рад

Кому счас нужен этот взгляд!

Мне самому он помогает

День дотемна он заполняет

И дева поздняя с улыбкой

Меня назва́ла божьей скрипкой

Но я на голос чистоты

Ушёл задумчиво в кусты

«Что можно обо мне сказать…»

Что можно обо мне сказать?

Каких же сил ослабеванье

Я начинаю понимать

что дорого во мне страданье

Я как бы не решил себя

вести во внешнем этом мире

меня старательно любя

оно расходится всё шире

Какая грудь и вечный рот

Я нравлюсь дьяволу на спинке

он обнимает мой живот

подобно тонкой паутинке

Коль я за книги — вопреки

своей печальности и роли

он вспоминает про грехи

А вы уже их побороли

Ах нет ещё не поборол

меня ведь в глубине подвала

души. Пленяет женский пол

так он кого пленяет мало

Я вызван к жизни темнотой

волшебных снов литературы

Вы видели как за горой

идут неясные фигуры

То я с товарищами шёл

но видели нас очень мало

Ах я напрасно поборол

такую глубину подвала!

мои все годы молодые

и магазины все живые

и площади упали ниц

и серый дождь. и ветер птиц

качающий над головою

и облака. и что я стою

с моей подругой неизменной

разжалобной и постепенной

живущей сердца моего

Ах я не стою ничего!

Так вспоминал он ради Бога

прожитое стояло много

Глазами этот мир моргал

слеза текла из тех картин

но жаль уйдут. Ушли. Один

он улыбнулся и пропал

Поэт с поэтом разбираясь

сидели тихо задыхаясь

Ещё и жизнь ему была

Ещё и власть за эти шутки

во многолюднейшие будки

ещё его не заперла

«Птица с рыжею усмешкой…»

Птица с рыжею усмешкой

свой горох клюёт

на постели развалилась

женщина. живот

праздник куцый. праздник слабый

сало. холодец

и укра́инские бабы

пьяный злой отец

только выйдешь в палисадник

холод. сволочь. дождь

Фу богиня настроений

провинцья́льных дам

новый ряд ночных течений

в форточку я дам

голубея от сорочки

тело отделись

возгорелись ушки мочки

волосы сплелись

Ах какой он малохольный

милый он какой

а доверчивый безвольный

совершенно мой

вот что пели вечерами

когда сумрак был

ведь топили печь ночами

на постель светил…

красных у́гольев азарты

чёрный сон степей

что ни делай — правы карты

говорили ж ей!

«Азия. Кремль. милиция…»

Азия. Кремль. милиция

Азия. всё Азия. «Взойдите

на тротуар!» — в рупор. Азия

мавзолей. Азия. Великая

Азиатская держава. русалочья

форма солдат. потные

нескончаемые чиновники.

Приплясывающий или

сгорбленный Щапов за

работой. Елена в белом

вздутом платье. Всё Азия.

И я сам азиат

И ему азиатово.

«Хорошо хорошо как…»

Хорошо хорошо как

эх сейчас бы на юг бы

где греет солнце

и висят стручки

Где под белым ветром

полотняные крыши

колышутся тихо

и волосы тож

Где от зелени нежной

отлетает запах

необыкновенный запах

молодой молодой

Ах сейчас бы на юг бы

с молодою кожей

с тобой прекрасной

исцарапать лицо

исцарапать и руки

исхлестать и плечи

в длинной и острой

траве.

Ах мне хочется плакать

ведь дождь всё идет же

а где-то лежит там

раскалённый песок

и по улице жаркой

утомлённые дети

едят сизые сливы

и хлещут рукой

а мои щёки поникли

ни для кого не тайна

что я очень беден

ах сладостный юг!

«Никто не знает моих мелочей…»

Никто не знает моих мелочей

никто не знает

никто не знает моей чепухи

никто не знает

многие знают мои стихи

никто не знает…

Вот я провёл бессонную ночь

эту пустую

а рассказать а рассказать

воздух целую…

мной обожаемых больше нет

будьте прокля́ты!

…что я! Простите безумный бред

вы ль виноваты…

«Ты бренной власти захотел…»

Ты бренной власти захотел

Ты врос крылом и смерть наука

отточенный и страшно бел

ты научился жить без звука

Ну что ж — хвала тебе — хвала

Чего хотел — того добился

и как холодная зола

лежать без цели научился

Светает. мех. Главы́ церквей

Остатки судеб. бледной ложки

кусок — рукою ты обвей

и напитайся понемножку

ты свежей гречневой крупой

которая в жару томится

а после и́з дому! Постой

не улетай прошу как птица

Но как со звуком совладать

Рассудок валянки валяет

Ещё и войлок. Он опять

своей стеною напрягает

Как много собрано волос!

в их страшной цели разобраться!

и брюшки многих жёлтых ос

ползут немедленно кусаться

Ты уничтожила меня

моя научная свобода

У загорелой двери дня

стою немедленно у входа

Вот вышло белое одно

оно мучительно и вяло

и сумасшедший как пятно

скользит назад под одеяло

Ты мой остаток помоги

За этой дверью обнаружить

Где я! Скажи мне и не лги

молчанье. только пальцем стружит

Горячий ветер на лице

кусок родительнейшей кожи

и тут как бомба! об отце

ведь он же так же умер тоже!

«Моя радость в согретой постели…»

Моя радость в согретой постели

меня ждёт — человека меня

но я в творческой старой метели

засиделся её заслоняя

Вот пошла сверху манна словесная

ты прости меня, я позабыл

что ты тоже по роду небесная

мы зависим от мощных светил

и проходят созвездья звериные

и скрипит рычага поворот

дни для Бога как прежде старинные

а для нас всякий день оживёт

Что ж сижу я под манной небесною

собиранием занят глухим

и лежат твои ласки телесные

не доставшись ни мне ни другим

«По снежному вечному снегу…»

По снежному вечному снегу

я в чёрной телеге поеду

смотрите уехал поэт!

и вьётся волнительный след

А вы в голубой рубашке

с чулками с чулками в натяжку

слезою слезою блистая

бегите моя дорогая

Вам снег и под мышки набьётся

и будут два тонких колодца

от ног в неподвижном снегу

Ах я безобразное лгу!

Вы маленькая вы больная

и вас от меня отвлекая

театры. концерты. балы

вставали манили из мглы

И вечером каждым летая

Один. Неотвратно один

Вы маленькая. Вы больная

И я вам чужой господин

«Никто не идёт за мной ночью домой…»

Никто не идёт за мной ночью домой

оберечь меня и укрыть

Ах что ты мусенька — Бог с тобой

не кончай с собой — будем жить!

Во имя чего это жить говорю?

Во имя Кулигина жить?

Когда Кулигин был во хмелю

Он не мог ничего простить

Он тоже мог бы писать в Москве

Но он предпочёл там

Спокойно стареть и спокойно пить

и размышлять по утрам

Кто знает спасенья секрет ну кто?

Спасенья спасенья секрет!

Было такое для спасенья пальто

А кто теперь в нём одет?

Они отбирают меня две

она. она и жена

А если их глубоко спросить

Не ваша ли это вина?

Что мальчик затих

что мальчик завял

что праздник погиб

что мальчик сбежал

«Вытянься мусенька на постели…»

Вытянься мусенька на постели

Забудь мусенька стыд и срам

Птицы-то были. птицы-то пели

Спрятались только по всем кустам

Я ведь имел наслаждений тыщу

Да вот забыл. да вот забыл.

ветер — собака как он свищет!

ну не свистел бы. ну бы не выл!

Разве в постели скроешь горе

постель одинокая — что тебе в ней!

Знаешь мусенька — в каждой по́ре

ты в каждой по́ре не нужен ей

Знаешь мусенька — ты ей с краю

Как они свыклись и все живут!

Я ничего такого не знаю

и всё же я знаю — я сдохну тут

На этом месте жизни моей

не ты виновата. не ты. не ты!

один не живи. один не пей

тебе не осилить твоей красоты

«…а в глубине двора…»

…а в глубине двора

тяжко стояла сестра

А в глубине недели

птицы давно не пели

А в глубине зала

ты ли тогда пробежала?

А когда была ночь

ты ли позвала помочь

или бестелая тень?

— Волосы набок надень

стань моим сыном и мужем.

— Сделайся мне сестрой.

— Адски с тобою подружим.

— Будем болеть мы с тобой.

— Ты меня сахарно любишь.

— Я тебе тело отдам.

— А ты меня не погубишь?

— Ты это сделаешь сам.

Вот как она отвечала

Сон мой окончил вопрос

— Как ты меня отыскала?

— Я для тебя только рос?

«Вечер. сегодня тихо…»

Вечер. сегодня тихо

Взяли бразды правленья

Я не бывал в городе

Кто же меня увидел

Тень с головою волка

молча прошла по саду

В зале было ужасно

и привезли досаду

Вытащили за горло

А наверху — кипарисы

Как умирать твёрдо

стебли ночного риса

Раннее солнце — гибель

Луч вечерний как ложка

На-ка немного супу

Супу отведай немножко

Кажется я вырос

на небольшой грядке

а за окном дома

праздник второго тома

Ваши слова гадки

Ваши слова сели

Наши слова встали

Да и ушли в дали

Даже видны еле

Мама моя лампа

Кажется светит ране

Мама сын из тумана

из глубины эстампа

Видишь забор дома

Это его клетка

Ходит к нему Елена

Жалко что ходит редко

Белые туфли с краю

Ноги его застыли

Знать бы вам что умираю

Вы бы пришли простили

Вы бы меня ручкой

пальчиками по головке

Я же такой неловкий

Вы же меня лучше

«У кого-то светлая жена…»

У кого-то светлая жена

У меня отчаянье без дна

Я порядок господа нарушил

Вот и уши. вот за это — уши

По далёкой Родине скучаю

Родины вокруг не замечаю

Сжатый снег и голос молодой

Открывай! Пришла я за тобой!

шубка и мохнатая собака

Я тебе не верю. ты двояка

С твоим мужем губишь ты меня

на закате паюсного дня

«Несколько жёлтых листьев…»

Несколько жёлтых листьев

Тихие у поэта ключи

откуда ты вчера возвратился

Я не возвратился — молчи!

Что это у тебя за столик?

Этот столик нужен мне

Где ты взял свои руки?

Родители подарили вдвойне

После периода Маши

Будет период тюрьмы

Яблоки яблоки наши

В летнем саду из тьмы

На ветках висели кульки

Вата и снег лиловый

Пьяные все мужики

Только вот я не багровый

Кошка безумный — Антон

скачет от ужаса мокрый

Снег в первый раз видит он

Кошка тепличный и дохлый

Возглас ума моего —

Разница разница дура!

Кончу кота своего

Будет печальная шкура

Пасмурно будет глядеть

И иногда отвлекаться

Что бы такое надеть

Чтобы других не бояться

«Висит ли кто-нибудь к стене…»

Висит ли кто-нибудь к стене

прислоненный лицом?

наверно да. иль только нет

горит унылый старый свет

коптилки с потолком

На зове чувств остановись

При мне при мне крылат

При слове ум! При слове жизнь!

Да будь ты полосат!

Кому судилось — тот устал

А кто не одинок?

Кто среди зала не вставал

При тёмном слове «Рок»

он чёрным маслом мазал да.

и руку и браслет.

Пройдут века пройдут года

А ты живи себе всегда

при тёмном слове «Нет!»

Ужасен труд! Ужасна жизнь

Елена! Где кровать!

и среди праздников держись

кого умеет эта жизнь

палить и обнимать

Опять обман опять октябрь

и правила в окне

и я-то знаю, что не зря

в самой средине октября

ты высунула мне

свой длинный розовый язык

природа ты моя

к такой природе я привык

Возникнет боль. Затихнет крик

Уже не буду я.

«Я одену что-то на себя…»

Я одену что-то на себя

Буду бегать на закате дня

Мне ни жить не хочется, ни спать

Нету сил на жизнь мою опять

Что мой облик? Я ему родня

Он служил прилежно для меня

Но куда девать теперь цветы

Все ведь чёрной жизнью заняты

Разливанным морем своих дней

Я посею только ложь ложь

Но попробуй не посей сумей

Ты сумеешь только дрожь дрожь

Кто тебя задел а ты ушла

Вот я филин нету глаз глаз

В старину всегда висели зеркала

Чтобы видеть только вас вас

«Ты воздушная связь с неподвижной средой…»

Ты воздушная связь с неподвижной средой

Но и ты же и тело и ты же покой

Ты воздушная связь с неподвижной средой

Я всегда быть хотел — жизнь у плоти ночной

А теперь за стеной только вой

Ты воздушная связь с неподвижной средой

Я всегда быть хотел — среди многих пропаж

Эти мерзкие те — улыбнулся — он наш!

Филозофы врачи — весь сушёный народ

Я средь вас не хочу! Мы любовники — вот!

В этом мире ином. Мне ты кажешься сном

Это просто — подул и смахнул

тёмной ночью. и ты — дорогие черты

улетела. Я долго уснул?

Несмотря ни на что. На болезнь и на труд

Мои дни непременно когда-то всплывут

отличаясь от общего дня

И какой-то другой. тихо скажет женой

ты Елена была для меня

Не была! Не была! Не была никогда!

Но была! Но была! Но была!

и пронзительней дней

дней летящих скорей

вряд ли знает российская мгла

«Счас пока Елена ещё спит…»

Счас пока Елена ещё спит

А поэт проснулся и молчит

из постели выглянул. вздохнул

и обратно спешно повернул

Что увидел то не говорил

Но однако лик изобразил

полную улыбку и блаженство

он лежит — нагое совершенство

В воздухе дрожит неясный сон

ангел мой — он видимо влюблен

Неужели све́тло и легко?!

нет он ходит очень далеко

Для него в аду настанет рай

Поменялось все — поспит пускай

Скоро уж начнётся новый день

Ангел мой — ты чистое надень

искоса взгляни на труд земной

презирай. не следуй за толпой

Предложи себя — пускай смеются

Твои шутки всё-таки привьются

там гляди поймут и твою боль

Спи пока. поспать ещё изволь!

«Если я знаю то что не знаю…»

Если я знаю то что не знаю

Если я чувствую как я живу

но и притом ничего не меняю

значит я скоро надежду сорву

Этот цветок мимолётный увянет

или же молодость в нём пропадет

мрачно и так. но ужаснее станет

крик раздаётся — и воздух взорвёт

Что мои руки — не вынесут муки!

что моё тело — не вынесет сил

Матушка! — сын твой от горя и скуки

пальчики сам на себя наложил

Матушка. Бедный. в прекрасном значеньи

не от отсутствия а от добра

Умер один. Быстро. Лишних мучений

Хоть не терпел. да и было пора

Всё уже кончилось — реки заводы

те навсегда от него пеленой

только и видел он ровные воды

комнаты грешной и комнаты злой

Что это было? Скрывал и скрывает

и за дощатой занозой доской

он всё молчит и ещё согревает

воздух последний… не надо! Постой!

Я постою и одумаюсь кстати

и отойду от проклятой стены

и обращусь к одуревшей кровати

и предложила наивные сны

Девушку в платье и девушку голой

Бледный набор красоты

Вот я не знаю какого я пола!

Бог! что же скажешь мне ты!

Тихий мужчина. спокойный мужчина

Что тебе надо — зверьё

Там половина и здесь половина

это — твоё! Здесь — моё!

Масенька! Выгляни в это окошко!

В эти твои глаза!

Масенька! будь! Заболей хоть немножко!

Ах! я зачем рассказал!

«Ты заслужил Алёнку…»

Ты заслужил Алёнку

Будет Алёнка твоя

А не заслужил Алёнку

так вот и будет ничья

О как смешно! Ты — мужчина!

Нужен тебе этот лавр!

— Всех моих бед половина

Нас погубил Минотавр

Девушек рано приносят

Ну и умчат на горбах

В воздухе намертво косят

мир материальный и страх

Где был когда раздавали?

Где был когда увезли?

— Мы ничего и не знали

Нас ещё в овцах пасли

— Ну вот. тогда замолчите.

— Но я хочу! Я хочу!

— Мало тебе что учитель

ходишь себе по лучу

— Мало! Желаю мужчиной!

— бык. Минотавровый бык!

— Будешь другой половиной

но когда будешь старик

— Я не хочу дожидаться

чуть не до смерти борьба!

— Нет чтоб себя испугаться

— Я наращу себе лба.

— Ты идиот ненасытный!

— Я не желаю — поэт!

— Ты же весь слабый тендитный

— Я побегу ей вослед!

— Что же ты сделать сумеешь?

Что-нибудь сделаю — Что?

— Боже! Ты крыльями веешь

Дай же мне силу скотов!

Бога проси — не допросишь

Бог христианский угас

Сам эту силу ты носишь.

Да. Но получишь не счас.

Сдай свою душу обратно

— силой тебя напрягут

Нате её аккуратно

ах! не берут. не берут!

«и небесная сила увяла…»

и небесная сила увяла

и внизу раскричались цветы

мне всегда было пусто и мало

самой свежей твоей красоты

Ах какое весёлое небо!

Словно небо великих эпох

мир пирожного чаю и хлеба

мир к дивану открытых дорог

Если был мне ковёр раскрашен

то уж сколько было на нём

неприступных орлиных башен

засыпающих даже днём

То уж сколько было деревьев

круглых и навесных кустов

А уж что говорили дамы

с кавалерами их голосов

с кавалерами юными чаю

много пили. Из-за стола

раньше вечера я не вставаю

А вчера всё гуляю гуляю

да и в дворике верхнем была

Я люблю свой рассудок ветвистый

свой забытый богами глаз

там где листья крупны и скалисты

есть отличный в прошлое лаз

огороженный диким камнем

в стародавнее юный проход

слабосильная не нужна мне

только сильная мне вдохнёт

А румянцем румянцем румянца

Из-под юбки достанем тогда

Восхитительней не было танца

тот какой танцевали года

На лужайке открытому ветру

на лужайке прилизанной сверху

и туда и сюда и сюда

— вот какой танцевали года

«Какой-то шум. Какой-то шум…»

Какой-то шум. Какой-то шум

Какой-то скорбный путь

Кто хочет в бездну заглянуть

Обязан в бездну заглянуть

А там кого-нибудь…

Ты выжила пузатых дней

определённый ряд

И я пришёл. А там за ней —

фигурой подлинной моей

и призраки стоят

Я ритм словил. Изгиб — излом —

печальная река

А ты! Ты думаешь потом

ты сможешь в паре с рыбаком

прибыть издалека

Ты ошибаешься друг мой

Лови меня пока

Я рыба с красною спиной

и серебристой чешуёй

сверкнул под гладкою водой

где спали облака

Лета погибшие как цвет

Сомнительного рта

И вечер — и страстей букет

И унизительные «нет»!

И чёрные врата

Их увидавши отшатнусь

и улыбнёшься ты

какая скованная грусть

на низкие цветы

«Ты приди ко мне в мой уголочек…»

Ты приди ко мне в мой уголочек

и заброшенный старый сад

Как сардинку терзает почерк

Вечер пива и облик назад

Посередине дрожащего люда

Я увидел тебя в первый раз

Сразу понял что ты не отсюда

Ну откуда ты Боже взялась!

У тебя на коленях вазы

А на маленьких на висках

Жилки синие — это экстазы

И порочной натуры проказы

притаились на поводках

«Со мной немало тут случилось…»

Со мной немало тут случилось

Того случилось и сего

Ты помнишь ночью вьюга злилась

На мутном небе мгла носилась

Немых стаканов торжество!

Вы победили. Мы вам сдались

Теперь в насмешке оказались

И против выпитых столов

Я вижу день встаёт багров

Когда сидит в саду рассада

То больше ничего не надо

А если лето уж прошло

То крайне зло и тяжело

Ты помнишь мой звериный волос

Мой крик ленивый из угла

И ты с безумием боролась

Но тоже мне не помогла

Так что ж! в унынии и скуке

Раздельно время проведём

Столь замечательные руки

Не сочетаются вдвоём

«О с гипнотической спиною…»

О с гипнотической спиною!

Как Маргарита за водою

Ты с современным человеком шла

А я в семнадцатом столетьи

Следил за лестничною клетью

О как набросились узла

неумолимые изгибы.

На что мне Боже умирать!

Ведь я и ценность представляю

Родился под созвездьем Рыбы

Ведь я же лишь тебя желаю

Какая нищая кровать!

Ты мне напомнила закон

А я забыл его — не зная

Я всё-то думаю желая

Тебе милее я — чем он!

О как ты можешь не любить!

Куда тебе и торопиться

Молчи растерянная птица

Веревки прошлого ходить

тебе мешают жестом алым

Знак восклицательный усталым

Теперь я молча признаю

И слёзы горькие повисли

Где были радостные мысли

На самом жизненном краю

«Почему меня надо обманывать…»

Почему меня надо обманывать

Я живу на земле только раз

Ну сказала б — имею любовника

Продолжаю я с ним — мало вас

Я смирился бы с этим почтительно

Что же делать — такая ты

С тёмным ужасом восхитительно

Я б касался твоей красоты

Ритуалом движений магических

Окружал бы я твой живот

Искр волнительных электрических

Я бы видел густой полёт

Но когда ты меня заранее

обманула и не спеша

То ли в Индию, то ли в Британию

улетела моя душа

«однообразное мычание…»

однообразное мычание

и прилагательных ответ

приди нелепое создание

качающийся белый свет

тебя отметит жестом скорбным

и непристойным и прямым

когда мы ходим — наши орды

чтобы рассеяться как дым

от ресторана и стакана

от сада зимнего увы

останется наклонность стана

и горделивой головы

ты помнишь свою позу в «Праге»

когда за столиком едва

Ты всё смеялась и смеялась

и очень редкие слова

Кроме меня — никто не видит

Ты всем нужна — но это ложь

День забинтованный обидит

хотя на многое похож

На то что было между нами

я слой забвенья положу

о не ходите с холодами

такими мокрыми ступнями

по очень тонкому ножу

«Тогда я был трезвый и милый…»

Тогда я был трезвый и милый

Хороший исполнен добра

Но ты же меня не любила

Ты в платье качаясь ходила

Из страусова пера

А я был здоровый и милый

хороший — ведь только вчера

А ныне меня ты любишь —

меня ты любишь вослед

Что толку? Губить — не погубишь

Зачем же меня ты любишь

за беглым пламенем лет

«Мой мальчик — всё. Закрыт покой…»

Мой мальчик — всё. Закрыт покой

пиши свои страницы

Она ласкательной рукой

конечно будет уж с тобой

но что нам эти лица!

Ах эти лица все её

Пришли довольно поздно

Я понимаю — здесь жильё

Закон преследует своё

И не судите грозно

Но точно — лица все её

пришли гораздо поздно

Цени меня. профессий нет

— а человечья сила!

Так вот — весь я — страстей букет

/уже писал/ а ты мне «нет»

Ведь нас же ждёт могила!

Мы не поехали с тобой

и зимний лес остался

один с открытой головой

В падении за красотой

он больше не встречался

Идут поминки. сорок дней

сидящий муж. сидящий с ней

Ах что мне это дело!

чего я думаю всегда

Быстротекущие годы

Эй! смойте всё умело!

Не включённое в сборники

«Был пирожник — дядя Слава…»

Был пирожник — дядя Слава.

Был творожник — дядя Гриша.

Был мороженщик — Матвей.

Был укротитель зверей — Гордей.

То к пирожнику пойдёшь,

То к мороженщику в гости,

То творожник творога

даст тебе на ужин.

А то укротитель зверей,

Весь в зелёном, звать — Гордей,

Вдруг позволит сесть в седло

На одну из лошадей.

«Смешной Карл Карлыч и глупенький…»

Смешной Карл Карлыч и глупенький.

Хотя уже много лет.

Найдёт на дороге пуговицу

И сунет в карман, в жилет.

Идя по людным местам,

Карл Карлыч низко сгибается

И про себя улыбается —

Находочку, мол, бы нам.

Находочку вроде подковочки,

Гвоздика или же шурупчика,

Монеты в одну копеечку

Или же с бутылки наклеечку.

Карман Карл Карлыча пуст

Лишь утром, когда он выходит,

Но к вечеру он тяжёл —

Всего Карл Карлыч наловит.

А дома в особую кучку

Он сложит каждый предмет,

Даст кошке Кастрюльке взбучку

За то, что свалила пакет.

В пакете от знакомой сапожницы

Присланы были ему:

Подковка, ключ без замка,

Пятак и старые ножницы.

И этим Карл Карлыч доволен.

Здоров он и весел — не болен,

И пляшет он, и поёт,

И кошке морковку даёт.

«Сторона моя, страна-сторона…»

Сторона моя, страна-сторона.

До чего же ты ровна, ты ровна.

Еду-еду на машине паровой,

Не встречался ни с единою горой.

Ты, как блюдо, а по блюду — цветы.

Речки, мостики, столовые видны.

Вот стоят они горбаты-кривы.

Восседают повара в них хриплы.

Поварята в них засели худы,

И пекут, и тачают блины,

И растят из ягнёнков овец,

Чтоб баранину всыпать в котёл.

Поварята есть у тех поваров,

В колпаках они белых бегут.

Один тащит две чашки муки,

А другой — безголовых цыплят.

Повар, он с поварятами строг,

Поварята не смеют смеяться.

Но как только куда побегут,

Так смеются, друг друга толкают…

Надоело мне ехать уже.

Паровую я машину поместил в гараже.

В деревянную столовую вошёл

И еды я потребовал на стол.

И старуха мне колбас принесла,

И блинов, и молока принесла,

А потом и пирогов принесла,

А потом мне и борща принесла

Сторона моя, страна-сторона.

До чего же ты ровна, ты ровна.

Еду-еду на машине паровой,

Не встречался ни с единой горой.

«Вы не ездили на лошади…»

Вы не ездили на лошади?

Никогда?

Вы б поездили на лошади!

Ах, езда!

Тронешь левый повод —

К морю синему понесёт.

Если бросили поводья,

Скачет лошадь, где угодно —

Без дороги, сбоку леса,

Где в кустах гуляют лисы

И кричит сорока: — Вот!

Лошадь мальчика везёт!..

Ваша лошадь гривой машет,

А ногами будто пляшет.

Вот схватила клок травы.

Веточку схватили вы.

Вы не ездили на лошади?

Никогда?

Вы б поездили на лошади!

Ах, езда!

«Ты! И ты! И ты! И ты…»

Ты! И ты! И ты! И ты!

Молча стройтесь для игры —

Образуете ряды

Недалёко от воды.

Ну, теперь бежим, бежим!

Мы сейчас воде дадим —

Топайте сильней ногой

По воде такой-сякой.

Ты! И ты! И ты! И ты!

Ну-ка, камни уж взяты?

Взяли! Взяли! Взяли!

Наклонились и послали

Эти камни по воде,

Полетели те и те…

Всплеска три и всплесков пять,

Не умеете бросать.

Вот сейчас я кину вам…

Ох и кинул. Стыд и срам!

Я давно не упражнялся,

Потому расхохотался

Надо мною мой отряд —

Убежал от них я в сад.

«Дождь пошёл… а мы сидим…»

Дождь пошёл… а мы сидим —

Я и Петя на веранде.

Петя ножиком стальным

Стружит круглый прут.

Небо бурое свисает.

Только край лишь голубой.

Петя также также и свистает —

Я слежу за их рукой.

— Пётр Петрович, прекратите! —

Мама строго объявляет.

Он обиделся и вышел

Прямо в дождь

И там строгает.

Дождь ещё весь

Удлинился.

Пётр промок, но он сидит.

Прут заметно сократился,

Очень яростно стружит.

Уж всё лето на исходе.

Скоро с дачи уезжать.

Петя на веранду входит —

Заболеет он, видать.

«А живёт в подполье мышка…»

А живёт в подполье мышка,

И сидит она за чаем,

И поёт она сквозь зубы

Замечательный романс.

И приходит тоже мышка,

Тоже в шубе. В серой шубе.

— О, садитесь пить со мною!

И садится тоже пить…

И романс кружится сладкий.

Между паром. Вместе с паром.

А поют они такое:

— Сладкий сахар, ля-ля-ля!

Автопортрет с Еленой. Поэма

(1971)

1

Где все эти живые. что веселились

вечером в июне.

Где те что пели играли. ели и суетились

Посматривали на хозяйку дома

Где тот что сидел почти в центре стола в

русской рубашке с узором?

У меня глаза как Фаюмские оазисы.

Они маленькие зелёные и затерялись в

пустыне лица.

Что у меня хорошее? Губы. плечи. язык

Всё в тебе милая мило и скорбно

Я не представляю тебя старой.

Я пью горячую воду. это хорошо. когда

пьяные утром пьют горячую воду они хмелеют

согреваются и спят. как дети.

О ты

Знаешь ли ты что я делаю сейчас. Можно

подумать что я пью горячую воду. Нет!

Я еду с безумным шофёром до тысяча

сотой страницы вспугивая ворон. вепрей

волосы и венки.

Когда ты была маленькой и у тебя только

отрастали ноги ты гордилась своей победой

надо мной.

А теперь я победил. В этой тощей стране.

где сухие колючки советских писателей

впились мне в душу.

Где живёт твой муж и воспитатель

Там я — Цезарь. Варфоломей. Рамзес и

Джакомо

На молитвенной подушечке стою

требуя ног ваших.

ступней только

о уличная царевна

о царевна лягушек

Ушастое растение того вечера

с испугом выглядывало из-за двери

не ушли ли. ужасные. и если нет.

то где они. далеко ли находятся.

Всё в сердце пришло в движение.

засуетилось. запело хором пьяных цыган

Пей до дна!

Нет счастья в жизни!

Всюду деньги деньги!

Всё запело зашаркало обувью

И Я — новый тип человека

— мужчина женщина и ребёнок

лежал в утренней

дневной постели. без еды.

Жалко. растерянно.

Вы думаете не ел меня мир в это время?

Ел!

Да ещё как!

А я без еды лежал

Нет счастья в жизни!

Всюду деньги деньги!

Осколки от вашего платья втыкал

в душу.

Ну красная дверь — погоди!

Я неинтересно. совсем неинтересно пою себя и

отечество — то есть землю. почву. культурный

слой.

/осколки от платья втыкал!/

Милая я убежал за ширму — миру

улыбаться тихо и смирять желания говоря:

Я не агрессивен. я не агрессивен

мне совсем никого не хочется убивать

Может быть кому-то хочется — а мне нет.

Ну что вы — я спокоен. я не агрессивен

А что мной интересуются в этом… и

Савёловский вокзал… так я не знаю.

это ошибка.

Лично я не агрессивен. Я сроду никого

не хотел убивать

так я говорил.

Принесите мне кусок мяса!

принесите пожалуйста. сделайте милость

а то без еды никогда не стоит

мужской половой орган.

Неужели только за этим тебе нужно мяса?

не только. И совсем не за этим.

А ебаться хочешь?

Нет!

Ой как быстро ответил. Врёшь. это

точно.

Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Нехорошо. Упорствуешь. Значит врёшь.

Эх судья всевышний. Что мне ты и что мне

время и доблесть и слава и честь.

и моя душа изъеденная взорами

Что мне!

Знаю ведь я. вид внешний кладбища.

и могил отдельных очерк. силуэт

Кричал ведь я туда вниз. жаркое

душное лето было. С ленивою Люсей

девушкой. белой большой и уже

художницей.

Ответа ведь не было. Так что мне ты.

судья.

Судить меня пришёл ты. Иди отсюда.

ибо я опасен. И голыми руками съем

тебя. Уйди. Белогвардеец я. За царя

я. За короля. Роялист.

Пшёл вон — небесный. Сказание для

слабых людей. для детей шестого разряда

Мусорник и балалайщик

Так я лежал и хулил. И текло время

омывая мои плечи. Гремели ящики

пахли хвои. В своё седло садился месяц.

вставали колонны ног. и я лицо своё

прятал в великолепный женский мех.

Но и тут. где кончались уже миры.

Я не мог о…

Елена Елена. Всё устроится как-то.

Судьба большая. Не даст умереть и мне и

тебе. Позже. хотя ты этого не любишь. из

повременных записок мы встанем нагие красивые

а тут мы одеты. смешны

так-то мой друг. моя белая мышь.

краснодарское солнце. и счастье лесных

украшений.

Я пишу свой нежный автопортрет

хотя не люблю себя. Как не любят моления

боги

и в саду заоградных могил

наши

самыми лучшими будут

Кто из вас о красавицы будущего

Всё б отдал —

посидеть у постели.

У моей у постели — у цели

хоть в ногах.

Объявили призыв —

и пришло бы так много…

В это же время с своею тоской

я как босой

О бедный наш бедный. О умирающий

красавец. Мир обыкновенных женщин и

мужчин здоровенных исторгнул тебя. ты

на большого любителя. Славы и жизни из

древних… Сенека… Лукулл… голова. и

скала безучастно

вилле грозит. напрягая над домом

все мышцы.

Как напряжённый крестьянин

Думает думу свою

Когда я ещё был Варфоломей то есть

Бартоломео. Веласкес. Лиссабон. Венера. ватер —

клозет. бриг. бизань-мачта. незнакомка и

загар

Тогда я телом юноши ел солнце

и напоминал пробку

и сидел всегда на камне

напоминая жующего перса

у ног своей жизни

у ног Европейского банка

с женой детьми и подводой

не зная что такое офицер Советской Армии

что такое милиционер

хулиган

судья.

психиатр.

продавец в магазине

Москва

и…

Я сидел и считал зелёные деньги свои

дни по нарастающей стенке следил за

солнцем и мечтал жену раскормить на

зависть соседям и пришлым

Но когда она достигла девяти пудов

мне стало страшно. Я перестал есть.

Пригласил вместо себя мужчину и убежал

от половых отверстий в пустыню

в город.

в мальчики со сливой

в девочки с персиком

и на фоне ковра

таинственных теней

фильдеперсовых чулочек

ручек вымазанных в черниле

я стал опять невинен

он невинен —! — господа!

Вынесите ему оправдательный приговор

он никого не убил не ограбил

Ваш мир сумасшетший

Вы идиоты

А я и Лена…

Мы

Но я…

Я излечился от тех ног и рук

Я никогда и не спал!

от живота. животов

Я стал опять невинен!

Ну поверьте!

Я люблю просто купанье. загоранье. счастье

смех. вино. солнце

Ах как я солнце люблю

и не хочу я е……

Никто мне не верит

нецензурные слова жгут моё плечо

Целая толпа идиотов заседает в зале. имея

намерение уничтожить меня и Елену

они смеются.

Ну что же. Я делаю только. так ка́к бы сделал

Рамзес. ассирийскому войску навстречу.

он тихо пошёл. обманул его ложной

усмешкой. видом невинным. и сердцем как бы

простодушным. счастьем наследным. и принцем

пренебрегая. тихо лечился.

Ягоды Саргона светили мне сегодня

Когда я проходил по ночи. Двумя огнями

серого оттенка.

На стене

было написано. Мир этому дому. Тут жил какой-то

Эдик. Поэтому мемориальная доска его славы

полетела в Европу. вонзилась в Азию. навредила

глупым китайцам. Почему я не люблю Мао Тзэ Тунга?

Потому что я сам Мао Тзэ Тунг.

Китайцы распались. От них ничего не осталось

дряхлая Европа продолжала носить хорошие

костюмы. У всех были платочки. Мальчики левые

коммунисты приезжали в Россию и увозили

золотые браслеты жёнам. /сопляки! — говорил Эрнст

Неизвестный/

Я смеялся. над

левыми правыми. седыми толстыми. худыми

Я знал землю лично. она мне была мама и в неё

я был влюблён. и носил её в кармане

И что же мне не смеяться над иными

породами.

Леса стояли и шумели.

Я прыгал в окно а она ловила меня и

целовала

А я говорил Да уйди ты! Да ладно. Да

не нужно. Я даже маме не позволял

И мой приятель только ужасно тяжёлый

нервный. всё играет. по фамилии Есенин с

тихой завистью из берёзок смотрел за мною

Ну даёшь — говорил. Ну давай говорил.

И я жил. И меня любили старые мудрые

евреи. И я знал что я любви достоин этой

и поэтому не отворачивался не говорил: Ах

что Вы!

И еврейки меня любили и знали кто я

и верили мне хотя я не был мужчиной

рыцарем. воином. бабником из Европы

они любили меня

А кое-кто. Были среди них и мужчины.

хоть стыдно признаться. А кое-кто — любил

меня за неповторимость. за облик летящий

за жизнь дагестанскую в теле. за счастье

собачьего носа. За милую близость речей.

Ещё в школе помню некий Вадик. ещё

давно-давно в том веке Вадик говорил мне

говорил

У тебя такой голос что женщинам это

понравится. то есть в голос выходит душа

Ах Вадик. что голос. ты и забыл. кому

говорил.

Как со стихами здесь происходит. Многие

пишут. А я написал один раз.

Мальчик

не быть вам. но вы имеете право

хохотать над взрослыми до упаду

имеете право

но Вам придётся

к сожалению чтоб быть последовательным

Вам придётся

умереть через восемь лет

Но восемь лет есть наслаждение

Восемь лет есть цветок душистый

Виноград на склоне

и тело

можно узнать как своё — её

Ух земля!

Мы будем обрабатывать её сообща

Я оставляю наследника

Он подберёт полусгнившие рукописи

Подберёт

и кинется…

продолжать

Смотри наследник — не промахнись

Реши вначале.

В борьбу титанов вступать полезно

Но многозвездно

И в синем мраке летать приятно

многоопрятно.

Бронзовая Елена стояла на пьедестале

и горячо крутила шеей. Её мучили мухи

Ей хотелось закурить иностранные

сигареты. И ещё кричали бабы.

Тоже удовольствие. Стой в России в

сквериках. скука.

Скука выстраивать фундамент для будущих

аристократов. с мечом

будьте с мечом.

Им полезно приятно удобно отсекать

пуповину связывающую с народом.

На навозе вырастают прекрасные цветки

Самый огромный цвета мяса в

диаметре до полутора метров

растёт на острове Борнео.

Рафлезиа Арнольди. Открыли

недавно. А был неизвестный вид.

Так и я. неизвестный вид. Открываю

себя Вам навстречу.

Сколько Вас? Сто. иль больше. жирнее

и меньше.

мама папа — кого вы родили

непонятно.

герой удивительно странный

Для России совсем непонятный

Облик тоненький тихий опрятный

затаённая старость погибла

Расцветаю как вишня. как красный

удивительный цвет для равнин

/в туалетной и ванной писать продолжаю

Вот подробности нашей эпохи/

2

Вы кто? спрашивают меня

Я тот который выбросил княжну в воду

отвечаю я скромно. Ах неужели это

вы Степан Тимофеевич. Мы вас сразу

не узнали.

Как же вы черти. что ж вы приуныли

Разве жалко вам той чёрной девки

А мне самому было жалко

Я прыгнул в воду и суровые Минин

и Пожарский укоряюще посмотрели

на меня. Что же ты. А как же Родина

О! эта женщина не пропадёт без женихов

Сколько у ней кавалеров. О ней заботятся

А вот я пропаду без невесты.

Основное население России составляют

работники учреждений. молодыми они

никогда не бывают. Они сразу родятся в

костюмах. Некоторые из них имеют

разум. Но кроме этого имеют «надо».

У людей солидных здоровых

звериных всегда светится в глазах

желание убить меня. Я им активно не нравлюсь.

Повторим опять. Достаём княжну себе

плывём по Волге. Берём княжну.

Кидаем. Можно перед этим немного

подумать. Раз! Бросили. Княжны нет

Народный герой Степан Тимофеевич

Лимонов с растерянным выражением

лица стоит у церкви Василия

Блаженного то есть сумасшетшего.

Вокруг шумит толпа. кричат за что

княжну из дружественного Афганистана

Изверг.

Я поджимаю бабушкины ехидные

губки и говорю — готов честной народ

смерть принять! Больше не буду рукой

на лире вдохновенной рассеянно бряцать

Палач готовит всё для казни и

наконец приступает приговаривая: не

будешь стишки писать. не будешь

стишки писать

Ах лесочком бы лесочком. И в Париж!

И в Париж! /просто умираю от голода/

Лен. А Лен! накрой меня юбкой

мне нравится твой муж

Я не хочу участвовать в жизни.

Лен! Снизойди! Накрой меня юбкой!

и она кажется накроет

Перегоришь в горниле церкви — говорил

Женя Шифферс /он этого не говорил —

это я придумал/

Да чего вы ко мне прицепились все

— закричал я откровенно. Что Вам

нужно от меня! Вы Вы все сумасшетшие

а я всего навсего провидец

видец увидец себя и вас

Ужасники! Убирайтесь в город Уфу

Доедете туда скажите Уф! и читайте книжки.

Леночка! ну накрой меня юбкой

Договорились что я редкий тип человека и образы

русской истории жизни тесно гуляют

со мной.

У меня рубашка вышита

мной округа много удивляется

Леночка! Леночка! возьми широкую

чёрную юбку с украшениями кистями

душистую юбку и накрой меня я

буду там жить. А внутри ничего не

мой. Вот что называется Лабиринт

и твоё в нём есть Минотавр

Кипарис сын кого — Телефона? Кажется

да. прекрасное греческое имя заглядев

шегося в пруд юноши меня нет

тогда я был Нарцисс. И что я там

смотрю. смотрю не себя а дно. И

рыбки которые потом съест Дарий

Солнце хлынуло сквозь колонны ног

и ты навсегда в бронзе в золоте в

теле жестокая провинциаль —

ная и столичная стоишь

Девчушечка общеевропейская всемирная

голодная

и Азия говорит горда — Эту сделала

Я. Но хорошо одетая Европа корректно

прибавляет — и я.

Милый друг Дима Савицкий Он

вместе со мной участвовал в польском

восстании 1863-го года

И тогда он любил некую Зосю

и она ездила за нашей кавалерийской

бригадой на маленькой лошадке

А я погиб защищая эту Зосю от

хотевших её изнасиловать солдат

уже после поражения восстания —

в подвале. Я как всегда полез очертя

голову под нож. А потом они её всё равно

изнасиловали. Она жила дальше

и умерла в 1900-ом году вспоминая обо

мне с любовью. У неё был

старый дагерротип где я

с каштановыми кудрями

улыбаюсь лихорадочной улыбкой

рано умирающего человека. Дагерротип

можно видеть и сейчас — он продаётся

в складе утиль-сырья на Доминиковской

улице то бишь Маши Порываевой

если идти с кольца то по правой

стороне первый переулок.

Ну накроешь ты наконец меня —

милая Лена. что ж ты медлишь и

ещё не надела той юбки. и когда

это будет через год?

С поэтом Генрихом Сапгиром я познакомился

В 1967 году. тогда же и с Холиным

А с Леной я познакомился 6 июня

1971 года. А перед этим я любил её

знаете как? Не зная её. только по

слухам. И как любил. Но никогда

не пытался встретиться.

И судьба повернулась. она разрешила

встречу.

Дайте мне кто-нибудь есть. Нет.

погодите. Я ещё не кончил писать.

Льются льются чрез руку потоки.

Разве это слова. Это ж длинные нитки

чудес.

Ариадна ну где вы.

Ты где Ариадна!

Дождь что ли стучит. Я не вижу. Кровь бы

из меня пошла тогда б был счастлив

Ликую что жив. что гляжу. что глаза

я имею. И что вижу её. Достойно как видеть её

Что не умер

не счас

что красивая будет могила

если будет

что в русской истории нравом и танцами

и языками

я — мужчина — соперничаю с королевой

Елизавет.

Эх — Элизабэт — сизокрылая птичка

Взять бы за головы твоих рабов и об

стенку. Ох забылся — ведь я мирный житель.

Ах если б немирным побыть

какие бы трюки придумал.

но молча.

С шапкой седых волос стою на Красной

площади. Льют дожди. В сердце — память

смех. всякие Голгофы и Галилеи.

И на сердце собственно а не где

иначе сидит птичка прыгает и так

приятно

Нет вложу-ка я своё счастье в ножны

и пойду воровать у Елены виноватые взоры

Ах накроешь ты меня наконец юбкой!

той заветною юбкой твоей

Эх исчадие модного магазина и хохота

бритых актёров с зубами. Именно за это

и любовь. Она не испаряется канительная

от моего имени. положения. местоимения

Я которое заключает меня такое нелепое

создание в скобки и смеётся над ним.

а создание ругается брыкается

Не тащите меня в постель. Я уже был!

Действительно чего вы его тащите. Он и так

пойдёт.

Идёт дождь. Я хочу есть мяса. Но как

мне выйти вдруг она позвонит по штуке

называемой телефон и скажет. А

сегодня вечером я накрою тебя юбкой

именно такая у меня есть.

А я крикну: не забудь широкополую шляпу

и иголку и ленту. конфету

и выбрось из сердца Петра или Павла…

а мама… что ж мама. Мама мамой

а длинные дни на Голгофе одному

и с разбойниками по бокам. Обрамление

Бедные бедные дети мы

Я лежал во внутренностях дома

Как ребёнок виноватый чем?

23 июня 1971 года

Золотой век. Идиллия

(1971)

Мои знакомые самых различных времён сидели за столами

Они спутались и смешались как волосы влюблённых или как песок или как что то

Нравились друг другу удивительно разные люди

Подпрядов беседовал с Сапгиром рассказывал ему как он вытаскивает утопленников

Сапгир слушал его и с восхищением бил себя руками по животу. К их беседе прислушивался Брусиловский рядом с которым сидела Вика Кулигина и умильно смотрела на него льстивым преклонным взором. круглыми коленками

На дереве олеандр сидел замаскированный художник Миша Басов с лицом лося или Александра Блока и вслушивался в шум олеандровых деревьев

Из пещеры на склоне горы выходил голый серьёзный задумчивый Игорь Холин. Его губы двигались. очевидно он говорил стихами

Вдруг по центральной аллее с криком гиканьем проскочил верхом на белом коне художник Михаил Гробман. За ним ехала коляска где сидела разомлев от жары жена Гробмана — Ира — его сын Яшка и что то завёрнутое

Улеглась трава. из за облака вышло солнце и берег моря усеялся гуляющими. С большим белым зонтом в сопровождении испуганного поэта Лимонова вышла погулять несравненная очаровательная Елена. Она шла важно и прямо и волны лизали её ноги. Далеко отлетал её дикий шарф

За большим зелёным камнем на сухом песочке сидел Цыферов и протирал очки. он посмотрел на Елену и поэта Лимонова и Цыферов улыбнулся. Он подумал о какой то сказке которую он ещё не успел написать

Влево от моря в зелёных зарослях был виден угол небольшого питейного заведения где тихо расположившись с бутылками ел котлеты поэт Владимир Алейников. Рядом с ним отвернувшись к сиреневой девице с живописным лицом сидел художник Игорь Ворошилов и говорил «Признайся ты же меня хочешь!» Бедный художник! Он был уже изрядно пьян. Его нос шевелился

За клумбою с деревенскими ситцевыми цветами прогуливалась румяная Наташа. на ступеньках питейного заведения сидел пьяный художник Вулох и что-то пытался сказать

Вдруг воздух огласился ругательствами и вообще произошло замешательство. В лисьей шапке с волчьим взором взбудораженный и тоже нетрезвый появился поэт Леонид Губанов. За ним шёл поэт Владислав Лён и пытался осторожно урезонить его. ничуть не удавалось

Тут поздоровались два поэта и друзья когда то — Алейников и Губанов — портвейн стали пить и читать стихи. Их обступила толпа любопытных которую составляли: художник Андрей Судаков. киношник Гера Туревич. Художник из Киева. художник из Харькова. один шведский подданный. смуглый племянник какого то короля. Слава Горб — человек с Украины. Виталий Пацюков который делает передачи о художниках. сотрудник «Молодой гвардии» Саша Морозов. человек в беретике — Рафаэль. Леонард Данильцев. его жена поющая в «Мадригале» и ещё другие чьих лиц не было видно

Солнце ещё ярче осветило предметы и людей и в окне чердачном появилось улыбающееся круглое лицо художника Ильи Кабакова. Он с восхищением-страстью смотрел на стоявшее на лужайке перед домом средство передвижения. Оно было серое

Залетали мухи. стало жарко. Сапгир и Подпрядов продолжая разговаривать направились к ручью купаться. Подпрядов плотно закутавшись в пиджак сидел на берегу а Сапгир в малиновых трусиках осторожно крался к воде

Анна Рубинштейн сидела на садовой скамейке толстая красивая и весёлая. По обе стороны её сидели два юноши совсем незрелого вида. На них были рубашечки в полоску. Волосы у них блестели. Брюки широко расходились в стороны. Оба не сводили с неё глаз

С огромной папкой в руке за кустами прошёл куда-то художник Бахчанян. Его шаги были большие как в Харькове и маленькие как в Москве

Похихикивая озираясь в незнакомой обстановке вон промелькнул жёлтым лицом художник Кучуков. За ним шла томная Наташа с виолончелью. За ней тихо двигалась тень Ростроповича. А за ним тень Кучума

Рабочий Борис Чурилов возвращаясь из книжного магазина забрёл в газон и лёг отдохнуть. Вокруг него шелестит овёс и лежат книги. он снял ботинки и носки

А вдалеке на самой далёкой поляне моя мама варит борщ такой красивый и красный. и сидит белый отец разговаривая на солнышке греется

Художник Евгений Бачурин тронул свою гитару и она запела. С дерева олеандр слетела птичка и удивилась. Шумели дерева и ласково садились слова на ветки. Солнце обогревает всех! — сказал Бачурин и посмотрел на проходивших мимо круглых и белокурых женщин

Немножко темнеет. Появляется маленький сухой Геннадий Айги с портфелем. Он идёт мимо всех никого не замечая. Позади его шагах в десяти выступает фигурой из сумрака поэт Иосиф Бродский в кепке. в руке его зажата пачка стихов и книга «Остановка в пустыне»

Освещаются окна. В одном из них виден художник Андрей Лозин который играет на скрипке стоя перед мольбертом. Его жена Маша склонилась над швейной машинкой. Возникает рубашка для Сапгира.

А уж Лимонов и Елена взяли лодку и уехали в море. На песке сидит какая-то Таня и горько плачет

А во мраке горят глаза художника Зюзина

Питейное заведение закрыли. В одном из окон видна переместившаяся пьяная компания. Алейников не хочет читать стихи и стоит в углу пошатываясь. Губанов спит. Ворошилов ещё пьёт…

Двенадцать часов ночи. Над морем раздаётся безумный хохот Лимонова

Просыпается только Цыферов. Что это было? говорит он… и засыпает. Ему снится печальная старая сказка

Шумит ветер… тонкие и толстые запахи в воздухе. Кто может лежать с кем-то на кровати тот лежит. А кто не может тот спит

Всколыхнулась и набежала волна

кто у берега опустил рукава

кто и волосы у берега опустил

кто ж загрустил…

Темно. ночь по дороге идёт художник Василий Яковлевич Ситников и несёт дощечку

Тихотемно. Вдруг бежит чёрная собака. За ней португальский подданный Антонио. У двери дома виден силуэт в белых штанах. Её озаряет свет луны. Она выносит стул павловских времён. Вот её совсем осветило. Алена Басилова

Недалеко за кустами с тонким ножом бродит Губанов. Он не замечает Басиловой и углубляется в кромешную тьму

Костёр под деревьями. Тут Лимонов. Елена. Брусиловский. Галя. Максим. Феликс Фролов. Какая-то Таня и ещё одна Галя и ещё два американца жарят шашлыки. Тлеют угли. аромат. Приходит Дима Савицкий с корзиной грузинских трав. Елена в вечернем платье. Лимонов в шортах. На всех остальных костюмы

Появляется подвыпивший Сапгир. Все его целуют. Появляется Холин и с ним две хихикающие девушки

Два художника выкатывают из мрака коляску. На ней улыбающийся Шагал. на запятках корзина бургунского

Лимонов тих и молчалив. он поглядывает на Елену. Та очень красива

Елена выходит в полосу лунного света. К ней слетаются ночные тяжёлые бабочки. ажурные жуки и все красивые насекомые. они кружатся вокруг неё

Поэт Лимонов смотрит и молчит

Вдалеке за кипарисовым лесом занимается заря. С суковатой палкой и странным взором выходит к костру Яковлев. Под мышкой у него пачка картин. Он молча кладёт их на траву и уходит. На картинах изображены цветы

Бабочки и жуки садятся на цветы. Елена растеряна. Она обижена. Гадкие летающие! — говорит она — вы изменили мне. И Елена плачет

Спина Яковлева всё удаляется и всё меньше. Вот уж и нет

Если ты не перестанешь плакать — я повешусь — говорит Лимонов и снимает ремень отходит к дереву лавр и начинает серьёзно прилаживать ремень к ветке. Ой не надо! — говорит Елена и бежит путаясь в платье. — Хорошо не буду — кротко говорит Лимонов. Она уводит его за руку к костру. Все молчат или же все едят. пьют и обдумывают собственные судьбы. Но кто-то (кто?) так серьёзно посмотрел на Лимонова как будто понял его и произнёс «этот не шутит»

Вверху летал дух Мотрича — чёрный падший дух едва шевелил крыльями он парил и пил винные ароматы. Его почти никто не замечал и только Лимонов порой видел его и опускал глаза

Елена играла с мышью. Рядом сидел её муж и он был умный Поэтому он не мешал Елене играть с мышью. Мышь была странная она как будто что-то знала и мышь соглашалась

Заря была уже большая. Четко был виден весь парк. На одной из дорожек появилась женщина в жёлтом пальто и чёрном колпачке с кисточкой. Она целеустремлённо шла куда-то престранной походкой. — Дина Мухина — сказал кто-то. Лимонов вздрогнул. Дима Савицкий выронил бокал. бокал раскололся. Все сказали о Дине и кто-то заплакал. Может быть какой-нибудь ребёнок. может быть какой-нибудь человек

Почему-то скопилось много людей. Кое-кто подходил незамеченный и вдруг оказывалось что он давно уже здесь и сидит. Но многие молчали а те кто говорил были слабы. Все решали взоры

Распустился какой то цветок. В воздухе даже было несколько ангелов из тех кто наиболее склонен к людям. Заинтересованные ангелы слушали сложив крылья

Елена смотрела на Лимонова точно он был цветок. А ему хотелось отрезать признаки пола и он с упоением думал об этом остром деле. И закопать под кипарисом! твердил он. Дима Савицкий говорил — не делай этого! А Елена гладила Лимонова по голове рукой

Проснулись птицы и заснул Максим Брусиловский. Тихо закричал павлин. Это так трогательно. В траве сидело много людей и трава росла вокруг них. насекомые гладили многих по коже. И тут кое-кто полетел. Все по разному. то как Сапгир то как Елена то как Лимонов. или судорожно как другие

Лимонов полетел на поляну где его мама варила борщ и сидел на солнышке папа. Поляна была по форме сверху как сердце Пахли кашки гречка и маки. Вот летит наш сын! сказала мама. Сынок ты опять опоздал к обеду! Я купался — сказал Лимонов и все поверили ему хотя нигде он не купался а всё врал

Семья села за дощатый стол и всех нагревало солнце

Потом подлетела Елена. Она стояла в стороне и удивлённо смотрела положив палец в рот

Как ребёнок! — засмеялась мама. Что Вы там стоите. идите к нам! крикнула она Елене. Та послушалась и подлетела к столу. Подали борщ. — Всегда люблю борщ — сказал Лимонов и положил бледно-загорелые руки на стол. Елена взглянула на него с любовью и страхом. Заметив этот взгляд мама спросила её кто ты такая? Я ничья — ответила Елена искренне

Мама неужели ты не знаешь кто она. Это же прекрасная Елена. ты же её прекрасно знаешь. Это она стояла на стенах Трои и одновременно была в Египте. Она обманула всех и теперь хочет обмануть меня. Она не ест борщ мама. Она спала с Тезеем с Менелаем. с Парисом. Деифобом и опять с Менелаем. кажется ещё и с Ахиллом. Она не ест борщ. она кушает когда никто не видит бабочек. в ней живёт свежая кровь она вечно что-то выдумывает для себя

Накроши ей мама вот этих свежих цветов. потому что я люблю её мама. потому что я не твой сын мама а сын нимфы Эхо. помнишь я всегда говорил это в детстве и смеялись. Но теперь-то видно что я сын нимфы и отупевшего от жары Аполлона поймавшего её в кустах. меня очень любит водяной тростник. Но теперь-то видно что я сын нимфы!

В это время по поляне прошёл генерал. Но в каком он был виде! Сапоги разбиты. погоны свалились. лысина не прикрыта фуражкой живот не заправлен в брюки. За ним гнались комары жуки. Ворошилов. Алейников Губанов и даже Дубовенко. Они кричали улюлюкали а генерал бежал от них опасаясь щипков и плевков

Генерал удирает — сказал Лимонов. Нам-то что — равнодушно заметила Елена. Это не так хорошо как кажется — сказал папа. Надо быть от этого в стороне — сказала мама и завесила эту сторону горизонта. был слышен только глухой шум

Настало послеобеденное время. Елена устала и лежала на траве. Лимонов обеими руками гладил её волосы а она улыбалась очень простонародной улыбкой. Одно из многих её обличий — думал Лимонов

Ко мне всё время присылают вести оттуда сказал он себе увидев прилетевшую к нему непонятно чёрную бабочку севшую ему на рукав. Да очевидно они желают чтобы в скором времени я был у них. Там все кто лучший. Они считают меня достойным и если их совет решит то меня заберут не спрашивая. И пусть я буду смотреть на Елену это их не касается. Заберут и всё. А взамен оставят лишь камень. Здесь обо мне будет память потому что летящий облик и странная речь всегда памятны

Да мне и непонятны тяжёлые люди — так он думал. так думал он. А Елена спала схватив его руку своей отвратительно красивой рукой

Чёрная бабочка медленно поползла и улетела сделав два круга над его головой

Возвращалась назад компания Ворошилова. они были веселы но и мрачны. Их шествие продвигалось мимо.

Чего это ты лежишь тут? спросил кто-то. Да лежу — ответил Лимонов и глядел на Елену чтобы помнить её в миллионах лет. В пруду. в горе. в здании из дерева. в утреннем магазине. в молоке. в цветах и газетах. В имени. в лошади. В лилии. в лодке любви. левкое и лютне. В липе и ландыше. Лиане и ласке.

Помните её и вы господа присяжные заседатели

Помни её ты — благонамеренный народный суд!

Она глядит из фотографий памяти Лимонова

мгновенные взоры. профиль. анфас. со спины

в движении

вот взлетевшая рука

всё разговаривает с лошадью

Да облагородит её это произведение

и сделает вечной

и не только на лугу с коровами и потным пастухом

но и с теми кто труден мил

недоступен в обычное время

Кто сын нимфы Эхо и Аполлона

и данными своими восходит к древним родам

Когда всё было заросшее деревьями в озёрах купались рыбы Человеческие создания в шелках ходили по берегу и стрелялись Дамы кричали ай! красавиц было много. народ ещё не появился и вся территория принадлежала летающим призракам. Да. они тоже бывали злы. убивали. но очень иначе

Прости меня. В июньской старушке я сегодня увидел тебя. Это неприлично и нехорошо. Когда ты возьмёшь старую книгу и всеми покинутая попробуешь её читать и наткнёшься на своё имя и вспомнишь: моё лицо оторванное от жизни. мои милые вести издалека

Выпей чего-нибудь за мои косточки за то что я не смог стать Богом

Что Аполлон — мой родитель хоть тяжелее и проще — зато бессмертней меня

Согрей вина и выпей — старенькая июньская Елена — еле поводя пальцами дочитай —

«Жертва — приносимые богам дары.

Железный век — смотри Золотой век»

1971 год

Русское. Текст

(1971)

1

В доме царили мерзость и запустение. Королева была голой. Кровать была двустворчатой. Королева перевернулась на другой бок.

Виталий стоял тихо. Глаза Маши остановились на церкви. Ах! — сказал князь.

Нет что вы. Сереженька! — говорила кудрявая женщина

Расцвели липы и каштаны — сказал Ковалёв. Лес-то какой! — сказала Муся.

Холм приветливый! — говорила русская женщина

Вязаная шапочка и цветы розы и май. Ловля рыб в сетку стрекотание шмелей и русский человек в воде

Доктор — вы весь в брызгах — говорила она сжимая его холодную руку

Мой милый — Вы простудитесь — говорила Алёшеньке Виктория Павловна

Эти фикусы мешают мне видеть вас — сквозь зубы произнёс капитан

Солнце ослепительно и я тщеславна — говорила красивая Даша поводя плечом. Качели раскачивались. Зиял песок. Хмуро пахло деревьями

Было тепло. Вот и Геннадий — сказала она поднося руки к груди. Вот и он. Тёмный силуэт приближался

Ветер воет — сказал Виталий. Уходи к Дмитрию! крикнул он и судорожно зажав лицо руками убежал в сад

Я люблю её — Иван Карлыч! — плакал Алексей на груди у доктора

Тропинкой они спустились на дно оврага. Здесь бежал ручей и плакала вода.

Я люблю Вас — Груня — сказал он и поцеловал её руку

Иван Иваныч — свет очей моих — идите сюда! — закричал пьяный князь

В оранжерее росли лимоны и розы

К нам к нам Алексей! закричали дамы увидав высокую фигуру юноши

Да вы Геракл прямо. милый мой — сказал доктор осмотрев Антона

Кучер улыбался широкой русской улыбкой

В дверях сарая стояла Ганна и смотрела на него. А ведь она совсем ещё девочка — подумал он…

Иван Иваныч опять пил всю ночь — сообщила ему мать

В окне Григорьева горела лампа

Пашка сидел на окне и играл на балалайке

Наденька подошла к Иванову. Уйди! — коротко и враждебно сказал он. Алёша Алёша — прости меня — говорила она измученно — я не виновата. Ей-богу не виновата. Он заставил меня!

Лил дождь Она в мокром платье шла по бульвару. Ей было всё равно куда идти. Из нагнавшей её пролетки выскочил Калошин. — Марья Николавна — куда Вы — едемте ко мне — сказал он набрасывая на неё свой плащ

Кипарисов жил высоко под самой крышей. Дверь была красная

Эх загулял загулял загулял

Парень молодой молодой!

— пел пьяный Аркадий. Аркадий Петрович успокойтесь — говорила робко Нина. — А ты кто такая чтоб мне петь запрещать. Я петь хочу русскую песню и буду! Петь хочу! — закричал он

Мама́ — где живёт Ива́нов? спросила Таня. Ах дитя моё — да ты же знаешь какой он непоседливый. Всё меняет помещения. Кто же его знает — где он теперь

— Хороша была жизнь при Тиглат Палассаре и хороша была жизнь при Ашшурбанипале и хороша была при королеве… говорил Тимофеев презрительно поджав губы. — Ассирийская военная держава — продолжал он…

Иоанна с распущенными волосами в одной рубашке стояла над ним держа в руке револьвер…

Мои творения принимают странный вид и странную форму — медленно произнес Алексей — но я нимало не забочусь о том. Позже разберусь. А сейчас я должен их написать. сомнение в написании не помогает. — и он положил листки на стол

«Когда Европа удалая

Быка за шею обнимала»… читал поэт стоя у стола

Вы виделись вчера с Любовью Ивановной? — спросил Игнатьев

— Я рад что вы навестили меня — говорил Иванов провожая Любочку до калитки. Я знаете ли очень одинок — приходите почаще — сказал он как то по-особенному пожимая ей руку

Офицер щёлкнул каблуками и передал пакет…

В кафе было тихо. Салтыков пил водку и закусывал грибами. Только два три человека — думал он меланхолически — нужны мне в мире

Китаев лежал на кровати глядя в потолок изучая давно надоевшие его узоры и панически метался мыслью. — Не смог не смог он одолеть бушующий за окнами огромный каменный город. Город не преклонился к его имени как ласковая морская волна. Победил он меня — прошептал Китаев

Сумароков влез на батарею и держась за стенку приладил верёвку на крюк. Глупо как всё — тоскливо подумал он и оглянулся на захламлённую комнату. Его чуть не вырвало и он поспешно сунул голову в петлю. — Как в старых романах — усмехнулся он и вдруг поймал себя на этом чудовищном «усмехнулся» Действительно — усмехнулся. Больше размышлять он не стал и осторожно шагнул с батареи. Шею сдавило…

Валя сидела перед зеркалом уже часа два. Обнаруженные ею морщинки у глаз не давали покоя. Она давно забыла что собралась в кондитерскую где договорилась… — Опомнилась — опомнилась — думала она. Ведь это смерть уже слегка тронула меня и теперь она всё более и более будет трогать… Валя не плакала. но ей было жалко себя и хотя новые люди но я…

Когда стемнело — сорокалетний Кутузов пошёл провожать восемнадцатилетнюю Лизу. Он шёл рядом с ней и разглядывая её в неверном сумеречном освещении думал — а ведь и она потрескается расползётся. Лиза же щебетала что-то своё. И конечно она давно понимала что привлекательна а этот странный человек провожающий её ей нравился и волновал её. Какое у него неправильное лицо…

Деревья шумели в ночи. Бабичев вышел на крыльцо дачи и стал прислушиваться. Он не ожидал от мира чрезвычайных известий. неких встреч. слов. нет. Загадка загадка — думал он вглядываясь в мрак. Партии. страны группы людей. А вот так один и мрак — ты в ночном белье и деревья шумят — не выдерживаешь и уходишь…

На другой же день после свадьбы он исчез неведомо куда Пропал без вести

Он сидел на кухне и ел воблу. — Тутанхамон — думал он — столько золота во мраке. в гробнице. Тутанхамон — произнёс он — Аменемхет. Эхнатон.

Кайя. Псамметих. Озирис… Изида… — произносил он с удовольствием и хихикал — Сэти Первый! — хорошо! — думал он. В кухне было холодно.

Бедный мальчик скорчился на диванчике и спал испуганным внезапным сном. Мокрые башмаки стояли внизу.

Карл зажёг камин и сел в кресло

Потапов и Соня ездили по пруду в разных направлениях. Она играла на гитаре и пела низким голосом старинные романсы Потапов щурился. Деревья низко свисали над водой.

Шаповалов шёл в плаще по городу и думал о своей недавно отшумевшей юности. Вот прошла она и теперь Шаповалову практически нечего делать на земле.

Закипел чайник засвистел ветер.

Ордальенский постучал к Грибову. Пал Палыч дайте мне ваш револьвер на пару дней я хочу убить кого-нибудь. Господь с вами — Лазарь — вы пьяны! Нет Пал Палыч дайте мне револьвер я действительно хочу убить и именно кого-нибудь. Всё равно кого Сил моих больше нет!

В палатке торговали солью крупой мясом и замками. Проуторов засмеялся поглядев на это

Васильев любил Лену но тосковал по любви иной. Иной бы любви! — часто говорил он себе глядя на свою жену.

В прошлом веке кучер Пашка спрыгнул с козел. А царь соскочил с трона

2

Стулья иногда бывают на трёх ногах

Прекрасны горы Кавказа

Хороши хребты Тибета

Посылаются письма и почтовое ведомство их развозит крестьянам рабочим бывшим графиням многим кулакам в Сибирь и в Америку людям в лаковых ботинках

Мальчик посылает письмо мальчику

В разбитной день у ярких теремов Красной площади продавали квас и водку. Народ не зарился на немецкое пиво которое пили только немцы в вязаных колпаках

Людмила и истинно русский человек Древин шли в толпе с удовольствием слушая родную им речь

На дороге лежал калека и спал подложив под голову свою тележку

Сумасшедший Гаврилов стоял на кровати и произносил речь — Я главный русский кит! Я главная русская акула!

Яшка татарин занимался неприличным

На дороге лежал большой камень. Несколько человек безуспешно пытались сдвинуть его. Я проходя подсмеялся над ними

Голые сидели на коленях у голых

На праздничном столе была пасха и крашеные яйца. Город был пуст

В день поминовения на могилах ели и была скорлупа от яиц. пели и играли на гармошках. Я смотрел на их детей с восторгом и завистью. Какие дикие отличные грязные дети — думал я — наружно соблюдая взрослое здоровое лицо. какие отличные девки грязные толстые какие жирные животные лица — восхищался я. А играла гармошка было жарко и я ходил между них будто кого-то ища

Скажу по секрету что я искал одну могилу… но её не было

В праздник же другой более холодный я и вовсе был наполнен видениями так что и не спрашивайте как я себя вёл…

В пятницу Людмила должна была придти и принести мне предсказания переписанные ею. Но я её дожидаться не стал и ушёл гулять в сад. гулял я долго и очень медленно. наслаждаясь медленностью своей походкой. А деревья — те совершенно оставались на местах. Голое солнце повернулось когда прибежала моя неистовая помощница. Что тебе надо? — строгим голосом прервал я её готовую речь. Почему ты мешаешь твоему учителю размышлять? Простите учитель! сказала она но я принесла Вам предсказания. Я сидела всю ночь… Это меня не касается. сказал я Но тут же пожалел её и сказал — Можешь погулять рядом! Как же обрадовалась бедная девочка!

Когда гордое и тусклое лето уходит из наших краёв все обычно ложатся на печки и становятся старыми. Улицы затмеваются. Квартиры напоминают крепости. в воздухе ходит один лишь музыкальный вал…

Память Чернышова сохранила скалы Дувра. Па де Кале и Ламанша. Вечера Италии и тени острова Мальта а я представляю себе спины женщин с которыми он спал. когда они уходили

Нож — оружие женское — говорил он. Коварно. хорошо мимолётно. А мы чтобы не превратиться в груды изношенного мяса вынуждены убивать. Убивать творения. замыслы а также души других людей. И вообще… мямлил он

Да что вы мямлите! Паршивый остаток старого! — стукнул я кулаком по столу. Вы разбираетесь в женской одежде лучше чем в своей собственной. Я бы воздвиг вам на могиле памятником нижнюю часть женского тела. Чернышов не обиделся. Улыбаясь проговорил — Конечно — я — дурак — вогнал свою жизнь туда Но и вы мой юный гениальный друг — вгоняете её в другое. ну не в женщину так в свои творения

Идите вы к чёрту — сказал я ему. Посмотрите какая у меня двойная ведь венерина дуга на ладони. Я если б хотел — не хуже вас мог бы…

Но вам же это скушно — мальчик мой! произнёс он с улыбкой. Да… согласился я… — Ну вот видите. Конечно что вы более высокого полёта. Вам удастся заполучить большее количество женщин чем мне. Вы умрете и давно тихо желанно смешаетесь с землёй. А юные идиотки всё будут таять над вашими стихами Юные прекрасные идиоточки — цвет нации. цвет. Старый дурак! — сказал я ему. Я чист а вы пошляк!

Неужели вам не нравится то что вас будут любить много много головок не нашедших себе иного применения. они будут умиляться на ваш портрет. А ваше тело ехидно ускользнув от них уже не существует. Вам всё-таки удалось подсунуть им свою душу

Хватит! — завопил я и Чернышов — он был всё-таки добрый старик — заговорил о чём-то другом. Великий бабник но и Великий Женский Друг был также Великий Формалист и потому стал объяснять мне какую рубашку нужно и как насколько должны выглядывать манжеты из рукава

Вечером когда море немного поутихло она в лёгких туфельках вышла погулять. Я подошёл весь пьяный. ну весь пьяный и сказал — Добрый вечер! гуляете? А вы напились. напились как! простодушно удивилась она. Очень напился! согласился я. Вы ругаться не будете? спросила она. Нет — сказал я — не буду — что вы. — Тогда Хорошо — пойдёмте к самой волне посидим. Да идёмте! — сказал я и поплёлся за ней

В ту осень я был одержим идеей завести себе точно такие же брюки под коленку какие были у меня в детстве. Но никто не знал как выкраивать такие брюки. Я огорчался дней восемь курил и строил на бумаге чертежи. А потом всё куда-то унеслось На меня легла тьма и я забыл о тех брюках

Вот хорошее место — сказала она — мы можем здесь отдохнуть и присела в сено. Дети вырыли в сене какие-то причудливые ходы и она тотчас же полезла в одну из дыр. Её не смущало то что мелькали её трусики и мне решительно всё было видно. даже мельчайшие мышцы. Римма вернитесь — сказал я ей — но она там где-то глухо захохотала и исчезла

Мой друг приехал издалека и рассказывал что он видел в далёких землях. Все то же. все то же — думал я с грустью не отвечая на энтузиазм с каким он изображал тамошние нравы и обычаи

Наиболее долговечная поэзия — человеческая. О человеке — так говорил я провинциалам которые заботились о форме. Они думали что я кривлю душой

Рукой я ухватился за карниз. подтянулся и полез вверх. Заглянув в окно увидел её. Она лежала на постели полураздетая ноги её были там где подушка а голова почти упала на пол. она плакала. Вдруг она взглянула на окно…

Ты всё держишься за своё «я». Признай, что я больше и тебя и тех с тобой. Признай и служи мне

Лечил я её красным вином нагревая его в горячей воде. Открытое вино дымилось. Было спокойно. она лежала — выделяясь на белом белье. лечил я её друзья мои — красным вином и приготавливая его уж надышался и был пьяным

Резво скачущие ноги девочки вызывают в памяти другие ноги. другой девочки только более развратной и противной. Давно… та девочка любила выделывать балетные па и при этом специально становилась чтоб показывать мне свои всякие места. она была странная уродина эта девочка хотя на вид красивая

Всё у меня слипается. навязла клейкая масса своих и всеобщих кусков жизни. я переступаю через призрачные чернозёмные ямы. неожиданно выхожу из призрачных чернозёмных кустов. Я наклоняю голову среди деревьев. она в шляпе. шляпа белая и широкая. лепечет на солнце. а пальчики просвечивают. Дамский велосипед. корзинка с клубникой. вяжущее средство дубовой коры. Вечер. светлое платье. загорелые руки. бледная улыбка — мертвецы теперь все. все мертвецы

В последнее время на террасе стал часто возникать дедушка с особенной улыбкой и вообще старая плоть его. он стоит в отдалении на террасе и она заполнена туманом

Во мне есть плодородия — сказал я год спустя — но нету того чем ядят и пьют и делают более сложные движения. Всё во вторник пожрало искусство. Я как напоенный искусством. Яд! яд! — вскричал я.

1971 год

«Русское»: из сборника «Азия»

(1972)

«Мухи летают и летают фразы…»

Мухи летают и летают фразы

Вечер продвигается но не весь сразу

Брат улыбается. тихо помидор ест

а сестра качается. а в сестре задор есть

А сестра поёт песенку неведомую русскую

очень несчастливую — то широкую то узкую

Говорится в этой песенке настоящими словами

как любил один одну. и друг друга целовали

А вечер замедленно в России происходит

Брат поднимается и через дверь выходит

А сестра растрогана своим собственным пением

слеза покатилася. мешается с зрением

За ней другая катится. и мокрое пятно

Уже на белом платьице. Да это всё равно!

Ведь никто и не любит-то и городок маленький

и книжки все печальные. а в октябре — валенки

«Это было когда уезжал…»

Это было когда уезжал

В Арзамас я тогда уезжал

Это было когда уезжал

и приеду когда я не знал

это было что я уезжал

В это утро в кровати дремал

только луч меня нежный ласкал

Засмеялся и всё разломал

одеяло своё разломал

Да я жалкий в кровати я спал

Дни же к осени стали идти

Поры времени трудно найти

Благодатно плодов нагрести

Ещё солнце довольно в пути

и ещё не бледнеет оно

так как будто оно полотно

А враги — те ещё не живут

и не знают что я уже тут

это было когда ещё зал

моей памяти он отдыхал —

я тогда в Арзамас уезжал

С чемоданом свободный стоял

кто же лично меня провожал

А меня этот мой провожал

мой отец со мной рядом стоял

Он меня в Арзамас провожал

Я был юн и экзамены сдал

на губе моей пух вырастал

моя тётушка всё мне кивала

и к груди меня та́к прижимала

Я стеснялся. отец мне кивал

я из поезда тихо дрожал

А деревья! А кроны их! — дни

моей юности в нежной тени

уже тучи ещё но не злой

Я уехал учиться — Бог мой!

Я уехал где залы огни

А Лимоновы стали одни

И семья всех Лимоновых села

Без меня и обедать велела

Каждый тих был и очень молчал

Сын уехал и брат возникал

А над крышею мелкой вокзала

Всё звезда тихо-тихо стояла

Мой период геройский настал

Арзамас впереди проступал

И громада учебного здания

А Лимоновы ждали свидания

Я был робок чувствителен вял

А потом говорили — нахал

Ученик замечательным стал

Уж ему не придумать названия

«Словно тихая ветвь прочертила…»

Словно тихая ветвь прочертила

и в памяти нежно склонилась

южноальпийская поляна с вросшим деревом

как следы милого человека

на воде

Старый домик

сложенный по прихоти судьбы

Сыплется солнце

Кружевная блузка повисла на одном плече

Весело наклонившаяся поляна

отползает в сторону и показывает нижний вид

Где отполированные пики. горные ужасы

и строгие туманы

достигают поднятых волос дыбом

Эффект усиливается рычанием диких зверей

и свободолюбивых тигров

Кожноногие охотники грубо напевая

путешествуют за мясом

Дева сидит у окна и полна ожиданием

у неё подрагивают мягкие части

Далеко впереди зверь-лягушка

поёт прохладную песню

и тут в коляске подъезжает гость

Гость полон добрых чувств и неудачных планов

он легкокрыл и его сопровождает мужлан

Гость выделяется на фоне мужлана

и оказывается забытым родственником

Он и детина поселяются в доме

ходят к небольшому водопаду за водой

Их редко видят кожаные кресла

но зато часто светлые цветы

Бывает что он таинственно молчит

и тогда она придумывает надежды

Так в июле одна и другая личность

дают спектакль

Махровая музыка махровые цветы

Глухой садовник — памятник прошлому времени

На сердце всё время хлопоты. Редкие дожди всё

обостряют. Её платья отличаются необузданной

фантазией. она рвёт их пролезая через кусты

В самом деле что таинственнее и краше чем июль

переходящий в август

Когда пойдёшь к старым деревьям и плавный

виноградник залепит взор так и будешь вспоминать

страдая господнее горе. божий стыд

так было. так будет однажды. кто решится сказать

что платья она не рвала. Эта милая мордочка рвала их

часто хохотала смеялась смеялась… ушла…

«Дикая мелодия измены…»

Дикая мелодия измены

О качай меня о качай!

Моя милая мне изменила

В отвратительный месяц май

О дикая мелодия измены

Цветы и кусты

И то красное платье

И то красное платье

И то цветастое платье

В него была вложена ты

О чёрно-бурый морской берег!

О розовый нетленный берег!

Почему ты молчал

Далеко в горах пребывал я в вере

А здесь зверь завывал

И вот как сложишь руки

да как забудешь о себе —

опять появляется горе —

сладко воняет море

и мошка на верхней губе

Внутренности твои открыты

ты улыбаешься так

стихи мои все убиты

и возле тебя червяк

О мелодия! крупной солью

на раны мои посыпай

моя милая мне изменила

в отвратительный месяц май

«Бледная русская роща…»

Бледная русская роща

Гуляет рабочий. студент

Солнце лишь только выйдет

Спрячется в тот же момент

На побережье речки —

скучно. И хвоя… хвоя

Нет ни одной овечки

Нет пастуха героя

Куда-то ушли пастушки

Старенькая трава

Любила их ножки ушки

Да еле она жива

К беспозвоночному тренью

Птиц о листву

Прислушайся бедной тенью

А я тебя назову

Тебя назову героиней

С пальцев печаль стечёт

Вон какой нежный синий

У нашей реки поворот

Так через десять лет

Горько заглянем в спины

Времени больше нет

Тихо. тепло мой свет

Я тебя не покину

Осень. я бедно одет

Мне почти тридцать лет

Я тебя не покину

«Мальчик гоняет пчёлку…»

Мальчик гоняет пчёлку

пчёлка летит от него

В этом не видно толку

но и сквозит торжество

Дальше видна панорама

дом с голубым окном

и молодая мама

с белым мечтательным псом

Кто вспоминает собаку

тот обо мне вздохнёт

Но через всю аллею

белый женский живот

«Тихая луна позарастала. Наступил оркестр…»

Тихая луна позарастала. Наступил оркестр

и двенадцатый час

Всё бьёт — всё ходит. Ничто не остановилось

Речь идёт о чувствах и луне

Сквозь кусты пробирается. Пробираясь трещит

и видит. Благоухают. Видны лица

О синие травы

о хрустящие травы

о сочное выполнение пейзажа

грустные ботинки

слёзы покинутого. он увидел покинувшую —

лежит под деревом. её обнимают

ты светишься — прошлое время!

Лезарбры. Ветви и сучья лезарбров

Шелестят. щёлкают. навевают судьбу

и я согрет — увидела серая птичка

оттисни и меня на лице твоём —

полночь!

уложил мой дикий вскрик в коробку

Замер.

прислушивается

Жадная музыка августа

тридцатилетняя полная шея

до свиданья до свиданья милые

никогда больше никогда

больше никогда никогда никогда

«Хорошо в жару отдать себя в чужие руки…»

Хорошо в жару отдать себя в чужие руки

в руки врага

или в руки любимой женщины

только эти двое бывают достаточно близки

они знают нас так — насколько позволит приблизиться

ненависть и любовь

пусть в жару эти близкие делают что хотят

переворачивают. кладут. уносят. забирают

семя. жизнь ласки. кровь

Хорошо в песке и на террасе где нет тени

где пески подступили и уже засыпали львов и вазы

(или без львов и ваз — деревянное просто)

хорошо растекаясь лежать

а они над тобою хлопочут

слабо голые или прозрачно дрожащие

от той радости что им досталась

…обувь. камешки. гвозди. пылинки. занозы

и на дереве старом рубцы

на металле. и болтик и гайка и шайбочка

и нанесённый песок в винтовую нарезку

и муравей и бесцельная гадость стоножки

шеи дальних песчинок

и ближние лапки передних

— Вознесение. мост через пыль и Европу в Египет

И культура как скука страницами перелистала пустыню

знойный символ растрёпанной книги

перевёрнутой в прошлом

летящей

и вот уж опала

моя сила в мозгу

и сквозь шею вся вниз полилась

и наполнила орган

как крылья летящие через века

из детей

для того чтоб хозяин уклада смеялся…

Так мне женщина снилась. любимый сосуд мой

В него я. в него выливаю

Ода армии

Право же слово только к армии

я испытываю почтение в моей стране

и право же слово только в структуре армии

застревает мой ум

веселится мой мозг

Дай испить. наглядеться чинов твоих нижних

и верхних

не вникая в их человеческое нутро

о дай мне

не болезнь о белом горле. не жалость ангинную

скрипящих толстовских

а мощь боевых единиц

ряды к земле наклонённые

сиротливую решительность общего щита

Поза армии. тигриный прыжок армии

вытеснит пусть из меня пиджак и рубашку

Больше не напоминайте мне о головах и очках

Бросьте дёргать меня — слабость и глупость

…цепь переваливая холм

вторая цепь переваливая холм

итак цепи исчезают во времени

лиц не видно. тем лучше

Глыбоподобный угол выдвинулся вперёд

каменноподобные края заворачиваются

и в эту воронку попадающие селения

сереют трухлеют и сворачиваются

Так шагай по зелёной невыразимой

топчи луга полевыми кухнями

лежи в тени с серьёзнейшим видом

окружай сбрасывай затаптывай

А в мирное время угрожай

китайской философии масс

защищай своим видом

действуй на нервы

квартируй. живи подсобными хозяйствами и налогами

Армия!

Пусть майоры едят французские булочки

и яичницу по-гречески

Пусть полковники восседают в красивом штабе

генерал пусть стоит во главе стола

пусть лейтенанты готовятся в академию

старые капитаны ругают начальство

старшина Иванов сидит под солнцем

пусть тучи стоят над штабом

зимнее небо озаряют прикреплённые самолёты

Будь готова идти куда угодно

В сторону вверх вниз влево и вправо

единственная чистая сила

красивая грубая сила

Армия!

Пусть генералы ходят как тигры в клетке

поглядывая за Амур

и хорошо бы берега Средиземного моря

турок бы тоже включить и греков

оставив в стороне лирику любовь и песок

Сапоги переставляя по пустыням

подкрепляясь ружьём для опоры

символ образ российского солдата

пусть не уменьшается в века

«по ласково зате́ненным дорожкам…»

по ласково зате́ненным дорожкам

на летние прогулки

с блеском истинного таланта в каждом движении

и обливаю мозгом моего настроения

этот мост

и он энергически выпячивается из природы

туша леса

я в синей курточке — рёбрышки

Но махинации с ландшафтами

бросают мою гигантскую тень

Я странный поступивший гувернёр в вашу семью

берегите от меня дочек

ввиду происшествия закрытый учебник

Отрывок

…загубивший себя талант

проследовал в Азию через Гурьев

это ж надо — ушёл от Москвы

а что ему…

с тоннами ила и керосина

мутная Амударья

любимая сумасшедшая ханская дочь

Где Фрунзе и Орджоникидзе в гимнастёрках

всё покорили

политические продолжительные проповеди

повели курносых солдат сплёвывая семечки

с дикой песней Маруся

пряча штыки в тряпицы

против козлоногих туркменов

в прорехе выделялось белое плечо

— Вон конница вон! —

Загубленный талант вынимая перо и чернила

сидит в своём запахе под чинарой

Чинара — он пишет — дерево приятное

да здесь совсем и нету

никаких дорог

никто не стреляет дичь

и волны морские если отбросить пароходы

пенные мутные накатывают на грязный

Мангышлак

отламывая от него обрывы

Такая вода откатывается назад

Внизу говорят дожди попадают на розы

недавних тигров ещё раскаты слышны

на линейной карте местные условия не обозначены

только приедет к ответственности

иногда привлекать майор

и можно договориться

и до самого Белуджистана

ни одна собака

кроме белых высоких осыпей

не станет нас наблюдать

«От лица кого-то неопределённого смутного…»

От лица кого-то неопределённого смутного.

Кого-то вроде себя. кого-то такого. с чем-то

трагическим. с полуфразой — полувздохом

с налётом фантазии. с большим летним днём

и вам нужно. чтобы закатываясь

светило не повредило вам головы

сколько нежных лучей на книгах

растоптанная дедовская пыль

как не хватает знатоков античности

бесполезных и красивых старцев. редкобородых

в доме пергамента. в море волны

тихий сытый обед посередине лета

в восторженно открытой груди застряли

цветы полевые. колечки ромашки

и белоснежные вздохи наполняют дом

в свечении ужаса он видит птицеферму

сгущающийся дождь. поголовье кур

и видит он взором чёрным

пустые углы лилового двора

Двор политический. здесь со скрипом

казак Матвей натаскавши кольев

в землю вбивает. плетёт руками

бородатые плечи. уханье ног

на завожённой штанине пятна

солнечный сап и рык

отчего так долго

отчего так сладко

столько обитателей стоит на горе

по нежной статуе школьного героя

гуляет глянец. гуляет гипс

поблизости живёт мать-старушка

сухие ручки сжимают плакат

В тени и темноте выполняет город

свои функции. играет свою роль

Рояль дребезжит. везут колбасы

зевотой занялся вон старик

мечтают птицы. пилят брёвна

два интеллигента в библиотеке сидят

От войны не осталось разбитых зданий

Все отстроилось и окрепло

набегая на берег река смеётся

и как раз за школу солнце зашло

Ужение рыб на закате за школой

скользкие брёвна и разговор

Ученик Матвеев. Ученик Тимофеев

Ученица Крюкова и дальше всё

Разговор о прериях о пампасах

о свойствах увеличительного стекла

о соседних холмах

о совсем старших классах

безначальный волнующий всегда разговор

и по прелести рока

по ненасытности судеб

вздыхают юные наши друзья

чтоб бросало их повсюду они мечтают

но трамвайная остановка с места не сойдёт

так же будет круг. будут эти рельсы

булка. колбаса. клетчатая рубашка

Иван Фонвизин. Степан Бородулин

милые учителя

блестящие гости земли

«Он окатывая зубы — ряд камней…»

Он окатывая зубы — ряд камней

размышляет о позиции своей

А позиция не ма́ла не глупа

простирается от Азии столпа

сверху речка опускается искать

Рядом небо. в него можно устремлять

ничего не выражающий свой глаз

и противник-волк проходит вот сейчас

На холме идёт упруго и легко

не достать винтовке — очень далеко

Здесь обычные звериные права

не нужна тут право сложной голова

Лишних проволочек нитей натянуть

Ах не проще ли наесться и заснуть

и баранина и луговой чеснок

и жена — всегда тепло у ней меж ног

новый вытканный и луговой халат

поменяемся со мною — жадный брат

Я вначале был такой же как и ты

Но потом развились вредные черты

Роковую роль сыграли книги и среда

Если б мог попасть я вовремя туда

где проходят экскаваторы живьём

где бежавших в лагеря опять сдаём

Где за паспортом охота. поезд в ход

А Москва всё это знает и живёт

Не боится европейская Москва

И большие у Москвы моей права

но пока до самой Азии дойдут

рассосутся. очень странными придут

Здесь советская уж смахивает власть

на природную и с жирными щеками

и таджики и узбеки над столами

совещаются о чём-то всласть под нами

там по карте вниз и вправо жёлтый цвет

говорят что там пески. воды там нет

и оазисы! о странная страна!

для чего объединились племена

Для чего и я и турка — все равны

(А читай — Азербайджан моей страны)

Странноликие народы (А. А. Блок)

проживают предусмотренный им срок

Я по улицам столицы Рим-Москва

прохожу — моя кружится голова

Ходят варвары в чудесных сапогах

тюбетейки на обритых головах

вниз спускаются огромные усы

носят ящики для общей для красы

Все события. Я мелкий человек

Я — поэт. не председатель не узбек

Я забывши свою голову гляжу

и в порядок ничего не привожу

«Я рассматриваю в прошлом…»

Я рассматриваю в прошлом

или будущем

какие-то золотистые поля

золотистые поля сворачивают свои головки

на них подрагивает тёплый ветер

и вместе с ветром подрагивают призрачные автомобили

направляясь в призрачный районный центр

танцует ближайшее марево-небо

кто-то пошёл чего-то купить и забыл

вообще настроение «кто-то» «чего-то»

понятие о прохладе исчезло навсегда

Только начинается воспоминание о товарище

приходит грек и подходит египтянин

где. кто. какие. у меня были товарищи

может да. может немыслимое нет

некие сабли. льяносы. пампасы

кровь на теле. кровь на животе

бедная моя бедная осталась в могиле

в какой красноватой гражданской войне?

нужно уезжать от маленького холмика

трещит дерево. шумит-шумит

белоболванная голова раскачивается

белое небо. жара. жара

распорол голенище. газеты вставил

чтоб не текло. и тряпицей бедро

песок да и степи. ох уж дорвуся

из армии в армию. из мира в мир

«Моя жизнь — это прекрасная легенда…»

Моя жизнь — это прекрасная легенда

Милый идиотский напев

Знойное лето в закрытых комнатах

тускнеют зеркала

и поэту приближается к тридцати

Милый идиотический напев

«Что ты ходишь принижаясь… принижаясь…»

Тонкие возлюбленные ноги. возлюбленное отверстие

прижать к груди…

Ах я сумасшедший сумасшедший…

Заря догорала на луковой траве

Ах я сумасшедший…

В тёмно-липовой аллее

Ходит поверхность. морщит. рябит

Бездомная книга. отсыревшая книга

покрытая плесенью книга…

и Генриха козни и Людвига спесь

и девственность смутной Жанны

и мы в этой книге сумбурной есть

божественны. окаянны.

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника»

(архив Александра Жолковского)

«Ряд вопросов задавая…»

Ряд вопросов задавая

он голодному окну

Прибирает разбивая

на её и на ону́

В честном теле стыд девичий

Я незанятый росток

Страшно небо — голос птичий

До жилища путь далёк

Ископаемые рядом

эти звёзды и луна

С безнадёжно детским взглядом

путешествует она

Путешественница милая!

ничего ты не изследуй

Сонная беседа хилая

Обещанье быть к обеду

Что с жучками что в коробочке

О занятия пустыни!

Прилипает ветер к робочке

к одеяниям богини

Лет одиннадцать и страшная

За неё всегда тоска

Сверху гладит рукопашная

солнца жаркая рука

Негодуют попугайчики

плавно держится павлин

Как она проносит пальчики

Наблюдаю я один

«Любовь с хмурым лицом…»

Любовь с хмурым лицом

Спокойствие с точным пробором

И он себя чувствует вором

укравшим фотоальбом

так память его устроила

и так подарил ему май

Страданья природа удвоила

и внутренне проклинай —

свою толстопятую школу

Бледный московский край

А вот он — мужик невесёлый

встреченный невзначай

В обед шкафы и буфеты

так подают ему руку

готов он бежать неодетый

но не испытывать муку

от этого переедания

и от портретов пап

бережные предания

в тысячах грязных лап

чернооконное детство

берег луны простой

всё это в жизни средство

чтобы терять покой

шаткий и так покой

«Тихая тоскливая музыка наполняет мой дом…»

Тихая тоскливая музыка наполняет мой дом

послеобеденная сонная музыка

сытная музыка мне противна

Я сдираю эту музыку со стен моего дома

Прочь! сытая музыка

я не хочу проспать свою жизнь

тут же распахивается небо

выходит солнце

деревья становятся в позы для танца

О наконец столкнулись группы!

и всё танцует под мой голодный рассудок

бегут ручьи

брезжит мировоззрение

всё олицетворяет

«Со своего пригорка мальчик подпасок…»

Со своего пригорка мальчик подпасок

соединил журчащие воды ручья и ветки деревьев

в единое варево одноутробной жизни

и тёмная пещера

которая вырабатывает страх и любопытство

служит татарским охотникам средством для размышлений

а подпасок уединяется вынужденно и

на весь день…

В первом часу шумят ветры. Но не остужают

горячую голову.

Никакого приюта для литератора. специальный

интерес для босых ног. сюда не заглядывают

с бумагой. Трепетные извращения на природе

одолевают деревенских. Диск солнца бессознательно

повергает их на выдумки.

Пространство опровергнутое глазами. закрыто

горой. закрыто холмом. виноградные листья

и пот между ног — всё соединилось в причудливый

анализ. И если бы даже приехал грек

жареное тело не сошло бы с места

Здесь натуралист может наблюдать стеченье

обстоятельств. каждая минута слишком долго

сидит на крыльях чёрного пиджака. там

и сям разбросанная античность

напоминает что всё ещё может вернуться

и кортконогие Сократы вполне возможны

увеличительное стекло забытое на камне

стремится обрасти травой

и убежать в природу

но цепкая длиннохвостая рука учёного

плотоядно изогнувшись

вспоминает

и стекло подаренное подпаску

уже прожигает штаны

Ах а дальше в волнистых кудрях природы

Всё Иваны Иваны Иваны

и драмы и романы

копают землю или сидят опустив руки

вспоминают Петра Первого

да кого угодно

с блудливой улыбкой Екатерину…

и нежно радуется тот кто ещё жив

«Ярко горит зимний луч…»

Ярко горит зимний луч

освещая мой красный свитер

и современные ботинки

Я ещё юноша который любит свою судьбу

Чего мне коснуться? Америки? Алгебры?

или поставить на женщину мне

Вот и из улицы мне мелькает

возможная возможность

Надежда в жесте деревьев

Расплывчатая надежда

Ярко горит зимний луч

О неизвестность!

«Я люблю тебя…»

Я люблю тебя!

с небывалым подъёмом

и проходя усохнешь

а ветер а кролики и мечты

и слепое хозяйство на холме

вот откуда она разбежалась

схоронив цветную капусту в складках платья

Все растенья равнины в одну сторону были

Ибо ветер

и жир

и там где кончаются нос и ухо

тень

и прохладная впадина

я люблю тебя. милая гадина

ты ползёшь по траве

а мне спать не даёт

маленькая личная гордость

«Со мной говорила исподволь…»

Со мной говорила исподволь

оскорблённая роща

и ты! и ты!

моё греческое предместье

и сушёных горячих бобов

и фасоли фасоли фасоли

и рыбы

словно запах

и перца ладони

и земное с желудком

животное сизой гречанки

Афинянки подлой

гетеры

чесноком и бобами

и стойлом уже деревянным

вампирское солнце

задыхаясь на деревянных рёбрах

нам камней посчитало с тобою

о влажная в жарком

Укусила деревья и скалы и море

Укусила кусала

Три зёрнышка старой пшеницы

упали на пол

Не такая тоска

чтоб в кустарнике белом колючем

не такая ещё

Другу

Будь милый так хорош

приди ко мне домой

Сведи на мне глаза

сиянием омой

Я тут один живу

и я покуда жив

то нечего сказать

что я вольнолюбив

Итак идёт ко мне

он твёрдыми шагами

и ветер на спине

беседует с веками

И я его люблю

и я с оттенком плача

свой завтрак я солю

желудок мой дурача

Он мёрзлым кулаком

ко мне стучится в стену

сейчас сейчас сейчас

отдвину и раздену

«Спокойно двоилось утро…»

Спокойно двоилось утро

тихо сжимались цветы

Я обращаясь к кому-то

невидному. кланялся «ты»

она неподвижной рукою

так подпирала лоб

А там за скользкой стеною

стекла́ за скользкой стеною

вносили в автобус гроб

Было людей немного

да и недальний путь

А мне всё равно — мне дорога

не позволяет. чуть-чуть

я отошёл от окна

Думал. Встуманенным чувствам

скоро навстречу весна

И я отдохну от искусства

Меня отпустила она

хоть это на свете и грустно

Что за безлюдный день

Птиц лишь хлопки. крылья

кончились все усилья

и заслонили тень

Ну что за безлюдный день

«Сочиняя симфонию оглядывал близлежащую рощу…»

Сочиняя симфонию оглядывал близлежащую рощу

интеллигентная работа оседлала холодный рояль

Взметая хвост

диковатая симфония

в образе рояля бежит в лес

Но запутанная дорога выпутывается

рояль пересекает холмы

и долго пьёт воду у водопоя

Куда близлежащие девушки

любопытно пришли и стоят

Ах девушки девушки — как вы любопытны

ненасытная теплота

«Бледно-лиловый. растение — мытый май с прожилками…»

Бледно-лиловый. растение — мытый май с прожилками

и тихой работой корней

Подсказывает мне что меня не любят

и только катастрофически смешно

от земной заунывной жизни

где порой трубят в трубу на постели

И я просто новое животное

касающееся соска

Ты вздрагиваешь. она вежливо вздрагивает

«Грустные космонавты крутятся вокруг земного шара…»

Грустные космонавты крутятся вокруг земного шара

Наша цивилизация представляется мне грустной

несчастные мужчины в нелепых костюмах

крутятся в небе

На земле ветки

и призраки гениальных поэтов

прислонились к столбам

Юные женщины вновь и вновь отдаются счастливцам

закрывая глаза

«И опять в сотый раз

мы с тобою соединились

раскинув руки. бледные до забвенья

Ты забудь с виноградной листвою

шорох моей судьбы…»

«Как охотник в этом полуевропейском городе…»

Как охотник в этом полуевропейском городе

Принюхиваясь и вставая

а больше отвечало наклонностям иероглифическое письмо

Да. как охотник. принюхиваясь к мясу

Жаркими желаниями лоб обложив

Я стоял среди водопада городских соблазнов

«И то хочу! И это хочу!»

и ничего не умаляло сознание «И то суета! И это суета!»

глупости. в белопольном простынном государстве

в середине дня обнаживши ноги

я люблю тебя задыхаясь

Ты моё почтение. ты моя жизнь

…в белопольном простынном

съехались Боже двое

середина дня и накручивает вверху Бог

Маленькая!

светел твой лик. одна в народе

Тихий сонет кирпичам

и всему углу

«Бодлеру служила мулатка…»

Бодлеру служила мулатка

Как кладбище семени сил

И как выходная лошадка

Гулять он её выводил

Она в кринолине широком

там скрыта разверстая пасть

Бодлер со слабеющим коком

Над лбом над высоким —

о всласть!

В неё твои губы входили

Восток! Ненасытный Восток

ковры задыхаясь бродили

сидел он часами у ног…

Мулатка навек прикорнула

и вечно покоен Бодлер

В Париже на кончике стула

Другой юниор. внизу сквер

и крыши которые надо

взять взять покорить покорить

и вызвать испорченным взглядом

мулатку. и всё повторить

«Развевает ветер эпопеи…»

Развевает ветер эпопеи

и концы у шапки. бар. крестьянство

далеко уходит. спины гнутся

чёрно-белый на востоке ветер

Дым пожарищ. юность и рубашка

дальше производство в генералы

Медленная старость. сын в костюме

немцы убежали. дверь открыта

Пьёт стрелявший. жизнь полна озноба

Пьёт. знакомится уходит

Кинолента правильно покажет

и дорога утром вновь уводит

Большой город. первые попытки

Там и сям. — в редакциях не примут

Голод. и опять самоубийство

мёртвые чего-то там не имут

шляпа широка. дырявый вечер

в мастерскую дверь открыта

ты стоишь нелепая такая

поражённа и полузабыта

Эта спешка не моя и наша

пару пива. бублик. бублик в соли

Муж он называется папаша

Я тебя при этом не неволю

Я проснулся. от жары проснулся

и увидел вечер

фонари горят. полно прохожих

а меня развлечь беднягу нечем

«можно есть растения вышелушивая колос в муку…»

можно есть растения вышелушивая колос в муку

эти растения полезны

все племена мира ели и едят зерно

о мясе другая речь

стада широкогрудых быков переходят реки

убойное мясо сочно плещется на траве

При закате солнца поплёвывая

Лев свежует антилопу

и причмокивает при этом

Бывший солдат зарезав свинью закурил

и по телу ещё ходят волны борьбы

Кто бы спел восхитительную песнь о мясе

перемежая её песнею о зерне

туманные равнины по колено в воде

сизый рис испаряется в небо

вода многодневных лягушачьих стран

где люди очень мало сто́ят

и где тысячи военачальников дикими глазами

во все времена оглядывали степь

продолжительную степь

и борьба с золотыми песками центральной Азии

покрывала морщинами лбы китайцев

этих умных евреев Азии

строя стену пели одну и ту же песнь

девять веков или десять веков

Я напевающий это себе под нос

отключившись от внешнего мира

и подразумеваю себя далеко

Еду на пароходе при лёгкой тоске и интеллигентности

ожидая какой-нибудь зо́нтичной шляпки

короткая прелесть

и вот уже снова ты один

«О Гродно! О Гродно! О Вильно Вильно…»

О Гродно! О Гродно! О Вильно Вильно!

О какой-нибудь город ещё!

Обширные поля и равномерные деревни

поставляли России парней-солдат

и так под звук барабана и иностранную организацию

марширует в долину русский полк

Захватывали и Нахичевань углублялись в горы

офицеры из высшего сословия —

отглаженный морской флот

белые бороды — хрустальные квартиры

всевозникающая чепуха — мировые сны

если задаться почему Россия?

потому что… а не другая страна.

Обширные деревни. полей скаты склоны

голубоглазые неграмотные берут в войска

набравши полную фуражку земляники

спускается к Польше русский солдат

«Тра-та-тата… трагедия…»

Тра-та-тата… трагедия.

Шенье Андре — он сидя на столе писал

Андре. вновь вновь карандаши

нет перья он ломал

Вскочил! бежит. вина несёт бокал

и горло запрокинул

чего хотел алкал

тогда того и кинул

он бросил ту — её

средь моря над скала́ми

тревожных дней убьёт —

он властвует над нами —

Республики круша —

необъяснимый гений!

и стеблю палаша

не отрубить творений

Шенье. Андре. с больным открытым горлом

сидит. ведёт как сумасшетший

но это всё равно кого сюда припёрло

и кто за короля а кто и не нашедший

Найдя влияний силу зону

и применение своё

Андре за короля! Шенье за всю корону

и драгоценное житьё!

Восторг за короля! Восторг за всю корону!

За даму паутинку дрожащую во сне

За чёрные глаза! За лошадь за попону

и воздухом тюрьмы писали на стене

«Когда мой брат найдёт

остаток скорбный брата

пусть он не узнаёт —

оттуда нет возврата

Но милый Александр! — сквозь персики походы

и диво-корабли туманят наши воды

Но есть одна стена.

Но есть одна лазейка

И мне она видна

А ты найти сумей-ка»

Так сидя на столе Шенье заволновался

Грядущего кусок внутри его дрожал

он плакал как больной. к бокалу порывался

и шумные войска бряцали за стеной

и мой кипит восторг по поводу служенья

в торжественных войсках

Ах Боже Боже мой!

красивые куски тягчайшего сраженья

сквозь дымы разведу намеренной рукой

…Шенье за стол под стол

и прыгает и пляшет

хотя в одном белье

проснулся только лишь

Да вот каков поэт

не сеет и не пашет

но душу теребит

чего ты душу злишь?!

«На самом краешке мужчины…»

На самом краешке мужчины

Вода лиясь в гончарный зал

По мере пасынка из глины

Бог долгорукий воздвигал

По племенам простым громадным

Бежала нежная вода

Законом светлым беспощадным

Ты умилял меня всегда

Я знал что ты мужчин завистник

Что из злодейского труда

Мне прилепил в паху трилистник

И побеждай мол города

И вот в тоске кривясь лукавой

Не зная крови ток откуда

Иду я будто бы за славой

Желаю будто бы я чуда

Сдвигай сдвигай мои колени

Ты! О седая борода!

В одной аргивя́нке Елене

Сидит троянская беда

Шерше ля фам в кустах убогих

Я пьяной дейтельностью пьян

Баб крестоцветных двоеногих

сухой и утренний туман

О честолюбце

Воспоём не только наблюдающего

да наблюдающий природно хорош и он наблюдает

верно.

и осуждает когда это надо. и прощает

считая умно и простительно

всякое явление жизни

и противоборствующее

а не только цветущее рядом — он и врагов

нужными ставит —

Но воспоём действующего

хотя бы и неразумно

воспоём страстного умного мучительного

пусть похожего на ребёнка немыслимого

но воспоём этого замечательного

стремящегося с глазами распахнутыми

не видящего препятствий

воспоём его темнодействующего

своим желаниям потворствующего

сладостного. с фигурой красивой тонкою

среди толпы простых и беспамятных

чем он отличается

но отличается. видно

отдадим ему преимущество авантюрному

злобному даже

но жаления достойному. но подражания достойному

Осудите террориста безумного. но жалейте его

и восхищение

пусть сыплется от рода человеческого

тем кто содрогает семейное. государственное

чувственное

три рода существующего

а уж Богово содрогать никому не возможно

но позволено на Богово замахиваться

Кудри вокруг чела литого лица белого

по заветам старшим скульпторов

и улыбка лепная резкая

Маньякальная можно сказать загадочная

Честолюбца воспоём с принадлежностями

с мужской частью его переполненной

и графини герцогини длинноногие

и порочные. лежащие и млеющие

в переносном «графини» смысле нынешнем

никого не знали и не ведывали

лучше этого

то в бездну упадающего

то наверх летящего под крыльями

успокаивать его

или сдерживать

и занятие

и вообщем очень сладостное

честолюбец начинает из застенчивости. Если б

миг его выхождения осветить бы и увидеть

сразу вовремя.

остаётся ж он всегда в небрежении. этот миг

когда из тьмы. общей замкнутой. эта мысль

и этот дар

и вся страсть толпой

как бы вырвалась. бежит

личность поднята

грудь. нога и шеи ввод

в усть-небесное

честолюбца и конец. тоже радует.

Всё-то нужно для земли. и простой народ

но такое вот лицо

появляется

воспоём его — себя. мы — последние

я последний. я один. и я сам себя

В воскресенье. В день шестого августа

И до сведенья довёл мыслью скачущей

«монотонный дождь с разбегу…»

монотонный дождь с разбегу

остановил его летнюю глупую радость

кто он это существо. этот писатель

он — природа

Идёт дождь

сознание всех степеней дождя —

потемнения. буйства и монотонности

Что как не палисадник и домик видятся в видении

глубокое и широкое видение застлало небо

и продолжает удручающе действовать

где уж тут найти спокойствие чтобы искать иголку

где найти

Арабский колорит садов

«Расслабленное повествование о человеке…»

Расслабленное повествование о человеке

диспут монаха с учёным

он обленился

полюбил чужие обеды в середине дня

холодный воздух сделает нового ребёнка

и тот напишет недостающие слова

бледное образование новой тучки

среди ростков городского парка

среди червяков

подле унавоженой яблони

чтение Гумилёва после сельтерской воды

горячее солнце в пыли перед универмагом

мышиная возня

и постоянная улыбка на лице матери

наблюдающей за мышиной вознёй

«И ведёт в засушливые пески любая беседа…»

И ведёт в засушливые пески любая беседа

Ноги не успевают отдыхать и разуться

Чёрные тени в пороховой полдень

чёрные тени в пороховой полдень

и проползая проползая проползая

хламом в тиши одного дерева

жить и быть тебе — фамилия твоя как?

В тиши одного дерева

развиваясь в сторону женщин только

и маниакальная серая беседа

маниакальная взвинченная беседа

О пользе сжигания Александрийской библиотеки

халифом Омаром

замирает в устье рта

Прощальной ночи! кивок в сторону

прощальной ночи и вам. и вам

никто более меня. никто более

никто более чем я человек не большой

«на что обратим мы наше внимание…»

на что обратим мы наше внимание

при свете факела или дожде

наше удивительное внимание

слушающее ухом большим

Где паровоз по траве ползёт

где наклоняются дикие ветки

волшебное волнение в кустах растёт

появления женщин нередки

Кто-то качается и танцует

что это право — мигрень?

Но ветер вновь исключительно подует

слабая ляжет тень

и облегчение от жары

и тихий свист вдалеке

эти одуванчики уже стары

они так и тают в руке

из этих одуванчиков уже салат

не изготовить нет

старую руку рукой мой брат

сжал на пятнадцать лет

«я стремлюсь к бормотанию. только к бормотанию…»

я стремлюсь к бормотанию. только к бормотанию

я буду бормотать пока не надоест

Любая непосредственная мысль красива

и она лучше красивостей всех

И если я чего и хочу

то чтобы в бормотание в бормотание

превращалось всё что со мной было

а также всё — чего я хочу

Разбираетесь ли вы в стихах — такая юная

Знаете ли вы что такое стихи

Нельзя нарушать ткань

нельзя задерживать выдох

и калечить свою судьбу тоже нельзя

И если вы видите перед собой скалу

а на ней оленя сощурившего глаза

или тоскующую маму в бесцветном пеньюаре

на цветной подушке

не испытывая никакой боли

Я гляжу на эти прошлые видения

победимое мной — это стихи

побеждённое мной тихо плещет в словах

и всё победивший — и голодную юность тоже

выдержавший интонацию

я подтянут и строг

«моё творчество среди многих творчеств…»

моё творчество среди многих творчеств

моя бедная жизнь среди многих жизней

А короли… они двигались медленно и важно

по дорожкам

и величавые герцогини

или наоборот плюгавые и морщинистые

застывшие в героическом жесте

и Мария-Антуанетта…

жалеть может это и не стоит

новое приходит на смену старому

но в старом было столько приятных мелочей

столько бессмысленного и красивого

поневоле жалеешь штучки эти

коней экипажную пыль

В задоре выглядывая из окна к Франц-Иосифу

шалун уж обморозил пальчик

мышь бежит из покоев сумрачных

где безумный сынок и отпрыск

изучает лейденскую банку. производит ток

«Ветрами полон мир — Саратов…»

Ветрами полон мир — Саратов

меня ты любишь опершись

Виденье знаков Зодиака

влияло весело на жизнь

Кипит удар ночного грома

Висит ворона над дорогой

Всё так красиво и знакомо

В своей стране я очень дома

меня не любишь так не трогай

Просёлок медленно играет —

река без точных берегов

Она железная виляет

везя беспомощных богов

С тобою боги мы о боги

телесные. в лесную глушь

Остановились на пороге

Ногой траву прошу не рушь

Степенный вышел долгожитель

и пригласил пройти ко сну

У здешней школы я учитель

над вами сетку натяну

Поездка в сторону народа

была нелепа и глупа

Задумана была природа

природа здешняя скупа

И я как беглый Ницше Фридрих

смеялся видя бедный вид их

пустых потрёпанных лесов

без лисье-волчьих голосов

Никто не лает и не воет

Где ты бывалая страна

Но за Уралом беспокоит

меня какая-то вина

Как неопрятный Достоевский

и как ботаник целиком

Сижу я балуясь цветком

Как первый модернист Коневский

А. Добролюбов прямиком

Сижу задумчивый цветком

«Отрок дикий отрок стройный…»

Отрок дикий отрок стройный

внутри тела беспокойный

ты сегодня почему?

всё не нравится ему

и проходят ряд за рядом

происшествия пред взглядом

Ах Боже мой! в ответ на это дело

моя душа совсем обезуме́ла

О Господи! в ответ на этот лист

меня понёс неведомый артист

За грани звуков музыкальных

В сплетенье снов маниакальных

Где удаляется журча

слеза по лезвию меча

Напоминает шум потока

В слезах захлопыванье ока

Землетрясенья шум обвала

— ты мне в неведенье сказала

А я был весел. горд и чист

замученный мечтой артист

«Я пришёл в украинской рубашке…»

Я пришёл в украинской рубашке

вечера душны были и тяжки

Прямо сборник греческих стихов

от персидских стонущий штыков

Мильтиад. Возня у Саламина

и невесть откуда прилетев

Имя упоительное «Фрина»

В русской орхидее «Львиный зев»

«ослепительное солнце над детским пейзажем…»

ослепительное солнце над детским пейзажем

пойду в музей — там нечем дышать

погляжу Пуссена погляжу Лоррена

устанут ноги от краски от толпы

Милая у меня жестокая сильная личность

Она-то ж доведёт до гроба меня

ослепительное солнце над детским пейзажем

к пруду направляется смешной человек

выразить от земли свои впечатленья

не так-то просто. довольно не легко

как индеец в парке волосы связал — не мешают

индейцем в парке я волосат

толпа сотканная из трёх-пяти тысяч криков

надсмехается над волнами и водой

течение заимствовано

в аптеках пресмыкаются

перед больными как у ручья

заплатите мне своими тёмными глазами

и неудачным куском судьбы

«Вот воспылала не действительность. да и какая она…»

Вот воспылала не действительность. да и какая она?

вот воспылали предметы крапивным цветом

вот я над миром пролетел на высоте трёх метров

вот я ничто — но аппарат для увидения

вот я никто — но лечу над Бискайями

сколько бы не бежал человек с палкой

как не метай он свою палку

я покину золотистое внизу

и образую зелёное

это моя воля

зелёное и белое представляющее волны

темно-зелёное и чёрное

пагубные моряки с отвислыми волосами

и моё хрупкое мечтательное тело

оглянувшись. стоит с палкою он на берегу

иногда брызги. иногда нету

и Британские острова поросшие городами

всё ввысь или всё ниже

Путанная Скандинавия. влево задумчивая Россия

блестит ножами

Привет вам — милые Соловецкие острова

трудного монаха воспитание. путём ямы

Иван Ювачёв написал а я прочитал

А он прочитал отца знаменитого сына

Секта скопцов. Серебряный голубь

Вся эта библиография плещет в глаза

Быстро растворяясь вниз он спускается

Зажмурив глаза всё вниз и вниз

Никакие эскимосы никакие тунгусы

его не привлекают. он сразу в Москву

Бездна Москвы. Москвы завалы

Неимоверная Москвы семья

Старо-Москва никуда не вклинивается

повсюду царит новая Москва

«как немчура приехал я на дачу…»

как немчура приехал я на дачу

в таком резиновом плаще заморском

и чуть не телескоп тащу в кармане

и всё ж моя любовь — ты безнадёжна

Не примет меня край — не примут люди

Как немчура повсюду как не свой

И книжку Гёте-Гейне я сжимаю

ну против воли — тонкою рукой

Откуда я родился с этим знаком

и почему в сложеньи двух существ

Удвоилась тоска над белым злаком

его и дождь не тронет. конь не съест

И не богатые мои родители

и революция для деда благо

А внук чуть ли не с лейденскою банкой

Разумным европейцем над бумагой

Чего ж мне ожидать от населения

ему не нравится и плащ и книга

и видят что в лице моём волнение

и некое стеснение от ига

«Я люблю когда изрезанную судьбу. кладут передо мною…»

Я люблю когда изрезанную судьбу. кладут передо мною

на страницах мелко-натёртой книги

с перебираниями и причитаниями

за два-четыре часа всё выдыхает о человеке

и тогда можно полежать

громко насилуя собственную скуку

За грань книги тебе не перейти

можешь оставить историческую форму в покое

но… сквозь спящие страницы. королевские ужины

и нищенский комфорт. как бы просвечивают

рудиментарные сцены — Усвой всё. что можешь —

усвой усвой… милая я тебя не продам — буду

победитель…

милая… хотя мне всё равно и да… я не говорю

о красотах земли — умолкаю

нет вопиющих красот земли

но тебе это нужно —

и я победитель

«Примите меня в полк. но я конечно не соглашаюсь…»

Примите меня в полк. но я конечно не соглашаюсь

на роль исполнителя. Если я буду решать побеждать

и двигаться — это меня удовлетворит

Примите меня в реальную жизнь — поручите мне

передвижение колонн — сооружение насыпей

и грандиозных построек

назначьте меня жрецом нового культа — я устрою

капища богов. назначу места стоянки героев

буду приносить человеческие жертвы

пошлите меня в Китай. оскопить китайцев

пусть эта древняя могучая сила будет подрублена

кто остался

Во всех местах. на обрывах Янцзыцзяна. не

найдёте пещер. или геометрией повелевая я был плох

Таковы слова безумца. но в них огонь и досада

таковы слова проходящего. жизнь не

предполагает конца. Деятельность взметнулась

деятельность пала. Новый организм. принцип

метаморфозы. Не обижайся на носителей судеб.

— и судьба твоя разрешится через отрока. имени

чёрного нету. И судьба твоя разрешится — но имя

скрывает пятно

«Русские мужички не мудрствуя лукаво…»

Русские мужички не мудрствуя лукаво

с сумкою идут не спеша

Ветер поёт. и по всему раздолью

вольно гуляет душа

Праздник грачей — когда в редкое небо

смотришь и смотришь день

На неостывшем куске из хлеба

зуба переднего тень

Масенька! девочка в форме тела

по напряжённости ты

словно бы небо! словно бы в белом

юношеские мечты

«Поздним летом на чёрной картошке…»

Поздним летом на чёрной картошке

на мешках оказавшись глядел

Где вы белые скатерти ложки

У Тургенева — вот был надел!

Он имение с пылом и с жаром

продавал да и так не продал

За деньгами писатель приехал

И во Францию вновь ускакал

А потом на железной дороге

чистота твоих белых усов

Я не думаю думать о Боге

Бог для старых для мягких голов

А я думаю ехал Тургенев

И Полина его Виардо

У него что ли не было денег

А она брала верхнее — до

/или — си

Ах пойди ты Лимонов

у кого-нибудь их попроси/

Виардо же в Париже всё пела

А наступит зима — ну и ну

как прикрыть мои ноги — часть тела

видеть чёрную эту страну

Когда падает. тает и снова

снова падает. тает опять

Когда возле Москвы зверолова

можно часто в слезах повстречать

Стулу. скрипу его в такт спокойный

сам ты думаешь — друг Мопассан

у Тургенева очень достойный

Ну а он представитель славян

В этом узком кругу и Гонкуры

Может что-то я путаю где ж?

А Рембо? А Верлен? — шуры-муры

с островками дворянских надежд

Ну и были наверное пальцы!

Но и тоже мои — ничего!

В Амстердам или в Лондон скитальцы

обвиняя один одного

А как разнятся те и другие

Те под мост — а играют эти

То в гостиной. А те молодые

и похабные грязные дети

Он вина налакался и лёг

У него даже девка мерзавка

попыталась найти кошелёк

Не нашла — из бумаг только давка

некий даже прессованный пласт

Был в кармане его как осадок

А в другой исключительный раз

С ним случился в дороге припадок

Дело кончено. тихий покой

И в истории Франции где-то

на странице такой и такой

опочили два бедных поэта

Как ужасно ушёл Мопассан

знает каждый. и вобщем не скажет

так уж плохо конец ему дан

Был конец всею жизнию нажит

Наш там тоже ходил и бродил

Что-то делал. обедал смеялся

Как-то странно что я уследил

и что я не забыть догадался

представляю я время хитро

и не сбоку не сверху — никак

всё что есть — это наше добро

и мои силуэты бродяг

Дворянин этот тоже он мой

и ужасная хрупкость фарфора

между прочим и звук за стеной

и мясистая толстая штора

«мне так страшно — так страшно — так страшно — страшно…»

мне так страшно — так страшно — так страшно — страшно

что ты приедешь и найдёшь меня некрасивым

— я затворяюсь — бегаю к зеркалу

я не некрасивый — красивый я!

милая. я загадочно поздний. как грек упадка

упадок. сердце

поздний упадка. на лоне дивана. на лоне кровати

в жаре валяюсь

«И зачем мне красивые наряды…»

И зачем мне красивые наряды

Безупречное тело в форме змея

И за что я как сорванный листочек

В характерном полёте проношуся

Камчадала я дикого страшнее

Он хоть любит снеговую вещь культуру

А на мне ничего теперь такого

Всё другое как вопрос — горб скелета

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника»

(архив Александра Шаталова)

«Лопухи растут с пригорка…»

Лопухи растут с пригорка

и пчела траву толкнула

Совершив своё движенье

Вновь трава уже уснула

Я — Лимонов — мне известно

Я уж десять лет из дома

и трава и милосердье

и усталость мне знакома

В мягком свете чужой дачи

Миновав своих предательств

Я сижу и улыбаюсь

нету больше доказательств

«Всё взметнулось. и ветер задрал юбку…»

Всё взметнулось. и ветер задрал юбку

Завязки у шляпки. улыбка. юбку

и резко рванул. и улыбка и складки

и я целую тебя как губку. мокрую. сладко

И сирень и сливы и всё вместе

Сочные сирень. сливы. сердце. собачка

Я люблю быть на своём месте —

дождик. песок и немножко лести

холод и сад. и забытая тачка

Стол и щели. занозы. и ветер. Лавка

Вот у меня оборвалось а есть ли булавка?

Да есть. И конечно большая?

Ну а чего тебе? что тебе? — злая

Ты бы сумела придраться и к тучке

И он целует продолговатые ручки

А ветер играет нарядом

и всем этим годом и садом

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника»

(архив Льва Кропивницкого)

«В белом платии…»

В белом платии

с скрытой плотию

только шейка наружу глядит

я люблю тебя — область ду́хова

и волос твоих вьющийся вид

Как деревия ранне-майские

ты заслуживаешь поклон

Если б видел я кущи райские

то из них бы я выбежал вон

Сочинителю удивлённому

мне садилась поближе весна

Я люблю тебя — область духова

как ты медленно разведена

в водах озера

в плачах дерева

почему на дороге мосты

так затейливо так изогнуты

неужели и это всё ты!

«И словно ядовитые ядовитые вновь…»

И словно ядовитые ядовитые вновь

разносятся мои слова над холмами

они повещают рощи и поля

сидят на корточках

нет не слова а сгустки

и словно ядовитые как память как память

эти туманные шарики

это неопределённое нечто

это плавающее медузообразное

горделивое концами и обрывками

это малозажигающееся при луне

оно путешествует вылетев из комнаты

вылетев от меня в состоянии жары

и когда под вечер потный крестьянин

наклоняясь к ветру идёт домой

вытерев руки о пеньковую рубаху

поклоняясь коллективизации и от неё трепеща

он думает вывести новые сорта растений

со скорбным своим именем

расправляясь сорок лет

Жена и дети растопырив руки

встречают его на пейзаже

перед побелённым домом

встряхивают гривой деревья. мычит корова

Всё происходит с помощью времени.

В доме горшок горячий со щами

Удобная и вечная расстановка сил

отец во главе. мать между всеми

дети с лицами выражающими новые времена

и тихое непокорство порывание к небу

у самой младшей слегка больной

ночь нет сил состязаться с ночью

сон охватывает белые члены

тело матери не очень возбуждено

кому нечего делать забавляется в городах

А здесь скрупулёзный сон объял супругов

В бывшем помещичьем парке темно

и там строголистые сплошные деревья

мудро вспоминают

пана с девичьим лицом

книги читающий прежде

с образованием на лице и с породой на пальцах

был он 22-м или 23-м потомком

А вообще это не имело значения

так как в столице все равны

Пан пал жертвою породы

он что-то думал о мире невозможное

он имел такие какие-то представления

что выжить и жить уж конечно не мог

Он повёл себя глупо и невероятно

Бросил получать деньги. телом слабел

писал лишающие надежды трактаты

слова бежали по бумаге чёрные из себя…

«сплодотвори меня — говорила сельская мать…»

сплодотвори меня — говорила сельская мать

и и рокотали лягушки

Я буду ребёнка прилично ждать

сводя на затылке ушки

А ей отвечали: ещё не пора

внимательна будь и достойна

пожалуй случится всё утром. с утра

когда полуспишь и спокойна

И вот на рассвете. едва озарил

картину. лежащей тело

Пришёл. прислонился. раздвинул и влил

Ей чуждое. встала и села

На храме деревья росли. и молчал

день хмуро перемещался

содеявший смерти испуганно ждал

и в жизни своей сомневался

Она уж была и большая как храм

и страшно зверино молчала

чего уже делать в присутствии нам

пожалуй уйдём как попало

«Русское»: из сборника «Прощание с Россией»

(1973–1974)

Крестьянское

Крестьянская сельскохозяйственная поэма

от руки ветеринара

от его волосатой тужурки полетела вверх

и уже полный разброд

подтверждает её нахождение в воздухе

потому что наклонились

бесполезные берёзки

ещё более неполезные клёны и ясени

возмутительно спокойный дуб

О поля! как хорошо вы выглядите гуляющему

и пропадите вы пропадом

когда вас нужно обрабатывать

и когда вы прикреплены к земле

свеклой картошкой и другими разными препаратами

впрочем ранняя яичница не помешает

развесистое сало выказывает потребителя

Крестьянские школьники довольно бедны

их лица выказывают социальную ограниченность

А что до того Кому на Руси жить хорошо

так это конечно жителям городским

и тем не менее. рутина. привычка и нежелание

оставляют на местах всех. почти всех

Блажен удравший из колхозного рая

А может не блажен. кто его знает

На уровне знаний можно стать председателем

летний денёк. дыни. бахча

мухи не влетают в открытую форточку

открытый автомобиль ждёт в картузе

Все окают или украинизируют

не очень торопятся. как-то так

перепоясанный бритый затылок. Начальство

под вишнями пьёт чаи

Пыльной дорогой под старость лет

недальние концы. Знакомых немного. Впрочем

всё село. и ещё село. и дальнее село — довольно-таки много…

В сухие растения ранней весною. для обработки

повесил пиджак. Вкривь и вкось трактор

виляет. толстые пальцы в чёрной земле

Сухая колосится в августе глупо

Сельские приключения. Не до прелестей нам

Самая лучшая девка уехала в город

Более худшая досталась женой

И с презрением отворачиваешься от деревни

Да город суетен. жаден но он не пропал в тени

И вот боязливо ты едешь в город

А сколько ещё этапов. преодолеешь завод

страхи боязни. И когда уже выйдешь из общества

на вечерней заре твоей жизни

с истончёнными чувствами-книгами лицом

то что можно сказать —

один оставшись

понимай — всё напрасно

или не напрасно проделан путь

Теперь вот и можно

навестить родной бугорочек

знакомая птица предложит

к тебе на руку сесть

Гони её прочь!

В зле заключается мудрость

И если имеешь ученики

злыми их быть учи

А в общем-то напрасно… напрасно

завершение это всегда мерзко

обратимся же к самому началу

итак из руки ветеринара

крестьянская сельскохозяйственная поэма

полетела не зная куда

впереди ещё целая жизнь

««Пелена снегов. одеяло снега…»

«Пелена снегов. одеяло снега

вечер слазит к нам

и скрипит машина (читай телега)

и давно уже разбитной мужик

он к колхозу привык

и легко душе

Сколько пуговиц.

расстегну и выйду к месяцу

и наружу грудь

по русской привычке

спьяну с лестницы

озирать буду вверху куст звёзд

как горят солнца-вселенные

А земля наша мала

и на ней мы пленные

ограничен я. но пламя моё божественно

я совсем не стесняюсь тебя

и ты женщина —

любимая до зверского кишечного ужаса

Я люблю тебя. И Версаль. Вольтер

и супружество

известных ранее знаменитых пар

Лаура — Петрарка

Элоиза — Абеляр»

все это в мозгу витает школьника

Как он вышел на снегу

смотреть вверх

одет простенько

и смотрит подлец. понимает всё

и ему плачется

А нежный отец. зовёт иди. иди

А сын артачится

«Осень. опять отягчённая плодами и тучами…»

Осень. опять отягчённая плодами и тучами

распахнутая грудь проезжих деревень.

Оживились призраки. утром в сени

натыкаясь со сна. обнимаешь их

За домом в терновнике и в переходных досках забора

— вековой покой — страшная жмудь и дремь

мёртвые крестьяне взирают с кладбища

и живые колхозники по тропинкам разбрелись

Мило. домашне урчит трактор. как будто на кухне

возится утром тракторист

Сейчас мы поедем. везя холодную кукурузу

и я размышляя. куда же по смерти присоединюсь

«И собою управляя…»

И собою управляя

в отрицательной зиме

как лошадка удалая

мчался с мыслию в уме:

— Жутко. холодно. ужасно!

в жарких странах нет сего

там умильно и прекрасно

светит солнце-божество

О Ра-Гелиос! О милый!

Растопи ты нам снега

И сердца смягчи унылы

Белы реки в берега

Возврати. пускай их плодно

растекаются назад

и растения свободно

пышно ветками висят

Избы серые красиво

измени иль уничтожь

пусть бежит нетерпеливо

бурный южный русский дождь

Чтоб не грязи а базальты

белы мраморы. гранит

Пусть испившиеся альты

ветер спрячет и сманит

Пусть кричит гармонь-цикада

Нависает на плечо

красота из винограда

Также думал я ещё

что давно и Пушкин злился

Лермонтов в мундир зевал

Да и кто здесь веселился

над пространствами не спал

Нам бы меньше и уютней

эту родину мою

обработанней. лоскутней

чтоб участки на краю

Мы подобно ближним немцам

воспитали в гладкий пух

и морковка. помидоры…

а у нас растёт лопух

и на наши огороды

страшно с светлою душой

мы дремучие народы

и пейзаж у нас такой

Грибоедов постепенно

нас пороками дразнил

мы смеялись неизменно

и под смех порок царил

Нет у нас демократически

невозможно проживать

Даже наш герой лирический

Въяве будет убивать

Водку пить. губить возлюбленную

забираться на кровать

и кричать про жизнь погубленную

и рубаху разрывать

«Я такой! Я очень мерзостный!

от меня живое прочь!»

скушен этот вопль дерзостный

разглашает тайну ночь

Тайна скушная обидная

что мы лень и суета

А Европа ярко-видная

тоже может быть не та

«Грандиозные морозные…»

Посвящается Александру и Наталье Салнит

Грандиозные морозные

пространства серьёзные

и открытые чистые

поля русские серебристые

Северных людей в снегу жильё

Изба из которой твоё и моё

началось давно по миру шествие

хрустит собака и мягкая шерсть её

возит по снегу и снегом забита

Собака и Богу и людям открыта

Отворяем глаза и видим собаку

гладим. зовём. окликаем по всяку

— Бобик! Шарик! Тобик и Мишка!

Дашка! Помпон! Алевтина и Тишка

Эти животные за нами идут

когда мы на речку на рынок на пруд

и летом в пыли интеллигентские ноги

собаки же резвые в виде подмоги

являют пример нам энергии тела

хвостом помогают. верны нам всецело

А мы им за это и кости. отходы

И мясо для тех кто особой породы

Но мы отошли от избы. полагаю

что там начинается всё что я знаю

Впервые изба и труба и огонь

и ранее бодро осе́дланный конь

Жена молодая и кошка и дети

Вот всё что люблю и приемлю на свете

И дед. и вот бабушка. стол. внуки. внучки

одни веселы а другие как тучки

Но тот из семьи кто весёлый других

собою поддержит кто слабый и тих

Обед за большим деревянным столом

Хлеб дедушка режет хозяйским ножом

и мясо он делит и каждого суп

в лицо ему пустит внушительный клуб

Петрушкой посыпет нам мама наш суп

И дуйте на ложку из трубочкой губ

Весёлое дело. спокойные сны

А ныне такие нам семьи странны

Скорее семья где есть он и она

сыночек один или дочка одна

И пусто у них за столом и нешумно

такая семья поступает неумно

Расширьте свой круг. стол купите большой

Детей нарожайте. с большою семьёй

они вырастают скорее. быстрей

и жить плодотворней и жизнь веселей

А что же касается тайных желаний

на тёмной поляне укромных свиданий

то тут проявляется весь человек

Но сны из окраин у мозга вовек

Вовек не затмят нам заглавного зова

«Плодящая яблонь» Плодиться здорово

А русский пейзаж приближается к маю

А в мае красиво как сбоку так с краю

Внутри же лесов и на мятных полях

идёт человек и травою пропах

Другой человек с одноногой лопатой

Чего-то сажает и солнцем богатый

И труд. и спина. и моркови и лук

и все насекомые. жук и паук

гусеница. мошка. пчела. мухоловка

все сильны здоровы. все прыгают ловко

летают порхают. себя подают

гляди человек — мы красивые тут!

И даже комар — ты не бойся его

укусы к обеду приятны. вольго —

тно наевшись зелёных трав

варёных в огне разнообразных приправ

с коричневым телом сидишь ты горяч

Но дух наступает на тело хоть плачь

И станцией рядом лежащей ты схвачен

посажен в вагон и потащен. где дачи?

уже здесь пески и морщинисты кровли

узбеки в халатах без рыбныя ловли

живут промышляя плоды ближних гор

оттуда потоки бегут с давних пор

Советские ханы в прохладных садах

нагие лежат восклицая «Вах-вах!»

. . . . . . .

Побеги свершают пропащие души

Но разве живут они с нами на суше

Их сфера другая. их мир невидим

и можно и нужно сочувствовать им

«Наши национальные подвиги. гонят немцев на их родину…»

Наши национальные подвиги. гонят немцев на их родину

сорок четвёртый год подгоняет. бьёт танками

и русскими солдатами по хребту немецкого зверя.

Сорок четвёртый год храброй загорелой рукой

схватив множество танковых армий за дула

бьёт немецкого сержанта

который съёжился и меньше стал

Зацветает пышное лето

и шумят полуосвобождённые страны

торчат руины из национальных костюмов

Русский с другими братья́ми

стоит рядом принимая героические позы

То выдвинет подбородок

то грозно сверкнёт очами

то добродушно обнимет белоруса

и всё это на фоне колыхающихся знамён

с территории России свозят в одну кучу

железный лом

мне Лимонову один год.

О лизе

Когда в лугах она лежала

У ней коленочка дрожала

Она ждала себе всегда

Рыбак придёт к ней от пруда

и принесёт часть рыбной ловли

под тень под сень крестьянской кровли

И Лиза благодарною была

Не забывала кровь в ней чья текла

Не забывала про дворянство

Хотя вокруг сидит крестьянство

и грубый молодой мужик

к ней приставать уже привык

Отстань унылый идиот!

Но всё же грела свой живот

Исподтишка хотела всё же

прикосновенья чуждой кожи

Так и тридцатый и тридцать второй

проходит год в туман седой

Земля верти́тся и на ней

верти́тся Лиза. из полей

уж стадо на зиму ушло

в дубовые сараи

и Лиза правду повторяя

гуляет с Прохором назло

и своему дворянству и крестьянству

склоняясь больше к хулиганству

согласно которому нет племени и рода

и отношениям объявлена свобода

И за штаны любого мужика

тащи-тяни внутри горит пока

А в воздухе деревья и зима

на кой всё черт — не приложить ума

Уйти уехать или убежать?

Но более знакомое — лежать

Так всякий русский на диване на кровати

лежит бывало не снимая платий

Боясь крича визжа и плача

или молча и ничего не знача

Какие волки? Что за пустяки!

доносятся призывы от реки

Там во́лков много

Там волко́в полки

А здесь вот этажерка. её полки

Скатёрочка висит до самой чёлки

и обожаемые Леонид Андреев

А. Ка. Толстой и несколько евреев

которые наверно и почти

сказать сумели русское «прости»

Засасывает жизнь смешную Лизу

Зато она не превратилась в шизу

хотя её и мнут простые руки

избавлена она от худшей муки…

Итак вросла… жила и умерла?

Не умерла. мы вечно забегаем

Она живёт а мы о ней не знаем

Дурман-туман над русскою страной

Шумит плотин однообразный строй

Кладут бетон. и нефть с ладони льётся

И бригадир откинув чуб смеётся

Газеты валом валят и студенты

из деревень. отсутствуют моменты

их трения с родным рабочим классом

И лозунги к глазам подходят разом

Стоит народ. читает простодушно

интеллигент зевает. что-то скушно

и как-то так. и как-то так — никак

А сверху неба вечный мутный зрак

«Я верю в учебник ботаники…»

Я верю в учебник ботаники

Ах только лишь там отдохнёшь

Семейство тайнобрачных качается

Семейство амариллисовых тож

«Ах прекрасны Харьковская и Киевская…»

П. Беленку

Ах прекрасны Харьковская и Киевская

губернии

И Херсонская хорошая

Здесь лениво течёт детство

Никто не мешает ему

замедленно протекать

Таракан лёгок и сух

и упадёт не разобьётся

Это детство Пети

Это и моё

Здравствуй Пётр Иваныч

Здравствуй Пётр Иваныч

Здравствуй Пётр Иваныч

Беленок

Простое

Наде Феденистовой

Санечка и Ваня в тоненьких санях

едут меж холмами. шубы на плечах

Молодые люди въехали в село

крыши и заборы снегом занесло

Ах зима седая. Белая зима

В валенках ступая. вышла мать сама

Выбежал папаша. в ватнике всплеснул

Дети мои дети. Или я вздремнул?

Или мне приснилось? Нет нет нет нет!

гулко прокатилось. Выбежал и дед

Вышел и котёнок. Тонкий как шнурок

Вышел Барабашкин. вышла кошка Дашка

выглянул и Бог

из-за низкой тучи. Для простых людей

он устроил тут же водочки и щей

Сразу же позвали Яшку-музыканта

накормили. дали. чудного таланта

Сразу от соседей Машенька пришла

милая смеялась. пальчики сплела

Санечка и Ваня где-то из саней

достали угощенье. подарки поскорей

Раздаются звуки музыки смешной

чокаются рюмки. Ой-йойой-йойой!

Снег спадает чисто. День легко бежит

Лишь через неделю ехать надлежит

«Опять останешься один на один…»

Опять останешься один на один

от женщины освобождён

опять понимаешь Аллана По

и всякий его рассказ

опять тебя Гамсун своей рукой

в юность твою ведёт

Стоишь на Сретенке рот открыв

и с зуба слюна течёт

Дождь по утрам. ты сидишь в кино

Тёмный его буфет

Он посещал кино «Уран»

несколько странных лет

Поднял воротник и идёшь не спеша

лицо заливает дождь

и впереди пробежит душа

твой вдохновенный вождь

Здесь за углом проживала жена

плакала в красном платье

А погодя ты оставил её

и дальше ушёл. а кстати

и тут за углом проживали вы

около полугода

Хозяйка была. и зима. весна

Москва была и свобода

Теперь это кажется всё равно

и новые здания окна

А вот попаду как в «Уран» кино

порою и вспомню. охну…

«Унылый сонный дождь. На даче обнаружил…»

Унылый сонный дождь. На даче обнаружил

я целую толпу ненужных старых книг

Ах груда ты моя! Долой обед и ужин

смакую в тишине. мне дорог каждый миг

Где тонкие и жёлтые страницы

струили речь купцов. обманщиков студентов

Где немец-доктор — ум. красотка ходит в лентах

Авантюрист с скупцом мечтает породниться

И так мне лень легко. Так судорожна Ялта

вдали где Чехов умирал

И весь он русский мир явился мне попятно

И я его любя. смеясь над ним рыдал

Порою любит он и пальмы и кулоны

и прошлый магазин и сукновальный ряд

Америкой блестит и в церкви бьёт поклоны

и в комсомол сдаёт неразвитых ребят

Но скоро скоро течь у времени привычка

опять явился дач неумолимый строй

и вот в лесу поёт. быстрей кукует птичка

Сейчасное пройдёт. а русское со мной

«Если вспомню мясника Саню Красного…»

Если вспомню мясника Саню Красного

наша жизнь что горсть песка — много разного

Помню лавочки и клён — деревянное

Я бездельный парень был — окаянное

существо. читал-читал. после вечером

с хулиганами блуждал — делать нечего

Я на пляже исполнял стихи новые

Саня Красный ободрял. Поселковые

за меня б пошли горой. а теперь поэт

но товарищей таких. жаль мне больше нет

Вот поеду я когда в город харьковский

весь одетый элегант — прямо лайковский

с невозможною женой. прямо дивою

застесняются со мной. с ней красивою

Кто они уже теперь — алкоголики

жена дети и завод. Сашки-толики

Но не подвёл своих ребят — эй пропащие!

Хоть один влез в первый ряд. все-то спящие!

И не горжуся я собой. но представитель я!

от окраины родной. нет не зритель я!

Историческое

1

Всё рубища. всё немощь или белость

богатырей в лесу оторопелость

когда берёт их соловей из их одежд

образованием играя. свистом. криком

он держит их в молчании великом

И белотелость и одеревенелость

сих невежд

— А ну-ка ну! провинциальных наших

богатырей в болотах вечно спавших

почёсывая ногу и ногой

Ату! Гони! восточная собака

весёлая и дерзкая однако

А лежебоки впились в перегной

Стоит Илья который знамя звука

Добрыня не удержит сердца стука

Тугарин-змей смеётся сгоряча

А белотелые испуганы и безволосы

слегка жирны от страха уж раскосы

…Владимир выглянул из-за плеча

2

Пошёл учиться. и бледным оком

читал программу

Лучи из русских князей с когтями

впервые Рюрик

тупой лукавый пустой Владимир

с широким локтем богатыри

и чисто поле. и злаки злаки…

медвежий корень

густые мощи

и злаки злаки…

Вдруг островерхих татар причуда

сюда заездом

лет так на триста

и это время проколыхалось

на злаках злаках…

медвежий корень…

3

Идут костры. шумят знамёна толком

кричит лисица изумлённым волком

сплетаются червлёные щиты

людей полно. вокруг степей без звука

и дерзко лица налиты

испугом. супом. луком

Не плачь не плачь

овраг как аналитик

и князь сидит он будто паралитик

и размышляет в шёлковой тени

Сегодня ты разделся и расстался

Чего чего походом добивался

Когда огни огни огни огни

И воины уж управляют князем

случайность села воинам на шеи

враги скользят степные будто змеи

и больше больше азий

Уж азии стали мелькать вокруг

и в дереве в поклоне. в жесте рук

в склонённой лошади и в лошадином мясе

и лик их общий красен

Образование. Европа. полусон

поход поход сквозь летописи строем

Умрём умрём и странностью покроем

так имена покрыть мечтает он

А возле в ответвлении оврага

как чем убить совет решает врага

Убить мечом или убить ли ядом

Того и этого им очень очень надо

И сквозь других убийств непроходимый строй

без честолюбия. домой домой домой!

Лхаса

Какие-то фанзы. какие-то брынзы

тусклые бронзы и жёлтые бонзы

глядят пред собою инглизы

Их Кук не ведёт капитан

А ведёт с кровью даже славян

Предводитель встаёт на карнизы

и кричит пред собою девизы

И яблоко раздора

им предлагает Лора

их медсестра на восемь человек

И расстилается пред ними гор и рек

ужасный вид Тибета

И разве не дали обета

во Лхасу войти

и на этом пути

дорога как вид винегрета

Где камень. кустарник. ледник и гора

и вечером камень и осыпь с утра

Они же идут не смолкая

оружьем поя и бряцая

И крутится их разговор

вкруг Лхасы уже с давних пор

Большая ли очень иль мелкая что ль?

Накинуть на город туманы изволь

Зашли бы мы все под туманы

В ворота вошли неузнаны

Кто мы и что мы? — европейцев отряд

иль просто ли скопище местных ребят

На уток охотиться горных

ходили в одеждах притворных

и стража смеётся монахов

В тумане их вид одинаков

Но нет не прошли. желтоглазы

монахи имеют указы

и в миг отложив свою брынзу

хватают рукою за бронзу

Мечи и мечи застучали

а ружья преступно молчали

Лежат европейцы почти

Мечта их во Лхасу войти

была недоступной мечтою.

Их пятку находят босою

и тащут кладут в упаковку камней

и кажется что европеец злодей

И дальше живёт мирно Лхаса

и запах удушливый мяса

Что знает сей город что заперто в нём?

Мы таинство это когда-то вернём

Сейчас оно заперто в Лхасе

А будет преподано в классе

Но это ужасно чтоб белый народ

всё видел и знал непременно вперёд

и взявши любые предметы

использовал бы их ответы

«Маленькие люди — родители мои…»

Маленькие люди — родители мои

женские груди — домики — бадьи

Ванные. столовые. вилки да ножи

Журналы все «Работница» серы и свежи

Ещё журнал «Здоровье» — симптомы и врачи

мама моя мама — сердце подлечи!

Выкройка для блузки. Картошка мясо — хлеб

То-то избегаю этих я судеб

То-то с детства в сторону. в сторону смотрел

и подобно ворону-птице улетел

Начал потихонечку. смеялись не учли

Вот я и достукался. сам один вдали

Эх не туда бежали — юный Эдуард

Но тогда б едва ли. получился б бард

А ныне получился. фамилия нашлась

Эх что ж я не лечился. Мама не взялась

Ода Сибири

Россия солнцем освященна

Москва и зданиев верхи

Стоит в зиме непротивленна

Поди её воспеть смоги!

и рельсы что идут повсюду

через полянные леса

и хвои синие. И груды

мехов. их длинные власа

В стране и соболь и куница

и мелкий безобразный мех

и я владею кошек всех

мечтая шкурой насладиться

То хмур то мрачен лес восточный

и грузный холм стоит Хинган

единственный сквозь лес и срочный

стремится поезд северян

Его охватывают фонари

немногие кусочки рядом

А остальное — посмотри

Всё так же дремлет под нарядом

из хвой и шишек и снегов

иль летней многослойной пыли

Жильцы сибирские цедили

на переездах мало слов

Когда в щедро́те ресторанной

из Магадана дикий гость

бросает деньги добрый пьяный

(вам это видеть довелось?)

— не верьте щедрому собрату

назавтра ломит голова

Вы римлянин а он проклятый

Раз варвар он. и варвар два

Могучая лежит держава

там в прикитайской стороне

Возле Амура слева справа

живут войска на целине

Там танки сном ещё объяты

ракеты спрятаны в холмах

и там китайские ребята

разведкой ползают во тьмах

Вполглаза спят мои Иваны

Казак же — белый старожил

рассказывает в меру пьяный

как он и в царскую их бил

А на востоке там эскадра

Матросы бегают в порту

В Японию глядят и правда

лишь адмиралу в рапорту́

Японцы вроде ищут рыбу

на шкунах небольших систем

но приглядеться коль могли бы

увидим — заняты не тем

От городов идёт японских

могучий пар и твёрдый жар

и закрывает даже солнце

и с населением кошмар

У них подъём в литературе

Акутагава. Такубок

(Но если б были в нашей шкуре

японец вряд ли что́ бы мог)

Но мы вернёмся под обрывы

родных восточных берегов

Иваны. Пети ищут рыбу

и ловят крабов и китов

и порт Находка. доски. доски

и крики «Майна!» — подымай

Пока же спит весь град московский

да и вообще весь старый край

Люблю Сибирь когда подумать

люблю её призывников

идущих в армию. и чумы

её чукче́й-охотников

люблю московских переводчиц

и слово громкое бурят

её досафовцев и лётчиц

и в яркой тундре оленят

Кипят чаи. смеются чумы

Восходит солнце в стороне

но непричастен я угрюмо

и ледовито скучно мне

Я не могу их дни простые

с усмешкой брата разделить

Ведь вот стихи эти такие

журнал не может поместить

Мне нужно книжек от Бодлера

от Андре Жида и Мишо

А нет — нехороша и эра

В стране и жить не хорошо

И если нет И. Кабакова

на выставке. а вышел срок

И нарисованного слова

«Где Петя?» я найти не смог

и коль уехали ребята

на Запады в чужую глушь

и я уеду. что же я-то!

Прощайте вы — мильёны душ!

И вы — о редкие дороги!

И ты внизу — Хорезм. Памир!

И пусть к стране мы слишком строги

Уедем все. Нам чужд сей пир!

«Волоокий иностранец…»

Р. Бурелли,

послу Республики Венесуэла в Москве

Волоокий иностранец

исполняет дивный танец

Я теперь дружу с послом

меня в гости приглашают

меня очень принимают

мне желателен их дом

Прикасаюсь я к другому

миру странному чужому

Здесь послы. послихи. музыка. вино

Здесь икра. столы. бокалы

Если б мама увидала

Расскажу так не поверит всё равно

Посол Мексики подходит

Меня за́ руку уводит

С послом Швеции я пью

Мне приятно. я доволен

Если б видел друг мой Коля

он ходил в нашу семью

Если б друг Золотаренко

увидал как я корректно

рассуждая среди залы я стою

он вообще бы умер сразу

и от первой моей фразы

А ещё и от того как я жую

Ну и пропасть! Где же детство

Кладбищ трёх со мной соседство

Помидоры. рыбки и ведро

И советские евреи

всех лукавей и мудрее

На источнике воды нажили добро!

Где укра́инской дороги

мои шёлковые ноги

Близорукость безмятежность и песок

Декадентское начало

в толстой книге воссияло

Вэ. Я. Брюсов. томик толстый вниз потёк

Хулиганы и цыгане

Солнце. степи. поселяне

Новые культурные дома.

Газ. арбуз. пирог. духовка

изменился я как ловко!

Я от радости такой сойду с ума!

«Тканям этой оды шум…»

Тканям этой оды шум

Ткани мне проникли в ум

помню красные отрезы

помню чёрное сукно

магазинные березы

лезут к Харькову в окно

Продавец старинный. Проседь

мне рулон сукна выносит

Разрешите? На пальто?

Я волнуюсь — кто я — кто?

Он мистически разводит

руки жёлтые свои

нужно место он находит

там где хватит для швеи

он сукно перерезает

моя тряпка отползает

остаётся их рулон

и рулона прежний сон

В старом мире всё бывало

туго тряпка обвивала

бледный в зеркале стоял

мамы прихоть выполнял

Подошло! — друзья судили

и серьёзно отходили

взором мерили вы русского

в ткань завёрнутого узкого

Юноша! сегодня день

очень памятный и тень

от него надолго ляжет

к связям с ве́щами обяжет

ты сегодня обручён

при друзьях препровождён

Продолженье кожи — ткань

Производство — Эривань

и живых людей толчки

были мя́сны и мягки

Все кто был тогда там в зале

умерли. ушли. завяли

Нас тогда был целый зал

Только мне далось. Бежал

«Вечерами. вечерами…»

Вечерами. вечерами

в надлежащие моменты

ветер воет. монументы

сотрясая над костями

Уж давно здесь не хоронят

и весной по всем дорожкам

возлежат одни студенты

учат тексты понемножку

Учат тексты. В небе дали

В небе фосфорные спички

И на памятник певичке

бросив куртку и сандали

надпись не читают зыбко

Хватит. Мраморна улыбка

И довольно. и довольно

Обнимают женщин больно

Кое-кто в траве решится

Спо́лзет платье. Заголится

тело бёдер. Бёдер много

За стеной бежит дорога

И на ней автомобили

Вдоль деревьев рядом были

. . . . . .

Женщина в траве присела

Льётся струйка прочь от тела

и белеют смутно ягодицы

Юность — юность! Насладиться

невозможно было мне тобой

Стой на кладбище — постой

Целый день большой хмельной

Выполнен в манере пятен

пахнут травы. и приятен

холодок с земли ползёт

Здравствуйте фонарь — я вот!

У сирени я стою

и совсем не безобидно

Жду я женщину свою

скоро е́ё будет видно

От сторожки злой дымок

чешется у самых ног

Май курчавый как силе́н

писает у старых стен

«Город сгнил. сгнили люди…»

Город сгнил. сгнили люди

Что на месте Харькова будет?

Были юноши и был пыл

Кто на месте нас себя расположил?

Какие Мотричи по садам стихи читают

Какие Басовы сюрреалистов открывают

В кафе пьёт кофе ли Лимонов новый

Иль Харьков же рабочий и здоровый?

А новый Бах проходит ли теперь? Он армянин?

Наверно Поль остался там один

Ещё красивый постаревший Гена

Если не умерли — сидят подняв колена

Садовые скамейки окружают памятник Шевченко

Людей на дне. Снята с вас Харьков пенка

«Вот весна и после снега…»

Вот весна и после снега

запевает Генрих Гейне

Генрих Гайне. Генрих Хайне

Запевает зацветает

Вынимает он из почвы

руки ноги. руки ноги

молодой своей улыбкой

солнце бледное встречает

А была ему немилость

А теперь ему пожалте

Сколько хочет он одеждой

себя может покрывает

Милый вечный Генрих Хайне

коготки свои расправив

он не думает что будет

после лета с Генрих Гайне

Переделкино

Турецкая провинциальная жизнь

также как и малайская

понятна ищущему знатоку легко и безучастно

Я не гармонически настроен

в сторону порыжелости советских магазинов

но некоторая степень моей религиозности

присутствует да

Сосны шепча волосатым ушам пастернака дачность говорили о стиранном белье и многом другом. Изучая быт племён назывной округи этот Борис Леонидович делал длинное лицо. Страшный сепаратный договор лета был подписан внизу под мостом. Толстая девочка и седовласый армянин обменялись всего взорами. Но зато какая плетёная мебель на террасе для гостей могущих быть полезными и как мелко пожарены грибы специалисткой

Сотрудник — сын вьетнамского посольства растапливает комичными старыми книгами. тут и Арцыбашев как белый куст. и святая святых комаровая тетрадь

Вот бы на гравии этого Переделкина с Христом-Богом воду возить. чинить краны и убирать напор

Дети в капорах. к воланам которых детей я не тянулся с детства. вызвали шум и движение. что для философа есть высочайшая непереносимость

Старичок как уже неспособный жёлто и книжно настроиться лениво только и может за улиткой следить И пионерский галстук вокруг сливы

Авантюрист приехав бодрым шагом грызёт кусты. Мелкомасштабие не считается авантюристом. Врозь порознь. белый цветок по икре. жёлтая в галстук пыль

Нусс мисс — или вернее кисс! (тренировка на кошке) Авантюрист за поездкой в частные дома. Левым глазом не хлопая. С силой ногой раздирая правой. Входит в доходный дом. Вдруг изменяет глаз

«На берегу озера. В сладостных начинаниях дрозда…»

На берегу озера. В сладостных начинаниях дрозда

ухает чёрное слово

Лодка германской девушки напитавшись водой

медленно опускается

Расширенные чёрные глаза поставляет нам кинематограф

А мы грубы. наша плоская семья в восемь человек

отсмотрела с насмешкой и вниманием

Нам хотелось бы бороться всегда с этим

И только я одна понимаю волнение

индивидуалистических желаний

в нашей социалистической стране

Но я умру через три года

имея в намерении медленное опускание лодки

а вернее от тоски

что не позволяют переживать

Гигантские розы в саду клетчато-одетой

украинской студентки подруги ничему не помогут

Только усугубляют мелкую речку

с осокой и ряской и тонким грубым мостом

«Снег есть дело прошлое. есть наследие прошлого…»

Снег есть дело прошлое. есть наследие прошлого

которому не следовало бы возникать

так же как и дождь — грязь и месяцы

ноябрь — декабрь — февраль — март — чёрные

Шерстяная одежда покрыта сырым дымом

и мысли о детском замерзании горячи

Детское замерзание озаряется адовым полыханием

печей ТЭЦ с одной стороны

что уже для детского рассудка непереносимость

и ещё и сумерками что тоже как волчья пасть

или холодные внутренности арифметики

Будь ты ещё какой поверхностный Толик

а то почти женская штучка. с тонко натянутыми

всеми-превсеми нитями

живой. готовый подвергаться

Так пусть выключат эту машину

на три дня вперед

«Где этот Игорь шляется…»

И. Ворошилову

Где этот Игорь шляется?

Где этот Игорь бродит?

Чего же этот Игорь

Хоть раз а не заходит

Наверное пьёт как прежде

Здоровье может сдало

Итак конец надежде?

Витала брат… витала…

Настенные картины

висят со всех дворов

изображают мины

безжалостных врагов

Ну Игорь Ворошилов —

почти святой чудак

Что рядом с нами жило

Не так давно. на днях?

Искусство брат. искусство

Летало брат оно

невидимое чувству

садилось на вино

Слепая ревность жизни

сгубила эльфа? Нет!

Военнейшей отчизне

от шизиков — привет!

Мы все нестроевые

начальник — Аполлон

И лиры роковые

торчали в небосклон

Ох господин начальник —

ты видишь Игорь кто?

Он трезвый — так молчальник

закутался в пальто

А пьяный Игорь стройно

бормочет и поёт

Годами многослойно

по всей Москве живёт

Ты — общий вдохновитель —

великий Аполлон

скажи же нам учитель

что представляет он?

Картину ли распада?

Несчастий. чепухи?

Иль может так и надо

Нос странный и носки

Танцующие спьяну

какие-то слова

А утром по дивану

каталась голова

О нет! — не по дивану

Лежал он на полу

Российскому смутьяну

не подойти к столу

Ведь он не раболепил

а жил себе. творил

Аптечных злаков не́ пил?

Нет пи́л. конечно пил!

Раскошнейший художник

и милый человек

Целую твою рожу

прости меня навек

Я часто был занудой

нотации читал

Но и Лимонов чуду

всегда служил. бежал

Давай же Игорь с Эдькой

мы встретимся когда

помянем водкой-редькой

прошедшие года

За Стесина-пройдоху!

А тоже наш он — наш!

За Вовку-выпивоху

стихи и карандаш!

Что как не узки годы

вмещают всё ж оне

художников походы

поэтов наравне

Давай же Игорь с Эдькой

расстанемся потом

пожив ещё немного

такими же умрём!

«Прекрасен приезд в сонный город авантюриста…»

Прекрасен приезд в сонный город авантюриста!

Вот он гуляет у единственной гостиницы

А если ещё его фамилия Нечаев или Петров!

Ох и натворит он по чужому паспорту

Ох и наберёт кредитов

наобольщает чужих жён!

При этом во всё пребывание будет прекрасная погода

и облака как на итальянских картинах

в ресторанах икра и балык

И уедет он как по скользкому синему морю

легко и плавно

красивый молодой

выдыхающий энергию кудрявый человек

Нищий

С лицом огромным лося

он ходит да и просит

Чего он просит этот злой мужик?

не денег и не книг

Он пищи и тряпья

за ним его семья

стоит прижавшись кучкой

и каждый грязной ручкой

касается до папы

огромного растяпы

Не мог и жить и воду выливать

пошёл ходить. детей с собой таскать

Едва ли ум за дверцею лица

и вечный шум Садового кольца

осел меж глаз и меж бровей и век

вот те и раз. и это человек?

Но паспорт нам удостоверил

что ране он поля измерил

А надоели как поля

ушёл детьми в пыли юля

«Само написание слов «двадцатое мая»…»

Само написание слов «двадцатое мая»

представляет из себя как бы взрыв

черемухи и сирени. лениво бегущий вдоль парка

трамвай. Вспотевшую маму или жену

едущую с рынка

А сумки полные держала

и необъяснимая моложавость морщин

и клубника земляника пахнущие впереди

«И погода тиховеющая…»

И погода тиховеющая

и большие небеса

Дама в магазин поспеющая

в пол ближайшие часа

И старуха заскорузлая

и ларёчек желтый «Квас»

очереди за арбузами

Всё те Эдик в самый раз

Вот растения осенние

Вот дома из белых плит

Разорвав с родными те́нями

что ж он с родины бежит

В гастроном ходил бы с сумкою

шевелился не спеша

Умный между недоумками?

Ну — молчала бы душа

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Седьмого сборника»

(архив Александра Шаталова)

«Объятья скушного Петрова…»

Объятья скушного Петрова

Объятья Вари — Боже мой!

Хотя б скорее полвторого

Тогда пойду и я домой

Мне эти бледные лишаи

На жизни маленькой моей

Не больны. но они мешают

Скорей, скорее из гостей

Здесь болтовня советских зодчих

Художника глухая речь

Здесь каждый высказаться хочет

Но ими можно пренебречь

Они как жатая капуста

Хужее всех простых людей

и мне опять уныло пусто

как было в детстве средь полей

Она. проклятая природа

Грибов обилие. дождей

И слякоть снег. чуть не полгода

и речи жесткие вождей

«Народ не может. он не хочет»

Так мне везде. с утра. чуть свет

Со стенки радио бормочет

Все мои тридцать мои лет

Я усмехаюсь — вот попался

Я — энергичный человек

и в эту слякоть затесался

и в эту лень. Я их навек?

Я самых слабых. слабой группы

Я либералов их поэт?

О встаньте вы — героев трупы

героев прошлого — о нет!

перед глазами вас героев

Я отрекаюсь от того

чтобы писать как для изгоев

так и вождя для самого

«Нескончаемые книжки о людях о простых…»

Нескончаемые книжки о людях о простых

утомили. о как скушно! о как нудно в них!

Заговорщик. император. и дегенерат

много лучше. интересней. я им страшно рад

что-то делают летая. фанатизм горит

и кого-то порицая выстрел прогремит

А в спокойные эпохи пыль да чепуха

Ходят куры. люди плохи. лишь любовь в стога

направляет свою пару. и она дрожа

и ревнивец даже лучше с лезвием ножа

Что Америки романы — бытовая ложь!

Где вы где вы люди странны. Разве что найдёшь!

Даже бунт включён в систему. Господин бунтарь

Вас поддержат. вашу тему разовьют. О старь! —

Шшаги. выстрелы удары. поворот судьбы!

инженеры. планы. тары — вот что видим мы

А сверх плана сигареты деньги и вино

женщин тонкие браслеты жалки всё равно

Если с пузом своим новым. лезешь ты вперёд

То не слава. нет не слава. только глупость ждёт

А в деревне козье племя тычется в углы

Под берёзками под всеми. запах — пыль золы

Где герой?! И ждёт героя целая страна

пусть сомнительные даже. где их имена?

Отрывок

папа и мама. скоро поеду прощаться с родными

местами. улочка одноэтажных домов у ХПНБ.

свежая погожесть. я в

плаще. песком посыпанные дорожки.

сумасшетшие в чистых синих халатах.

Размышления о власти. будущие преторианцы —

зелёные береты. школа тира… кто думает

о власти — достоин её. Майоры

зелёных беретов. и опять возвращение

настроений молодости — если те домики не

снесли — так же стоят единоличные домики

И в них песни — вино — первая влюблённость

и околозаводская весна. жареная водочная

безысходно щемящая. никуда в пальто и

шапке — никуда. на одном месте вся жизнь.

праздник. идут заводские ребята. и идут

социалистические мясники — Санька Красный

в дорогом пальто и я в дорогом пальто

и новых пахнущих шапках

с синим клеймом монгольской фабрики

внутри. ледок хрустит. С утра все уже выпили

по рюмке по две по стакану

Шабрение на турбинном заводе. Под руководством

Миши — бывшего моряка. Наука о шабрении

Всякие напильники. Соученики кандидаты

в перегной. Мне последнее место как слесарю

Миша плебей инстинктивно аристократа не

любил. да я же…

«Никогда не пиши бессмыслицы…»

Никогда не пиши бессмыслицы

Лимонов

но всё же некоторую бессмысленность

допустил

«Во главе твоих ладоний

на лице моём отрава

и на нём напишут справа

и помимо всех эстоний

напечатает нас слава»

«Мать Косыгина жила / может быть и живёт / в Харькове…»

Мать Косыгина жила / может быть и живёт / в Харькове

Леонид Ильич Брежнев родился в Чугуеве / под

Харьковом / и одно время был секретарём Харьковского обкома

В Харькове жил Хлебников

Из Харькова сёстры Синяковы

Из Харькова великий Татлин

Из Харькова приехал Аверченко

Из Харькова Помяловский и слово «ракло»

Харьковский послевоенный вокзал приказал

построить Сталин

Из Харькова Бахчанян и Лимонов

Из Харькова Брусиловский

Из Харькова Борис Слуцкий

Бурич

Поженян

из Харькова приехал Даниэль /тот что Даниэль и

Синявский/

О Харькове Евтушенко написал «Град в Харькове»

о Сабурке Хлебников написал многие стихи

в Харькове остались и погибли /в переносном/

такие таланты как

Мотрич. Мелехов. Иванов. Горюнов. Кучуков.

Покончил с собой поэт Беседин. Повесился

Видченко. попал под трамвай Василь Бондар.

Спился Соколов. спился Черевченко.

Уехали в Израиль Милославский и Изя Шляфферман

еле вырвались оттуда но поздно

Вильницкий и Семернин

ещё из Харькова физик Воронель

в Харькове тигр разорвал румынскую дрессировщицу

«Виктор Зайцев. Поликарп Медведев…»

Виктор Зайцев. Поликарп Медведев

Чепуха российских имено́в

По дороге прожитой поедем

Не снимая сношенных подков

Слоя в три. Судьба здесь намотала

Но не грустен взор

Эту кучку страсти и металла

Взял как вор

«Эх Андрюша Лозин — деньги ничего…»

Эх Андрюша Лозин — деньги ничего

помнишь я коснулся дома твоего

как меня устроил. Стесин чтоб пожил

Просто познакомил водкою скрепил

Сразу же Алейников через акведук

быстро поселился. мне был лучший друг

Ах Андрюша Лозин. Вот была пора

входит Ворошилов вижу как вчера

Помнишь как ходили к лесу рисовать

Я в траву ложился в мае загорать

Ты свои пейзажи тихо малевал

Я всё слушал птичек. бутерброд жевал

Поезда гудели. Сыро и смешно

были вкруг берёзы. в фляжке же вино

Нищие и бедные молодые мы

нынче мне представились среди зимней тьмы

и среди наплывшего облака тоски

тихо вспомнил бывшего краски и куски

Задремали шарики по углам холста

жизнь наша сударики та да и не та

Эх Андрюша Лозин. был кудрявым лес

Выйти нынче некогда повидать чудес

Лишь к Ольге Владимирне. лишь к Бачурину

Кое-кто покинули нашу уж страну

А чего б не рядом жить. Через акведук

и безмерно пиво пить. И Воронцов наш друг

Из Аполинера

На восток лирическим солдатом

С лесом с солнцем с лужей панибратом

Лишь шинелей выше подтяни

И довольно глупо и знакомо

Пули так свистят как будто дома

Мы домой вернёмся? Да. «Уи»

Не вошедшее в книги

Вот порадовался б Мотрич —

Поморгал

Его имя не испортил

Наш австрийский наш журнал

Передал предельно точно —

Мотрич-друг

Вот являлся ты рабочим

После выскользнул из рук

Многоликого завода

И была тебе свобода.

В форме лучшей — ты поэт.

А потом поэта нет

Русский снег и русский алкоголь

Свергнули тебя — изволь

И забыл ты про стихи

Среди собственных стихий…

Я тебя застал в поре

Когда праздник на дворе

Я высоким увидал

Ты творения читал

Гордый шёпот. Гордый вскрик

Уж наверно ты старик

Но австрийский наш журнал

Точно имя передал

И в истории страны

Мы с тобой вдвоём видны

Ты учитель вечный мой

Я возьму тебя с собой

И насколько я могу

Имени я помогу

Из австрийского в английский

Из английского в бразильский

Имя Мотрич попадёт

Символ тот что невезёт

Безызвестному поэту

Сгинувшему в гуще дней

Харьковские вспоминая лета

Пишет выживший злодей

У меня другая хватка

Мотрич — друг

О тебе я плачу сладко

Плачу вслух…

Ваш Э. Лимонов

Комментарии

Главный герой классического романа «Это я — Эдичка» — русский поэт Лимонов, эмигрировавший из Советского Союза и бедующий на исходе 1970-х в США.

Позволим себе привести просторную цитату из романа, представляющую собой монолог того самого Эдички, являющегося безусловным альтер эго автора. Итак: «…Самая дешёвая пища, не всегда вдоволь, грязные комнатки, бедная, плохая одежда, холод, водка, нервы, вторая жена сошла с ума. Десять лет такой жизни в России и теперь всё с начала — где ж, ёб твою мать, твоя справедливость, мир? — хочется мне спросить. Ведь я десять лет работал там изо дня в день, написал столько сборников стихотворений, столько поэм и рассказов, мне удалось многое, я образ определенный русского человека в своих книгах сумел создать. И русские люди меня читали, ведь купили мои восемь тысяч сборников, которые я на машинке за все эти годы отпечатал и распространил, ведь наизусть повторяли, читали.

Но я увидел однажды, что там дальше не поднимусь, ну, Москва меня читает, да Ленинград читает, да ещё в десяток крупных городов сборники мои попали, люди-то меня приняли, да государство-то не берёт, сколько можно кустарными способами распространяться, до народа-то не доходит то, что делаю…»

Роман «Это я — Эдичка», как известно, не является документальной прозой, это именно художественное произведение — однако эпоха лимоновской поэтической юности в приведённой цитате воспроизведена достаточно точно.

Двадцатичетырёхлетний Эдуард Лимонов окончательно переехал из Харькова в Москву в 1967 году (настаивал на точной дате — 30 сентября) и вскоре сблизился со столичными, как сейчас бы сказали, андеграундными поэтами, в основном из числа смогистов (Алейников, Губанов, Кублановский, Пахомов), а также лианозовцев (Е. Кропивницкий, Сапгир, Холин и др.).

Вскоре Лимонов приобрёл определённую известность в богемной среде и действительно начал публиковаться в самиздате — лично набирая свои небольшого объёма сборники на печатной машинке и продавая их, если верить мемуаристам, по цене от 5 до 10 рублей.

Впервые упорядочил и свёл воедино тексты из этих самиздатовских сборников сам Лимонов: когда готовил к изданию свою первую «настоящую» книгу — «Русское», опубликованную в 1979 году в Нью-Йорке в культовом издательстве Карла Проффера и Эллендеи Проффер-Тисли «Ардис».

«Русское» состоит из сборников «Кропоткин и другие стихотворения» (1967–1968), «Прогулки Валентина» (1968), «Третий сборник» (1969), «Оды и отрывки» (1969–1970), «Пятый сборник» (1971), «Азия» (1972), «Прощание с Россией» (1973–1974).

Сборники эти, как правило, вошли в «Русское» далеко не в полном виде: очевидно, Лимонов отбирал из своих самиздатовских книжечек те стихи, что считал тогда лучшими. Кроме того, в ардисовское издание вошли четыре крупных текста: «ГУМ», «Три длинные песни», «Золотой век» и «Русское».

В 1981 году был издан ныне ставший раритетом сборник «Трое: не размыкая уст» (Los Angeles: ALMANAC-Press, 1981, предисловие Саши Соколова), где были собраны стихи Константина Кузьминского, Алексея Цветкова и Эдуарда Лимонова.

Следующая стихотворная книга Лимонова — «Мой отрицательный герой» — вышла только в 1995 году, в России, в издательстве «Глагол». В книге были собраны тексты, написанные в эмиграции (в основном в Нью-Йорке и Париже), в период с 1976 по 1982 год, и частично входившие в вышеупомянутую книгу «Трое».

В начале 1990-х Лимонов в различных своих интервью неоднократно заявлял, что в 1982 году он перестал писать стихи.

Это действительно так или почти так: известны всего несколько стихотворений, написанных им почти за 20 лет — с 1982 года и вплоть до ареста Лимонова в 2001 году.

Не рискуя здесь давать сколько-нибудь развёрнутые объяснения этому факту, констатируем: к стихотворным занятиям Лимонов вернулся в Лефортовской тюрьме и с тех пор до самой смерти являлся активно пишущим, выступающим, издающимся поэтом.

Компиляция из сборников «Русское», «Мой отрицательный герой» и нескольких поздних текстов вышла в издательстве «Ультра. Культура» в 2003 году под названием «Стихотворения» (сборник был дважды переиздан).

Стихи, написанные Лимоновым в заключении и после тюрьмы, составили сборник «Ноль часов», опубликованный в 2006 году в издательстве «Запасной выход».

В 2009–2020 годах вышло ещё восемь поэтических книг Лимонова: «Мальчик, беги!» (СПб. — М.: Лимбус Пресс, 2009), «…А старый пират» (М.: Ad Marginem, 2010), «К Фифи» (М.: Ad Marginem, 2011), «Атилло Длиннозубое» (М.: Ad Marginem, 2012), «СССР — наш Древний Рим» (М.: Ad Marginem, 2014), «Золушка беременная» (М.: Ad Marginem, 2015), «Девочка с жёлтой мухой» (М.: Ad Marginem, 2016) и «Поваренная книга насекомых» (СПб.: Питер, 2019).

Названные нами книги и стали основой для этого собрания — но, к счастью, далеко не только они.

Более 450 стихотворений и текстов вошли в «Девять тетрадей», находившихся в архиве художника Вагрича Бахчаняна и переданных нам его вдовой. Около 250 ранее не публиковавшихся текстов Лимонова попали в это издание из архивов А. Жолковского, А. Морозова, А. Шаталова. Также несколько неизвестных широкой публике стихотворений Лимонова находилось в архиве поэта Г. Сапгира и в своё время были опубликованы им.

Для первой части нашего издания, где собраны все известные нам доэмигрантские поэтические сочинения Лимонова, была выбрана определённая структура.

За основу взята книга 1979 года «Русское». Разделы этой книги, как мы помним, идентичны самиздатовским сборникам Лимонова, расположенным в хронологическом порядке. Дополнением к каждому разделу в нашем издании идут стихи из обнаруженных в архивах сборников, не включённые в своё время Лимоновым ни в книгу «Русское», ни в последующие книги стихов.

Книга «Русское» сопровождалась хулиганским рекламным буклетом с фотографией Лимонова, его рисунками и подписями; приведём некоторые из них: «Я горжусь своей лысой подругой Мэрэлин!»;

• «Уберите Кузьминского с денег (с обложки антологии)»;

• «Увидел ещё одного (516-го) ленинградского поэта — убей его!»;

• «Эльза Триоле женила на себе Арагона»;

• «Сальватор Дали попал в руки русской женщины Гали (Елены Дьяконовой) девственником»;

• «Слава русским женщинам!»;

• «Ольге Хохловой тоже — одной из жён Пикассо»;

• «Жена Де Кирико тоже была русская»;

• «Русская пизда лучшая в мире!!!»;

• «Владимир Максимо по поводу выхода Антологии: “Мы таких, как Кузьминский, в лагере к параше не подпускали”»;

• из письма Кузьминского Э. Лимонову: «Сол. и я — мы за всех отдуваемся»;

• «Прав дада — идея В. Бахчаняна (хорошо бы упомянуть). Я горжусь своим другом Бахчаняном»;

• «Иосиф! Отдай деньги бедным поэтам!»;

• «Костя? Есть ли у тебя блохи? (по сообщению Нуссберга они есть)».

И так далее.

Остальные стихи и тексты, вошедшие в наше издание, печатаются по тем или иным публикациям, ссылки на которые даны в примечаниях.

Стоит оговорить, что здесь собраны далеко не все поэтические тексты Лимонова.

В «Книге воды» Лимонов вспоминал о своей молодости: «Я истязал себя стихами, наказывал себя стихами, писал километрами, порой по десять часов в день! Только небольшая часть этого изобильного стихотворного фарша впоследствии была втиснута в книжку стихов “Русское”, изданную издательством “Ардис” в Массачусетсе в 1979 году. В 1974 году все или почти все записи эти, в том числе сделанные на Казарменном переулке недалеко от бань на улице Маши Порываевой (метров сто), были вывезены из России. Уезжая в 1980 году из Америки, я передал их в архив слависта Джона Боулта из Техасского университета в г. Остин. Впоследствии Джон Боулт передал эти километры рукописей со сквозной нумерацией (я помню, что была там и страница 1235 уж точно) ещё в какой-то университет».

Однако, когда Александр Жолковский в 2008 году связался с Джоном Боултом и задал вопрос по поводу неопубликованных «километров рукописей», Боулт неожиданно ответил, что никаких лимоновских архивов у него нет.

Две так называемые «Вельветовые тетради» (ранние стихи Лимонова, не вошедшие в сборник «Кропоткин и другие стихотворения») хранятся в архиве Александра Шаталова: 103 стихотворения в первой тетради и 67 стихотворений — во второй. В данное издание вошло только одно стихотворение из их числа («Мы в году пятидесятом…»).

Пятнадцать ранних и пока не опубликованных стихотворений хранятся в архиве Александра Морозова. Они собраны в книгу «Стихотворения. 2-й сборник» и не имеют никаких совпадений ни со сборником «Кропоткин и другие стихотворения», ни со сборником «Прогулки Валентина». Судя по всему, этот сборник был создан и «издан» Лимоновым после «Кропоткина…».

В архиве Александра Шаталова также хранятся 29 стихотворений из «Седьмого сборника» (он же — «Прощание с Россией»), не вошедших в данное издание.

В архиве бывшей жены Лимонова Елены Щаповой находится сборник «Стихи из отеля Винслоу» (по информации Щаповой, сборник называется «Прощание с Еленой»), созданный в середине 1970-х, накануне начала работы над романом «Это я — Эдичка». Однако Щапова отказалась передать нам рукопись для публикации.

Согласно опять же воспоминаниям самого Лимонова, далеко не все его стихи «французского» периода, вошли в книгу «Мой отрицательный герой». Но и на след французских архивов Лимонова, оставленных им при переезде из Парижа в 1992 году, напасть пока не удалось.

Так что будем считать данное издание первым шагом к созданию академического собрания стихов и текстов Эдуарда Лимонова.

В заключение несколько слов по поводу примечаний к сочинениям поэта.

Мы не ставили себе целью дать полный научный комментарий ко всем собранным в этой книге произведениям. Цель была чуть проще: хотя бы частично воссоздать биографический, политический и литературный контекст, в котором создавались стихи, поэмы и тексты Лимонова.

Примечания к географическим и мифологическим наименованиям, а также к именам нескольких общеизвестных исторических персонажей даются в тех случаях, когда комментарии важны в контексте биографии Лимонова или трансформации его политических и эстетических воззрений.

«Русское»: «Кропоткин и другие стихотворения»

(1967–1968)

Раздел «Кропоткин и другие стихотворения» открывал книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979). В данном издании раздел публикуется по книге «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003).

«В совершенно пустом саду…»

Восходит к стихотворению «Дедушка» («Дедушка ест грушу на лежанке…», 1913) И. А. Бунина. Литературовед Александр Жолковский в своей статье, посвящённой этому стихотворению (Звезда, 2008, № 4), пишет, что, возможно, оно не самое раннее, но для поэта, видимо, «знаменует отправную точку его поэтического творчества».

Кропоткин («По улице идёт Кропоткин…»)

Пётр Алексеевич Кропоткин (1842–1921) — теоретик анархизма, географ, историк, литератор. К идеям Кропоткина Лимонов всерьёз обратится в книге «Контрольный выстрел» (2003): см. эссе «О государстве (Читая П. Кропоткина)».

Стихотворение «Кропоткин» Лимонов считал одним из самых принципиальных в своём раннем творчестве, о чём свидетельствует и название сборника, и важная сюжетная линия романа «Иностранец в Смутное время» (первое издание в России — Омск: Омское книжное издательство, 1992), фабула которого строится вокруг поездки (по приглашению Юлиана Семёнова, который в романе фигурирует под фамилией Солёнов) автора на Родину после 15 лет отсутствия, в декабре 1989 года. В «Иностранце» срок эмиграции увеличен до драматических 20 лет, альтер эго повествователя гротескно назван Индианой Ивановичем. Приглашённый выступить в ЦДЛ уже в статусе без пяти минут классика, Индиана вспоминает, как юношей, едва приехавшим из провинции, не без трудов и препятствий попадает на поэтический семинар Арсения Тарковского и после нескольких занятий, возмущённый тем, что до него никак не дойдёт очередь в чтениях и разборах стихов, поднимает товарищей на бунт и устраивает альтернативные чтения, в ходе которых покоряет талантом и напором вполне конкурентную среду — молодых московских поэтов:

«Когда очередь дошла до него, он трясущимися руками раскрыл вельветовую тетрадь на “Кропоткине” и прочёл:

По улице идёт Кропоткин

Кропоткин шагом дробным

Кропоткин в облака стреляет

Из чёрно-дымного пистоля…

После “Кропоткина” он прочёл “Книжищи” и остановился. Быстро, очень быстро произошло желанное действо. Он остановился, чтобы следующий за ним по кругу юноша прочёл свои стихи. Но следующий почему-то молчал. И все молчали. Полный самомнения, но и робости, провинциал вдруг с ужасом подумал, что сейчас они все засвистят, захохочут, застучат ногами. Но они молчали. Кудрявенький Леванский заскрипел стулом и сказал: “А ну-ка прочти ещё что-нибудь!”

— Но ведь уговаривались по два?

— Читай! Пусть читает! Здорово! — закричали статисты, и он, уже не удивляясь, вспомнив, что так должно быть, именно так он всё видел в снах наяву, глядя в снежное поле Беляево-Богородского, он стал читать…»

«В губернии номер пятнадцать…»

В романе «Молодой негодяй» заходит речь об этом стихотворении и ещё о нескольких: «Эд вот не зарывает свой талант в землю. Он упрямо пишет стихи и не понимает, как можно их не писать. Иной раз, одна нога в двери, он дописывает, наклонившись над ломберным столом… Сейчас стихи идут у него на удивление легко и сами собой. Всё вокруг него превращается в стихи. Азиатская летняя жара в резко континентальном Харькове получилась в стихотворении “Жара и Лето… Едут в гости…” Простой аквариум и в нём золотая рыбка, увиденный в доме Владика Семернина, остраняется сам собой по методу Шкловского и опоязовцев, и получается, что: “ В губернии номер пятнадцать / Большое созданье жило…”».

Метод Шкловского и опоязовцев — не что иное, как остранение, то есть восприятие чего-либо так, как будто ты, шокированный, озадаченный и не знающий, как всё это описать, видишь это впервые в жизни.

«Этот день невероятный…»

Стихотворение сохранилось и в архиве Анатолия Брусиловского, но с иной строфикой: там даётся сплошной текст и стоит дата — 25 июня 1971 года.

Пётр I («Брёвна…»)

К фигуре Петра I в своей эссеистике Лимонов обращался неоднократно: «Нет никакого сомнения, что, если бы не петровская жуткая революция, Россия бы захирела и умерла от шелудивой болезни, смешавшись с остяцкими княжествами, дошла бы до ранга какой-нибудь Тувы. Спасибо каким-то там протеинам, случайно зацепившимся за нуклиды или как там, в результате Пётр вышел из мамкиной утробы с отклонениями от обычной романовской шушеры. Важно не то, какую революцию произвёл Пётр I — европейскую или азиатскую, важно, что его революция сделала Россию мощной» («Священные монстры», «Выродок»).

«Свидание» («Вера приходит с жалким лицом с жалким лицом…»)

«Вера пришла с холода с холода с холода…» — реминисценция из стихотворения «Она пришла с мороза» (1908) А. А. Блока.

Постоянные повторы: «Вера приходит с жалким лицом с жалким лицом…», «Приходит в помещение из внешнего мира внешнего мира…» — буквализированная метафора из Г. В. Иванова: «Друг друга отражают зеркала, / Взаимно искажая отраженья».

«Книжищи»

В стихотворении явно присутствует влияние Велимира Хлебникова — поэта, оказавшего на поэтическое творчество Лимонова весьма значительное влияние.

«Хлебников не только неоспоримый гений поэзии 20-го века. Он намного крупнее и больше Пушкина, заявленного гением поэзии 19-го века. В 20-м веке было достаточное количество высокоталантливых поэтов, но все они: Маяковский, Мандельштам, Пастернак, Кручёных, но все они, плюс ещё многие, без остатка умаляются в Хлебникове. То есть в полифонном, политематическом поэтическом мире Хлебникова звучали и мотивы Маяковского, и Мандельштама, и Пастернака, и Кручёных, но их всех вместе может заменить один. Даже Блок с его якобы уникальной поэмой “Двенадцать” может быть найден в Хлебникове без труда. Это сразу несколько поэм, включая поэму “Ночь перед «Советами»”. “Ладомир” и “Война в мышеловке” могут быть рассматриваемы как прототипы поэм Маяковского, и, по всей вероятности, так оно и было. Маяковский слушал учителя. Велимир Хлебников сделал столько, что хватает как раз на дюжину первых русских поэтов 20-го века. Причина того, что он до сих пор невидим, непризнанны его поэтические размеры даже спустя 79 лет после его смерти в деревне Санталово, — причина этого непоэтическая. Это лень, глупость и тупость наших современников. Подумать только — возвеличивать довольно ничтожную Анну Ахматову (прав был Жданов в своей оценке её достаточно жеманных и мелких стихов), бессвязную Цветаеву, небольшого Пастернака и игнорировать поэта, написавшего “Усадьба ночью чингизхань!”, мрачные строки “Войны в мышеловке”:

Воскликнул волк:

— Я юноши тело ем!

Мы старцы подумать пора, что делаем…

…Иль пригласите с острова Фиджи

Чёрных и мрачных учителей

И изучайте годами науку

Как должно есть человечью руку…

Хлебникова называют в ряду других поэтов. Но ему место впереди, одному. Одному ему стоять, держа в руках снятое с могучих мяс и кости “курчавое чело” — голову Пушкина. Конечно, он прекрасно понимал, что соперник у него один — Пушкин. Со всеми другими он и не соревновался» («Священные монстры», «Святой»).

«Книжищи» Лимонов полагал одним из самых своих серьёзных поэтических достижений раннего периода (см. примечание к стихотворению «Кропоткин»).

«Сирены» («Вдохновляюсь птицею сиреною в день торжественных матросов…»)

В архиве А. Жолковского стихотворение начинается словами «Навеваюсь птицею сиреною…». Скорее всего, первая строка была переправлена самим Лимоновым при подготовке сборника «Русское» для издательства «Ардис».

«Баба старая кожа дряхлая одежда неопрятная…»

Впервые опубликовано в журнале «Ковчег» (№ 1 за 1978 год). В том же номере опубликованы следующие стихи Эдуарда Лимонова: «Я в мясном магазине служил», «Я люблю ворчливую песенку начальную…», «В докторском кабинете лиловом…», «Если кто и есть на лавке…», «Бледная русская роща…», «Жёлтая извилистая собака…», «Свидание» («Вера приходит…»), «О Гродно о Гродно! О Вильно о Вильно!».

Сама ситуация, воспроизводимая в стихотворении, отобразилась у Лимонова и в последней прозаической книге «Старик путешествует»: «Часто вспоминаю ответ девяностолетней бывшей петербургской красотки Саломеи Андрониковой, когда я спросил её: как она себя чувствует, как это — быть старой? Действие происходило в Лондоне, в усадьбе сэра Исайи Берлина. “Понимаете, Лимонов… — И она посмотрела на меня взвешивающим взглядом, но не долго разглядывала, быстро решив, что я заслуживаю честного ответа. — Понимаете, я так же безумна, как и в тридцать, так же готова к приключениям. Но моё тело — оно как скафандр водолаза. Оно тяжёлое, и я не могу уже с лёгкостью совершить все те безумства, которые я себе позволяла. Оно тяжёлое, как скафандр”».

Из сборника «Некоторые стихотворения»

(архив Александра Жолковского)

Александр Константинович Жолковский (р. 1937) — российский и американский лингвист, литературовед, писатель. Автор многих работ по языку сомали, теоретической семантике, поэтике (в том числе работ о поэтике Лимонова). С 1980 года живёт и преподаёт в США.

Сборник «Некоторые стихотворения» из архива Жолковского содержит 20 поэтических текстов Эдуарда Лимонова. Из этих 20 текстов только два стихотворения дублируются в книге «Русское»: одно в разделе «Кропоткин и другие стихотворения» («Сирены») и одно в разделе «Прогулки Валентина» («Туманы тёплые одели ветки и цветы черёмух…»).

Этот сборник Александр Жолковский предоставил создателю и куратору сайта www.limonov.de Алексею Евсееву.

Евсеев поясняет: «История происхождения данного файла такова: читая одну из статей Александра, посвящённую лимоновскому сборнику стихотворений, который выпустило издательство “Ультра. Культура” (на обложке: “Вы держите в руках наиболее полное собрание стихов…”), я наткнулся в тексте на следующие строки: “Но в финале другого раннего стихотворения, “Я вечный содейственник детям…” (не вошедшего в книжку…)”; а также: “В сборнике нет другого любимого мной стихотворения…”. Вот эти-то слова (“не вошедшего” и “нет”) и подвигли меня обратиться к Александру с вопросом, а нет ли у него ещё чего-нибудь этакого… Результат оказался для меня ошеломляющим. Он перед вами. То, откуда у Александра Жолковского в архиве оказалось подобное богатство, он описывает всё в той же статье: “…я знаю его [стихотворение] по одной <…> из четырёх машинописных, собственноручно сшитых автором тетрадей, которые купил году в 1972-м у торговавшего ими Лимонова по 5 р. за штуку (дарственные надписи на них он сделал по моей просьбе уже в Штатах)”».

Сборник публикуется по варианту, выложенному на сайте www.limonov.de.

Стихотворение «Вот идёт дорожкой сада…» взято из републикованного сборника «Некоторые стихотворения» (СПб.: Школа дизайна НИУ ВШЭ, 2021).

В архиве Александра Шаталова 10 стихотворений этой подборки (от «Тихо и славно сижу…» до «Был я и молодой и здоровый. Да уж нет…») входят в «Третий сборник».

«Письмо я пишу своей матери…»

«Папочка ручку мне подарил». Родители Эдуарда Лимонова: Вениамин Иванович Савенко (1918–2004) и Раиса Фёдоровна Савенко (в девичестве Зыбина) (1921–2008). Эдуард Лимонов рассказывает о родителях: «Мистически странно: когда гравёр делал новую табличку после смерти матери, чтобы вмуровать в стену колумбария, то он ошибся, и получилось, что и отец, и мать умерли в один день — 25 марта. Я не стал настаивать, чтоб исправили. Они всю жизнь прожили вместе, и получилось, что и ушли одновременно».

Родители часто упоминаются в прозе и публицистике Лимонова, в том числе в романах «Подросток Савенко» (1982), «У нас была Великая Эпоха» (1987), «Иностранец в Смутное время» (1991), в публицистическом дневнике «Убийство часового» (1992) и во многих других произведениях.

Отец и мать фигурируют во многих стихах Лимонова всех периодов. Так, например, они упоминаются в стихотворениях «Смешение…» (из сборника «Некоторые стихотворения»), «Вот я вечером гуляю взаперти…» и «Всё в том же виде…» (из «Третьего сборника»), «То мать мне хочется увидеть» (из «Четвёртого сборника»), «Маленькие люди — родители мои» и «Волоокий иностранец» (из сборника «Прощание с Россией»), в поэмах «Три длинные песни», «Автопортрет с Еленой», в идиллии «Золотой век», в тексте «Мы — национальный герой» и во многих других.

Отношение к родителям в поэзии Эдуарда Лимонова можно разделить на три этапа: ироническое — ностальгическое — трагическое.

В основном ироническое отношение характерно для стихов доэмигрантского и раннеэмигрантского периода. Скажем, первая строка стихотворения «Маленькие люди — родители мои» уже говорит о многом. Или посмотрим на финал стихотворения «Вот я вечером гуляю взаперти…»: «И других ещё я буду побеждать / Уходить а их далёко оставлять / И привиделось сегодня ночью мне / Что один останусь в полной тишине // И тогда соседку Лиду позову / И Макакенко соседа позову / И свою мамашу нервно позову / И отец мой — где ты робкий мой — ау!»

Некоторая ирония слышится даже в таких вот строках: «Отец мой — он военным был / порядок он во всём любил / после работы он дремал / затем он ужинал. Читал». Не говоря уже о прямом диагнозе, выставленном в тексте «Мы — национальный герой», где Лимоновым упомянута «…косность <…> моей матери Раисы Фёдоровны Зыбиной».

Ностальгическое отношение к родителям характерно для периода эмиграции: это остро отражено в сборнике «Мой отрицательный герой», см., например, такие стихи, как «Я не верю уже в эту даму…»: «…Но надвинув на брови шляпу / Пятой рюмкой взмахнув у рта / Тихо вспомню в России папу / Полумальчика и растяпу / Хоть Россия уже не та // — Офицер ты мой офицерик / В гимнастёрочке полевой / На украденном фото — скверик / Ты и друг лейтенант Валерик / Перед самой большой войной // Ах когда на душе полвторого / И все мысли спешат в Москву / Я припомню тебя сурово / И десятую рюмку без слова / За тебя отец подыму…»

Характерна реплика из романа «Иностранец в смутное время»: «В сегодняшней западной жизни я героя не нашёл, но нашёл его, совершенно неожиданно для себя, в моем раннем детстве, в послевоенной жизни. Где отец мой, лейтенант в кителе с золотыми погонами, в галифе, сапогах и с пистолетом “ТТ” на бедре, и явился мне таким героем. Вышел ко мне, как Ахилл в сияющих доспехах».

Трагическое отношение характеризует стихи позднего периода: см. такие стихи, как «Моя мать сошла с ума…», «Мать умирает, гниёт…» или «25 марта 2004 года» («Умер отец мой сегодня днём…»).

Из сборника «Некоторые стихотворения»

(архив Александра Морозова)

Александр Григорьевич Морозов (р. 1944) — писатель, поэт. Был участником группы СМОГ. Лауреат Букеровской премии (1997). Любопытный факт: Морозов был шафером на венчании Эдуарда Лимонова и его жены Елены Щаповой. Упоминается в стихотворении «Я ведь, братцы, помру, и никто не узнает…» из «Девяти тетрадей», в тексте Лимонова «Золотой век», в «Книге мёртвых» (2000) и других книгах цикла некрологов.

В 1975 году в газете «Новое русское слово» (США) была опубликована статья Лимонова, посвящённая прозе Морозова, Венедикта Ерофеева и Юрия Мамлеева. В этой статье Лимонов пишет о Морозове: «Особенную известность получил его роман “Чужие письма”. Это как бы продолжение “Бедных людей” Достоевского».

В архиве Александра Морозова хранится несколько иной по составу, чем у Жолковского, вариант сборника «Некоторые стихотворения».

«Некоторые стихотворения» в архиве Морозова расположены меж сборниками «Кропоткин и другие стихотворения» и «Прогулки Валентина», то есть датируются примерно 1967–1968 годами.

Лимонов лично несколько раз сверял верность хронологической последовательности своих сборников в морозовском архиве. Это даёт нам основания разместить «Некоторые стихотворения» в той же последовательности по отношению к другим самиздатовским сборникам Лимонова, что и в архиве Морозова.

«Как шумит узловатое море…»

«Он всего вам всего приготовил / Он и каперсов вам и сыру». Каперсы — растение семейства Капустные, чьи плоды маринуют в уксусе и растительном масле, а после подают, как правило, с маринованной закуской или с блюдами из рыбы и мяса. Благотворно влияют на сексуальное здоровье мужчины.

«Родился и рос Бенедиктов…»

Владимир Григорьевич Бенедиктов (1807–1873) — русский поэт и переводчик. Отличительной чертой его творчества является совмещение возвышенной романтической составляющей с прозаической, а стихотворения, исполненные любви к «идеальной деве», во многом предвосхищают работу Александра Блока с образом Прекрасной Дамы.

«Лифтёрша Клевретова…»

Стихотворение датируется 31 января 1968 года. Именно здесь — в силу двух принципиальных моментов — хотелось бы отметить характерные практически для всего поэтического творчества Лимонова (включая поздние периоды) обэриутские мотивы. Важно, однако, подчеркнуть, что Эдуарду Вениаминовичу близки эстетические установки ОБЭРИУ, но к метафизике поэтов этой группы он почти равнодушен. В ранних стихах Лимонова заметно влияние Александра Введенского и особенно Николая Заболоцкого периода «Столбцов» и практически не ощущается абсурдистской эксцентрики Даниила Хармса. Стихотворение «Лифтёрша Клевтретова» — одно из немногих исключений, где хармсовская поэтика звучит вполне отчётливо.

Не включённое в сборники

«Убийство» («Как это было, случилось…»)

После сборника «Некоторые стихотворения» в морозовском архиве отдельно вклеено это стихотворение, написанное, согласно утверждению Морозова, примерно в то же время, но не вошедшее ни в один вариант этой самиздатовской книжки.

«Мы в году пятидесятом…»

Публикуется по сохранившейся авторской рукописи. Стихотворение входит в так называемые «Вельветовые тетради», хранящиеся в архиве Александра Шаталова, — это ранние сочинения Лимонова, которые он не внёс в состав сборника «Кропоткин и другие стихотворения».

«Основные поэмы»

Сборник «Основные поэмы» состоит из трёх поэм: «Любовь и смерть Семандритика», «Птицы ловы», «Максимов». В книгу «Русское» Лимонов его не включал, ни в какие последующие книги эти поэмы не входили и публикуются в данном издании впервые.

Оригиналы этого сборника хранятся в архивах Александра Морозова и Александра Шаталова.

В архиве Шаталова рукой Лимонова проставлены дата и место написания поэмы «Птицы ловы»: февраль 1967 года, Харьков. Поэмы «Любовь и смерть Семандритика» и «Максимов» также написаны в Харькове.

«Максимов»

«Нет! Не хочу быть рабом! / Пора мне туда не идти!» — восклицание главного героя поэмы «Максимов» не случайно. У Эдуарда Лимонова во многих книгах возникает нечто подобное — но это ни в коем случае не ненависть к рабочему классу, а простая подростковая асоциальность и даже мизантропия. Приведём несколько похожих суждений из романа «Подросток Савенко»: «…на Салтовском посёлке ребята и взрослые общаются друг с другом не на основании того, что они друг о друге знают, а на основании того, что они друг о друге чувствуют. Эди-бэби чувствует, что Голливуд хороший парень, и пусть и рабочий, но не козье племя»; «…мир Салтовского посёлка состоит из шпаны и противостоящих им мусоров. Огромное же море рабочих и служащих между ними Эди-бэби не принимает во внимание, ибо они неактивны»; «Эди-бэби презирает всех рабочих, кроме Борьки».

«Начальник меня не увидев / Уже записал у себя / Максимова уж ожидает / За ум наказанье в деньгах» — синтаксический строй предложения и сама описываемая ситуация позволяют предположить, что здесь есть аллюзия на самое начало «Котлована» Андрея Платонова: «В день тридцатилетия личной жизни Вощёву дали расчёт с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нём и задумчивости среди общего темпа труда».

«Птицы ловы»

Ло́вы — устаревшее слово, означает «охота», «занятие ловлей».

«И привлекали завлекали / Ту самую пичугу породы “бурк”…» Попугай Бурка (Boиrkie) — маленький попугай, обитающий в Австралии; напоминает колибри; назван в честь генерала Ричарда Бурка, губернатора Нового Южного Уэльса (1831–1837). Попугай Бурка гнездится обычно на деревьях, но может и на земле, где легко маскируется. Дистанция полёта небольшая, но птица преодолевает её стремительно, так как очень быстро машет крыльями (слышно жужжание) и летает близко к земле.

«Русское»: из сборника «Прогулки Валентина и другие стихотворения»

В данном составе «Прогулки Валентина» входили в книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979). Публикуется по изданию «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003).

«2-ая прогулка Валентина» («Под диким небом северного чувства…»)

В книге «По тюрьмам» это стихотворение Лимонов подаёт в любопытном контексте: «Когда я шёл со свиданки с Клюковкой, пристёгнутый к Игорю наручником, дул мощнейший ветер, раздувая мои штаны, как шаровары Тараса Бульбы. Штук шесть шнырей перебирали кучу толстой моркови с ботвой, вываленной из рядом стоящего со вздыбленным ящиком самосвала. Ещё пара шнырей ворочала вилами в ванне, сидящей ножками в траве, там в воде они мыли морковь. Я вдруг вспомнил своё древнее, 1968 года, если не ошибаюсь, стихотворение: “Под диким небом северного чувства / Раз Валентин увидел пароход…” Я долгие годы истолковывал это стихотворение как зарисовку Дантова Ада, но вот в третий год XXI века сподобился наблюдать в тюремном дворе сцену из своего стихотворения. Морковь мешали не багром, но вилами, вилы — атрибут Ада. Гостей пришло семеро, ведь к одному зэка пришли, как уже упоминалось, двое. Не гости пошли пить из кружек чёрный сок, но свой дымящийся чёрный чифирь пошли пить зэки. Двор был дуновенный и пустой. Шныри не в счёт, чёрные, они сливались с природой. Небо было дикое, осеннее, чувственное. “Под диким небом северного чувства”. И тюрьма, как большой пароход о четырёх палубах, плыла в Вечность».

«Я люблю ворчливую песенку начальную…»

Впервые опубликовано в газете «За доблестный труд» (№ 5 за 1971 год), в числе нескольких детских стихотворений Эдуарда Лимонова.

В очерке «“Индус” с караимом» из первой «Книги мёртвых» Лимонов говорит, что первые его стихи были очень странные и «своеобычные». Объяснял это следующим образом: «На самом деле странность возникала из точных реальных автобиографических деталей. В первом стихотворении все фамилии реальных ребят, соучеников по школе и друзей. На Салтовке был источник минеральной воды, был пруд, вышка, мостки и оборудованная дистанция для соревнований».

Но до конца проверить реальность всех «ребят» невозможно: кто-то действительно легко определяется, а кто-то — нет.

«В воздухе петели́стом / домик стоит Тищенко». Александр Тищенко — друг по харьковскому периоду. О нём Лимонов подробно вспоминает в «Книге мёртвых-3. Кладбища» — в очерке «Сашка-цыган»: «Сашка Тищенко жил на Тюренке, сейчас сказали бы: частный сектор. Неказистые в основном домишки, за заборами из чёрных от времени досок. Сашка был <…> такой себе скорее высокий, плоский парень, похожий на цыгана. Когда он расчёсывал после речки <…> волосы, то они непослушно загибались, а высохнув, шли волной. Усики у Сашки пробились очень рано. Нос у него был почему-то всегда красноватым, брюки у него были длинные и неуместно широкие в эпоху узких брюк. Ещё он всегда подтанцовывал и играл на гитаре. И дружил, пока тот не умер, с другим нашим гитаристом, Витькой Проуторовым. <…> Зачем был Сашка Тищенко? Затем, чтобы подыгрывать второй гитарой Витьке Проуторову, сидя на табуретке в недостроенном доме Витькиной матери и его отчима? <…> Что он делал все эти годы, которые ему оставались, все сорок или сколько там лет? Я не знаю. Играл на гитаре? Водку пил? Я не воображаю, что Сашка был затем лишь, чтобы состоялась сцена сбора вишен в его саду. Чтобы я запомнил эту сцену и через добрые полвека связал в честь его пару страниц. Не воображаю, но, видимо, так. От большинства людей мало что остаётся».

В «Подростке Савенко» подробно рассказывается о жизни Тюренского района: «На Тюренке из их класса, кроме Витьки Немченко, живёт ещё Сашка Тищенко. <…> Так как часть тюренских ребят учится в салтовской школе, то отношения у Тюренки с Салтовкой почти всегда хорошие. Иногда случаются стычки, особенно с тюренскими цыганами, их там живёт целая толпа, но в общем тюренские и салтовские ребята — союзники. Некоторое превосходство, которое испытывают салтовские ребята, в основном дети рабочих и служащих, по отношению к детям полудеревенских куркулей, вполне уравновешивается тем обстоятельством, что тюренцы имеют на своей территории источник минеральной воды, и пруд, и ещё часть единственной в миллионном городе реки, в которой возможно купаться. Точнее говоря, один её берег. Другой берег занимает Журавлёвка».

В рассказе «Муссолини и другие фашисты» Лимонов повествует ещё об одном важном эпизоде в его жизни, связанном с Александром Тищенко: «Расчувствовавшись, я вспомнил, как покойный Витька Проуторов и Сашка Тищенко понесли моё произведение в газету “Ленинська Змина”, а я остался на противоположной стороне Сумской улицы — в парке Шевченко среди весенней зелени, — потел, переживая. Стихотворение, написанное мной к празднику Первомая (я был готов продать свой талант), комсомольская газета отвергла. Деликатно посоветовав моим приятелям: “Пусть ваш друг вначале научится писать стихи” и вручив им лист бумаги с титулом книги, если я не ошибаюсь, Матусовского “Как научиться писать стихи”. Моё горькое поражение мы запили портвейном в кустах парка Шевченко».

«Цыган здравствуй Мищенко / Здравствуй друг мой — Грищенко». Мищенко и Грищенко — это всё тот же Тищенко, просто автор коверкает фамилию.

«В поле маков свежен — друг Головашов». Головашов — друг по харьковскому периоду. В «Подростке Савенко» он описывается следующим образом: «Мелькают лица двух одноклассников Эди-бэби — Витьки Головашова и Лёньки Коровина, они только что заняли место в хвосте очереди. Витька и Лёнька не стиляги, но ребята интересные, они всегда ходят вместе. Это Витька повёл Эди-бэби впервые в секцию борьбы. Витька занимается вольной борьбой уже год, а Эди-бэби только начал. Витька и Лёнька ребята современные, не то что большинство салтовских ребят, большинство или шпана, или пролетарии»; «Витька Головашов и Лёнька Коровин оба дружно окончили танковое училище и теперь — майоры-танкисты, служат, по слухам, в Средней Азии».

Затем в романе «Иностранец в Смутное время» мать сообщает автору о Головашове: «Ох, этого из армии давно выгнали. За пьянство. Рабочим работает на “Серпе и Молоте”, там, где ты, сын, когда-то работал».

В книге «Старик путешествует» Лимонов дорисывавает вектор судьбы Головашова: «…он сам погиб из-за девки, но много позже, окончив танковое училище и став майором. Его хромая Ванда изменяла ему с солдатами и офицерами полка, расквартированного в Казахстане. Так он покончил самоубийством».

Тищенко и Головашов также фигурируют в тексте «Мы — национальный герой».

«Здравствуй друг Чурилов». Рабочий Борис Чурилов, товарищ Лимонова по харьковскому периоду жизни, упомянут также в поэме «Автопортрет с Еленой», в идиллии «Золотой век» и в тексте «Мы — национальный герой», где, в частности, сказано: «Рабочий Борис Иванович Чурилов как никто другой в своё время повлиял на Лимонова. Без Бориса Чурилова Лимонов навсегда остался бы хулиганом Салтовского поселка. Такого рабочего, как Чурилов, во всем мире не сыскать. В 1964 году, на третьей смене, он и Лимонов впервые читали Кафку на украинском языке в журнале “Всесвит”. А вокруг гудел литейный цех».

В «Подростке Савенко» Лимонов дополняет портрет: «Борька Чурилов странный парень. Таких на Салтовке больше нет. И на Тюренке нет. <…> Почему Борька странный? Потому что его нельзя отнести ни к какой категории. Борька, безусловно, не шпана, и хотя Борька работает на одном и том же заводе “Серп и Молот” сталеваром уже несколько лет, однако и нормальным пролетарием Борьку не назовёшь. Разве будет нормальный пролетарий всю свою зарплату тратить на книги? <…> У Борьки вся длинная и узкая, как трамвай, комната забита книгами. Скоро за книгами будет невозможно найти в комнате худого Борьку и его насмешливую, тоже худую старушку мать. Почему ещё Борька странный? Ну, например, Борька не пьёт, как другие ребята. <…> Борькина мать верит в Бога весело. В самом солнечном углу их комнаты-трамвая Борькина мать держит портрет Бога, называемый “икона”. К Борькиной матери порой приходит агитатор, убеждая её снять икону, но Борькина мать только смеётся. Борька же, хотя сам и не верит в Бога, очень злится, что агитатор пристаёт к его матери, и даже обещал спустить агитатора с лестницы, если он не прекратит ходить в его отсутствие к матери»; но на этом история общения не заканчивается, а уходит в 1980-е — в Париж: «Борьку Чурилова Эди встретил в 1980 году в Париже. Советский гражданин, известный на всю страну народный умелец, Чурилов приехал в Париж со своей выставкой тиснений на бересте, состоявшейся в ЮНЕСКО. Борькины церкви и лики святых наконец пригодились Советской власти. Борька и Эди выпили водки. И в 1982 году, два салтовчанина, они встретились в Париже опять и выпили водки. У Борьки красивая жена и красивая дочь. Жизнерадостная мать Борьки умерла недавно, завещая Борьке всегда работать и быть счастливым и независимым…». Борис Иванович Чурилов умер 30 декабря 2008 года в Харькове, «тихо и дома», как сообщили Лимонову. В «Книге мёртвых-2» ему посвящён некролог «Русский рабочий».

«Художник жил Гаврилов / рисовал портрет свой в зеркале / и плавал ночью на пруду среди мостков» — вероятно, художник Гаврилов здесь, как и Мищенко с Грищенко, ради мистификации и примитивистской рифмы. Возможно, имеется в виду другой художник — Владимир Михайлович Мотрич (1935–1997). Его купание в харьковской «Зеркальной струе» Лимонов описывает в романе «Молодой негодяй»: «Откуда появились милиционеры — понятно. Они постоянно патрулируют сквер у “Зеркальной струи”. Всё-таки центр города, должен быть порядок. Однако они неожиданно вынырнули, раздвигая плакучие ивы, купающие свои ветви в пруду, ограниченном цементными бортиками. “Гражданин! Прекратите и вылезайте!” — в другом месте милиционеры покрыли бы Мотрича матом, но не у струи. В глупой каменной беседке-пагоде над водоёмом столпились зрители — визжат дети, кричат женщины, с восторгом и стыдом лицезрея голую амфибию Мотрича, он всё-таки купается голым по собственной инициативе. Чтоб выдать Аркашке полноценное зрелищное мероприятие за его десять рублей. “Хуюшки, — отвечает Мотрич из воды. — Не вылезу. Плывите сами сюда”. Мотрич хохочет в воде. Белое хорватское тело скользит на середину водоёма и переворачивается на спину, тёмный хорватский член поэта плещется вместе с ногами». Подробней о Мотриче — см. комментарии к стихотворению «Вот порадовался б Мотрич…».

«Бреди бывало по итогам жизни…»

«Дождь на земле прошёл…»

Стихотворения взяты из сборника «Некоторые стихотворения» (ИМ 1), который хранится в фонде Игоря Макаревича в Музее современного искусства «Гараж».

Не вошедшее в книгу «Русское: из сборника «Прогулки Валентина»

(архив Александра Шаталова)

Также сборник «Прогулки Валентина» дополнен текстами из архивов Александра Шаталова и Александра Морозова.

Александр Николаевич Шаталов (1957–2018) — поэт, критик, издатель. Главный редактор журнала «Глагол» (с 1991 года), где впервые в России были изданы многие книги Лимонова. Вёл по ТВ передачи: «Графоман» (1993–1996), «Книжные новости» (1996–1998) и др. Лимонов посвятил ему очерк «Мой издатель Шаталов» в сборнике «Свежеотбывшие на тот свет», завершающем цикл «Книг мёртвых», где любопытны претензии (не рискнем судить насколько справедливые) Лимонова к издателю: «В 1990 году я подписал с Шаталовым какие-то договора об издании на русском языке моих книг. Помню, что подписывал на издание “Эдички” и “Палача”. По этим договорам мне причиталось получить по одному рублю с каждого экземпляра книги. Если бы не Егор, сука, Гайдар, употребивший по отношению к России шоковую терапию, я стал бы тогда очень богатым человеком.

Если бы не Шаталов, сука, Саша, я стал бы даже при Егоре Гайдаре и его шоковой терапии на какое-то время просто состоятельным человеком.

Но я не купил на те деньги, что пошли от проданных книг, даже велосипеда.

Дело в том, что пока Шаталов набрал “Эдичку”, пока нашёл типографию, согласившуюся книгу напечатать (напечатали в конце концов в Риге в какой-то капээсэсной типографии под охраной рижского ОМОНа), то первые тиражи пришлись на ноябрь и декабрь 1991 года, а уже 2 января 1992-го цены на всё-всё-всё в России взлетели в десятки, а потом и в сотни раз. Тиражи были гигантскими, мой рискованный шедевр каждый месяц издавался тиражами в 250 тысяч, в 200, опять в 250 тысяч и “Палач” тоже. Миллионы экземпляров поступили к гражданам.

Шаталов повёл меня в Сбербанк на Каретном Ряду, рядом с Садовым кольцом, где мне открыли счёт, куда должны были поступать деньги.

Я тогда бывал в Москве очень редко и мог лишь констатировать факт. Мне прибыльнее было разменять привезённые с собой французские франки, потому что в Сбербанке у меня лежали обесценивающиеся каждый день мизерные дивиденды от продажи.

Я уже даже не помню, что случилось с тем счётом. Скорее всего, я забыл о нём за ненадобностью.

Позднее опытные люди сказали мне, что при больших тиражах в СССР существовало правило: аванс должен был составлять 200 %, а Шаталов мне вообще не выплачивал аванса, ссылаясь на то, что его издательство молодое, получалось, что он делает мне даже одолжение, занимаясь моей книгой, которую никто из издателей не хочет (потом захотели все).

Признаюсь тут, что бизнесмен из меня никудышный. Выгадывать, отстаивать свои интересы, торговаться я не умею. Случается, на меня находят приступы деловитости, когда я начинаю вдруг торговаться за пункты договора. Когда не находят, я могу отдать права на издание за так.

Такой вот я человек. Деньги никогда не были для меня целью. К тому же в те годы я гонял с одной войны на другую, стрелял, и в меня стреляли в Сербии, упоённо бродил по военным Приднестровью и Абхазии, меня можно было увидеть на митингах в революционной Москве.

Шаталов вышел из шоковой терапии в лучшем виде, чем я.

Я его доходов не подсчитывал, но думаю, он купил на заработанные изданием моих книг деньги несколько квартир: и в Москве, в переулке на Старом Арбате, и во Франции, говорят, что и в Берлине».

Шаталовский вариант «Прогулок Валентина» содержит 23 стихотворения. Из них 12 дублируются в книге Лимонова «Русское», в разделе «Прогулки Валентина» (начиная со стихотворения «Азбука» и до стихотворения «Элегия», в той же последовательности) и 11 — отсутствуют (начиная со стихотворения «В том дело что возле сада…» и до стихотворения «Вторая тетрадь грамматики…»).

«Когда пчела на тыкву сядет…»

«он снимет из букле фуражку…» Букле́ — от французского boиcler («завивать»), грубая ткань полотняного переплетения, из фасонной пряжи, имеющей крупные узелки; делается из кручёной пряжи мелкоузорчатым переплетением.

«На том месте где раньше стояло…»

«Тут наверно жила Наташа / Была очень красивая да / Дочь помещика. русская наша / У отца была куст-борода» — можно предположить, что из этого стихотворения вырастает более известный поэтический текст, который Лимонов вставил в роман «Подросток Савенко»: «Это кто идёт домой, / Не подружка ль наша? / Величавою стопой / Русская Наташа!» Второй вариант более отточенный: если в первом случае мы имеем дело с акцентным стихом, то во втором уже чёткий ритм и четырёхстопный и трёхстопный хорей.

«Хохотун. Смехотун. Но слезливец» — словообразование «смехотуна» напрямую восходит к известным хлебниковским строчкам: «О, рассмейтесь, смехачи! / О, засмейтесь, смехачи! / Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно, / О, засмейтесь усмеяльно! / О, рассмешищ надсмеяльных — смех усмейных смехачей».

Не вошедшее в книгу «Русское: из сборника «Прогулки Валентина»

(архив Александра Морозова)

В архиве Александра Морозова находится самая полная из известных на сегодняшний день версий сборника «Прогулки Валентина». Здесь представлены ещё восемь стихотворений, не вошедших ни в книгу «Русское», ни в сборник, находящийся в архиве Александра Шаталова.

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Прогулки Валентина»

(архив Льва Кропивницкого)

Лев Евгеньевич Кропивницкий (1922–1994) — художник и искусствовед; сын известного поэта и художника «лианозовской школы» Евгения Леонидовича Кропивницого. Его архив находится в РГАЛИ. Среди прочих единиц хранения есть и два сброшюрованных сборника Лимонова — «Прогулки Валентина» и «Шестой сборник» (Ф. 3091. Оп. 2. Ед. хр. 25).

«Стихотворения гражданина Котикова»

(архив Александра Морозова)

Этот небольшой сборник стихов не входил в книгу «Русское» и никогда не публиковался.

Два стихотворения из этого сборника («Когда бренчат часы в тёплой комнате Зои…» и «Евгения») дублируются в сборнике «Некоторые стихотворения» из архива Александра Жолковского.

«Был на заре тот мальчик глуп…»

Сюжет стихотворения восходит как к советскому фольклору на столь щекотливую сексуальную тематику, так и к конкретному стихотворению Андрея Вознесенского, которое наделало в своё время немало шума, — «Елена Сергеевна»:

Борька — Любку, Чубук — двух Мил,

а он учителку полюбил!

Елена Сергеевна, ах, она…

(Ленка по уши влюблена!)

<…>

Что им делать, таким двоим?

Мы не ведаем, что творим.

<…>

Ленка-хищница, Ленка-мразь,

ты ребёнка втоптала в грязь!

Лимонов как поэт неподцензурного поля всю эту ситуацию доводит до абсурда и максимально раскрепощает своих героев. И правильней было бы рассматривать вкупе стихотворение «Был на заре тот мальчик глуп…» и стихотворение «Жеребят-ков», где уже показана более типичная, если так можно выразиться, ситуация, где уже мужчина-завхоз соблазняет школьниц.

Но на Лимонове эта история не заканчивается, и много позже этот же сюжет ложится в основу рассказа «Свободный урок» В. Г. Сорокина. Там тоже мальчик оказывается один на один с учительницей, и у них происходит следующий диалог:

«— Дай честное пионерское, что не будешь реветь и никому не скажешь!

— Честное пионерское.

— Что честное пионерское?

— Не буду реветь и никому не скажу…

— Ну вот. Ты, наверное, думал, что я смеюсь над тобой… думал, говори? Думал? Ведь думал, оболтус, а? — тихо засмеялась она, качнув его за плечи.

— Немного… — пробормотал Чернышёв и улыбнулся.

— Глупый ты, Чернышёв. Тебе что, действительно ни одна девочка это место не показывала?

— Неа… ни одна…

— И ты не попросил ни разу по-хорошему? Посмотреть?

— Неа…

— А хотел бы посмотреть? Честно скажи — хотел бы?

Чернышёв пожал плечами:

— Не знаю…

— Не ври! Мы же начистоту говорим! Хотел бы? По-пионерски! Честно! Хотел бы?!

— Ну… хотел…

Она медленно приподняла юбку, развела пухлые ноги:

— Тогда смотри… смотри, не отворачивайся…»

Владимир Сорокин доводит ситуацию до ещё большего абсурда и ещё больше раскрепощает своих персонажей.

ГУМ. Поэма (1968)

Поэма входила в книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979). Публикуется по изданию «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003).

«Там юноша Калистратов выбирает ДОСААФа сумку…» ДОСААФ — Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту.

«Русское»: из «Третьего сборника»

В данном составе «Третий сборник» входил в книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979). Публикуется по изданию «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003).

«Мелькают там волосы густо…»

«“Во имя святого искусства” / Там юноша бледный сидит…» — аллюзия на стихотворение «Юному поэту» В. Я. Брюсова: «Юноша бледный со взором горящим, / Ныне даю я тебе три завета: / Первый прими: не живи настоящим, / Только грядущее — область поэта. / Помни второй: никому не сочувствуй, / Сам же себя полюби беспредельно. / Третий храни: поклоняйся искусству, / Только ему, безраздумно, бесцельно. / Юноша бледный со взором смущённым! / Если ты примешь моих три завета, / Молча паду я бойцом побеждённым, / Зная, что в мире оставлю поэта». Зная наперёд жизнь Лимонова, можно с уверенностью сказать, что он принял на веру все три завета Брюсова.

«Бледны его щёки и руки…» — аллюзия на моностих В. Я. Брюсова: «О закрой свои бледные ноги».

«Всё листья больше. всё они хуже…»

В архиве Александра Морозова стихотворение начинается чуть иначе: «Всё листьев больше. всё они хуже…».

«Я в мыслях подержу другого человека…»

В России впервые опубликовано в книге «Строфы века» (М.: Полифакт, 1999), составленной Евгением Евтушенко.

Предваряя стихотворение Лимонова, Евтушенко пишет: «Лет двадцать тому назад в Москве мне сказали, что есть один парень с таким редким цитрусовым псевдонимом, который зарабатывает тем, что шьёт брюки полудиссидентской богеме, а сам пишет ни на кого не похожие стихи. Когда мы познакомились, он спросил меня: “Скажите, если я уеду на Запад, я смогу жить на заработок со стихов?” Я объяснил ему ситуацию на Западе, где даже самые лучшие книги стихов расходятся маленькими тиражами, где профессиональных поэтов практически не существует, — все они вынуждены для заработка заниматься чем-то другим. Лимонов, вздохнув, сказал: “Но здесь меня вообще не печатают, а там, может быть, будут”. Через несколько лет в Нью-Йорке я подъехал к дому моего американского друга Питера Спрэйга на Саттон Плейсе, и двери мне открыл его домоправитель, учтиво приветствовавший меня по-английски. Это был Эдуард Лимонов, впоследствии не слишком благодарно описавший моего друга в своём язвительном гротеске (имеется в виду роман «История его слуги». — Примеч. составителей). Комната Лимонова в квартире американского миллионера была увешена плакатами с Че Геварой и Мао Цзедуном, а на столе в интимной ореховой рамке стоял небольшой портрет полковника Каддафи. <…> Лимонов добился своего — его стали печатать, переводить, и ему даже удалось в “Ардисе” издать книгу избранной лирики “Русское”, оттуда взято это стихотворение — редкий в поэзии образец самонежности, отчасти родственной раннему Эренбургу…»

Подробно об отношении Лимонова к Евтушенко см. в этом издании в примечании к тексту «Мы — национальный герой» (том III).

Стихотворению «Я в мыслях подержу другого человека…» посвящена статья Александра Жолковского — «Интертекстуал поневоле».

«Да что-то есть в пиршественной свободе!»

«Когда Фонвизин пьёт за Третьякова / Вдова подмешивает в рюмку Мышьякова / Густую соль». Денис Иванович Фонвизин (1745–1792) — русский писатель, создатель русской бытовой комедии. Иван Андреевич Третьяков (1735–1776) — русский учёный-юрист, экстраординарный профессор Московского университета, исследователь проблем правовой науки. «Мышьякову густую соль» — видимо, мышьяк.

«Вон к Каратыгину они прильнули / Все четверо пьяны». Пётр Андреевич Каратыгин (1805–1879) — русский актёр и драматург.

«Гигантски мыслящая кошка…»

Впервые опубликовано в газете «За доблестный труд» (№ 5 за 1971 год) в числе нескольких детских стихотворений Эдуарда Лимонова. В газетном варианте первая строка стихотворения выглядит так: «Вот умная большая кошка…» — и далее без изменений.

«Вот я вечером гуляю взаперти…»

«Я и Мотрича поэта победил…» — см. примечания к «Девяти тетрадям» (том II) и к стихотворению «Вот порадовался б Мотрич…».

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Третьего сборника»

(архив Александра Шаталова)

Два стихотворения из «Третьего сборника», не вошедшие в книгу «Русское», переданы Александром Шаталовым специально для этого издания. Публикуются по машинописной копии.

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Третьего сборника»

(архив Александра Морозова)

В морозовском архиве содержится ещё 28 стихотворений из «Третьего сборника», не вошедшие в книгу «Русское». Публикуются по машинописной копии.

«Ляхович Лях и Ляшенко…» — все трое — одноклассники Лимонова. О них он подробно пишет в очерке «Ляхи», вошедшем в «Книгу мёртвых-2»: «В школе с девятого класса у нас учились в классе Лях, Ляшенко и Ляхович. Мало того, что все три фамилии происходили от одного корня “лях”, то есть поляк, в просторечии украинского языка <…> то есть, видимо, предки этих наших ребят прибыли когда-то в Харьков из Польши и так и звались “ляхами”, так ещё Лях и Ляшенко были двоюродные братья!!! Оба занимались спортом: Толик Ляшенко был отличным легкоатлетом, бегуном, а Генка Лях отличался на ниве тяжёлой атлетики: толкал штанги, метал диски. В спортивных штанах, майке, довольно крупный, хотя и невысокий: старательный чубчик чуть набок — таким мне сохранили Генку фотографии моей памяти. Толик же Ляшенко полностью соответствовал классификации легкоатлета: долговязый, выше всех в классе. Оба были спокойные, знающие себе цену ребята. Семьи у них были, как тогда говорили, “итээровские”, то есть они были из семей инженерно-технических работников, жили они не в квартирах, но в частных домах. Так получилось, что я у них дома никогда не был, но понимал, что их отцы принадлежат к несколько иному имущественному классу, чем моя семья: мы — отец, мать и я — жили в одной комнате в коммуналке. Они и дружили: Лях, Ляшенко + Ляхович — с такой же элитой нашего класса, к которой я не принадлежал». Уже в зрелые годы Ляхович аттестовал себя как действительный член дворянского собрания и потомственный шляхтич.

Не включённое в сборники

(архив Александра Морозова)

«Корова» («На печальной корове ветрами развеянной…») — в морозовском архиве стихотворение вклеено в состав «Третьего сборника» на отдельном листе и датируется, согласно утверждению Морозова, 1969 годом.

Стихи на случай

«Мне надо уже ехать домой…»

Публикуется по сборнику «Текстильщики. Гостевые тетради Михаила Гробмана. 1964–1971» (М.: Барбарис, 2013).

Михаил Яковлевич Гробман (р. 1939) — российский поэт и художник. В 1960-х годах его квартира в Текстильщиках была культовым местом для представителей московского андеграунда. У него перебывали все от лианозовцев и смогистов до художников-нонконформистов.

«Меж тем как дома Анна ждёт…» Анна Моисеевна Рубинштейн (1937–1990) — первая жена Лимонова.

Три длинные песни. Поэма (1969)

Поэма входила в книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979).

Однако затем по инициативе самого Лимонова была выключена из книги «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003), куда «Русское» вошло целиком — за исключением этой поэмы.

Ни в одно из последующих изданий стихов Лимонова «Три длинные песни» не входили.

Сочинение автор посвятил своей первой жене Анне Моисеевне Рубинштейн (1937–1990) — художнице-экспрессионистке, главной героине романа «Молодой негодяй» (1985).

История взаимоотношений Эдуарда Лимонова и его первой жены достаточно подробно описывается в «Книге мёртвых» (2000), позволим себе небольшую цитату: «Шесть лет она была мне подругой, женой, “партнёром по бизнесу выживания”, человечеством, духовником, недотёпой, неорганизованным элементом, чтобы воспитывать. Все шесть лет я одновременно и гордился ею, и стеснялся её… Гордился, потому что седая, крупная, взрослая, она сообщала серьёзность моему существованию. Я был с виду совсем мальчишкой, соплёй зелёной, казалось, меня можно было переломить об колено. Когда мы познакомились, мне был 21, а ей 27. У моих сверстников если и были подружки, то глупые девочки, их сверстницы, молчаливо глядевшие открывши рот на своих спутников жизни — поэтов, художников — с обожанием. Экзотическая личность, Анна могла высмеять любого зарвавшегося “гения”, язык у неё был острый, ярко-фиолетовые глаза беспощадно видели насквозь. Приглашая меня, некоторые мои знакомые просили: “Только приходи, пожалуйста, без Анны… Ты понимаешь, она, ну, с ней тяжело… Она людям хамит; пообщавшись с ней, человек ходит как оплёванный”. В трамвае, бегающем от Преображенки на Открытое шоссе, хмурые паханы вставали, уступая ей место. Чем более, как говорят, “морда просила кирпича” у такого бандюги, с тем большим уважением предоставлялось место. Кого они в ней видели? Слегка курносый нос, эти глаза, большой зад — кого они в ней видели? Праматерь Еву?»

Анна Рубинштейн также фигурирует в романе «Иностранец в Смутное время», публицистическом дневнике «Убийство часового» (1992), в ряде дневниковых записей и стихов, вошедших в «Девять тетрадей», в стихотворении «Вечерами. Вечерами…» из сборника «Прощание с Россией», в стихотворении «Ты Анна умерла, а я живу…» из сборника «Ноль часов».

«Почему когда пахло столярным клеем от ремонта пианино и все ушли на офицерский ужин они лежали — Ида и её подруга на крае кровати раздвинув ноги…» — позднее данный эпизод, с теми же персонажами, вошёл в повесть «У нас была великая эпоха». Данила Дубшин: «Лимонов досадовал, что при публикации повести в журнале “Знамя” в 1989 году редакционная цензура купировала сцену раннеподросткового (да что там — детского!) секса, имевшуюся в оригинальном авторском варианте. Это как раз тот случай, когда от цензурного вмешательства вещь только выиграла». Интересно, что повесть Лимонова впоследствии исчезла и из подготовленного редколлегией списка публикаций «Знамени» за 1989 год.

«Почему красивые женского пола с теми у кого грубые лица. Почему а?» — в этих строчках уже проступает то, что позже Лимонов честно признает в первой «Книге мёртвых» — в очерке о Леониде Губанове: «Алёна [Басилова] была, что называется, модная девочка. В стиле 60-х годов, в мини-юбках, длинноногая, длинноволосая, в высоких сапогах, с чёрным пуделем. В России такие девочки были тогда жуткая редкость. Зато они встречались в западных журналах, где обычно стояли рядом со знаменитыми людьми. Гений андеграунда, признанный таковым чуть ли не в семнадцать лет, Губанов, очевидно, посчитал, что имеет право на такую девочку. В 1971 году, через всего лишь несколько лет после их любовной истории, я бессознательно повторил этот вариант. Поэт андеграунда встречается с модной красоткой из светского общества».

«Почему умер мой друг Проуторов а я ещё жив?» Виктор Проуторов — друг харьковского периода. О нём Лимонов вспоминает в «Книге мёртвых»: «Мы стоим на балконе квартиры Сашки Ляшенко. На дворе 1961 год, весна. Год назад мы окончили десятилетку. Витька Проуторов был мой бывший одноклассник. Другого бы я послал, но Витьку я уважал. Я позволял ему “лечить” меня. <…> Витька был самый красивый мальчик во всей 8-й средней. Русская мама и какой-то неизвестный чурка дали ему бархатные глаза, высокую гибкую фигуру, очень чёрные прямые волосы, бледное, чуть с желтизной лицо. К несчастью, дали ещё синие круги под глазами и этот нездоровый клапан. Он играл на гитаре и аккордеоне. В оркестре 8-й средней школы, где удивительно, но все ребята были из нашего класса, он играл на аккордеоне, Сашка Тищенко на гитаре, Сашка Ляхович на барабане и тарелках, вот только не помню, кто играл на трубе. Их коронный номер был вальс “Под небом Парижа”».

«О Вергилий куда ты завёл…» — Публий Вергилий Марон (70 год до н. э. — 19 год до н. э.) — римский поэт. В культуре остался ещё и в «Божественной комедии» как главный проводник Данте по загробному миру.

«Вчера набежали Володя-Аркадий» — имеются в виду поэты-смогисты: Владимир Дмитриевич Алейников (р. 1946) и Аркадий Дмитриевич Пахомов (1944–2011).

«Оды и отрывки»

В данном составе «Оды и отрывки» входили в книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979). Публикуется по изданию «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003).

«К юноше» («Как за Краснодаром тёплая земля…»)

«…и в греческих чувя́ках и носках…» Чувяки — мягкие открытые туфли без каблуков, распространённые в Крыму и на Кавказе.

«Белый домик голубки…»

«Что за жизнь без печали по невинно убиенному царевичу Димитрию…» Дмитрий Иванович (1582–1591) — царевич, князь углицкий, младший сын Ивана Грозного от Марии Фёдоровны Нагой. Был убит в возрасте восьми лет. Канонизирован в 1606-м как благоверный царевич Димитрий Углицкий (день памяти — 15 мая ст. ст., в XXI веке — 28 мая н. ст.).

«Что за ночь если не убивают Андрея Боголюбского». Андрей Боголюбский (около 1111–1174) — князь владимиро-суздальский с 1157 года, сын Юрия Долгорукого. В ночь с 28 на 29 июня 1174 года был убит в результате заговора.

«Когда с Гуревичем в овраг…»

Александр Михайлович Гуревич (род. 7 февраля 1944 года, Алапаевск) — художник. Член широко известной группы еврейских художников «Алеф». С 1993 года проживает в Иерусалиме (Израиль).

«И Вас Васильевна и Вас…»

«И Вас Васильевна и Вас / Я вспоминаю всякий раз / И Влада-сына вспоминаю / И Лёньку сумасшедшего витаю // <…> А Ваш Шепельский ямы рыл…» — здесь представлена целая семья Шепельских, харьковских соседей Лимонова. Их он вывел ещё и в романе «Подросток Савенко». Там о них пишется более подробно: «Шепельский — доктор наук и альпинист, жена его Александра Васильевна и два их сына — студенты Влад и Лёнька. Лёнька, правда, появился на Салтовке чуть позже, уже сумасшедшим. Он сошёл с ума в другом городе, Павлограде, кажется, и приехал к родителям уже необычайно тихим и кротко синеглазым. Однажды во время припадка он отрубил себе топором палец-мизинец и выбросил палец через форточку на улицу, вспоминает Эди-бэби. Он отлично помнит, как приехала машина с санитарами, скрученное тело Лёньки вынесли из соседнего подъезда и вложили в санитарную машину уже через несколько минут. Всё это давно уже история дома номер двадцать два по Первой Поперечной улице. Сам Шепельский давно развёлся с женой Александрой Васильевной, и она вскоре после развода умерла. Шепельский же женился на молодой девушке, своей студентке, которая лазала вместе с ним по горам Кавказа. Александра Васильевна не могла лазать с Шепельским по горам, потому что она была старше Шепельского, у неё были толстые отёкшие ноги и она много болела. После того как Шепельский женился вновь и похоронил прежнюю жену, мать ходила на похороны, а Эди-бэби не взяла, хотя он и порывался пойти; Шепельский был назначен заместителем министра какой-то промышленности Украины и переехал в Киев и стал жить там в большой квартире».

Соседка Александра Васильевна Шепельская появляется ещё и в стихотворении «Я не забыл своих юности дней…».

«Поляки тоже очень странны / Полуполяки так туманны» — всё те же харьковские товарищи из стихотворения «Ляхович Лях и Ляшенко…».

«Из города Синопа…»

«Из города Синопа / И в город Рабадан». Синоп — в Античности одна из главных греческих колоний на южном берегу Понта Эвксинского; позже город стал турецким. Сегодня такое положение выражено тем, что пространство состоит из турецкой части на западе и небольшого греческого квартала на востоке. Рабадан — есть несколько городов с таким названием в Испании, но, думается, поэт придумал, переделав священный мусульманский праздник Рамадан в экзотический восточный город Рабадан.

«А это всё от мора / Которого из рек / Случайно наземь вывел / Учёный человек…» — сама ситуация, воспроизведённая в стихи, типична, но, учитывая, что Лимонов увлекался стихами Н. С. Гумилёва, можно предположить, что это стихотворение восходит к гумилёвской «Заразе» (1907): «Приближается к Каиру судно / С длинными знамёнами Пророка. / По матросам угадать нетрудно, / Что они с востока. <…> Аисты кричат над домами, / Но никто не слышит их рассказа, / Что вместе с духами и шелками / Пробирается в город зараза».

«Воспоминания о Капуе» («Капуя была длинной…»)

Капуя (итал. Capиa) — город в Италии, расположен на левом берегу реки Вольтурно. Именно в этом городе началось восстание Спартака.

Саратов («Прошедший снег над городом Саратов…»)

Стихотворение является в некотором смысле пророческим. Как известно, 7 апреля 2001 года Эдуард Лимонов был задержан в селе Банное Алтайского края. Ему инкриминировался ряд тяжелейших правонарушений, от хранения оружия до создания незаконных вооружённых формирований. Лимонов вполне мог получить настолько серьёзный срок, что его шансы выйти из тюрьмы живым были бы минимальны. Знаменательно, что суд проходил в городе Саратове, где Лимонов до того момента вообще не был никогда. Но именно в Саратове, в заключении, он вспомнил написанное более 30 (!) лет назад стихотворение, которое заканчивается так: «Я образ тот был вытерпеть не в силах / Когда метель меня совсем знобила / и задувала в белое лицо / Нет не уйти туда — везде кольцо / Умру я здесь в Саратове в итоге / не помышляет здесь никто о Боге / Ведь Бог велит пустить куда хочу / Лишь как умру — тогда и полечу / Меня народ сжимает — не уйдёшь! / Народ! Народ! — я более хорош / чем ты. И я на юге жить достоин! / Но держат все — старик. дурак и воин / Все слабые за сильного держались / и никогда их пальцы не разжались / и сильный был в Саратове замучен / а после смерти тщательно изучен».

В книге «В плену у мертвецов» (2002) Лимонов вспоминает о том, как его судили: «…мой будущий Иуда, один из двух моих Иуд, оказался сидящим сразу за мной. Так мы с ним познакомились. Он сразу щегольнул отличным знанием моего творчества: “А почему Вы, Эдуард Вениаминович, написали стихотворение “Саратов”? Вы что, бывали в Саратове?” — спросил он меня. Для того чтобы прочесть стихотворение “Саратов”, необходимо было получить в руки хотя бы единожды сборник стихов “Русское”, изданный в штате Мичиган в 1979 году тиражом всего три тысячи экземпляров. Он читал, следовательно, этот редкий сборник. Тогда я не мог ответить ему ничего путного, пробормотал лишь что-то вроде… “Саратов? Ну поскольку это типично русский город…”

Теперь я могу ответить: “Из глубины времени я узрел будущее, Дима. 33 года тому назад (стихотворение написано в 1968 году) я узнал, что ты предашь меня в Саратове”.

Когда за мною закрылась дверь в камеру № 24 крепости Лефортово, 9 апреля, я вдруг припомнил концовку этого пророческого, как оказалось, стихотворения, и похолодел от ужаса…»

К счастью, предсказание сбылось не в полной мере: Лимонов в Саратове выжил.

Впоследствии город Саратов будет упомянут ещё в нескольких стихах Лимонова. Часть «тюремных» стихов Лимонов напишет в саратовском централе. В 2010-х годах Эдуард Вениаминович трижды побывал в Саратове с творческими и дружескими визитами.

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Четвёртого сборника»

(архив Александра Жолковского)

Сборник предоставлен Александром Жолковским создателю и куратору сайта www. limonov.de Алексею Евсееву.

Книга «Четвёртый сборник» частично дублируется со сборником «Оды и отрывки», находящимся в архиве Александра Морозова.

«То мать мне хочется увидеть…»

«Читая Тома Элиота…» Томас Стернз Элиот (1888–1965) — американо-английский поэт, драматург и литературный критик.

«Маленькой собакой опечален…»

«фаэтон её почти раздавит…» Фаэтон — легковой автомобиль, имеющий кузов с откидным верхом.

«Вот ты и пыли себе…»

«или приведёшь меня / в жёлтый Тростянец / или приведёшь в Бобров / где возник отец…» Тростянец — город в Сумской области Украины. Бобров — город в Воронежской области России. Отец Лимонова — Вениамин Иванович Савенко — действительно родом из Боброва. Поэт приезжал туда в 2016 году и в интервью местным журналистам рассказывал о своих впечатлениях: «Милый такой город, зелёный, 19 тысяч жителей. Я, как все мы, пока не повзрослел до седых волос, не особо интересовался своими предками, а тут стал интересоваться. Моя бабушка Вера умерла в городе Лиски не так давно, в 1990 году, а родилась в 1892 году, 98 лет прожила. А вообще тут должно быть много моих родственников, более второстепенных. Я заинтересовался этим, а до этого даже не знаю, чем я занимался. Сейчас я в процессе изучения. Метрические книги, где записывали новорождённых, почему-то были отправлены из Бобровского загса в архив в Воронеже, а тут выяснилось, что они отправлены на реставрацию. Долго я до них добирался, наконец мы на эти записи наткнулись, и сейчас я пытаюсь понять, что там». Вскоре после этой поездки появилась книга о предках писателя — «Седого графа сын побочный» (СПб.: Лимбус Пресс, 2018).

«или в Лиски приведёшь / или в Острогожск…» — ещё два города в Воронежской области, где жили и живут родственники Лимонова.

Отрывок («О Дарий Дарий…»)

«О Дарий Дарий…» Имеется в виду Дарий III (др. — перс. Дараявауш, что означает «Добронравный»; около 381–330 годов до н. э.) — персидский царь (336–330 годы до н. э.), чья армия в результате нескольких сражений была разгромлена Александром Македонским. Упомянут также в стихотворении «Он любил костистых женщин и восточных» из сборника «Стихотворения гражданина Котикова» и в поэме «Автопортрет с Еленой».

«…несчастный же и Александр…» Александр Македонский (356–323 годы до н. э.) — македонский царь с 336 года до н. э., из династии Аргеадов, великий полководец, создатель империи, распавшейся сразу после его смерти.

«…ближайший друг Гефестион…» Гефестио́н (356–324 годы до н. э.) — соратник и друг Александра Македонского, один из его полководцев, некоторое время — второй человек в державе после самого Александра.

«…и Тир туманный осаждавший…» Тир (от финикийск. «Цор» — «скалистый остров») — знаменитый финикийский город, находился на территории современного Ливана. С января по июль 332 года до н. э. проходила осада этого города Александром Македонским.

«…Сидон и Библ и вся родня…» Сидон — один из древнейших городов Финикии, крупнейший торговый центр Древнего мира в X–IX веках до н. э. Библ — библейский город Гебал (Губл), древний финикийский город, расположенный на берегу Средиземного моря.

«Костёр под мудрецом Каланом…» Калан — индийский философ (? — 323 год до н. э.). Относился к числу так называемых гимнософистов — подвижников аскетизма, пренебрегавших одеждой, относившихся к покрытию тела как к излишней заботе, препятствующей духовному совершенствованию. В числе десяти других гимнософистов был пленён Александром Македонским. Калана Александр убедил присоединиться к своей свите. В пути Калан заболел и, чтобы избавиться от страданий, решил сжечь себя заживо. «Калан сильнее меня, — сказал тогда Александр. — Я сражался с царями, а он сражается со смертью». Перед тем как взойти на костёр, Калан сказал Александру: «Мы скоро свидимся». Слова оказались пророческими: вскоре Александр умер.

См. также в нашем издании стихотворение «Смерть Александера» (сборник «Ноль часов»), где снова упоминаются имена Александра и Калана.

Дачники («Где-то в августе я думаю…»)

«…и я поехал на дачу к моему другу художнику Бачурину». Евгений Владимирович Бачурин (1934–2015) — поэт, бард, художник. Также упоминается в идиллии «Золотой век», в стихотворениях «Эх Андрюша Лозин — деньги ничего…» из «Седьмого сборника» и «Эпоха бессознания» из сборника «Мой отрицательный герой». В «Книге мертвых-3. Кладбища» Бачурину посвящён очерк «Бывший фавном».

«…Лозин девок сейчас привезёт!..» — см. примечания к «Девяти тетрадям» (том II).

«Мои друзья с обидою и жаром…» Интересно, что поэт, в конце 60-х декаларирующий аполитичность несколько даже метафизического свойства («с индийским некоим оттенком», то есть буддистским), спустя четверть века станет одним из самых ярких и эффективных политиков России. При этом высказанная в стихотворении позиция продолжит оставаться для него актуальной.

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Оды и отрывки»

(архив Генриха Сапгира)

Публикуется по изданию «Самиздат века» (М.: Полифакт, 1999).

«И Дмитрий Рембо и Виктор Брюно…»

«И Дмитрий Рембо и Виктор Брюно / Отраду тебе не приносят / <…> Тебе всё равно что погиб Липодат». Можно было бы предположить, что Дмитрий Рембо и Виктор Брюно — это лимоновский вариант Артюра Рембо и Виктора Гюго; но тогда непонятно, кто может быть зашифрован под Липодатом. В прозе и мемуарах эти имена не встречаются. Но, кажется, сам же поэт в следующих строчках этого стихотворения дал понять, с чем мы имеем дело: «Но даже и если другие / А кто же они все такие?!» Кто такие? Вымышленные персонажи.

«Застольная» («Весною раннею я нёс пальто…»)

«Где раньше рос угрюмый штерн / там ныне штерн весёлый…» Штерн — можно предположить, что в данном случае мы имеем дело с тёрном (терновником), который благодаря английскому слову stern (мрачный, суровый) стал сначала «угрюмым штерном» (колючим, в одних ветвях), а потом и «штерном весёлым» (расцветшим).

«Намерен я о многом речь держать / Так например о нравах. о народе / о публике. читателях. о годе / о нашем дне и о прошедших днях // О нравах я скажу. Они ведь пали / исправить их возможно нам едва ли…» Синтаксический строй речи заставляет вспомнить блоковское: «О доблестях, о подвигах, о славе / Я забывал на горестной земле, / Когда твоё лицо в простой оправе / Передо мной сияло на столе».

«Что. Чего ещё не можешь…»

В том варианте сборника, что хранился в архиве Генриха Сапгира, это стихотворение начинается строкой «Чего, чего ещё не можешь…». При подготовке данного издания был использован другой вариант начала этого стихотворения — по машинописной рукописи сборника «Оды и отрывки» из архива Александра Морозова.

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Оды и отрывки»

(архив Александра Морозова)

Ещё пять стихотворений, не вошедших ни в книгу «Русское», ни в сохранившийся у Генриха Сапгира сборник, публикуются здесь по машинописной рукописи из архива Александра Морозова.

«А Киев мирно он лежит…»

«Прапрапрабабушка ещё дочуркой / Не без удовольствия / Познала турка…» Здесь нужен автокомментарий Лимонова, который полстолетия спустя в книге «Седого графа сын побочный» (2018) писал: «Сейчас, разглядывая фотографии деда (их мне недавно удалось получить какое-то количество), не вижу никакого сходства деда с турком. На Украине так каждый второй мужик походит на турка. Но зато я теперь вижу, как умно меня склоняли к тому, чтобы я уверовал в подсказанное бабкой наше происхождение. Бабке эту версию сообщил мой дед, но вот верил ли он сам в неё — остаётся большим вопросом».

«Так думал над Днепром я стоя / Потом решил что всё пустое…» Можно сравнить поэтическое восприятие действительности, которое есть в этом стихотворении, с прозаически-мемуарным, которое возникает в очерке «О вишнях» из книги «Дети гламурного рая»: «В Киев я попал в 1964 году. У меня был отпуск, я работал сталеваром цеха точного литья завода “Серп и молот” и летом поехал в Киев, а оттуда в Ригу. Сегодня думаю: а почему я не поехал в Москву? Загадка. Пробыл я в Киеве (никаких родственников, это в Риге у меня жила тётка) всего один день. И Киев мне не понравился. Люди там оказались какие-то сытые и важные, они выглядели замедленными. В Харькове люди бегали быстро, интеллектуально старая столица Украины опережала Киев, а поскольку мы не были столицей, у нас было намного меньше чиновников. Помню почему-то киевские каштаны. Постоял я там на откосе над Днепром, да и уехал. Не мой оказался город».

Не включённое в сборники

(архив Александра Морозова)

Сборник «Оды и отрывки» в архиве Морозова дополняет отдельно вклеенный текст: это весьма вольный перевод из Фрэнсиса Гарсии Лорки — «Маленькое бесконечное стихотворение».

Федерико Гарсиа Лорка (1898–1936) — испанский поэт, драматург, музыкант, художник-график. Убит в начале Гражданской войны в Испании.

Данное стихотворение под названием «Маленькая бесконечная поэма» также известно в переводе А. Гелескула; для сравнения с лимоновским вариантом приведём его полностью:

Сбиться с дороги —

это слиться с метелью,

а слиться с метелью —

это двадцать столетий пасти могильные травы.

Сбиться с дороги —

это встретиться с женщиной,

которая режет по два петуха в секунду

и не боится света,

а свет — петушиного крика,

задушенного метелью.

А когда метель задохнётся —

пробудится южный ветер,

но и ветры стонов не слышат —

и поэтому снова пасти нам могильные травы.

Я видел, как два колоска воскового цвета,

мёртвые, хоронили гряду вулканов,

и видел, как два обезумевшие ребёнка

отталкивали, рыдая, зрачки убийцы.

И я знаю, что два — не число

и числом не станет,

это только тоска вдвоём со своею тенью,

это только гитара, где любовь хоронит надежду,

это две бесконечности, недоступные

друг для друга.

и ещё это стены мёртвых

и напрасная боль воскрешенья.

Цифра два ненавистна мёртвым,

но она баюкает женщин,

и они пугаются света,

а свет — петушиного крика,

петухам же в метели не спится,

и поэтому вечно пасти нам могильные травы.

«русское»: из «Пятого сборника» (1971)

В данном составе «Пятый сборник» входил в книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979). Публикуется по изданию «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003).

«Чингисхановские гекзаметры» («Ходить бы… пойти из Москвы вон…»)

«Обошёл их вокруг / И померял. и очи я вытер сухою бандитскою / тряпкой. и я им сказал — хорошо!» Ритмически и ударной позицией слова «хорошо» восходит к известному стихотворению В. В. Маяковского «Скрипка и немножко нервно»: «Скрипка издёргалась, упрашивая, / и вдруг разревелась / так по-детски, / что барабан не выдержал: / “Хорошо, хорошо, хорошо!”». Лимонов к фигуре Чингисхана неоднократно обращался в публицистике и эссе.

«И речки и холмы да-да…»

Посвящено Е. Щ., то есть Елене Щаповой.

Елена Сергеевна Щапова (в девичестве Козлова; род. 1950, Москва) — поэтесса, прозаик, модель. Вторая жена Эдуарда Лимонова. В 1974 году эмигрировала вместе с ним из СССР. Автор нескольких книг, в том числе «Это я, Елена: Интервью с самой собой» (Нью-Йорк: Подвал, 1984 [переиздана в России издательством «Глагол» в 2009 году]) и «Стихи» (Нью-Йорк, 1985).

Центральный персонаж многих поэтических, прозаических и публицистических сочинений Эдуарда Лимонова.

В том же «Пятом сборнике» ей посвящены ещё два стихотворения: «Этим утром открывшийся год!..» и «Хотишь куплю шампанского», в 2001 году удачно положенного на музыку композитором (а «по совместительству» адвокатом и близким товарищем Лимонова) Сергеем Беляком. Вошла в альбом Беляка «Организованная группа» 2004 года.

Щапова и её муж художник Щапов также упомянуты в стихотворении «Азия. Кремль. милиция…» из «Пятого сборника», героиня по имени Елена фигурирует в стихотворениях «Вечер. сегодня тихо…», «Висит ли кто-нибудь к стене…», «Счас пока Елена ещё спит…», «Ты заслужил Алёнку…» в том же сборнике.

Елена Щапова является лирической героиней поэмы «Автопортрет с Еленой» (1971), идиллии «Золотой век» (1971), текста с комментариями «Мы — национальный герой» (1974), текста «К положению в Нью-Йорке» (1976) и большинства стихов Лимонова из сборника «Мой отрицательный герой» (1976–1982), в числе которых: «Меня подруга нежная убила…», «Когда изящный итальянец…», «В газетах опять о Вьетнаме…» и др.

Судя по всему, о пока ещё неразделённой влюблённости к Елене Щаповой идёт речь в нескольких сочинениях, датируемых уже 1969 годом: например в стихотворении «Любимая Леной любимая…» (см. «Третий сборник» из архива Александра Морозова) и во второй части поэмы «Три длинные песни». На эту мысль наводят строки из поэмы «Автопортрет с Еленой»: «…с Леной я познакомился 6 июня / 1971 года. А перед этим я любил её / знаете как? Не зная её. только по / слухам. И как любил. Но никогда / не пытался встретиться».

30 марта 1975 года в газете «Новое русское слово» Эдуард Лимонов опубликовал с тех пор не переиздававшуюся статью «Что читают в Москве», где одна из главок посвящена Щаповой. Там Лимонов пишет: «Говорят, что красивая женщина не может быть поэтом. Может! Да ещё не только лирическим поэтом может быть, но и на мужские темы может посягать!»

Елена Щапова — главная героиня романа «Это я — Эдичка» (1976), ей посвящены многие страницы «Дневника неудачника» (1977), она героиня рассказов «Дети коменданта» (сборник «Обыкновенные инциденты»), «Великая мать любви» (сборник «Великая мать любви»), «Обыкновенные шпионки» (сборник «Монета Энди Уорхола»). Елена Щапова фигурирует в рассказе «Коньяк “Наполеон”», и ею же, по-видимому, навеян образ Светоносной в рассказе «Замок» (сборник «Коньяк “Наполеон”»).

Стоит заметить, что черты Щаповой носит и главная героиня романа «Палач» (1982) — Наталья (это особенно возмутило, по её собственному признанию, Наталью Медведеву — третью жену Эдуарда Лимонова. Роман «Палач» создавался, когда Лимонов уже жил в браке с Медведевой, но, дав героине романа её имя, описал всё-таки Щапову). Чертами Щаповой также наделён образ одной из главных героинь романа «Последние дни Супермена» (1997) — на сей раз Щапова выведена под именем Евгения.

Кроме того, Елена Щапова упоминается во многих поздних мемуарных и публицистических сочинениях Лимонова, в числе которых «Анатомия героя» (1998), «Книга мёртвых» (2000), «Книга воды» (2002) и др. — вплоть до последней его книги «Старик путешествует» (2020).

«Я не забыл своих юности дней…»

Это стихотворение вместе с «Летним днём» было передано Борису Слуцкому, чтобы тот пристроил его в альманах «День поэзии». В архиве С. С. Лесневского (Культурный центр «Дом Станислава Лесневского» в Тараканове) сохранилась машинопись с письменной просьбой Слуцкого: «Уважаемые товарищи Куняев и Вегин! Всячески рекомендую вам (для “Дня”) стихи Эдуарда Лимонова. Ему нужно помочь выбрать, по проделе выбора, думаю, доставит вам живейшее удовольствие. Ваш Борис Слуцкий». Пётр Вегин посмотрел тексты. И строфу, начинающуюся строчкой «Я не забыл своих юности дней / Харьковски-скроенных старых полей», предложил снять. Но при этом отправил машинопись дальше, приписав: «Очень интересный поэт, было бы хорошо его напечатать. Предлагаю два стиха: 1) “Я не забыл своих юности дней”, 2) “Летний день”. Очень прошу поддержать. П. Вегин». Но в итоге в «Дне поэзии» публикация так и не состоялась.

«Радость! О радость познанья! / Я Ливингстона украдкой читал // За англичанином молча шагал / “Бой! повторите заданье!..”» Ливингстон — вероятно, имеется в виду одна из книг шотландского писателя и путешественника Давида Ливингстона (1813–1873) «Путешествие по Замбези и её притокам и открытие озёр Ширва и Ниасса (1858–1864)», написанная совместно с Чарльзом Ливингстоном (М.: Географгиз, 1956), или «Путешествия по Южной Африке (1840–1856)» (М.: Географгиз, 1947). В романе «Подросток Савенко» Лимонов писал: «Можно сказать, что первые четыре года школы до роковых одиннадцати лет Эди-бэби промечтал. Он читал, выписывал и мечтал. Выписывал он многое. Например, из нескольких томов путешествий доктора Ливингстона по Африке Эди мелким почерком исписал восемь (!) 48-страничных тетрадей. На среднем пальце правой руки у Эди появился внушительный мозоль, сам палец искривился, и, хотя мозоль постепенно сократился в размерах, палец остаётся кривым и мозолистым и посейчас. Ночами на его диване Эди-бэби снилось, что он наблюдает солнечное затмение в Африке, в травяной хижине вокруг него разложены никелированные мореходные инструменты для определения местонахождения — широты и долготы, секстан, астролябия и другие, бьёт барабан, и голые туземцы кружатся в соломенных юбочках вокруг изгороди, на колах которой, спокойно моргая глазами, торчат отрубленные человеческие головы».

«А Александры Васильевны гроб / Тихо тогда выносили…» Александра Васильевна Шепельская — см. комментарии к стихотворению «И Вас Васильевна и Вас…».

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Пятого сборника»

(архив Александра Шаталова)

В архиве Александра Шаталова содержится ещё 41 стихотворение из «Пятого сборника», не вошедшее в книгу «Русское». Стихи были переданы Александром Шаталовым специально для этого издания и публикуются по машинописной копии.

«А ласточки / Трубой Иерихона летают надо мной…»

Иерихонская труба — устоявшееся выражение, обозначающее громкий голос, трубный голос. Восходит к названию города Иерихон, стены которого, по библейской легенде, были разрушены звуком священных труб израильских воинов.

«как Гиппократ сказал “Искусство / врачевания так длинно…” / а что-то коротко…/ Ах жизнь!» — это латинское выражение Vita brevis, ars longa, если дословно, то «Жизнь коротка, искусство [наука] длинно [длинна]», а в привычном русскому уху звучании — «Жизнь коротка, искусство вечно».

«Полезно… подобно воскообразной мумии / привезённой с Востока / доводить себя до отвращения <…> Суламифью…» Суламифь (правильней Суламита, но в русской традиции — Суламифь) — возлюбленная царя Соломона, которая воспевается в «Песне песней»: «“Оглянись, оглянись, Суламита! оглянись, оглянись, — и мы посмотрим на тебя”. Что вам смотреть на Суламиту, как на хоровод Манаимский? О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бёдр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твоё — ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца твои — как два козлёнка, двойни серны…»

«В стороне и тихой и зелёной…»

«Где же тот мужчина одинокий / Или тот юнец / Что на всех нас поглядевши скажет / Вам конец!» Это риторическое восклицание об отсутствии лидера, богочеловека, за которым можно пойти, встречается у Лимонова не раз. Можно привести хотя бы отрывок из «Дневника неудачника»: «Я никогда не встречал человека, перед которым мог бы стать на колени, поцеловать ему ноги и ниц преклониться. Я бы это сделал, я пошёл бы за ним и служил бы ему. Но нет такого. Все служат. Никто не ведёт. Новой дорогой никто не ведёт. Никого нет на дороге».

«Когда поджёг блестящий Кремль…»

«Когда поджёг блестящий Кремль / Приятель мой — Отрепьев Гришка / И взял женой себе в постель / Большую дочь поляка Мнишка». Григорий Отрепьев, мирское имя и отчество — Юрий Богдан́ович (около 1581–1606) — монах, дьяк Чудова монастыря (в московском Кремле). Около 1601 года бежал из монастыря. Выдавал себя за царевича Дмитрия и взошёл на русский престол под именем Дмитрия I. Марина Юрьевна Мнишек (1588–1614) — жена Лжедмитрия I, венчанная с ним в мае 1606 года; затем жена Лжедмитрия II.

«Но в некий час глядя любя / Как ты с полячкою балуешь / Я бы озлился на тебя / Вон как её смешно цалуешь…» В это же время Леонид Губанов пишет большую поэму «Борис Годунов». Она очень популярна в самиздате. Приведём для сравнения оттуда «Откровение псковской колдуньи Марины Мнишек»:

Зачем ты спать ложишься с вором,

зачем ты спать и свечу тушишь?!

Иконы закрываешь дымом

его игры и самозванства.

Зачем ты спать ложишься с вором?

Что, разве кровь тебя не греет?

Иль захотелось постучать

по спинам посохом Ивана?

«Компилятор знойный это ты ли…»

Реминисценция из стихотворения «Сочинитель бедный, это ты ли…» (1925) С. А. Есенина.

«Вогнуты колена ваших улиц…» — образная генетивная конструкция, восходящая к имажинистам и футуристам. Можно вспомнить: «Жилистые улиц шеи / Жёлтые руки обвили закатов» (А. Б. Мариенгоф) или «И шеи площадей / Ночным ожерельем горят» (В. Хлебников).

«Я всё жду — счас откроются двери…»

«Войдут Мотрич и Лёня Иванов». Мотрич — см. комментарии к стихотворениям «Я люблю ворчливую песенку начальную…» и «Вот порадовался б Мотрич…», а также примечания к «Девяти тетрадям» (том II). Лёня Иванов — приятель харьковского периода, появляется в романе «Молодой негодяй» в связи с созданием псевдонима: «Фамилии Савенко Эдуард не менял. Просто “СС” и ещё несколько ребят — Лёнька Иванов, поэт Мотрич, Толя Мелехов — играли как-то от безделья (сидя у Анны и Эда в комнате) в литературную игру и придумали, что они живут в Харькове начала 20-го века, что они поэты и художники-символисты. И Вагрич Бахчанян предложил, чтобы все придумали себе соответствующие фамилии. Лёнька Иванов назвал себя Одеялов. Мелехов стал Буханкиным. А Эда Бахчанян предложил назвать Лимоновым. <…> Кличка прилипла, и даже Эдом Эдуарда Савенко называют всё реже. Осталось — Лимонов. Вот от Лёньки Иванова Одеялов — отлипло, Мелехова никто не называет Буханкиным, а он — Лимонов».

В том же «Молодом негодяе» писатель рассказывает, как Леонид Иванов, уже будучи в армии, сумел откосить от службы: «Во время обеда ворвался в кухню, надел котелок с кашей себе на голову, котлетки воткнул под сержантские погоны и в таком виде выбежал в зал столовой… А в другой раз он ворвался в клуб, где солдаты смотрели фильм, и сорвал со стены экран… Но всё это только для того, чтобы свалить домой».

«Войдёт покойный Аркадий Беседин». Аркадий Беседин (1934–1966) — приятель Лимонова харьковского периода, философ, поэт и переводчик (переводил Эдгара По, Киплинга, Саймонса, Рембо и Бодлера). Окончил факультет иностранных языков Харьковского университета (1958). Был влюблён в девушку Ренату Муху, которая вскоре станет известной детской писательницей. Приятельствовал с ленинградским писателем Геннадием Гором. Работал в ОНТИ Харьковского сельскохозяйственного института переводчиком.

В «Молодом негодяе» Лимонов пишет, что смерть Аркадия Беседина стала переломной точкой в жизни харьковской богемы: «Существуют события, которыми вдруг заканчивается одна эпоха и начинается совершенно другая. Смерть переводчика с французского и мало кому известного даже в Харькове поэта Аркадия Беседина дала понять “богеме”, что всё, баста, капут, их времечко кончилось. Теперь “прошу пана до верёвки”, как говорят поляки. Погуляли и будет».

Но, чтобы полностью это понять и увидеть все обстоятельства смерти Беседина, надо обратиться к воспоминаниям Глеба Ходорковского (https://proza.ru/2009/06/16/1246): «С 6 июня по 4 июля 1966 года он должен был быть в отпуске. 4 июня Аркадий пришёл в институт за отпускными деньгами и спускался по лестнице вместе со своим начальником (неким Михайликом Е. Г.), руководителем переводческой группы отдела информации. Какой-то молодой парень привязался к Аркадию, произошла стычка, в ходе которой Аркадий якобы ударил этого человека ножом. Крови никто не видел. Аркадия арестовали. Родители и брат узнали об этом позже. Отец искал его несколько дней, потом, узнав, где он находится, подал заявление и отдал передачу. На заявлении стоит дата — 8 июня. Передачу приняли тогда, когда Аркадий был уже мёртв. 9 июня сообщили, что он умер в следизоляторе на Холодной Горе 8 июня от острой потери крови и поражения сердечной деятельности. Хоронили 10 июня. Гроб открывать родным не разрешили — не сомневаюсь, что он был жестоко избит. Свидетельство о смерти сына родители получили только через полгода — может быть, милиционеры боялись, что родственники через суд потребуют эксгумировать тело».

«Юра Котляр — поговорим о Бодлере!» Юрий Котляр — видимо, ещё один приятель харьковского периода. А разговоры о Бодлере точно были. Приведём небольшой отрывок из «Введения к “Цветам зла”» Бодлера в переводе Аркадия Беседина:

Мы грехами, глупостью и ленью

Растлены до глубины души,

Точно так, как нищих жалят вши,

Нас привычно жалят сожаленья.

Покаянье — лживо, грех — приятен,

Мы охотно сознаёмся в нём

И опять его стезёй идём,

Мня, чтобы очистились от пятен.

В колыбели зла владыка Дьявол

Наши души нежно укачал,

Нашей воли дорогой металл

Этот химик сведущий расплавил.

Нашим сердцем бесы управляют!

В мерзостях ища себе услад,

С каждым днём мы глубже сходим в ад,

Но ни вонь, ни мрак нас не пугают.

«Но иных уж нет / А другие спились…» — восходит к пушкинскому «Евгению Онегину»: «Но те, которым в дружной встрече / Я строфы первые читал… / Иных уж нет, а те далече, / Как Сади некогда сказал». Впервые изречение персидского поэта Сади (между 1200 и 1219–1291 (по другим данным — 1292)) Пушкин поставил эпиграфом к поэме «Бахчисарайский фонтан» (1824): «Многие так же, как и я, посещали сей фонтан; но иных уже нет, другие странствуют далече». Но взял поэт эти строчки не напрямую из поэмы «Бустан» (она тогда не была переведена), а из поэмы «Лалла Рук» Томаса Мура (1779–1852), где Сади цитируется.

«Только Бах со мной…» — имеется в виду Вагрич Акопович Бахчанян (1938–2009) — художник, литератор-концептуалист, друг Лимонова с юношеских лет. Упомянут также в стихотворении «Мать Косыгина жила / может быть и живёт / в Харькове…» из «Седьмого сборника», в идиллии «Золотой век», в текстах «Мы — национальный герой» и «К положению в Нью-Йорке», во многих публицистических и мемуарных сочинениях Лимонова.

Бахчанян сделал обложку к роману Эдуарда Лимонова «У нас была великая эпоха» (М.: Глагол, 1992).

Важный факт: именно Бахчанян придумал псевдоним «Лимонов».

30 марта 1975 года в газете «Новое русское слово» Эдуард Лимонов опубликовал с тех пор не переиздававшуюся статью «Что читают в Москве», где одна из главок посвящена Бахчаняну: «Вместе мы приехали из Харькова в Москву, поселились, не спрашивая никакой прописки, жили в трущобах. <…> В Харькове работал художником (оформителем на заводе “Поршень”). Помню показательный суд харьковского КГБ над “абстракционистом” Бахчаняном на этом заводе. Принудительно развешенные картины. “Бахчанян, это у вас изображена женщина-мать? Разве такие наши советские женщины-матери?”».

Интересны позднейшие высказывания Лимонова о Бахчаняне: «…Бахчанян до сих пор жив. Седой как лунь, он пользуется неизменным почтением со стороны эмигрантов старой школы. Думаю, он добился бы куда большего, если бы остался в России или хотя бы вовремя реэмигрировал из Америки опять в Россию. О Бахча-няне, человеке талантливом, когда-то блестящем и остроумном, можно было бы написать целую книгу под названием ”Как зарыть талант свой в землю”, да мне не до этого. Я честно восхищался им, когда он заслуживал этого, но сейчас, когда он выцвел и слился с фоном, не восхищаюсь. В одном из недавних своих интервью он рассказал публике, как спас молодого Лимонова от пьянства. От пьянства никого спасти невозможно, и его влияние на меня было минимальным, так что пусть не сочиняет. Проблем с алкоголем у меня никогда не было, а если бы были, публике стало бы известно, я бы их обязательно использовал в творчестве». «Книга мёртвых-2. Некрологи», очерк «Конь Жукова» — о скульпторе Вячеславе Клыкове.

«Что и стоит делать под этим серым небом…»

«Бывают дни когда вспомнишь и Савельева / и Чулкова и кого угодно…» Учитывая тематику стихотворения, можно предположить, что имеются в виду Николай Савельев и Михаил Чулков. Николай Васильевич Савельев-Ростиславич (1815–1854) — русский публицист, автор работ по истории и этнографии славян. Среди его работ «Славянский сборник» (1845), «Дмитрий Иоаннович Донской, первоначальник русской славы» (1837), «Древний и нынешний Переяславль-Залесский в историческом и статистическом отношениях» (СПб., 1848) и т. д. Михаил Дмитриевич Чулков (1744–1792) — русский писатель, этнограф и фольклорист, издатель, историк. Автор «Краткого мифологического лексикона», «Словаря русский суеверий» и т. д.

«Пейзаж» («Листья листья листья листья…»)

Сравните поэтику этого стихотворения Лимонова с поэтикой Всеволода Некрасова: «Дождь и дождь / И дождь / И дождь // И дождь идёт / Идёт / Идёт // И дождь / Идёт // Капля / Кап // Лист об лист / Шлёп-пошлёп».

«И там где садик Лежардэн…»

Лежардэн (Les Jardins d’Etretat) — сад в городе Этрета на севере Франции, разбит на несколько частей, разных по тематике, но объединённых общим источником вдохновения — Нормандией, её историей и пейзажами, а обставленный современным искусством. «Тургенев твой смешной и глупый…» — отношение Лимонова к классику русской прозы менялось: в зрелые годы, перечитав «Отцы и дети», он с интересом отнёсся к фигуре главного героя романа — нигилиста Евгения Базарова.

«Азия. Кремль. Милиция…»

«Приплясывающий или / сгорбленный Щапов за / работой. Елена в белом / вздутом платье». Виктор Авраамович Щапов (1927–?) — советский художник-график, иллюстратор, плакатист; член Союза художников СССР; первый муж Елены Щаповой.

«Никто не идёт за мной ночью домой…»

«Во имя чего это жить говорю? / Во имя Кулигина жить? / Когда Кулигин был во хмелю / Он не мог ничего простить». Анатолий Кулигин — знакомый Лимонова харьковского периода. Если судить по книге «Молодой негодяй», это этот человек стал своего рода антиподом для автора, который, пускаясь в размышления о творчестве и амбициях, выписывал следующий портрет: «Кулигин… человек в очках, человек с книгой… Умный Толик, остроумный Толик, всё знающий Толик, обаятельный Толик… На одно отрицательное качество в Кулигине — он много пил — казалось, все остальные девяносто девять были исключительно положительные. <…> Окружающие всегда считали его необыкновенно талантливым, одарённым, подающим надежды. Его письма и несколько рассказов, которые Анна некогда показывала Эду, действительно изобиловали интересными наблюдениями, были написаны внятным хорошим слогом. <…> Однако и рассказы, и письма относились ещё к тому, без Эда, прошлому Кулигина и Анны. Уже давно Кулигин не пишет даже писем. Он всё больше пьёт и читает книги. Читает как маньяк! Почему Кулигин не развил свой талант? А чёрт его знает! Может быть, в нём нет тщеславия? Нет мотора, который заставляет человека стараться изо всех сил писать интереснее всех, забраться на самую высокую гору? Кулигин милый, но, кажется, он ничего не хочет, кроме портвейна, спокойствия и книг. <…> У Кулигина нет амбиций? Очевидно, нет. А у него, Эда, есть амбиции? Есть».

«Ты заслужил Алёнку…»

«Ты же весь слабый тендитный…» Тендитный — нежный.

Не включённое в сборники

В этот раздел входят стихотворения, опубликованные в газете «За доблестный труд» (№ 5, 1971 год). Это единственная публикация стихов Лимонова в советской прессе. В подборку было включено девять стихотворений: семь приведённых в этом разделе, а также стихотворение «Я люблю ворчливую песенку начальную…» из сборника «Прогулки Валентина» и «Гигантски мыслящая кошка» из «Третьего сборника» (с изменённой первой строкой: «Вот умная большая кошка…»).

Историю этой публикации приводит Владимир Алейников в книге «Голос и свет, или СМОГ — самое молодое общество гениев»: «…В редакцию газеты Главмосавтотранса “За доблестный труд” затащил меня Дима Савицкий <…> Я предложил публиковать на последней полосе произведения для детей. По воскресеньям, например. <…> Идея моя всем понравилась. <…> Я сказал Диме Савицкому: “Давай напечатаем Лимонова. <…> Эдик сумеет писать для детей. Дар у него такой”. <…>Лимонов зря времени не терял. Не откладывая дела в долгий ящик, он сразу же сел за работу. И на удивление быстро справился. За один присест, набело, написал он ровно столько стихотворений для детей, чтобы заполнить полосу. (Не совсем точно — как минимум два стихотворения уже были написаны до этого. — Примеч. составителей). <…> Лимоновские стихи для детей — вышли в свет! В следующее же воскресенье. <…> В понедельник в редакцию пришёл радостный Лимонов. Мы вручили ему столько газет, сколько унесёт, — груду. Эдик прикинул, сколько дотащит, и потребовал ещё — на подарки знакомым. Дали ему штук сто газет и на подарки. Обременённый тюком с газетами, Эдик Лимонов, отныне автор самой крупной в Москве многотиражки, издаваемой большим тиражом и даже продающейся в газетных киосках, вышел из редакции на Бутырский Вал. <…> Перво-наперво он отправил номер со своими стихами родителям, в Харьков».

При публикации стихи явно прошли корректуру, и поэтому традиционный лимоновский синтаксис здесь приведён в соответствие с общеязыковыми нормами.

В данном издании стихи приводятся по публикации в газете.

Автопортрет с Еленой. Поэма

(1971)

Два фактически идентичных варианта «Автопортрета с Еленой» хранятся в архиве Александра Жолковского и в архиве Александра Морозова.

Поэма не входила в поэтические книги Лимонова и публикуется здесь впервые.

Датировка поэмы даётся по архиву Александра Морозова. Поэма печатается по варианту, предоставленному Александром Жолковским для публикации на сайте www.limonov.de.

«У меня глаза как Фаюмские оазисы. / Они маленькие зелёные и затерялись в / пустыне лица». Эль-Файюм, Фаюмский оазис — оазис в Египте к юго-западу от Каира. Отделён от долины Нила грядой холмов и песками Ливийской пустыни. Название происходит от древнеегипетского слова «фиом», которое можно перевести как «болото», «фиом-нте-мере» — «озеро, разлив». Благодаря оросительным системам оазис в античные времена стал одним из крупнейших производителей зерна в Средиземноморском регионе. В нём удавалось собирать по три урожая в год.

«Там я — Цезарь. Варфоломей. Рамзес и Джакомо…» Гай Юлий Цезарь (100 или 102 год до н. э. — 44 год до н. э.) — древнеримский государственный и политический деятель, полководец, писатель. Варфоломей (Нафанаил) — один из двенадцати апостолов Иисуса Христа. Рамзес — имя египетских фараонов XIX и XX династий, от Рамзеса I до Рамзеса XI. Джакомо Джироламо Казанова (1725–1798) — известный итальянский авантюрист, путешественник и писатель. В России иногда зовётся именем Джованни Джакомо.

«А что мной интересуются в этом… и / Савёловский вокзал… так я не знаю. / это ошибка». «В этом» — прозрачный намёк на КГБ. Савёловский вокзал — в таком контексте может обозначать Бутырскую тюрьму (тем более что до 1912 года Савёловский вокзал именовался Бутырским). Лимонов в зрелые годы написал даже пьесу «Бутырская-сортировочная, или Смерть в автозаке» (2001).

«Кричал ведь я туда вниз. жаркое / душное лето было. С ленивою Люсей / девушкой. белой большой и уже / художницей». Девушка по имени Люся коротко упоминается в книге «Молодой негодяй»: «Забыта большая блондинка Люська, подружка сионистов, нравившаяся молодому негодяю». И там же ещё: «Четвёртая муза [харьковских пиитов] — очкастая Люда Викслерчик, на ней и держался весь магазин, она была настоящая рабочая лошадь, эта муза — была замужем, и каждый вечер её ревнивый еврей являлся встречать Люду после работы в компании двоих детей».

«Славы и жизни из / древних… Сенека… Лукулл…» Луций Анней Сенека (4–65 годы до н. э.) — римский философ-стоик, поэт и государственный деятель. Воспитатель Нерона и один из крупнейших представителей стоицизма. Луций Лициний Лукулл (не позднее 117 года до н. э. — 56 год до н. э.) — римский военачальник и политический деятель из плебейского рода Лициниев Лукуллов.

«Ягоды Саргона светили мне сегодня / Когда я проходил по ночи». Саргон II — царь Ассирии приблизительно в 722–705 годах до н. э. Ягоды Саргона — имеется в виду армянское вино.

«Почему я не люблю Мао Тзэ Тунга?..» Мао Цзэдун (1893–1976) — китайский государственный и политический деятель. Вызывает многолетний интерес Лимонова и часто упоминается в его эссеистике. В книге «Священные монстры» (2003) Мао посвящено эссе «Император-крестьянин»: «В последние десятилетия жизни он соревновался уже не с Марксом и Сталиным, но с Конфуцием и Цинь Шихуанди. Родившись в 1893-м в императорском Китае, где девочкам бинтовали ноги, он умер в 1976-м, когда у Китая уже было ядерное оружие. И старый мудрец спокойно говорил о преимуществах Китая перед другими ядерными державами…»

«…сопляки! — говорил Эрнст Неизвестный». Эрнст Иосифович Неизвестный (1925–2016) — советский и американский скульптор. Нередкий персонаж прозы и эссеистики Лимонова; в эссе-некрологе «Эрнст» («Свежеотбывшие на тот свет») он даёт интересный анализ художественной манеры и жизненной модели Неизвестного: «Его скульптуры насквозь литературны и, я бы сказал, беспомощно примитивны. С 1956 года он стал создавать “Древо жизни” — может быть, в подражание “Божественной комедии” Данте. Никакой особой философии, кроме гигантомании, я в его этой скульптурной дури не обнаружил. Уже после его смерти прочитав в его воспоминаниях, что Эрнст начинал вместе со скульптором Церетели, я понял с удовольствием, что у них общее, пошлое понимание скульптуры как уподобление человека машине и глыбам камня <…> Ирина Петровская распинается на “Эхе” о художниках в связи с Эрнстом Неизвестным, противопоставляя его советским руководителям-карликам.

Однако Эрнст только и делает, что вспоминает этих “карликов” (в своих мемуарах и интервью) и с гораздо меньшим пиететом вспоминает товарищей по искусству. Эрнст был очарован властью. Жалел, видимо, что к ней не принадлежал».

«И еврейки меня любили и знали кто я / и верили мне хотя я не был мужчиной / рыцарем. воином. бабником из Европы / они любили меня». Ср. с пассажем из книги «Это я — Эдичка»: «А однажды мы даже перевозили железные кровати с сетками, кровати для двух девушек, шестнадцати и двадцати лет, кровати, привезённые ещё из СССР. А девочки были милые, с оттопыренными попками, на высоких каблуках, лопающиеся от собственного сока еврейские девочки, так и хочется сказать банальное, скажу: “с глазами молоденьких барашков” — навыкате глаза, глупые и доверчивые. Я не очень люблю брюнеток, но к еврейским девушкам у меня какое-то благодарное чувство. Русский поэт не может не любить их — они его основные читатели и почитатели. “Ах, Толя, кто ещё читает нас в России, как не еврейские девушки”, — писал как-то Есенин-поэт Мариенгофу-поэту из Америки в Россию». А в книге «Старик путешествует» говорится, что это было обоюдным влечением: «Всё проистекает, имеет свой источник откуда-то. Моё влечение к молодым женщинам-еврейкам — тоже. <…> Я был влюблён (ну сколько мне было? Лет девять, ну не старше одиннадцати точно), причём, как я помню, плотской любовью, просто-таки пылал к этой молодой еврейке, матери моих дружков Мишки и Лёньки [Гернеров], — к Бэбе».

«Есенин с тихой завистью из берёзок смотрел за мною / Ну даёшь — говорил. Ну давай говорил». Сергей Александрович Есенин (1895–1925) — пожалуй, самый любимый в народе русский поэт XX века.

Есенин также упоминается в тексте Лимонова «Мы — национальный герой» (в следующем контексте: «Лимонов играл в кино: / Степана Тимофеевича Разина / Емельяна Пугачёва / Василия Ивановича Чапаева /Сергея Есенина / и самого себя / в картине под названием “Национальный герой”») и в стихотворении «У Есенина Серёженьки» из сборника «Мой отрицательный герой».

Надо отметить, что Лимонов ценил не столько Есенина-поэта, сколько Есенина-промоутера и автора писем. Вот характерная реплика в одной из «Книг мёртвых» (глава посвящена Дмитрию А. Пригову): «…я твёрдо запомнил прочитанное мною где-то высказывание Сергея Есенина о том, что стиху и литературе вообще необходима мелодрама. “Без неё, — сказал Есенин, — настоящей славы не будет. Так и проживёшь всю жизнь Пастернаком!” Интересно, что Пастернак к концу жизни взял и создал слезливую мелодраму, роман “Доктор Живаго”, и получил “настоящую славу” — литературный и политический скандал. Хотя сам роман — худшее из возможных, пошлятина, почему-то вышедшая из-под пера рафинированного эстета, декларировавшего: “Коробка с красным померанцем / — Моя каморка. / О, не об номера ж мараться. / По гроб, до морга!” Что касается замешанного мною тут Есенина, то хотя теоретик искусства из этого пропахшего водкой парня — никакой, но чутьё — что нужно, что не нужно в литературе — было у него звериное. Потому и стал народным поэтом — знал, что именно нужно».

«Рафлезиа Арнольди. Открыли / недавно. А был неизвестный вид. / Так и я. неизвестный вид». Раффлезия Арнольда — вид растений из рода Раффлезия семейства Раффлезиевые. Многие виды этого рода находятся под угрозой исчезновения. Раффлезия Арнольда цветёт одиночными цветками, которые являются одними из наиболее крупных на планете: их диаметр — 60–100 см, а масса — до 8 кг.

«Ах неужели это вы Степан Тимофеевич» — имеется в виду Степан Тимофеевич Разин (около 1630–1671) — донской казак, полководец, бунтовщик, предводитель народного бунта 1670–1671 годов, один из наиболее популярных героев русского фольклора. Разин также упоминается в тексте Лимонова «Мы — национальный герой» и в стихотворении «Меня интересовали Ленин и Пугачёв…» из сборника «Ноль часов».

В книге «В плену у мертвецов» (2002) Лимонов напишет: «Восстания преступников Разина и Пугачёва пошатнули самые основы Российской государственности. Да, Степан Разин и Емельян Пугачёв были преступниками, бросившими вызов Власти и Системе. Одновременно они являлись вождями непобедивших, мощнейших восстаний низших классов общества против династии Романовых и, как таковые, являлись героями этих низших классов. И не были для них преступниками. <…> Сидя в тюрьме для государственных преступников по обвинению в создании Национал-Большевистской Армии, я чувствую себя близким к Разину и Пугачёву. Отец Разина, Тимофей, кстати, родился в верховьях Дона, там же, где и мой отец, мой батя Вениамин Иванович родился в г. Боброве Воронежской области».

«Перегоришь в горниле церкви — говорил Женя Шифферс». Евгений Львович Шифферс (1934–1997) — писатель, драматург, философ, театральный режиссёр и режиссёр-документалист. Знакомый Лимонова доэмигрантского периода.

«Милый друг Дима Савицкий / Он вместе со мной участвовал в польском / восстании 1863-го года». Дмитрий Петрович Савицкий (1944–2019) — писатель, поэт, ведущий передачи «49 минут джаза» на радио «Свобода». Упомянут также в идиллии «Золотой век».

«С поэтом Генрихом Сапгиром я познакомился / В 1967 году. тогда же и с Холиным». Генрих Вениаминович Сапгир (1928–1999) — поэт, прозаик. Игорь Сергеевич Холин (1920–1999) — поэт, прозаик. С 1972 по 1974 год Холин встречался с Ириной Островской, подругой Елены Щаповой. И Холин, и Сапгир упоминаются Лимоновым в идиллии «Золотой век», в тексте «Мы — национальный герой» и в «Книге мёртвых» (2000): «В 1967 году, зимой, я познакомился в мастерской Брусиловского и с поэтом Генрихом Сапгиром, и с поэтом Игорем Холиным. В мастерской на диванах валялись пледы и шкурки зверей, напитки были иностранными, девушки тощими. <…> Считая себя лучшим поэтом Харькова, я пришёл туда высокомерным, но спесь с меня немедленно слетела, когда я услышал стихи Сапгира. А потом стихи Холина <…> Направляясь в ночи домой в метро и мёрзлом автобусе, я взвешивал, как я выгляжу рядом с ними. У меня всегда был развит соревновательный инстинкт. Внешне они выглядели так: Холин — аскетичного вида бритоголовый высокий человек с загорелым лицом, хотя была зима. После моего отъезда за границу он, говорят, стал франтом. <…> Сапгир имел внушительные усы, мешковатую фигуру, слишком длинные брюки, слишком яркий галстук, костюм и вид лежебоки. Но я их сразу принял как классных мастеров и по сей день остаюсь на этой позиции». В «Книге мёртвых» Лимонов посвящает Сапгиру и Холину один очерк на двоих, двойной портрет — «Индус с Караимом».

«Золотой век». Идиллия

(1971)

Произведение «Золотой век», имеющее подзаголовок «Идиллия», входило в книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979). Публикуется по изданию «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003).

В архиве Александра Морозова также хранится это произведение, но с более точной датировкой: 7 июля 1971 года.

В тексте упомянуты многие друзья и знакомые Лимонова доэмигрантского периода.

Годы спустя в «Книге мёртвых» (2000) Лимонов напишет: «Летом 1971 года, влюблённый в Елену Щапову, счастливый, я написал поэмы “Русское” и “Золотой век”. “Золотой век” назван в издании Ардиса “идиллией”, что как нельзя более соответствует моему тогдашнему состоянию. Персонажи идиллии — мои друзья и близкие люди тех лет. Многие уже умерли. Умерли Сапгир, Холин, Губанов, Гера Туревич, Иосиф Бродский, Цыферов (раньше всех, чуть ли не в 1972 году), Василий Ситников (пару лет назад в Америке, всеми забытый). Умер Игорь Ворошилов. И умерла Анна Рубинштейн, моя первая жена».

«…рядом с которым сидела Вика Кулигина». Виктория Кулигина — харьковская знакомая Эдуарда Лимонова, подруга его жены Анны Рубинштейн, одна из героинь романа «Молодой негодяй» (1985).

«…прислушивался Брусиловский». Анатолий Рафаилович Брусиловский (р. 1932) — художник, основоположник русского коллажа, ассамбляжа и боди-арта, писатель. Хороший знакомый первой жены Лимонова Анны Рубинштейн. Высоко оценивает поэзию Лимонова, в частности заявляя: «Совершенно убеждён, что Лимонов является лучшим русским поэтом послевоенного периода, сравнимым, может быть, лишь с Велимиром Хлебниковым по силе и уникальности творческого вклада».

Если верить «Книге мёртвых» (2000), именно Брусиловский повлиял на переезд молодого Лимонова из Харькова в Москву: «Первую весть о смогистах привёз в город Харьков художник Брусиловский в 1966 году, летом. Анна Моисеевна пригласила друга своей ранней юности в квартиру на площади Тевелева, в доме 19, сейчас там пустое место, вход в переход и в метро, тот дом взорвали <…> Брусиловский уже долгие годы жил в Москве. Он женился на простой девочке Гале, прописался, стал живейшим участником московского авангардного движения. Он работал художником для журнала “Знание — сила”, получил мастерскую, продавал картины иностранцам, считался удачливым, успешным и известным <…> Толя был другом первого мужа Анны Моисеевны. Муж под кличкой “Гастон” жил в те годы в Симферополе, был уже женат на другой, имел ребёнка. Всё это не имеет отношения к смогистам, но Брусиловский имел <…> он нас зазывал в Москву! Меня зазывать было не надо. Я хотел туда, в Харькове мне не с кем было соревноваться».

Брусиловский упомянут в стихотворении Лимонова «Мать Косыгина жила / может быть и живёт / в Харькове…» из «Седьмого сборника».

«…замаскированный художник Миша Басов с лицом лося или Александра Блока». Михаил Басов — знакомый Лимонова по харьковскому периоду, художник, один из персонажей романа «Молодой негодяй» (1985). «Этакий харьковский эстет, — рассказал Лимонов о Басове, когда готовилось это издание, — я был с ним знаком в 1964–67 годах. Впоследствии он уехал куда-то с бывшей женой поэта Мотрича».

В эссе «Под широкополою листвой, гулял в Харькове милом», написанном для «Антологии новейшей русской поэзии у Голубой лагуны в 5 томах», Лимонов также вспоминает: «Миша же Басов (очень неплохой художник, по мнению Баха и моему тоже) исчез из Харькова ещё в 1967-м, кажется, году и жил где-то на Севере. <…> Цикл рассказов, очень сюрреалистических (около 30), которые я писал в конце 1966 и начале 1967 года (на один из них, на “Мясника Окладникова”, Юра Милославский написал даже пародию), был сделан под влиянием Миши Басова и его и кучуковской сюрреалистической живописи».

Заметим также, что упоминаемые здесь Лимоновым сюрреалистические рассказы никогда с тех пор не публиковались и сохранились ли — неизвестно.

Александр Александрович Блок (1880–1921) — русский поэт-символист. Также упомянут в стихотворении «Он окатывая зубы — ряд камней…» из сборника «Азия», в тексте «Мы — национальный герой», в стихотворении «В мире простом украинских хат…» из сборника «Мой отрицательный герой», в «Книге мёртвых» (2000). Позже Лимонов писал о Блоке в книге «В плену у мертвецов» (2002) как о поэте, подвигшем пятнадцатилетнего подростка Савенко к творчеству. Блоку посвящено отдельное эссе в книге «Священные монстры» (2003): «Блок повлиял на меня навсегда <…> Блок, конечно, не Великий поэт. Он поэт специальный. Его специальность — мистика пола. Как таковой он гениален в своей специальности. Это круче порнографии».

«Вдруг по центральной аллее с криком гиканьем проскочил верхом на белом коне художник Михаил Гробман». Михаил Яковлевич Гробман (р. 1939) — российский, затем израильский поэт и художник.

«За большим зелёным камнем на сухом песочке сидел Цыферов». Геннадий Михайлович Цыферов (1930–1972) — детский писатель, сценарист.

«…тихо расположившись с бутылками ел котлеты поэт Владимир Алейников». Владимир Дмитриевич Алейников (р. 1946) — поэт, прозаик, мемуарист, художник, один из основателей СМОГ. Также упоминается в стихотворениях Лимонова «Эх Андрюша Лозин — деньги ничего…» из «Седьмого сборника», «Эпоха бессознания», «И все провинциальные поэты» из сборника «Мой отрицательный герой». В «Книге мёртвых» (2000) Лимонов вспоминает: «Володя Алейников подавал множество надежд. <…> В 1968–1970-м казалось, что из него прёт могучий древний талант». В числе прочего и о первом этапе поэтической работы Лимонова Владимир Алейников рассказывает в книге «Голос и свет, или СМОГ — самое молодое общество гениев» (М.: Звонница-МГ, 2004).

«…отвернувшись к сиреневой девице с живописным лицом сидел художник Игорь Ворошилов» — см. примечания к «Девяти тетрадям».

«…на ступеньках питейного заведения сидел пьяный художник Вулох». Игорь Александрович Вулох (1938–2012) — художник.

«…появился поэт Леонид Губанов». Леонид Георгиевич Губанов (1946–1983) — поэт, художник, создатель неофициальной литературной группы СМОГ. Подробнее о взаимоотношениях Лимонова и Губанова — в «Книге мёртвых» (2000). Вот как, например, Лимонов описывает их знакомство: «В аккуратненькой трёхкомнатной квартире родителей сидел абсолютно трезвый <…> вежливый, губастый и лобастый пацан. Никак не похожий на легендарного Лёню, сбрасывающего из окон телевизоры, кусающего за ногу женщину, Пегги, атташе по культуре американского посольства, беснующегося и непредсказуемого. По просьбе Бахчаняна он показал нам свои рисунки, ответил на вопросы <…> как-то вскользь поинтересовался: «А вы, ребята, выпить не привезли?» — но, получив подтверждение, что нет, не привезли, потерял к теме интерес. Помню, мы шли от него обратно через сквер, в котором стоял гипсовый крашеный пионер в трусах, чуб подрезан на лбу точно так же, как у Лёньки. Пионер был такой же коренастенький и губастый. Кто-то из нас обратил внимание на сходство. Все согласились. <…> Больше я таким спокойным Губанова не видел. Видел лишь противным, заёбистым, непредсказуемым, этаким гнусным характером из фильма о блатном главаре, унижающем ребят».

«За ним шёл поэт Владислав Лён». Владислав Лён (настоящее имя — Владислав Константинович Епишин, р. 1940) — поэт, прозаик, эссеист. В середине 1960-х годов был близок к группе СМОГ. Автор концепции «бронзового века» русского искусства. Доктор наук, специалист в области экологии. Также упоминается в стихотворении Лимонова «Эпоха бессознания» (сборник «Мой отрицательный герой») и в «Книге мёртвых» (2000).

«Их обступила толпа любопытных которую составляли: художник Андрей Судаков. киношник Гера Туревич». Андрей Александрович Судаков (р. 1939) — художник, племянник А. Б. Мариенгофа. Георгий Туревич (1936–1975) — режиссёр-кинодокументалист.

«Слава Горб — человек с Украины». Вячеслав Горб (р. 1938) — инженер, приятель Владимира Алейникова и знакомый Эдуарда Лимонова той поры. В своей книге «Голос и свет, или СМОГ — самое молодое общество гениев» Алейников пишет, что Горб писал замечательную прозу, не изданную по сей день.

«Виталий Пацюков который делает передачи о художниках». Виталий Владимирович Пацюков (р. 1939) — искусствовед. Автор статей о творчестве ведущих современных художников-авангардистов.

«Человек в беретике Рафаэль». Рафаэль Зинатулин (1939–2004) — общий приятель лимоновского круга того времени.

«Леонард Данильцев. его жена поющая в “Мадригале”». Леонард Евгеньевич Данильцев (1931–1996) — поэт, прозаик, художник, сценарист. Его женой была певица Лидия Давыдова, возглавившая знаменитый ансамбль «Мадригал» после эмиграции его основателя Андрея Волконского.

«…В окне чердачном появилось улыбающееся круглое лицо художника Ильи Кабакова». Илья Иосифович Кабаков (р. 1933) — известный российский и американский художник, одна из наиболее значительных фигур московского концептуализма. В «Книге мёртвых» (2000) Лимонов называет Кабакова «живым классиком». Встречается ещё в «Оде Сибири».

«…Промелькнул жёлтым лицом художник Кучуков. За ним шла томная Наташа с виолончелью». При подготовке этого издания Эдуард Лимонов пояснил: «Кучуков — друг Миши Басова, остяк по национальности. Женился затем на сестре Басова, Наташе. Она стала виолончелисткой, училась у Ростроповича. Следы Кучукова теряются где-то в Америке». Кучуков упомянут в стихотворении «Мать Косыгина жила / может быть и живёт / в Харькове…» из «Седьмого сборника». Кроме того, Кучуков — один из персонажей романа «Молодой негодяй» (1985).

«За ней тихо двигалась тень Ростроповича». Мстислав Леопольдович Ростропович (1927–2007) — советский виолончелист, дирижёр, в постсоветское время — демократический общественный деятель. Нередкий персонаж прозы и эссеистики Лимонова.

«Появляется маленький сухой Геннадий Айги». Геннадий Николаевич Айги (настоящая фамилия — Лисин, 1934–2006) — чувашский и русский поэт.

«…Выступает фигурой из сумрака поэт Иосиф Бродский в кепке». Иосиф Александрович Бродский (1940–1996) — поэт, эссеист, драматург, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе (1987). Бродский упомянут также в тексте «Мы — национальный герой», в стихотворениях «Старый фашист…» (книга «Анатомия героя»), «Генка», «И ты, похожий на пингвина…» (оба: сборник стихов «Мальчик, беги!»), кроме того, известно стихотворение «Зависть» с посвящением: «Иосифу Бродскому, по поводу получения им очередной денежной премии» (сборник «Мой отрицательный герой»).

Знаменательно, что сам факт получения Бродским Нобелевской премии был предсказан Лимоновым ещё в самом начале 1980-х годов. В поэтической антологии «Самиздат века» (М.: Полифакт, 1999) приведён рукописный автограф Лимонова: «Не следует забывать, дорогие товарищи, что система stars губит литературу. Самое ужасное, что может с нами случиться, — если нью-йоркские евреи выбьют Бродскому Нобелевскую премию. P. S. А они её ему выбьют».

Тогда же Лимонов написал эссе о Бродском «Поэт-бухгалтер», позволим себе цитату из этого любопытного литературного документа: «Как и Солженицын, Бродский — литератор крупнокалиберный, так сказать, литератор тяжёлого веса. Ещё одна Большая Берта русской литературы. Ритмика стихов Бродского в большинстве случаев тяжёлая и торжественная.

Никто не знает, как нужно писать. Наш стиль суть наши повторяющиеся погрешности, Бродский тоже не знает. Его стихотворения всё больше и больше напоминают каталоги вещей. Вещи — его слабость.

Почти все стихотворения написаны по одному методу: недвижимый философствующий автор обозревает вокруг себя панораму вещей… Метод сравнения употребляется им бессчётное количество раз. Назвал предмет — и сравнил, назвал — и сравнил.

Несколько страниц и сравнений — и стихотворение готово. Порою интересно читать эти каталоги, страницы каталогов, порой — скушно.

Поэт Иосиф Бродский малоподвижен. Ему не хватает темперамента. Во всех без исключения стихах его автор-герой пребывает в состоянии меланхолии.

Иосиф Бродский никогда не бывает в состоянии восторга. Взрывов у него нет. Человек он невесёлый. Классицист. Бюрократ в поэзии. Бухгалтер поэзии, он подсчитает и впишет в смету все балки, костыли, пилястры, колонны и гвозди мира. Пёрышки ястреба.

Обращаться с абстракциями — с мирозданьем, Богом, космосом, манипулировать ими Бродский умеет. Куда хуже обстоит дело с человеческими существами. Редкие женщины в его стихах или совершенно недоступны, он их боится, “и набрать этот номер мне /словно выползти из воды на сушу”, или очень доступны, и тогда они до вульгарности приземлены. Бродский не знает, как себя вести в моменты интимности: пытаясь быть свободным и мужественным — он вдруг грязно ругается. В устах почти рафинированного интеллигента, man of letters, каковым Бродский хочет быть (и, очевидно, на 75 % является), ругательства, попытки ввести выражения низшего штиля типа “ставил раком” звучат пошло и вульгарно. Бог, которого Бродский так часто поминает, не дал ему дара любовной лирики, он груб, когда пытается быть интимен.

Стихи Бродского предназначены для того, чтобы по ним защищали докторские диссертации конформисты славянских департаментов американских университетов. Автора же таких стихов следует выбирать во многие академии, что и происходит, и в конце концов, с помощью еврейской интеллектуальной элиты города Нью-Йорка, с восторгом принявшей русскоязычного поэта в свои, я уверен, Иосиф Александрович Бродский получит премию имени изобретателя динамита».

Бродскому посвящена отдельная глава в «Книге мёртвых» (2000). В книге Лимонова «В плену у мертвецов» (2002) есть глава «Разговоры с русской интеллигенцией», где также идёт речь о Бродском: «Просто ты почувствовал, что стал не нужен и ушёл, — обращается Лимонов к уже умершему Нобелевскому лауреату. — Ты мог ещё тянуть. Но твои неспешные философские мудрые стихи не нужны в лихорадочную эпоху войн и сказочного обогащения. Ты знал это. Признайся, что ушёл по собственному желанию. Тебе ли, Иосиф, таиться от меня. Мы ведь с тобой друг друга без слов понимали, сознайся. Взглядами. Молчанием оперировали».

«…во мраке горят глаза художника Зюзина». Эдуард Карпович Зюзин (р. 1938) — художник-реалист.

«…по дороге идёт художник Василий Яковлевич Ситников». Василий Яковлевич Ситников (1915–1987) — художник, живописец и график.

«…Она выносит стул павловских времён. Вот её совсем осветило. Алёна Басилова». Алёна (настоящее имя — Елена Николаевна) Басилова (1943–2018) — поэтесса, правозащитник, первая жена поэта Леонида Губанова. О ней Лимонов вспоминает в «Книге мёртвых» (2000): «Алёна Басилова была дочерью двоюродной сестры сестричек Коган, известных миру как Лиля Брик и Эльза Триоле. Обе вошли в историю, одна как пассия и муза Маяковского, другая — в 1928 году поймала к себе в цепкие руки француза Луи Арагона <…> Алёна была, что называется, модная девочка. В стиле 60-х годов, в мини-юбках, длинноногая, длинноволосая, в высоких сапогах, с чёрным пуделем. В России такие девочки были тогда жуткая редкость <…> Я бывал у Алёны в её (она шла в ногу со временем, жила если не по Гринвичу, то по Сан-Франциско) комнате, где стены были окрашены в чёрный и чернильный цвета…»

«…Феликс Фролов». «Феликс Фролов был связан с кинематографией, — пояснил Лимонов при подготовке этого издания. — Я знал его в Москве, позже он жил в Калифорнии на Венис-бич. Богемный тип».

«…выходит к костру Яковлев». Владимир Игоревич Яковлев (1934–1998) — художник. Один из лидеров «подпольного» искусства советского времени. Лимонов посвятил Яковлеву отдельную статью, опубликованную в «Новом русском слове» 25 мая 1975 года и с тех пор не переиздававшуюся. В статье Лимонов, в частности, пишет: «Маленький человечек, наивный, добрый, храбрый, совершенно не ориентирующийся в реальном мире. Однажды он пришёл ко мне в гости, я тогда нанимал довольно убогую комнату в деревянном доме в Скорняжном переулке, с засаленным диваном и двумя кособокими стульями. Прищурившись на всё это, Яковлев сказал мне: “Лимонов, тебе негде жить, давай я нарисую тебе картины, мы их продадим, и ты купишь себе кооперативную квартиру?” “Спасибо, Володя, — говорю. — Спасибо, добрая душа!” <…> Основное в творчестве Яковлева — его серия цветов. Вернее, не серия, это целая отдельная тема. Белый огромный цветок на чёрном поле висел у меня долгие годы. Цветы безумно ярко-красные, цветы синие, жёлтые, лиловые. Мягкие, красивые, добрые и страшные, отвратительные, неприятные цветы. Цветы в стакане и цветы прямо на поле. Они не похожи ни на один из реально существующих».

«…целеустремлённо шла куда-то престранной походкой. — Дина Мухина — сказал кто-то». Дина Владимировна Мухина (1928–2015) — художник, фарфорист, керамист. Первая жена Эрнста Неизвестного. Была ценителем и популяризатором поэзии Лимонова доэмигрантского периода.

«Проснулись птицы и заснул Максим Брусиловский». Максим Анатольевич Брусиловский (р. 1965) — сын художника Анатолия Брусиловского, впоследствии — журналист, политолог.

«Русское». Текст (1971)

Произведение «Русское», имеющее подзаголовок «Текст» входило в книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979). Публикуется по изданию «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003).

В архиве Александра Морозова также хранится это произведение, но с более точной датировкой: 13 июля 1971 года.

«Русское»: из сборника «Азия» (1972)

В данном составе сборник «Азия» входил в книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979). Публикуется по изданию «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003).

«Тихая луна позарастала. Наступил оркестр…»

«Лезарбры. Ветви и сучья лезарбров…» Lesarbes — в переводе с французского «деревья».

Отрывок («…загубивший себя талант…»)

«…с тоннами ила и керосина / мутная Амударья». Амударья — крупнейшая полноводная река в Средней Азии.

«Где Фрунзе и Орджоникидзе в гимнастёрках / всё покорили…» Михаил Васильевич Фрунзе (1885–1925) — профессиональный революционер, советский государственный деятель, выдающийся полководец; Григорий Константинович Орджоникидзе (1886–1937) — профессиональный революционер, советский государственный деятель.

«…с дикой песней Маруся». «Маруся» — украинская народная песня («Розпрягайте, хлопцi, коней…»).

«…и волны морские если отбросить пароходы / пенные мутные накатывают на грязный / Мангышлак». Мангышлак — полуостров на восточном побережье Каспийского моря (Казахстан).

«…и до самого Белуджистана / ни одна собака / кроме белых высоких осыпей / не станет нас наблюдать». Белуджистан — историческая область на северном побережье Индийского океана, расположенная на стыке Ближнего Востока и Индостана.

«От лица кого-то неопределённого смутного…»

«Разговор о прериях о пампасах…» Пампасы (pampas) — южноамериканские степи.

«Он окатывая зубы — ряд камней / размышляет о позиции своей…»

«Странноликие народы (А. А. Блок) / проживают предусмотренный им срок». Вероятно, эти строчки восходят к стихотворению А. А. Блока «Вячеславу Иванову» (1912):

Был скрипок вой в разгаре бала.

Вином и кровию дыша,

В ту ночь нам судьбы диктовала

Восстанья страшная душа.

Из стран чужих, из стран далёких

В наш огнь вступивши снеговой,

В кругу безумных, темнооких

Ты золотою стал главой.

И в этот миг, в слепящей вьюге,

Не ведаю, в какой стране,

Не ведаю, в котором круге,

Твой странный лик явился мне…

Тематика блоковского стихотворения — дружеское послание с мистическими прозрениями, но для Лимонова важны запоминающиеся образы: «из стран чужих, из стран далёких», «в кругу безумных, темнооких» и «твой странный лик». Сравните, как оканчиваются оба стихотворения. У Блока: «А я, печальный, нищий, жёсткий, / В час утра встретивший зарю, / Теперь на пыльном перекрёстке / На царский поезд твой смотрю»; у Лимонова: «Я мелкий человек / Я — поэт. не председатель не узбек / Я забывши свою голову гляжу / и в порядок ничего не привожу».

«Моя жизнь — это прекрасная легенда…»

Сравните со стихотворением «Жизнь моя» (сборник «Ноль часов»), словно бы завершающим обозначенную годами ранее тему: «…я прожил огромный цветастый сон / Называемый “жизнь моя”…».

«Милый идиотический напев / “Что ты ходишь принижаясь… принижаясь…”»

Вероятно, имеется в виду народная песня «Что ж ты ходишь за мною, хороший мой…» — о несчастной женской доле, когда «она», несмотря на то что «он» изменил ей с другой, до сих пор в «него» влюблена (да и у «него» есть чувства), но гордость лирической героини не даёт возобновить отношения: «На тропинке, луной запорошенной, / Мы с тобой распрощались давно. / Что ж ты ходишь за мною, хороший мой, / Что ж ты снова стучишься в окно…» Потому у Лимонова и возникает слово «принижаясь».

«…и Генриха козни и Людвига спесь / и девственность смутной Жанны». Генрих IV, Людвиг, Жанна — персонажи исторического романа «Молодые годы короля Генриха IV» Генриха Манна.

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника» (архив Александра Жолковского)

Сборник предоставлен Александром Жолковским создателю и куратору сайта www. limonov.de Алексею Евсееву.

«Со своего пригорка мальчик подпасок…»

Подпасок — мальчишка, помогающий пастуху.

«…и кортконогие Сократы вполне возможны». Сократ (около 469 года до н. э. — 399 год до н. э.) — древнегреческий философ. Был обвинён в том, что «он не чтит богов, которых чтит город, а вводит новые божества». Как свободный афинский гражданин, не был подвергнут казни, а сам принял яд. Сократ упомянут в стихах «Пей, Сократ, и виси, Христос!» из сборника «Ноль часов» и «Эллада» («Бородатые боги, загорелые боги…») из сборника «А старый пират…», а также в книге «Великие» (2017).

«Бодлеру служила мулатка…»

Шарль Пьер Бодлер (1821–1867) — французский «проклятый» поэт и критик.

Бодлер упомянут также в тексте «Мы — национальный герой», в стихотворениях «Я все жду — счас откроются двери», «Что и стоит делать под этим серым небом…» из «Пятого сборника», «Ода Сибири» («Россия солнцем освящённа…») из сборника «Прощание с Россией», «Фрагмент» («Мы рот открыв смотрели на пейзажи…») из сборника «Мой отрицательный герой», II («Без женщины остался я один…») из сборника «…А старый пират».

Бодлеру посвящено эссе «Новый эстетизм» в книге «Священные монстры» (2003): «…Бодлер сформулировал, произвёл на свет и записал новый эстетизм. Даже сегодня мы им пользуемся. Другого нет. “Цветы зла” поразительно красивы. Чёрт и знает, где и как его озарило, этого бледного вырождающегося генеральского приёмного сына, бездельника, книгочея <…> Высшие силы, вонючий Париж и Сена внушили ему новый взгляд на мир, ведь новая эстетика есть не что иное, как новый взгляд на мир».

Мулатка — роковая любовь Бодлера — Жанна Дюваль. Как говорят современники, она не отличалась ни красотой, ни умом, ни талантом; изменяла поэту, тратила все его деньги, к его творчеству относилась со скепсисом; но поэт был от неё без ума. В одном из стихотворений он обращался к ней: «Кто изваял тебя из темноты ночной, / Какой туземный Фауст, исчадие саванны? / Ты пахнешь мускусом и табаком Гаваны, / Полуночи дитя, мой идол роковой».

«Можно есть растения вышелушивая колос в муку…»

Ко́лос — соцветие, для которого характерна удлинённая главная ось, на ней расположены сидячие одиночные цветки или колоски из нескольких цветков.

«Тра-та-тата… трагедия…»

В архиве Александра Шаталова стихотворение начинается чуть иначе: «…Трагедия. / Шенье Андре — он сидя на столе писал…»

«Шенье Андре — он сидя на столе писал…» Андре Шенье (1762–1794) — французский поэт, публицист. Приверженец идей революции, впоследствии жёстко критиковавший якобинцев. Был арестован и гильотинирован.

«О честолюбце»

Обилие инверсий («с фигурой красивой тонкою», «отдадим ему преимущество авантюрному злобному даже» и т. п.), наличие глагола «воспоём» и ритмический строй стихотворения позволяют предположить, что звучать оно должно в духе православного чтения с аналоя.

«Расслабленное повествование о человеке…»

«…чтение Гумилёва после сельтерской воды». Николай Степанович Гумилёв (1886–1921) — поэт, создатель школы акмеизма, переводчик, литературный критик, путешественник.

В книге «Священные монстры» (2003) Лимонов посвятил Николаю Гумилёву эссе «Мистический фашист»: «Гумилёв разительно отличается от других русских поэтов вообще и от других акмеистов. Может быть, он и есть единственный акмеист — в конце концов, это он создал это направление в поэзии. Поэзия агрессивной жизни. Стоицизма. <…> Гумилёв — экзотический в России поэт протофашист».

«И ведёт в засушливые пески любая беседа…»

«О пользе сжигания Александрийской библиотеки / халифом Омаром». В 642 году Александрия была захвачена армией Амра ибн аль-Аса. Халиф Умар ибн аль-Хаттаб (в иной огласовке — Омар) приказал своему полководцу Амру ибн аль-Асу сжечь Александрийскую библиотеку, сказав при этом: «Если в этих книгах говорится то, что есть в Коране, то они бесполезны. Если же в них говорится что-нибудь другое, то они вредны. Поэтому и в том и в другом случае их надо сжечь». Но, как уверяют современные историки, всё это не более чем легенда, а Александрийская библиотека пришла в упадок с течением времени и сама по себе.

«моё творчество среди многих творчеств…»

«…и Мария-Антуанетта». Мария-Антуанетта (1755–1793) — королева Франции, младшая дочь императора Франца I и Марии-Терезии. Супруга короля Франции Людовика XVI.

«В задоре выглядывая из окна к Франц-Иосифу». Франц Иосиф (1830–1916) — император Австрийской империи и король Богемии (со 2 декабря 1848 года), апостолический король Венгрии (со 2 декабря 1848-го по 14 апреля 1849 года (первый раз) и с 13 августа 1849 года (второй раз)), с 15 марта 1867 года — глава двуединого государства — Австро-Венгерской монархии. Правил 68 лет; его царствование — эпоха в истории народов, входивших в Дунайскую монархию.

Упомянут также в стихотворении «О, волосатые мужчины» из сборника «Мальчик, беги!».

«Ветрами полон мир — Саратов…»

«И я как беглый Ницше Фридрих…» Фридрих Вильгельм Ницше (1844–1900) — немецкий философ, поэт, композитор, культуролог, представитель иррационализма.

В книге «Священные монстры» (2003) Лимонов посвятил Ницше эссе «Отверженный»: «Самое сильное в Ницше — это понятие Сверхчеловека, переступившего через человеческое. Собственно, это была попытка потягаться с Христом за души человеков. Недаром так много критики Христа и христианства исходило от Ницше. Как Хлебников снял курчавое чело Пушкина с могучих мяс и кости, так Ницше захотел снять Распятого в его терновом венце. Бунт удался отчасти. У Ницше верующих в него неизмеримо меньше, чем у Христа, но это отборные люди».

Ницше упомянут в стихотворениях «И вязкий Ленин падает туманом» из сборника «Ноль часов» и «О, волосатые мужчины» из сборника «Мальчик, беги!».

«Как неопрятный Достоевский…» Фёдор Михайлович Достоевский (1821–1881) — один из самых известных в мире русских писателей, публицист, мыслитель.

Упомянут также в стихотворении «Запах преющих растений…» и в тексте «Мы — национальный герой».

Подробнее об отношении к Достоевскому Лимонов напишет в книге «Священные монстры» (2003), эссе «16 кадров в секунду»: «В монументальных произведениях Достоевского море слёз, тысячи истерик, колоссальное количество бесед за чаем, водкой и без ничего, бесед о душе, о Боге, о мире. Герои его упиваются беседами, самоистязаются словами и истязают других. Только и делают, что высасывают из пальца, из мухи производят слона. На Западе считают, что Достоевский лучше всех сообщил в словах о русской душе и изобразил русских. Это неверно. Истеричные, плачущие, кричащие, болтающие без умолку часами, сморкающиеся и богохульствующие — население его книг — достоевские. Особый народ: достоевцы. С русскими у них мало общего».

«Как первый модернист Коневский…» Иван Иванович Коневской (настоящая фамилия — Ореус, 1877–1901) — поэт, критик, один из идейных вдохновителей русского символизма.

«А. Добролюбов прямиком…» Александр Михайлович Добролюбов (1876–1945) — русский поэт-символист, известный не столько своей поэзией, сколько легендарной биографией. В юности проповедовал культ смерти (что привело несколько его товарищей к самоубийству), несколько месяцев жил в комнате с чёрными стенами, употреблял наркотики, затем порвал с богемным образом жизни, «ушёл» в христианство, сначала отправился в Соловецкий монастырь, чтобы постричься в монахи, но затем решил основать собственную секту и основал. Ещё при жизни он стал легендой. Биография его до сих пор мало изучена.

«Я пришёл в украинской рубашке…»

«Мильтиад. Возня у Саламина / и невесть откуда прилетев / Имя упоительное “Фрина” / В русской орхидее “Львиный зев”». Мильтиад (544–489 годы до н. э.) — афинский государственный деятель, полководец периода Греко-персидских войн. Возня у Саламина — Саламинское морское сражение между греческими и персидскими флотами в ходе Греко-персидских войн, произошедшее 28 сентября 480 года до н. э. близ острова Саламин. Фрина — гетера, возлюбленная скульптора Праксителя, который изваял её полностью обнажённую статую (впервые!), чем совершенно обескуражил общество. Будущие статуи Афродиты создавались по образу Фрины. Львиный зев — он же антирринум, многолетнее травянистое растение из семейства Подорожниковых.

«ослепительное солнце над детским пейзажем…»

«погляжу Пуссена погляжу Лоррена…» Николя Пуссен (1594–1665) — основатель французского классицизма, исторический живописец и пейзажист. Клод Лоррен (настоящая фамилия — Желле, 1600–1682) — знаменитый французский живописец и гравёр, мастер пейзажей.

«Вот воспылала не действительность. да и какая она?..»

«вот я никто — но лечу над Бискайями…» Бискайский залив — часть Атлантического океана, омывающая Францию и Испанию.

«Иван Ювачёв написал а я прочитал». Иван Павлович Ювачёв (псевдоним — И. П. Миролюбов, 1860–1940) — революционер-народоволец, мичман, путешественник, отец Даниила Хармса. Автор книг «Восемь лет на Сахалине» (1901), «Между миром и монастырём» (1903), «Шлиссельбургская крепость» (1907).

«Секта скопцов. Серебряный голубь / Вся эта библиография плещет в глаза». Скопцы сравнивали себя с голубями, но в отличие от хлыстов, называвших себя сизыми голубями, именовали себя белыми. «Серебряный голубь» (1909) — религиозно-мистический роман поэта-символиста Андрея Белого.

«как немчура приехал я на дачу…»

«И книжку Гёте-Гейне я сжимаю». Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749–1832) — немецкий поэт, государственный деятель, мыслитель и естествоиспытатель. Об отношении Лимонова к Гёте см. в стихотворении «Я хотел быть фон Клейстом, но Гёте я стал…» из сборника «…А старый пират». Кроме того, Гёте упоминается ещё в двух стихотворениях из сборника «…А старый пират»: «Ветер Истории дует в глаза…», «Мефистофель и Гретхэн» («Знаете что, молодая блондинка?..»), и в стихотворении «Визит к доктору Фаустусу» («Простые люди те ещё исчадья зла!») из сборника «Мальчик, беги!». Христиан Иоганн Генрих Гейне (1797–1856) — немецкий поэт, публицист и критик.

«И не богатые мои родители / и революция для деда благо». Имеется в виду Иван Иванович Савенко (1888–1945). Фигура в генеалогическом древе Савенко — загадочная. Как предполагает Лимонов, это незаконнорожденный сын дворянина и тайного статского советника Ивана Александровича Звегинцова (1840–1913). В книге «Седого графа сын побочный» он подробно разбирается в семейной истории: «И откуда у моего деда образование, позволившее ему стать в 17 лет конторщиком имения Масловка, а в 25 — волостным писарем? После 1917 года дед скрыл всё — и происхождение, и образование, и безжалостно вырезал себя из групповых фотографий 53-го Донского казачьего полка. На фотографиях, видимо, он изображён с Николаем Ивановичем, его братом по отцу, впоследствии видным белогвардейским генералом. Образование “низшее”, писал потом дед в анкетах, а красные чиновники с отменным юмором писали в соседней графе, что это образование “не подтверждено документами” <…> Самое крупное приключение моей жизни, повлиявшее на мою судьбу, случилось не со мной и задолго до моего рождения, ещё в XIX веке, в 1886 или в 1887 году. Тогда сорокашестилетний помещик, генерал-лейтенант, тайный советник, губернатор и прочая и прочая, Иван Александрович Звегинцов посетил свою в прошлом дворовую девку — солдатку Варвару Петровну Савенко (фамилия мужа), жившую уже в уездном городе Боброве, в сущности, рукой подать от его имения в Масловке, через дорогу (теперь это трасса “Дон”). У них была старая связь. Когда Ивану Александровичу было тридцать, а Варваре — двадцать и она прислуживала в фамильном гнезде Звегинцовых в имении у слободы Масловка, они горели во взаимном пламени любви оба. <…> В отсутствие Ивана Савенко Варвара прижила от Ивана Александровича двоих детей. <…> Покладистый отставной рядовой Савенко записал новорождённого (как и двух прижитых в его отсутствие детей Варвары) на свою фамилию. Судя по всему, он был мужик лёгкий и неглупый».

«Поздним летом на чёрной картошке…»

«У Тургенева — вот был надел!..» Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883) — писатель, поэт, член-корреспондент Петербургской академии наук. Упомянут также в стихотворениях Лимонова «И там где садик Лежардэн…» из «Пятого сборника», «Толстая девочка, что ты невесела…» из книги «Мальчик, беги!».

«И Полина его Виардо…» Полина Виардо-Гарсиа (1821–1910) — певица, вокальный педагог и композитор. Автор романсов и комических опер на либретто И. С. Тургенева. Тургенев влюбился в певицу в 1843 году, услышав её исполнение в «Севильском цирюльнике». В 1845 году он оставил Россию, чтобы следовать за Виардо.

«…друг Мопассан». Ги де Мопассан (полное имя — Анри Рене Альбер Ги де Мопассан, 1850–1893) — писатель.

«…В этом узком кругу и Гонкуры». Братья Гонкур — французские писатели-натуралисты Жюль де Гонкур (1830–1870) и Эдмон де Гонкур (1822–1896), прославившиеся как романисты, историки, художественные критики и мемуаристы.

«…А Рембо? А Верлен?..» Жан Николя Артюр Рембо (1854–1891) — французский «проклятый» поэт. Поль Мари Верлен (1844–1896) — французский «проклятый» поэт.

«И зачем мне красивые наряды…»

«Камчадала я дикого страшнее…» Камчадалы — этнографическая группа русских, старожильческое население современной территории Камчатского края, Магаданской области и Чукотки.

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника»

(архив Александра Шаталова)

«Всё взметнулось. и ветер задрал юбку…» — впервые опубликовано в книге «Самиздат века» (М.: «Полифакт», 1999).

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника»

(архив Льва Кропивницкого)

На обложке «Шестого сборника» (Ф. 3091. Оп. 2. Ед. хр. 25) дарственная надпись Лимонова: «Дорогому учителю Евгению Леонидовичу от Лимонова. Экземпляр очень плохой. Обязательно заменю другим. Любящий Вас — Автор Э. 25 июля 73 г.».

«В белом платии с скрытой плотию…»

«Я люблю тебя — область духова / как ты медленно разведена // …неужели и это всё ты!» — последнее восклицание несёт на себе синтаксический и семантический ореол известного стихотворения Всеволода Некрасова: «Весна весна весна… и правда весна!» — а также «Вхожу я в тёмные храмы…» Александра Блока: «Мне не слышны ни вздохи, ни речи, / Но я верю: Милая — Ты».

«Русское»: из сборника «Прощание с Россией»

(1973–1974)

В данном составе «Прощание с Россией» входило в книгу «Русское» (Нью-Йорк: Ардис, 1979). Публикуется по изданию «Стихотворения» (М.: Ультра. Культура, 2003).

15 мая 2009 года в своём ЖЖ Лимонов опубликовал пост, где среди прочего отдельно рассказал о своих переводах и, возможно, их влиянии на некоторые стихотворения из сборника «Прощание с Россией»: «В качестве пары костей для исследователей бросаю вот что. В начале 1970-х годов я в Москве переводил с помощью одного парня-австрийца необыкновенного поэта Георга Тракля. Тракль был лейтенантом австрийской армии и покончил с собой в 1914-м. Тракль (я полистал свой сборник стихов “Русское” издательства “Ардис”) повлиял на несколько моих стихотворений 1973–74 годов. Мои переводы Тракля не сохранились…»

«Крестьянское»

«А что до того Кому на Руси жить хорошо / так это конечно жителям городским». Речь, конечно, идёт о поэме Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?», но надо учитывать, что в раннесоветское и позднесоветское время заглавный вопрос носил сугубо иронический характер, и часто «завзятые остряки» отвечали: «Максиму Горькому в Сорренто» или нечто подобное. А Лимонов даёт и иронический, и очень серьёзный ответ.

«Пелена снегов. одеяло снега…»

«Я люблю тебя. И Версаль. Вольтер / и супружество». Вольтер (настоящие имя и фамилия — Мари Франсуа Аруэ, 21 ноября 1694 года, Париж, — 30 мая 1778 года, Париж) — французский писатель, философ, историк.

«…известных ранее знаменитых пар / Лаура — Петрарка / Элоиза — Абеляр». Франческо Петрарка (1304–1374) — итальянский поэт. Автор сборника посвящённых некоей Лауре сонетов и канцон. О Лауре он сообщил только то, что впервые увидел её в церкви Санта-Кьяра 6 апреля 1327 года и что ровно через 21 год она скончалась. Пьер Абеляр, или Абелар (1079–1142), — схоласт и богослов средневековой Франции, неоднократно осуждавшийся католической церковью за еретические воззрения. Элоиза (около 1100–1163) — возлюбленная, тайная супруга и ученица Абеляра. После ухода в монастырь стала настоятельницей монастыря Аржантей, аббатисой монастыря Параклет.

«И собою управляя…»

«Также думал я ещё / что давно и Пушкин злился». Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837) — поэт, драматург и прозаик. Член Российской Академии наук. Традиционно считается создателем современного русского литературного языка.

Упомянут также в стихотворении «Запах преющих растений…».

Подробнее о позднем отношении Лимонова к Пушкину в эссе «Поэт для календаря» из книги «Священные монстры» (2003): «…Пушкин сильно преувеличен. Причём он не только испарился со временем, как некогда крепкий йод или спирт, но он и был в своё время некрепок. Для нас он едва ли на 10 % интересен. Многое съело время, а многого и не было. Так пусть он украшает стихотворными открытками листки календаря. Там его место».

«Лермонтов в мундир зевал…» Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841) — поэт, прозаик, драматург, художник. Для Лимонова он — анти-Пушкин, фигура принципиальная. В рассказе «Черногорцы» («СМРТ») он объяснял своё уподобление (в кавычках и без) Лермонтову: «Мне тогда казалось (и через годы я подтверждаю это видение), что Балканы — это мой Кавказ. Что как для Лермонтова и нескольких поколений российских дворян и интеллигенции Кавказ служил ареной подвигов и погружения в экзотику в XIX веке, так для меня балканские войны стали местом испытаний в конце двадцатого. Романтизм Шиллера и Байрона, Лермонтова и де Мюссе, так же как воинские приключения Хемингуэя и Оруэлла, толкали меня на Балканы. Я остался на Балканах. Мне хотелось пережить всё, что только можно».

А в эссе «Право на устриц» («Дети гламурного рая») Лимонов находил ещё одно сближение с Лермонтовым: «Я теперь часто повторяю следующие строки Лермонтова: “С тех пор как вечный судия / Мне дал всеведенье пророка, / В очах людей читаю я / Страницы злобы и порока. / Провозглашать я стал любви / И правды чистые ученья: / В меня все ближние мои / Бросали бешено каменья…” По этим строкам можно прийти к выводу, что и я не жаловал моих современников. Так оно и есть. Начал за здравие, а кончил за упокой».

«Грибоедов постепенно / нас пороками дразнил…» Александр Сергеевич Грибоедов (1795–1829) — драматург, поэт, дипломат, композитор, пианист. Статский советник. Упомянут также в стихотворениях «Я родился в пепельную среду…» из сборника «Ноль часов» и «Запах преющих растений…» из сборника «…А старый пират».

«Грандиозные морозные…»

Стихотворение посвящено Александру и Наталье Салнит. При подготовке этого издания Эдуард Лимонов пояснил: «Александр и Наталья — дружественная мне пара. Жили на Большом Гнездниковском переулке, д. 10, в квартире, находившейся на месте знаменитой газеты “Гудок”. Я у них часто жил, и начало романа с Еленой Щаповой проходило там. Сам Салнит, кажется, рано умер. Их семья распалась до этого. А ещё мои поэмы “Золотой век” и “Русское” были написаны в этой квартире Салнитов (первый этаж, прямо, в самый конец коридора, последняя дверь налево). Салниты там жили потому, что Александр работал в МЖД (Московская железная дорога). И наша с Еленой свадьба происходила там, в бывшей редакции газеты “Гудок”. Я уж почти забыл об этом».

О Лизе («Когда в лугах она лежала…»)

«…и обожаемые Леонид Андреев / А. Ка. Толстой». Леонид Николаевич Андреев (1871–1919) — русский писатель, считается родоначальником русского экспрессионизма. Алексей Константинович Толстой (1817–1875) — граф, русский писатель, член-корреспондент Петербургской академии наук.

«Я верю в учебник ботаники…»

Сравните с двумя пассажами из романа «У нас была Великая эпоха»: «Природа волновалась перед приходом ночи, как зрители перед концертом в клубе. Заросли украинского бурьяна на пустыре у дороги, где, чертыхаясь, облепили грузовик солдаты, пахли так могуче, как, очевидно, некогда пахли хвощи и папоротники того пышного периода земли, который позднее будет интригующе завлекать его с цветных вкладышей в учебнике ботаники»; «Степной же бурьян был на Украине самого наилучшего качества. Толстостволый, могучий, достигал он в рост не только мальчишке, но порой и взрослому человеку. И ко времени, когда выкапывали картошку, высыхал бурьян до такой степени, что жгли его солдаты в кострах, разведённых на поле подсобного хозяйства, и пахло очень хорошо. Если заглянуть в учебник ботаники, то травы такой — “бурьян” — нет. Это множество степных старых трав, буйных и рьяных, это Его Величество Сорная Трава, свергнутая с трона оседлыми поселенцами, изгнанная, но никогда не сдававшаяся».

«Ах прекрасны Харьковская и Киевская…»

Посвящено П. Беленку. Павел Иванович Беленок (1938–1994) — художник, представитель неофициального искусства.

Лимонов комментировал это стихотворение в книге «Мои живописцы» следующим образом: «Таракан в стихотворении присутствует недаром. В мастерской его убогой жили сухие аскетичные тараканы во множестве. Пётр Иваныч относился к ним дружески. Не гонял, не выводил, а бывало даже оставлял им крошек и воды». П. И. Беленку посвятил целое эссе в той же книге.

«Простое» («Санечка и Ваня в тоненьких санях…»)

Посвящено Надежде Феденистовой. Надежда Павловна Феденистова (1942–2013) — ассистент режиссёра, монтажёр Центральной студии документальных фильмов (ЦСДФ); жена смогиста Александра Морозова. Ей посвящено эссе «Федя» из третьей «Книги мёртвых». Приведём оттуда небольшой отрывок: «Надя была весёлой, залихватски взбалмошной девушкой, всегда готовой к ночным попойкам и поездкам. Близкие звали её “Федя”. Она работала в весёлом месте, где производят весёлые мультипликационные фильмы. Она сотрудничала с талантливыми весёлыми режиссёрами, она была монтажёром. Её характеристику дал лет с полсотни назад один из её веселых друзей. “Идеалом Нади является ехать в автомобиле, вмещающем пять человек, вдесятером и пить водку из горла”. Я нахожу характеристику грубой, я никогда не видел Надю Феденистову пьющей суровый мужской напиток из бутылки. Что касается этого “ехать в автомобиле” — то в злую характеристику в данном случае проник действительный кусок реальности, Надя — отпрыск весёлого и зажиточного семейства — привольно жила с сёстрами и родителями в большом частном доме в посёлке Немчиновка. Там всегда были рады гостям и ночь-полночь накрывали стол. Надя возила туда подгулявших друзей и товарищей и подруг регулярно. Поэтому “вдесятером”».

«Опять останешься один на один…»

«…опять понимаешь Аллана По». Эдгар Аллан По (1809–1849) — американский писатель, поэт, литературный критик и редактор. Упоминается в стихотворении Лимонова «Она называла меня Ли» из сборника «…А старый пират».

Эдгару По посвящено эссе Лимонова «Поэт и девочка» в книге «Священные монстры» (2003): «Загадочная личность. Чем-то похож на Гитлера на дагеротипе, который сохранился. Absolute beginner, то есть человек, до которого никто так не писал. Странная биография, странная жизнь с 14-летней любовницей и её матерью. Странная смерть: найден на улице города Ричмонд в бессознательном состоянии. Якобы выпил до этого стакан вина. Оставил после себя только шедевры. Стихи: достаточно упомянуть мрачного “Ворона” и “Аннабел Ли”. Холодные трагичные шедевры».

«…опять тебя Гамсун своей рукой / в юность твою ведёт». Кнут Гамсун (настоящее имя Кнуд Педерсен, 1859–1952) — норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1920 года. Также упомянут в стихотворении Лимонова «Демонстранты идут по майской земле…» из сборника «Мой отрицательный герой».

«Если вспомню мясника Саню Красного…»

Саня Красный — приятель харьковского периода. Отмечен в нескольких прозаических и мемуарных книгах. Начинается всё с романа «Это я — Эдичка»: «Саня Красный, огромный, немецкого происхождения, с красноватой кожей человек, за что он и прозван был Красным. Был он старше меня не то на шесть, не то на восемь лет. Я являлся к нему в мясной магазин чуть не с утра, я всюду ходил с ним, я сопровождал его даже на свидания к девушкам, а кроме того, у нас была более прочная связь — мы вместе работали — воровали. Я выступал в роли херувимчика-поэта — читал, обычно это происходило на танцевальной площадке или в парке, раскрывшим от удивления рты девушкам стихи, а Саня Красный в это время своими короткими, казалось бы, неуклюжими пальцами, легко и незаметно, он был в этом деле большой артист, снимал с девушек часы и потрошил их сумочки. Рассчитано всё было прекрасно, мы ни разу не попались. Как видите, моё искусство шло тогда бок о бок с преступлением. После дела мы отправлялись или в ресторан, или покупали пару бутылок вина, выпивали их прямо из горлышка в парке или в подворотне и шли гулять».

В романе «Молодой негодяй» говорится, что в ту пору был даже рассказ «Мясник» (увы, не сохранился), прототипом героя выступил этот Саня Красный. Приведём из этой книги небольшой, но характерный эпизод: «Я встретил Красного случайно. Мы много лет не виделись. Он три года оттянул в тюрьме, несколько дней как освободился. Тюрьма ожесточает человека, доктор, или нет? Всё же я много лет был его корешом, подельником, адъютантом. Нужно было с ним выпить, хотя между нами уже не было ничего общего. Пошли в “Люкс”, выжрали столько водки с пивом, что переселились в подсознание. Ему, конечно, обидно стало. Пока он сидел, я интеллигентным фраером заделался, поднялся по социальной лестнице выше его… И сидел он ни за что ни про что. <…> Его посадили за то, что он пытался трахнуть свою девку! Он трахал Гульку до этого год! А втихаря от Сани Гулька давала всем желающим. Красному просто не повезло. В один проклятый вечер Гулька, почему-то озлившись, не дала Красному, и тот, наставив ей пару шишек, обиженный, удалился. И надо же такому случиться, что в тот же вечер Гулька встретила Гамлета. Красивое имя, не правда ли, доктор? Армянин Гамлет — злейший враг Сани Красного. Гулька пожаловалась Гамлету, и армянин предложил ей подать на Красного в суд за изнасилование. Она подала. На Салтовке ребята говорили, что Гамлет хорошо заплатил Гульке. Красного, надеялся Гамлет, упрячут минимум лет на десять. Однако, несмотря на разорванные Гулькины тряпки и дополнительные синяки и ссадины, поставленные ей армянином для большего правдоподобия, суд признал Саню виновным только в попытке изнасилования и ему дали пять лет. Так как это была его первая судимость, Саня вышел через три года».

Лхаса («Какие-то фанзы. какие-то брынзы…»)

«Какие-то фанзы. какие-то брынзы / тусклые бронзы и жёлтые бонзы / глядят пред собою инглизы…»

Лхаса — столица Тибетской автономии в Китае. Фанзы — типичные деревенские домики, распространённые в Китае. Инглизы — жаргонное обозначение анлгичан.

«Их Кук не ведёт капитан…» Джеймс Кук — английский военный моряк, путешественник-исследователь, картограф и первооткрыватель. Возглавлял три кругосветные экспедиции по исследованию Мирового океана.

Ода Сибири («Россия солнцем освященна…»)

«…и грузный холм стоит Хинган». Хинган — часть горного хребта на Дальнем Востоке, на территории китайской провинции Хэйлунцзян (бол́ьшая часть) и Еврейской автономной и Амурской областей России.

«Там танки сном ещё объяты / ракеты спрятаны в холмах / и там китайские ребята / разведкой ползают во тьмах…» — сравните с двумя народными военными песнями: «На поле танки грохотали» (от этой песни Лимонов берёт размер стихотворения) и «Три танкиста» (от этой — некоторые образы): «Машина пламенем объята, / Вот-вот рванёт боекомплект. А жить так хочется, ребята, / И помирать уж мочи нет» и «Там врагу заслон поставлен прочный / Там стоит, отважен и силён, / У границ земли дальневосточной / Броневой ударный батальон».

«У них подъём в литературе / Акутагава. Такубок». Рюноскэ Акутагава (1892–1927) — японский писатель. Исикава Такубоку (1886–1912) — японский поэт, литературный критик.

«Мне нужно книжек от Бодлера / от Андре Жида и Мишо / А нет — нехороша и эра / В стране и жить не хорошо». Бодлер — см. комментрий к стихотворению «Бодлеру служила мулатка…». Андре Жид (1869–1951) — французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1947 год. Анри Мишо (1899–1984) — французский поэт. Упомянут также в тексте Лимонова «Мы — национальный герой». В последних двух процитированных строчках обыгрывается знаменитая сентенция «И жизнь хороша, и жить хорошо!» — из поэмы «Хорошо!» В. В. Маяковского.

«Волоокий иностранец…»

Посвящено Р. Бурелли. Регуло Бурелли Ривасу — посол Венесуэлы в СССР (1971–1978), дипломат, поэт, эссеист, близкий знакомый Лимонова предэмигрантского периода. С 1958 по 1961 год Бурелли был послом в Германии, переводил Гёте, Ницше, Гейне. С 1962 по 1964 год он исполнял обязанности представителя Венесуэлы в Европейском экономическом сообществе. С 1964 по 1968 год занимал должность посла в Польше, где проявил себя как яркий дипломат и общественный деятель. Вскоре после назначения полномочным послом в СССР установил как санкционированные контакты с православным клиром, гуманитарной научной интеллигенцией, так и несанкционированные — со старообрядцами, неофициальными художниками и андеграундными поэтами. Устраивал в посольстве большие приёмы и карнавалы для своих гостей.

В книге «Это я — Эдичка» Лимонов писал: «…моим другом был сам хозяин дома — посол Венесуэлы Бурелли — поэт и прекраснейший человек. В его посольство на улице Ермоловой мы с Еленой (имеется в виду Елена Щапова. — Примеч. составителей) ходили как домой».

В июне 1978 года Бурелли по настоянию советских властей был неожиданно отозван из Москвы.

В 1979 году назначен послом в Китае, где, выучив китайский язык, проявил себя так же широко и ярко, как ранее в Германии, Польше и СССР. Спустя четыре года Бурелли добровольно, по состоянию здоровья отказался от своего поста. Умер 21 ноября 1984 года.

Также упомянут в тексте Лимонова «Мы — национальный герой» и в книге «Лимонов против Путина» (2006): «Моё знакомство с Комитетом госбезопасности произошло на пару лет раньше, чем путинское. В октябре 1973 года я попал в их поле зрения, по-видимому, сразу по многим причинам: якшался с диссидентами (в частности, с известным В. Гершуни), с иностранцами (ходил вместе с женой в посольство Республики Венесуэла и был близок с тогдашним послом в Москве Р. Бурелли), сестра моей жены была замужем за бывшим ливанским атташе и жила в Бейруте и, по некоторым данным, являлась агентом ГРУ (с которым у внешней разведки КГБ были всегда неприязненные отношения)».

Некролог ему Лимонов написал в книге «Свежеотбывшие на тот свет» (цикл «Старые мёртвые», «Регуло»).

«…Если б друг Золотаренко». Золотаренко — приятель Лимонова харьковского периода, упомянут также в тексте «Мы — национальный герой» и в стихотворении «Великой родины холмы» из «Девяти тетрадей».

«…И советские евреи / всех лукавей и мудрее / На источнике воды нажил добро!..» — имеется в виду известная советская поговорка «Если в кране нет воды — значит выпили жиды».

«Вэ. Я. Брюсов. томик толстый вниз потёк…» Валерий Яковлевич Брюсов (1873–1924) — поэт, прозаик, драматург, переводчик, литературовед, литературный критик и историк.

«Город сгнил. сгнили люди / Что на месте Харькова будет?»

«Какие Мотричи по садам стихи читают/ Какие Басовы сюрреалистов открывают». Мотрич — см. комментарии к стихотворениям «Я люблю ворчливую песенку начальную…» и «Вот порадовался б Мотрич…», а также примечания к «Девяти тетрадям» (том II). Михаил Басов — см. комментарии к идиллии «Золотой век».

«А новый Бах проходит ли теперь? Он армянин?» Бах, Вагрич Бахчанян — см. комментарии к стихотворению «Я всё жду — счас откроются двери…».

«Наверно Поль остался там один». Поль, он же Павел Шеметов, — приятель харьковского периода. Несколько позже Лимонов дал его подробный портрет в романе «Это я — Эдичка», история эта столь показательна, что мы решили привести её почти целиком: «Неведомо где заразился франкоманией сын простых рабочих родителей, живший в маленьком частном домике на окраине Харькова, — Павел Шеметов. Во флоте, где он служил матросом <…> до деталей выучил французский язык. В тот момент, когда я с ним познакомился, он говорил по-французски изощрённо, по желанию мог говорить с марсельским, парижским и бретонским акцентом. Проезжавшие изредка через Харьков на юг французские туристы <…> принимали его за репатрианта. <…> Поль был безумно влюблён во Францию. Он знал всех французских шансонье, из которых особенно любил Азнавура и Бреля. В своей комнате на стене маслом на всю стену Поль нарисовал огромный портрет Азнавура. Помню, что в тесной, зассанной подворотне Сумской улицы — центральной улицы нашего родного Харькова — он пел нам как-то “Амстердам!”. Подражая Жаку Брелю, он весь багровел и надувался. У него не было столько умения и мастерства, но, наверное, не меньше энтузиазма, чем у Бреля. <…> Работал он тогда на кожевенном заводе, что он в точности делал там, я не знал, но работал он тяжело и противно почти два года — он хотел одеться. <…> Поль до такой степени перефранцузился, что даже внешне, я имею в виду, прежде всего его лицо, стал совсем непохож на русского и действительно напоминал француза, скорее всего, жителя небольшого бретонского городка. <…> Судьба его трагична. Он слишком рано созрел, когда ещё невозможно было выехать из СССР, не выпускали ещё евреев, не существовало ещё практики выставления, выброса за границу неугодных элементов. <…> Я знаю о трёх его попытках убежать из Советского Союза. Первая сошла незамеченной. <…> [В Армении] он узнал, что какой-то крупный чиновник берёт огромные суммы и переправляет людей нелегально в Турцию. Чиновник принимал их на работу — строить автомобильную дорогу. Часть дороги строилась на турецкой территории. Полю не повезло. Когда он приехал на границу, начальник уже сидел в тюрьме. Вторая попытка была крушением всей жизни Поля. Он <…> отправился в Новороссийск и там сумел договориться с матросами какого-то французского корабля, что они его спрячут и вывезут из СССР. Но к Полю, очевидно, не благоволила госпожа Фортуна. В команде оказался человек, работавший на советских таможенников. Говорят, такие случаи часты — эти осведомители работают за деньги. По его доносу уже на внешнем рейде в Батуми — последний советский порт на Чёрном море, дальше уже шла Турция — корабль задержали, был произведён обыск, и Поля извлекли из его тайника. При нём нашли политические карикатуры на глав советского правительства. Был суд, и… если так можно сказать, хоть в этом ему чуточку повезло — его признали душевнобольным. <…> Его подержали год в психбольнице, и вскоре он уже сидел опять на скамейке возле памятника Шевченко в Харькове, покуривал сигарету и поглядывал на свою дочь Фабиану, играющую у его битлзовских сапог. Теперь он ни с кем не разговаривал. Потом он вдруг исчез. Оставалось неизвестным, где он и что с ним, пока с западной границы СССР, из Карпат, не пришёл в харьковскую психбольницу запрос с просьбой выслать медицинскую историю болезни Павла Шеметова, задержанного при нелегальном переходе западной границы Союза Советских Социалистических Республик в районе города X. <…> Дальнейшая судьба Поля, после письма из Карпат, мне неизвестна».

«Ещё красивый постаревший Гена…» Гена Великолепный, он же Геннадий Сергеевич Гончаренко, — приятель харьковского периода. Встречается в нескольких прозаических и мемуарных книгах Лимонова. О нём подробно написано в романе «Это я — Эдичка» (с известной долей эпатирования): «…я много гулял и фланировал по главной улице нашего города вместе с моим другом — красавчиком Геннадием, Геночкой, сыном директора крупнейшего в нашем городе ресторана. Гена был сплошной восторг. Бездельник, своё призвание он видел в кутежах и гулянках, но роскошных. Как ни странно, он почти равнодушно относился к женщинам. Даже встречу с позднее появившейся Ноной, которую он, казалось бы, любил, он мог променять на поездку вместе со мной в загородный ресторанчик, который мы называли “Монте-Карло” и где роскошно готовили цыплят табака. Дружба с Геной продолжалась несколько лет, пока я не уехал в Москву. Я и Гена были шалопаистые ребята, вроде феллиниевских ребят из провинциального города. Отношения с Геной, думаю, были одной из граней моей врождённой гомосексуальности — ради встреч с ним я убегал от жены и тёщи, прыгал со второго этажа. Я его очень любил, хотя мы даже не обнимались. Я весь был, как сейчас вижу, запутан в гомосексуальные связи, но только не понимал этого».

Переделкино («Турецкая провинциальная жизнь…»)

«Изучая быт племён назывной округи этот Борис Леонидович делал / длинное лицо». Борис Леонидович Пастернак (1890–1960) — поэт и писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1958 год, важная культурная фигура «оттепели». Известно негативное отношение Лимонова к Пастернаку. Можно, например, вспомнить эссе «Пастернаки и птючи», вошедшее в книгу «Анатомия героя» (1998).

«…тут и Арцыбашев как белый куст». Михаил Петрович Арцыбашев (1878–1927) — писатель, драматург, публицист; в советское время не переиздавался.

«Где этот Игорь шляется?»

Посвящено Игорю Ворошилову — комментарии о нём см. в «Девяти тетрадях» (том II).

«За Стесина-пройдоху!..» «Виталий Стесин — московский художник, — рассказал Эдуард Лимонов при подготовке этого издания. — Эксцентричный тип, был ассистентом у фокусника Акопяна. Впоследствии уехал в Германию». «Комсомольский деятель, а ныне абстракционист, внешне похожий на Модильяни», — таким вспоминал Стесина поэт и мемуарист Владимир Алейников в книге «Голос и свет, или СМОГ — самое молодое общество гениев». Стесин также упомянут в стихотворении Лимонова «Я ведь, братцы, умру и никто не узнает» из «Девяти тетрадей» и «Эх Андрюша Лозин — деньги ничего…» из «Седьмого сборника».

«За Вовку-выпивоху / стихи и карандаш». Вероятно, имеется в виду Владимир Игоревич Яковлев (1934–1998) — см. комментарии к идиллии «Золотой век».

«Прекрасен приезд в сонный город авантюриста!..»

«А если ещё его фамилия Нечаев или Петров!..» Сергей Геннадиевич Нечаев (1847–1882) — профессиональный революционер. Основатель «Общества народной расправы», а впоследствии редактор журнала «Народная расправа». Послужил прототипом Петра Верховенского в романе Достоевского «Бесы». Нечаев также упомянут в стихотворении Лимонова «Запах преющих растений…». Под Петровым может иметься в виду Григорий Константинович Петров (1892–1918) — левый эсер, один из 26 бакинских комиссаров; но вообще Петров — крайне распространённая фамилия, в том числе и в среде русских революционеров. Характерно, что в созданной много позже Лимоновым Национал-большевистской партии были известные активисты Нечаев и Петров.

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Седьмого сборника» (архив Александра Шаталова)

«Объятья скушного Петрова…»

Сравните начало стихотворения со стихотворением на случай, записанным в гостевую тетрадь Михаила Гробмана: «Мне надо уже ехать домой / И это нужно делать по прямой / Што же Гробман требует писать / Ему пора уж меня выпускать…».

Имеет смысл заметить, что в последних двух строфах этого стихотворения заложен прообраз будущей и литературной, и общественной позиции Эдуарда Лимонова — человека, далёкого от советских диссидентов и постсоветских либеральных кругов, но одновременно последовательно исповедующего антитоталитарные взгляды: «Я самых слабых. слабой группы / Я либералов их поэт? / О встаньте вы — героев трупы / героев прошлого — о нет! / перед глазами вас героев / Я отрекаюсь от того / чтобы писать как для изгоев / так и вождя для самого».

«Нескончаемые книжки о людях о простых…»

«А в деревне козье племя тычется в углы…» «Козье племя» — в данном случае может восприниматься не только и не столько как «козы», сколько как ругательство в отношении простых пролетариев (одно из самых распространённых ругательств в харьковской трилогии).

«Отрывок» («папа и мама. скоро поеду прощаться с родными…»)

«…и идут / социалистические мясники — Санька Красный / в дорогом пальто и я в дорогом пальто». О Сане Красном см. комментарии к стихотворению «Если вспомню мясника Саню Красного…».

«Мать Косыгина жила / может быть и живёт / в Харькове…»

Алексей Николаевич Косыгин (1904–1980) — советский государственный и партийный деятель (отец — Николай Ильич Косыгин, мать — Матрона Александровна).

«Леонид Ильич Брежнев родился в Чугуеве». Леонид Ильич Брежнев (1906–1982) — советский государственный и партийный деятель. Первый секретарь ЦК КПСС с 1964 года (с 1966 года Генеральный секретарь) и Председатель Президиума Верховного Совета СССР в 1960–1964 годах и с 1977 года. Родился в Каменском Екатеринославской губернии (ныне Днепродзержинск).

«В Харькове жил Хлебников». Велимир Хлебников (настоящее имя — Виктор Владимирович Хлебников, 1885–1922) — русский поэт и прозаик Серебряного века, видный деятель русского авангардного искусства. Входил в число основоположников русского футуризма; реформатор поэтического языка, экспериментатор в области словотворчества и «зауми». Весной 1919 года Хлебников действительно уехал в Харьков из Москвы. Конец лета и осень 1919 года Хлебников провёл в психиатрической лечебнице, известной в Харькове как Сабурова дача. Там поэт спасался от призыва в деникинскую армию, которая в июне заняла город.

Хлебникову посвящено эссе «Святой» в книге «Священные монстры» (2003): «По свидетельству современников, у него были светлые водянистые глаза, как будто глядевшие внутрь его самого. Он был рассеян, малословен, отношения с женщинами как у Ван Гога <…> Дервиш, святой юродивый, библейский персонаж, уместный в Евангелии».

«Из Харькова сёстры Синяковы». О сёстрах Синяковых Лимонов пишет в вышеупомянутом эссе о Хлебникове: «…был влюблён, рассказывают, в одну из сестёр Синяковых. (Другая сестра была замужем за поэтом Асеевым.) Художник Василий Ермилов рассказывал мне, что как-то компания сестёр Синяковых и их друзей отправилась на озеро под Харьковом. Сестра, в которую Хлебников был влюблён, села в лодку с мужчиной, с кем-то из гостей, и, заплыв далеко, лодка остановилась. Через некоторое время из воды с шумом вынырнул Хлебников. Он беспокоился за девушку, в которую он был влюблён, и потому стал безмолвно плавать вокруг лодки. Объясниться в любви он не умел».

В работе «Сёстры Синяковы — харьковские музы футуризма» (авторы В. П. Титарь, А. Ф. Парамонов, Л. И. Фефелова) проведено исследование биографий сестёр Синяковых. Ввиду недоступности этой работы широкому читателю позволим себе несколько выдержек оттуда.

Всего сестёр было пять: Зинаида, Надежда, Мария, Ксения, Вера.

В старшую сестру из Синяковых Зинаиду был влюблён Владимир Владимирович Маяковский.

Зинаида Михайловна Синякова-Мамонова родилась в 1886 году в Харькове. Училась в Харьковском музыкальном училище, в классе известного пианиста А. Шульца-Эвлера. До 1910 года переехала в Москву. Училась в Московской консерватории. Стала довольно известной оперной певицей. Борис Пастернак в своей повести «Охранная грамота» пишет: «Зимой на Тверском бульваре поселилась одна из сестёр Синяковых — Зинаида Михайловна Синякова-Мамонова. Её посещали. К ней заходил замечательный музыкант (я дружил с ним) И. Добровейн. У неё бывал Маяковский… Хлебников… Был также Северянин».

Надежда Синякова родилась в 1889 году в Харькове. Окончила, как и Зинаида Михайловна, Харьковское музыкальное училище по классу пианино. С конца 1900-х годов она училась в Московской консерватории, была хорошей пианисткой. Николай Асеев, друг сестёр Синяковых, познакомил их с Б. Л. Пастернаком, который стал часто бывать в московском доме Надежды Синяковой и вступил с ней в переписку.

Мария Синякова родилась в 1890 году. Занималась в Харьковской городской школе рисования и живописи на Сергиевской площади, затем в частной студии выпускника Академии художеств Е. А. Агафонова. В 1910–1911 годах Мария Михайловна состояла в группе харьковских художников «Голубая лилия». В 1912–1914 годах холсты Синяковой вместе с произведениями Н. Гончаровой, М. Ларионова, Д. Бурлюка, К. Малевича и А. Экстер экспонировались на выставках «Союза молодёжи» в Петербурге. Она оформляла поэтические сборники футуристов: «Зор» Н. Асеева (1914), «Бубен» Божидара (1914), «Поросль Солнца» Г. Петникова (1918) и др. Мария Синякова вспоминала о В. Хлебникове: «Он во всех был по очереди влюблён, и, кроме основных, он влюблялся и попутно, так что это была сплошная влюблённость. Но легкомыслие невероятное просто при этом было. Я хочу сказать, что если он увлекался одной, то это длилось очень недолго. Правда, не увлекался он только Надеждой почему-то». В сентябре 1969 года состоялась единственная прижизненная персональная выставка графики Марии Синяковой.

Ксения (Оксана) Синякова родилась в 1892 году. До Первой мировой войны жила в Харькове, училась, как и две старшие сестры — Зинаида и Надежда, в музыкальном училище. В 1911 году познакомилась с приехавшим из Курска в Харьков для поступления в Харьковский университет Николаем Асеевым. В феврале 1916 года Асеев сделал предложение Оксане Михайловне. «Я, давно его любя, тут же согласилась. Всё произошло очень просто и быстро. Коля нанял телегу, и мы поехали. В деревне Кирсаново (по дороге к вокзалу) была старенькая деревянная церковка. Коля вызвал священника, который сказал: “Невеста чересчур молода, есть ли у вас разрешение от родителей на брак?” Я ответила, что родителей у меня нет. Умерли. “А опекун?” — “Тоже нет”. Но уговорённый нами священник всё же нас обвенчал. Так я стала женой Николая Асеева» — писала Ксения Михайловна о своём замужестве.

Вера Синякова родилась в 1896 году. Училась в музыкальном училище и художественной студии. Примерно в 1916 году вышла замуж за поэта Григория Николаевича Петникова. Следующим её мужем стал писатель Семён Григорьевич Гехт.

Николай Асеев в 1956 году посвятил сёстрам Синяковым стихотворение «Пять сестёр».

Поэма Хлебникова «Три сестры» посвящена трём из сестёр Синяковых — Надежде, Марии и Вере.

«Из Харькова великий Татлин». Владимир Евграфович Татлин (1885–1953) — русский и советский живописец, график, дизайнер и художник театра.

«Из Харькова приехал Аверченко». Аркадий Тимофеевич Аверченко (1880–1925) — писатель, сатирик, театральный критик. В начале 1900-х годов он переезжает в Харьков, где 31 октября 1903 года в газете «Южный край» появляется его первый рассказ. В январе 1908 года из Харькова переезжает в Санкт-Петербург.

«Из Харькова Помяловский и слово “ракло”». Николай Герасимович Помяловский (1835–1863) — писатель. Здесь у Лимонова ошибка. Помяловский родился в семействе дьякона петербургской малоохтенской кладбищенской церкви. Восьми лет был определён в Александро-Невское духовное училище, которое впоследствии и было им описано в знаменитых «Очерках бурсы». Ракло — мелкий воришка.

«Из Харькова Брусиловский». Анатолий Рафаилович Брусиловский — художник. См. комментарии к идиллии «Золотой век».

«Харьковский послевоенный вокзал приказал / Построить Сталин». Иосиф Виссарионович Сталин (настоящая фамилия — Джугашвили, 1878–1953) — профессиональный революционер, советский государственный, политический, партийный и военный деятель. Отношение Лимонова к Сталину не претерпевало существенных изменений. В качестве примера — интервью радиостанции «Эхо Москвы»:

Ведущая: А по поводу Сталина вас спрашивали…

Э. Лимонов: Ой, не надо по поводу Сталина… есть вещи, на которые я не хочу отвечать, я не хочу быть среди этих охламонов, которые постоянно беседуют на эти темы. На мой взгляд, это прошлое. Надо перестать дискутировать о роли Сталина… Надо жить сегодняшним и понимать, что у нас сейчас власть использует тот же ГУЛАГ и говорит: смотрите, был ГУЛАГ. Слушайте, вы устроили такое. Я был за кулисами сегодняшней жизни, я был в этих тюрьмах. В трёх сидел. И в лагере сидел. Это не ГУЛАГ, но это достаточно кошмарно, чтобы обыватель просыпался в холодном поту. Перестань думать о Сталине, остолоп, посмотри, что тебя окружает, обыватель. Это небольшое утешение, что Сталин был… Ну естественно, он тиран и, естественно, великий человек.

Ведущая: Так великий человек или тиран?

Э. Лимонов: Это одно и то же часто. Вы не заметили? Наполеон — пример. И много примеров.

Сталин упоминается во многих публицистических работах Лимонова, в стихотворениях «Крым» («Вы помните того индеица…») из сборника «Мой отрицательный герой», «Love II» из сборника «Ноль часов», “Какое облако в окне!..» из сборника «Мальчик, беги!», «Сижу как Сталин над страной…», «Ветер Истории дует в глаза…» из сборника «…А старый пират».

«Из Харькова Борис Слуцкий». Борис Абрамович Слуцкий (1919–1986) — русский поэт. Какое-то время действительно учился и жил в Харькове, откуда и переехал в Москву. Высоко ценил поэзию молодого Лимонова.

«…Бурич». Владимир Петрович Бурич (1932–1994) — русский поэт. Вырос в Харькове.

«…Поженян». Григорий Михайлович Поженян (1922–2005) — поэт, писатель.

«…из Харькова приехал Даниэль / тот что Даниэль и Синявский/». Юлий Маркович Даниэль (псевдоним — Николай Аржак, 1925–1988) — советский поэт, прозаик, переводчик, диссидент. Учился в Харьковском университете, затем в Московском педагогическом институте. Андрей Донатович Синявский (литературный псевдоним — Абрам Терц, 1925–1997) — литературовед, писатель, литературный критик. В Париже, в 1980-х годах, Синявский и его жена Мария Розанова (р. 1929) издавали книги Лимонова в своём издательстве «Синтаксис». В «Книге мёртвых» Андрею Синявскому посвящён очерк «Там вдали, за бугром».

«О Харькове Евтушенко написал “Град в Харькове”». Имеет смысл привести несколько строчек из этого стихотворения (1961): «В граде Харькове — град. / Крупен град, как виноград. / Он танцует у оград, / Пританцовывает! / Он шустёр и шаловат, / И сам чёрт ему не брат. / В губы градины летят — / Леденцовые!»

«…о Сабурке Хлебников написал многие стихи».

«…в Харькове остались и погибли /в переносном / такие таланты как Мотрич. Мелехов. Иванов. Горюнов. Кучуков».

Анатолий Мелехов (1940–2009) — приятель харьковского периода, учился на филологическом факультете Харьковского университета и подрабатывал по ночам дежурным в котельной многоэтажного дома. Дальнейший его жизненный путь Лимонов описывает в очерке «Толик» («Книга мертвых-2. Некрологи»).

Леонид Иванов — приятель харьковского периода. Подробно Лимонов писал о нём в романе «Молодой негодяй»: «Лёнька любит свою “Ниночку”. Очень любит. Лёнька парень надёжный. Правда, какой-то второсортный. Вроде бы и неглупый, и знает литературу не хуже Мелехова, и умеет приподнято и энергично болтать, чуть скосив рот в сторону, а вот, однако, “пропащая сила”. Выражение это, кажется, пришло к Эду из лексикона неизвестного прогрессивного русского критика 19-го века. Может быть, Белинского, Эд точно не помнит. Имеется в виду, что в Лёньке есть сила, он и рисует хорошо, и пишет неплохую прозу, а вот всё равно сила эта пропадает в Лёньке, Лёнька как бы зарыл “талант свой в землю”. Даже в Харькове, где легко прослыть творческим человеком, Лёнька не прослыл ни “художником”, ни “писателем”. Лёнька Иванов, и всё тут. Без звания».

Николай Горюнов (1943–1989), он же Кадик, «почтальоншин сын», — друг по харьковскому периоду. Лимонов писал о нём в романе «Подросток Савенко»: «Отца у него нет, во всяком случае мать Эди-бэби Раиса Фёдоровна никогда не слышала об отце Кадика, и никто другой не слышал, а вот почтальоншу тётю Клаву, она разносит письма “на нашей” — нечётной стороне Салтовского шоссе, знают все. Маленькая, как бы испуганная чем-то женщина. Злые языки утверждают, что Кадик бьёт свою мать. “Здоровый кобель отмахал, — говорят злые языки, — пятнадцать лет, а такой бугай откормленный. Рад, что отца у него нет, над матерью измывается”. Эди знает, что Кадик не бьёт свою мать, ругаются они очень, это да. Эди-бэби любит Кадика, хотя и чуть-чуть над ним подсмеивается. “Кадик” — ненормальное, синтетическое имя, которое Колька сам придумал себе от американского названия автомобиля — “кадиллак”, конечно, немножко пижонски звучит, но Кадик с малых лет отирается с “лабухами” — с джазовыми музыкантами, ему простительно».

Юрий Кучуков — художник, приятель харьковского периода. Лимонов писал о нём в «Молодом негодяе»: «…все в один голос утверждают вокруг, что Кучуков — гений. И нелегко раздающий подобные награды Милославский, и Мотрич — самовлюблённый и, в сущности, недобрый к другим, и Басов, может быть ослеплённый близостью своего друга. Миша поселил Кучукова у себя. Отец и мать Юрки якобы сожгли его холсты и пытаются посадить его в сумасшедший дом, посему он теперь приёмный Басов. Басовы теперь — это Миша Басов, Кучуков и младшая сестра Миши — Наташа. В маленькой квартирке Басовых родители — интеллигентная мама, дочь профессора, интеллигентный и, по-видимому, чудовищно безвольный папа и болезненная красавица Наташа — все ходят на цыпочках вокруг желтолицего гения. А гений ежедневно малюет на больших, крупнее человека размером, холстах таких же желтолицых, как он сам, мужчин и женщин. Обычно на болотно-зелёном, как свитер Эда, фоне».

Также см. о Мелехове и Иванове комментарии к стихотворению «Я всё жду — счас откроются двери…».

«Покончил с собой поэт Беседин». Аркадий Беседин — поэт, переводчик, приятель харьковского периода. См. комментарии к стихотворению «Я всё жду — счас откроются двери…».

«Повесился / Видченко». Видченко — поэт. В «Молодом негодяе» даётся короткая ремарка по его поводу: «…молчаливый алкоголик, крестьянский поэт Витченко (или Видченко), повесившийся ещё до отъезда героя в Москву».

«…попал под трамвай Василь Бондар». Василь Бондарь — поэт. В романе «Молодой негодяй» о нём коротко сказано: «В “Поэзии” [книжный магазин] можно было увидеть и Мотрича, и Аркадия Филатова, и здоровенного дядьку Василия Бондаря, автора книги стихов “Макы на дроту” (выжив в Освенциме, Бондарь впоследствии пьяный погиб под трамваем)».

«Спился Соколов». Соколов подаётся в «Молодом негодяе» как щёголь при деньгах: «Юноша Соколов — франт. На шее у него, несмотря на жару, — бабочка в горошек. Поверх рубашки с короткими рукавами — подтяжки».

«…спился Черевченко». Александр Черевченко — приятель харьковского периода. В романе «Молодой негодяй» о нём есть несколько абзацев: «Весной 1967 года Сашка Черевченко взял Эда с собой в командировку. Почему? Просто по своей прихоти, очевидно. Сашка как раз тогда получил премию Ленинского комсомола и стал специальным корреспондентом киевской газеты “Правда Украины” в Харькове. Чтобы понять значение этого поста, достаточно отметить здесь, что “Правда Украины” — это эквивалент газеты “Правда” на территории Украинской ССР. Сашке только что исполнилось 26 лет. Какие именно нити вдруг связали совсем неофициального Эда Лимонова и сверхофициального Сашку Черевченко, посвятившего последний сборник стихов экипажу крейсера “Дзержинский”, на котором Сашка служил по окончании Севастопольского военно-морского училища и с которого он был комиссован по состоянию здоровья? Большой знак вопроса. Что вообще связывает людей? Взаимная симпатия? <…> Сашка добровольно, как мы увидим, полез в пасть к удаву, согласился послужить привередливому юноше кумиром. В биографии Эдуарда Савенко-Лимонова не раз появлялись уже и будут появляться могучие фигуры как бы старших братьев — указатели пути. Геннадий Гончаренко продержался в кумирах дольше других, но к весне 1967 года Эд уже убедился в Генкиной несомненной слабости. Без кумира Эдуард Лимонов жить не умел. Так Сашка стал его новым старшим братом».

«Уехали в Израиль Милославский и Изя Шляфферман».

Юрий Милославский (р. 1948) — поэт, прозаик, эссеист. В «Молодом негодяе» Лимонов охарактеризовал его следующим образом: «Юрий Милославский — поэт, юноша на пару лет моложе Лимонова, — красивый крупный еврей с барственным глубоким голосом актёра и диктора. <…> Актёр кукольного театра, <…> автор кошмарных сюрреалистических “Приключений Пети Жопина” — Милославский немаловажный персонаж на харьковской сцене».

Изяслав Шляфферман (Шлафферман) — приятель харьковского периода. О нём в «Молодом негодяе» есть несколько строк: «“Настоящим” евреем среди сионистов был, пожалуй, только старший и примкнувший к ним позднее Изя Шлафферман, коренастый и широкоспинный, похожий на Бабеля губами, и носом, и лысеющим черепом. (Есть отчётливый тип мужчины-еврея, похожий на Бабеля, но не все мужчины-евреи похожи на Бабелей, читатель.) Побывав в “хате” Изи на окраине города, наш юноша нашёл там и полагающуюся, по его мнению, еврейским домам по штату особую духоту, и запах нафталина, смешанный с запахом селёдки, и отца в трусах, и седую картавую маму. Кто внушил украинскому юноше Савенко, каким должен быть еврейский дом и как он должен пахнуть? — спросит читатель. Опыт, о многоуважаемый читатель!»

«…еле вырвались оттуда но поздно / Вильницкий и Семернин». Если Вильницкий предстаёт в книгах Лимонова (в «Молодом негодяе» он подаётся как «двухметровая жердь Боб Вильницкий»), то Семернин — отсутствует.

«…ещё из Харькова физик Воронель». Александр Владимирович Воронель (р. 1931) — российский и израильский учёный, доктор физико-математических наук. Профессор. Окончил Харьковский университет в 1954 году. В течение 1972–1974 годов составитель и редактор альманаха «Евреи в СССР». Автор нескольких книг литературно-философского содержания.

«…в Харькове тигр разорвал румынскую дрессировщицу». Всё это больше походит на детскую страшилку, но и сегодня находятся «свидетели трагедии». На харьковском портале «РедПост» размещено такое свидетельство: «Было это в начале сентября 1968 года. <…> На арену стали не выходить, а выбегать звери — хищники. <…> Главный “герой” того вечера — бенгальский тигр, производивший впечатление заморыша (худой и маленький), вообще остановился у выхода. Его начали бить палкой по лапе, он её поднял, но с места не стронулся, когда ударили по второй, он прыгнул и побежал на арену, недовольно рыча. На арене должны были работать двое укротителей — муж и жена, но вышла одна женщина. Она явно нервничала, покрикивала на животных, и становилось понятно, что они её не слушаются. <…> Следующим зверем, которого артистка попыталась заставить выполнить хоть что-нибудь, был этот “заморыш”-тигр. <…> Тигр рычал и махал лапой, но делать ничего не хотел, артистка не отступала и упрямо применяла палку — результат ноль, зверь уже ревел, но не подчинялся. Видимо поняв, что она от него ничего не добьётся, резко повернулась к нему спиной и шагнула к следующему зверю — леопарду. И, возможно, это послужило сигналом для тигра — он соскочил с тумбы и ударил её лапой. Женщина упала, тигр набросился и стал кусать её в районе плеча. В этот же момент и лев прыгнул к ней, и они вдвоём начали её кусать, появилась кровь, поднялся ужасный шум и крики людей, началась паника».

«Виктор Зайцев. Поликарп Медведев…»

Виктор Зайцев — приятель харьковского периода, которому Лимонову шил брюки. В романе «Молодой негодяй» даётся такой портрет этого человека: «Худенький, с морщинистой физиономией, Заяц, он же учёный-физик Виктор Зайцев <…> очень похож на французского певца, на Жака Бреля». Кто такой Поликарп Медведев — установить не удалось.

«Эх Андрюша Лозин — деньги ничего…»

Андрей Лозин — см. примечания к «Девяти тетрадям» (том II).

«Стесин чтоб пожил…» Стесин — см. комментарии к стихотворению «Где этот Игорь шляется?».

«Из Аполлинера»(«На восток лирическим солдатом…»)

Гийом Аполлинер (1880–1918) — французский поэт.

Не вошедшее в книги

«Вот порадовался б Мотрич…»

Публикуется по изданию: Кузьминский К. К., Ковалёв Г. Л. Антология новейшей русской поэзии у Голубой лагуны. В 5 т.

Стихотворение цитируется в небольшом (и с тех пор не переизданном) эссе Лимонова «Под широкополою листвой, гулял в Харькове милом». Позволим себе привести часть текста эссе: «В 1964 году (а значит, уже 14 лет назад) познакомился я с первым живым в моей жизни поэтом — которого и по сей день порой вспоминаю в своих стихах и нестихах, с человеком, которому многим обязан, — с Владимиром Мотричем. Был это высокий, худющий человек с гнусавым голосом и красивым тёмным хорватским лицом. Дело происходило в Харькове, в октябре, переходящем в ноябрь, в парке Шевченко в ложбинах уже успел скопиться снег. Снег шёл и таял весь день, отстояв своё время возле лотка с книгами (я работал от книжного магазина № 41, продавал на улице книги), я уж собирался отправиться домой, да был, к моей неописуемой радости, приглашён двумя симпатичными литературными девицами Верой и Милой пойти в парк Шевченко выпить вина и послушать стихи Мотрича. Сам поэт, державший девушек под руки, сумрачно улыбнулся мне и одобряюще кивнул, мол, пойдём. Не попадая с ними в ногу, все они были крупнее меня, я восторженно засеменил с ними к гастроному. Мело.

Тогда вся Россия горела стихами. <…> Все тогда были заросшие и бледные и возбуждённые, все писали и рисовали сюрреалистические полотна, все пили до бесконечности кофе в закусочной-автомате, Мотрич пил какое-то особое тройное кофе, от которого меня, например, валило с ног. Его знали как поэта от швейцара до всевозможных тётушек (их, кажется, было три), готовивших кофе. Закусочная-автомат на Сумской улице напротив парка Шевченко была самым знаменитым местом в Харькове, если тебе нужно было кого-то встретить, лучше всего было ждать его в автомате (который большинство именовало “пулемёт”). Автомат выполнял для большого украинского города, бывшей столицы Украины, города со своими давними поэтическими традициями, функции парижской Ротонды.

Вот мы и пошли тогда по Сумской, по левой стороне, дошли до автомата — купили несколько бутербродов, тогда на закуску не тратились, затем в Гастроном, что и сейчас стоит на том же месте — прямо напротив памятника Тарасу Шевченко, тоже в своё время неплохому поэту, купили пару бутылей дешёвого красного вина и углубились в мятельный парк. Там, выпив из горлышка / бутыль передавали по кругу / поэт поставил бутылку на заснеженную скамейку, вдавил её в снег и начал читать и свои и чужие стихи, “И сам Иисус как конокрад — в рубахе из цветного ситца” <…>

Помню что с первых минут чтения под его глухой, как тогда говорили, “трагический” голос пришёл я в состояние какой-то приподнятой праздничной тревоги. Всё вокруг — медленно падающий снег, капли вина на снегу — на скамейке возле наполовину опустошённых бутылок, сам поэт в знаменитой “барской шубе” своей — шубе из Мандельштама, это, собственно, была не шуба — длинное тёмно-коричневое пальто с меховым “барским” широким воротником-шалью — всё это было настолько не из этого мира, что, кажется, тогда, именно тогда решил я упрямым сердцем своим стать таким же, как Мотрич, и чтобы девушки Вера и Мила так же заворожённно-загипнотизированно смотрели на меня. Решил я стать поэтом.

В следующую нашу встречу — уже в квартире главной нашей харьковской литературной дамы, Анны Рубинштейн, женщины, которая впоследствии стала моей женой, при свечах /тогда все читали стихи при свечах/ Мотрич опять убил меня своими стихами. Помню, читал он:

…На шифонере фирменная бритва

Самоубийцу терпеливо ждёт.

И он приходит маленький уродец

Уставший от возни кухонных склок

Надежды нет и смотрится в колодец

Земного неба маленький клочок…

Это была зима 1964–1965 гг. Я застал Володю Мотрича на самой вершине его горькой, необычной и в то же время по-русски обычной судьбы. Теперь, оглядываясь назад, в процитированных строчках вижу я этот режущий мой сегодняшний слух мещанский “шифонер”, фирменную бритву я ещё могу перенести. Перебирая в памяти его стихи, с удовольствием натыкаюсь на его милую, почти детскую песенку о деревянном человечке, который

…Жил он в комнате чердачной

Сто ступенек винтовых

И на каждой неудачу

Человечек находил

У человечка была возлюбленная — кукла, которая —

Из стекла цветные бусы

В битых стёклышках душа

Кукла к розовому пупсу

На свиданье тайно шла

И от куклы бессердечной

Убегал к себе наверх

Деревянный человечек

Деревянный человек…

Сам Мотрич жил не в чердачной комнате, но в подвальной. Чтобы попасть к нему в комнату, нужно было войти с террасы одноэтажного старого дома, в самом центре города, в комнату, где жили его мать-уборщица и бабка, продающая семечки порой на самом углу той же Сумской, зайти за знаменитый шифонер и открыть узкую дверь. Проследовав по тонкому длинному коридору, посетитель попадал в комнату Мотрича. На высоте человеческого роста окно, в углу рукомойник, кровать железная у стены, пачки стихов и вариантов на столе и пишущая машинка фирмы “Москва”.

Был он, я думаю, полугений <…>

И ещё: Мотрич был около 6 футов и худой; хорват, со всегда впалыми тёмными щеками. Обезьянки, казалось, ему только и не хватало. Когда напивался — гнусавил и становился наглым. Трезвый был изысканно вежлив и чист, как принарядившийся рабочий. Да он и был рабочий по всем данным: по рождению, воспитанию.

На улице очков не носил: но писал и читал в очках: смешных, провинциально-учительских, круглых, в роговой оправе. Стеснялся, конечно.

На Сумской /он жил рядом — на параллельной Рымарской/ — его ВСЕ знали как Поэта. И в автомате — варившая нам кофе тётя Женя знала его как поэта, и ВЕСЬ МИР вокруг автомата и нескольких книжных магазинов <…> знал Мотрича, он был как, скажем, харьковский Бродский, если не более, потому что он был ОДИН, он был как бы сразу Отец-поэт, не поэт — мальчик».

Content

Эдуард Лимонов
Полное собрание стихотворений и поэм. Том 1

От составителей

«Русское»: из сборника «Кропоткин и другие стихотворения» (1967–1968)

«В совершенно пустом саду…»

«Жара и лето… едут в гости…»

Магазин

Портрет

«Криком рот растворен старый…»

«Память — безрукая статуя конная…»

Элегия № 69

Кухарка

«От меня на вольный ветер…»

Кропоткин

«В губернии номер пятнадцать…»

«Этот день невероятный…»

Каждому своё

«Здоров ли ты мой друг…»

Пётр I

Свидание

Книжищи

Сирены

«Баба старая кожа дряхла одежда неопрятная…»

«Я в мясном магазине служил…»

«В один и тот же день двенадцатого декабря…»

Записка

Послание

Кухня

Из сборника «Некоторые стихотворения» (архив Александра Жолковского)

«Фердинанда сплошь любили…»

«На горелке стоял чайник Филлипова…»

«Всё было всё теребилось рукою…»

«Красивый брат кирпичный дом…»

«И всегда на большом пространстве…»

«Граммофон играет у Петровых…»

«Когда бренчат часы в тёплой комнате Зои…»

Евгения

«Вот идёт дорожкой сада…»

«Тихо и славно сижу…»

«Уж третий час…»

«Был вот и друг у меня…»

«Во двор свои цветы…»

«Где же поэт быстроглазый…»

«Письмо я пишу своей матери…»

«За кухонным столом занимаясь…»

«Добытое трудом конечно хорошо…»

«Папочка ручку мне подарил…»

«Был я и молодой и здоровый. Да уж нет…»

Из сборника «Некоторые стихотворения» (архив Александра Морозова)

«Тихо-тихо этим летом я проснулся…»

«Птицы — ковровые тени безумных желаний…»

«Чёрные мысли летели к далёкому краю…»

«К вам однажды на изобретении…»

Театр

Натюрморт

«Возникли домашние туфли…»

«Ветер ходит возле Юрика…»

«Склонный к радостному крику…»

«Это не белый цветик…»

«Мне сегодня день бы надо песней опеть…»

«При комнате растёт цветок…»

«Это не я сижу и пишу босиком…»

Череп

«В садах тюльпанных и бананных…»

«О как любил как плескал я в ладони…»

«Сегодня детский мир…»

«Наступает свет на тьму…»

Равнина

«В саду они встречались по…»

Конструкция

«Спокойно еду поездом мерным в время иное…»

«Как шумит узловатое море…»

«В ответ глазам твоим…»

«Солнечный день. Беломрамор…»

«Родился и рос Бенедиктов…»

«О Вы кто некогда бывал…»

Стул

«Дали туманные груди тревожные…»

«На металлическом подносе…»

«О любовник охваченный некоторым жаром…»

«Без возврата и воды текут и хозяева блекнут…»

«Смешение…»

«Я люблю темноокого Васю…»

«Я люблю тот шиповник младой…»

«Школьница шепчет в корыте…»

«Иван Сергеич опыт этих дней…»

«В уменьшенном виде…»

«Оставлены дети без присмотра…»

«Когда мне бывало пятнадцать семнадцать…»

«Последние лета огарки…»

«Лифтёрша Клевретова…»

«Роза в семье родилась у евреев…»

Не включённое в сборник

Убийство

«Мы в году пятидесятом…»

«Основные поэмы»

Максимов

Птицы ловы

Любовь и смерть Семандритика

«Русское»: из сборника «Прогулки Валентина и другие стихотворения» (1968)

Азбука

2-ая прогулка Валентина

«Ветер распластал любимую простынь…»

«Понедельник полный от весны весь белый…»

«Милая спящая равнина степная…»

«Я люблю ворчливую песенку начальную…»

«Если кто и есть на лавке…»

«Жёлтая извилистая собака бежит по дорожке сада…»

«Бреди бывало по итогам жизни…»

«Дождь на земле прошёл…»

«Ну ты не плачь пожалуйста не надо…»

Воспоминание

Летний день

Элегия

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Прогулки Валентина» (Архив Александра Шаталова)

«В том дело что возле сада…»

«Свобода. утром. утром…»

«Приходит ветер лёгкий и приятный…»

«Когда пчела на тыкву сядет…»

«Себя я помню уж давно…»

«Студент который живёт один…»

«Я люблю эту глушь эту дичь…»

«Я вижу снег в библиотеке…»

«Когда-то ехал кто-то в Севастополь…»

«На том месте где раньше стояло…»

«Вторая тетрадь грамматики…»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Прогулки Аалентина» (архив Александра Морозова)

3-я прогулка Валентина

«Дети потные в красных костюмах…»

«В докторском кабинете лиловом…»

Мальчик

«Яков Тиулин по лесу бродил…»

«Моя подруга знаете моя подруга…»

«Под роковыми старыми деревьями…»

«Огромное хорошее лицо…»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Прогулки Валентина» (архив Льва Кропивницкого)

«Вполне. совсем. вполне. нужно сказать…»

«Сплыл. Уплыл. был. широк поток…»

«Свобода утром. Утром…»

«Стихотворения гражданина Котикова» (архив Александра Морозова)

«Он любил костистых женщин и восточных…»

«Варвара бледная вбежав средь ночи…»

«Был на заре тот мальчик глуп…»

Жеребятков

«Люпа и Пуля играют…»

«Ты красным фиговым листом…»

ГУМ. Поэма (1968)

«Русское»: из «Третьего сборника» (1969)

«Мелькают там волосы густо…»

«В прошлый праздник ровно в понедельник…»

Элегия

«Валентин походкой шаткой…»

Послание

«Пятница. Ничего нет…»

«Все листья больше. все они хуже…»

«Я в мыслях подержу другого человека…»

«И лесом с синими краями…»

«Фантазия необъяснимо больно…»

«Да что-то есть в пирше́ственной свободе…»

«Гигантски мыслящая кошка…»

К себе в зеркале

«Соколов сидит на лавке…»

«Ты любил берёзки из родного края…»

«Под монотонную и трагическую музыку…»

«Я был весёлая фигура…»

«Чего за деревья повыросли за долгую отлучку…»

«Вот я вечером гуляю взаперти…»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Третьего сборника» (архив Александра Шаталова)

«Соня! Возня твоя напоминает мне…»

«Вечер странен от него записка…»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Третьего сборника» (архив Александра Морозова)

«Вот Зольнин вот Репнин…»

«Любимая Леной любимая…»

«Зелёный день и хладный пот на теле…»

«Успокоится тихо природа…»

«Да брат было плохо дело…»

«Ляхович Лях и Ляшенко…»

«Если ты меня узнаешь — ты меня полюбишь…»

«старуха говорила…»

«Милый Эдик говоришь ты…»

«Этот рабочий безумно уставший сегодня…»

«Ах на вершине чудес…»

«Погибшая поверхность трав……»

«ты гордый да…»

«Когда весенний ходит ветер…»

«Спустися и оденься…»

«Как открытая калитка…»

«и нескоро ещё ты…»

«Всё в том же виде…»

«Величавые дни величавые буйные ночи…»

«Много нарядов красавицы этой лежало…»

«наполненные страхом…»

«Вы думаю больной…»

«На другом берегу покой…»

«Восторженно пальцы хладели…»

«Вот в белом чистом свете…»

«Да ты институтка белая…»

«И я был жив и я на свете лазал…»

Не включённое в сборники (архив Александра Морозова)

Корова

Стихи на случай

«Мне надо уже ехать домой…»

Три длинные песни. Поэма (1969)

14-Го ночью

15-Го

17-Го

«Русское»: из сборника «Оды и отрывки» (1969–1970)

К юноше

«Весна — пора любви…»

«Белый домик голубки…»

«Когда с Гуревичем в овраг…»

«Дует ветер…»

«На курорте в Баден-Бадене…»

«И белый вечер…»

«Кто лежит там на диване — Чего он желает…»

«И Вас Васильевна и Вас…»

«Из города Синопа…»

Воспоминания о Капуе

«И этот мне противен…»

«Кто теперь молодой за меня…»

«Откуда это? да откуда это…»

Саратов

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Четвёртого сборника» (архив Александра Жолковского)

«О гнусное мышление. Ужасное мышление…»

«Ольга написала мне письмо…»

«Светом я озаряюся — Как же я необходим…»

«Нас очень много. очень много…»

«Что-то знает Флюорент…»

«То мать мне хочется увидеть…»

«Маленькой собакой опечален…»

«Я вечный содейственник детям…»

«Вот ты и пыли себе…»

«Бедняки…»

«Мне — который узнал творчество…»

«И выходит на берег неизменный…»

«И всё равно кто жил на свете…»

«Под действием тихих протяжных…»

«Поэзия нерукотворной…»

«Вот правило высших сословий…»

«Я силюсь написать чего-то…»

Отрывок

Отрывок

«Что будет завтра…»

«и светлоглазые острова…»

«Я в воздухе как в омуте блестящем…»

«Голос пламенной знахарки…»

Дачники

«Мои друзья с обидою и жаром…»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Оды и отрывки» (архив Генриха Сапгира)

«И Дмитрий Рембо и Виктор Брюно…»

«Что. чего ещё не можешь…»

Застольная

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Оды и отрывки» (архив Александра Морозова)

Любимая

Киевское

«А Киев мирно он лежит…»

«Тот замечательный пруд…»

Не включённое в сборники (архив Александра Морозова)

Маленькое бесконечное стихотворение

«Русское»: из «Пятого сборника» (1971)

«В праздник делаем мы крюк…»

Чингисхановские гекзаметры

«Тепло за городом заразно…»

«В такое пикантное утро…»

Далёкое

«И речки и холмы да-да…»

«Хотишь куплю шампанского…»

«Этот грустный щемящий напев…»

«Хоронили сочинителя…»

«Сам ушедший сумасшедший…»

«Я не забыл своих юности дней…»

«Вот хожу я по берегу моря — холмистое чрево бугрится…»

«Ах родная родная земля…»

«Этим утром открывшийся год…»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Пятого сборника» (архив Александра Шаталова)

«А ласточки…»

«В стороне и тихой и зелёной…»

«Когда поджёг блестящий Кремль…»

«Компилятор знойный это ты ли…»

«Я всё жду — счас откроются двери…»

«Что и стоит делать под этим серым небом…»

«Энергичный и здоровый человек…»

Пейзаж

«Он весь открытый и прекрасный…»

«И будет встреча. Что сказать…»

«И там где садик Лежардэн…»

«Что можно обо мне сказать…»

«Птица с рыжею усмешкой…»

«Азия. Кремль. милиция…»

«Хорошо хорошо как…»

«Никто не знает моих мелочей…»

«Ты бренной власти захотел…»

«Моя радость в согретой постели…»

«По снежному вечному снегу…»

«Никто не идёт за мной ночью домой…»

«Вытянься мусенька на постели…»

«…а в глубине двора…»

«Вечер. сегодня тихо…»

«У кого-то светлая жена…»

«Несколько жёлтых листьев…»

«Висит ли кто-нибудь к стене…»

«Я одену что-то на себя…»

«Ты воздушная связь с неподвижной средой…»

«Счас пока Елена ещё спит…»

«Если я знаю то что не знаю…»

«Ты заслужил Алёнку…»

«и небесная сила увяла…»

«Какой-то шум. Какой-то шум…»

«Ты приди ко мне в мой уголочек…»

«Со мной немало тут случилось…»

«О с гипнотической спиною…»

«Почему меня надо обманывать…»

«однообразное мычание…»

«Тогда я был трезвый и милый…»

«Мой мальчик — всё. Закрыт покой…»

Не включённое в сборники

«Был пирожник — дядя Слава…»

«Смешной Карл Карлыч и глупенький…»

«Сторона моя, страна-сторона…»

«Вы не ездили на лошади…»

«Ты! И ты! И ты! И ты…»

«Дождь пошёл… а мы сидим…»

«А живёт в подполье мышка…»

Автопортрет с Еленой. Поэма (1971)

Золотой век. Идиллия (1971)

Русское. Текст (1971)

«Русское»: из сборника «Азия» (1972)

«Мухи летают и летают фразы…»

«Это было когда уезжал…»

«Словно тихая ветвь прочертила…»

«Дикая мелодия измены…»

«Бледная русская роща…»

«Мальчик гоняет пчёлку…»

«Тихая луна позарастала. Наступил оркестр…»

«Хорошо в жару отдать себя в чужие руки…»

Ода армии

«по ласково зате́ненным дорожкам…»

Отрывок

«От лица кого-то неопределённого смутного…»

«Он окатывая зубы — ряд камней…»

«Я рассматриваю в прошлом…»

«Моя жизнь — это прекрасная легенда…»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника» (архив Александра Жолковского)

«Ряд вопросов задавая…»

«Любовь с хмурым лицом…»

«Тихая тоскливая музыка наполняет мой дом…»

«Со своего пригорка мальчик подпасок…»

«Ярко горит зимний луч…»

«Я люблю тебя…»

«Со мной говорила исподволь…»

Другу

«Спокойно двоилось утро…»

«Сочиняя симфонию оглядывал близлежащую рощу…»

«Бледно-лиловый. растение — мытый май с прожилками…»

«Грустные космонавты крутятся вокруг земного шара…»

«Как охотник в этом полуевропейском городе…»

«Бодлеру служила мулатка…»

«Развевает ветер эпопеи…»

«можно есть растения вышелушивая колос в муку…»

«О Гродно! О Гродно! О Вильно Вильно…»

«Тра-та-тата… трагедия…»

«На самом краешке мужчины…»

О честолюбце

«монотонный дождь с разбегу…»

«Расслабленное повествование о человеке…»

«И ведёт в засушливые пески любая беседа…»

«на что обратим мы наше внимание…»

«я стремлюсь к бормотанию. только к бормотанию…»

«моё творчество среди многих творчеств…»

«Ветрами полон мир — Саратов…»

«Отрок дикий отрок стройный…»

«Я пришёл в украинской рубашке…»

«ослепительное солнце над детским пейзажем…»

«Вот воспылала не действительность. да и какая она…»

«как немчура приехал я на дачу…»

«Я люблю когда изрезанную судьбу. кладут передо мною…»

«Примите меня в полк. но я конечно не соглашаюсь…»

«Русские мужички не мудрствуя лукаво…»

«Поздним летом на чёрной картошке…»

«мне так страшно — так страшно — так страшно — страшно…»

«И зачем мне красивые наряды…»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника» (архив Александра Шаталова)

«Лопухи растут с пригорка…»

«Всё взметнулось. и ветер задрал юбку…»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника» (архив Льва Кропивницкого)

«В белом платии…»

«И словно ядовитые ядовитые вновь…»

«сплодотвори меня — говорила сельская мать…»

«Русское»: из сборника «Прощание с Россией» (1973–1974)

Крестьянское

««Пелена снегов. одеяло снега…»

«Осень. опять отягчённая плодами и тучами…»

«И собою управляя…»

«Грандиозные морозные…»

«Наши национальные подвиги. гонят немцев на их родину…»

О лизе

«Я верю в учебник ботаники…»

«Ах прекрасны Харьковская и Киевская…»

Простое

«Опять останешься один на один…»

«Унылый сонный дождь. На даче обнаружил…»

«Если вспомню мясника Саню Красного…»

Историческое

Лхаса

«Маленькие люди — родители мои…»

Ода Сибири

«Волоокий иностранец…»

«Тканям этой оды шум…»

«Вечерами. вечерами…»

«Город сгнил. сгнили люди…»

«Вот весна и после снега…»

Переделкино

«На берегу озера. В сладостных начинаниях дрозда…»

«Снег есть дело прошлое. есть наследие прошлого…»

«Где этот Игорь шляется…»

«Прекрасен приезд в сонный город авантюриста…»

Нищий

«Само написание слов «двадцатое мая»…»

«И погода тиховеющая…»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Седьмого сборника» (архив Александра Шаталова)

«Объятья скушного Петрова…»

«Нескончаемые книжки о людях о простых…»

Отрывок

«Никогда не пиши бессмыслицы…»

«Мать Косыгина жила / может быть и живёт / в Харькове…»

«Виктор Зайцев. Поликарп Медведев…»

«Эх Андрюша Лозин — деньги ничего…»

Из Аполинера

Не вошедшее в книги

Комментарии

«Русское»: «Кропоткин и другие стихотворения» (1967–1968)

Из сборника «Некоторые стихотворения» (архив Александра Жолковского)

Из сборника «Некоторые стихотворения» (архив Александра Морозова)

Не включённое в сборники

«Основные поэмы»

«Русское»: из сборника «Прогулки Валентина и другие стихотворения»

Не вошедшее в книгу «Русское: из сборника «Прогулки Валентина» (архив Александра Шаталова)

Не вошедшее в книгу «Русское: из сборника «Прогулки Валентина» (архив Александра Морозова)

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Прогулки Валентина» (архив Льва Кропивницкого)

«Стихотворения гражданина Котикова» (архив Александра Морозова)

ГУМ. Поэма (1968)

«Русское»: из «Третьего сборника»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Третьего сборника» (архив Александра Шаталова)

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Третьего сборника» (архив Александра Морозова)

Не включённое в сборники (архив Александра Морозова)

Стихи на случай

Три длинные песни. Поэма (1969)

«Оды и отрывки»

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Четвёртого сборника» (архив Александра Жолковского)

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Оды и отрывки» (архив Генриха Сапгира)

Не вошедшее в книгу «Русское»: из сборника «Оды и отрывки» (архив Александра Морозова)

Не включённое в сборники (архив Александра Морозова)

«русское»: из «Пятого сборника» (1971)

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Пятого сборника» (архив Александра Шаталова)

Не включённое в сборники

Автопортрет с Еленой. Поэма (1971)

«Золотой век». Идиллия (1971)

«Русское». Текст (1971)

«Русское»: из сборника «Азия» (1972)

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника» (архив Александра Жолковского)

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника» (архив Александра Шаталова)

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Шестого сборника» (архив Льва Кропивницкого)

«Русское»: из сборника «Прощание с Россией» (1973–1974)

Не вошедшее в книгу «Русское»: из «Седьмого сборника» (архив Александра Шаталова)

Не вошедшее в книги