Эшли Форд

Плохая хорошая дочь. Что не так с теми, кто нас любит

Ashley C. Ford

Somebody’s Daughter

© 2022 by Ashley C. Ford. This edition published by arrangement with Massie & McQuilkin Literary Agents and Synopsis Literary Agency

© Перфильев О. И., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается моей семье и моим друзьям, которые стали мне родными

Пусть здесь и бушует

Сильный ветер,

Но сквозь доски крыши

Этого разрушенного дома

Пробивается лунный свет.

Идзуми Сикибу

Имена и узнаваемые черты некоторых описанных в этой книге людей были изменены

Эшли,

должен признаться, я был удивлен, получив от тебя письмо. Я только что вернулся с работы, когда один из охранников исправительного учреждения принес мне почту. Я подумал, что это какая-нибудь заказанная мною книга или газета, потому что я почти никогда не получаю письма.

Эшли, не пойми неправильно, но через год будет двадцать лет, как я нахожусь в заключении, а это значит, что твое письмо было первым, которое ты написала мне почти за двадцать лет. Я даже поначалу не знал, как реагировать на него, а только медленно перечитывал слово за словом.

Ты права, утверждая, что ты теперь женщина, а не девочка. Поэтому я не буду обращаться к тебе как к маленькой девочке, а буду говорить с тобой как с женщиной. Но учти, что для меня ты всегда останешься моей маленькой девочкой, не говоря уже о том, что самой милой и лучшей на свете.

Я не знаю, почему Господь даровал мне тебя. Я не заслуживаю такой дочери, как ты, но Бог послал мне тебя не без причины, поэтому я очень рад быть твоим отцом. Прошу тебя! Пожалуйста! Прости меня за всю боль, которую я тебе причинил в жизни.

Я собираюсь прожить достаточно, чтобы выйти из тюрьмы. Я собираюсь устроить свою дальнейшую жизнь. Я хочу показать тебе и твоему брату Ар-Си, как сильно я люблю вас каждую секунду. Эшли, твой отец вернется домой. Не могу обещать, когда точно это случится, но я даю слово, что обязательно вернусь.

С неизменной любовью,

папа

1

– Просто имей в виду, что ты всегда можешь вернуться домой.

Вот оно и случилось. Я ожидала, что мать точно произнесет эти слова, заранее ненавидя этот момент. За два года до ее звонка я переехала в Бруклин из Индианы и поселилась во Флэтбуше со своим бойфрендом Келли. Наши оставшиеся на Среднем Западе друзья строили дома с четырьмя спальнями на площади в один акр под ипотеку, сравнимую с ежемесячной арендой нашей односпальной квартиры. Прожив в городе год-другой, я стала восхищаться всем тем, что раньше считала обычным для любого дома. Посудомоечными машинами, стиральными машинами со встроенными сушилками, задним двором. В нашей квартире из всего перечисленного была только посудомойка, при работе которой на второй стадии цикла с глухим грохотом сотрясались полы и стены. Расхаживая по полу, я ощущала ногами вибрацию.

Чтобы ответить на звонок матери, я встала из-за стола во время ужина. Она до сих пор жила в Форт-Уэйне, моем родном городе. Я же с тех пор, как окончила колледж одиннадцать лет назад, не раз поменяла не только дом, но и город. Она звонила раз в несколько недель – я отвечала примерно на один из двух звонков, – и мы обычно мило болтали минут десять-пятнадцать. Я научилась поддерживать легкую беседу – по крайней мере, я убеждала себя в этом, – стараясь ничего не усложнять и не врать. Мне не хотелось врать ей. Мне хотелось разговаривать с матерью так же, как я разговаривала с большинством других людей и с самой собой. Но она была не просто «какой-то человек», а моя мать, так что задача выглядела невыполнимой. Существовали определенные границы. Мы касались только тех тем, обсуждение которых не закончилось бы спорами, то есть таких, которые по большей части заставляли нас обеих смеяться.

Когда она произнесла фразу о том, что я всегда могу вернуться домой, какая-то часть меня захотела в ответ закричать: «Мама, я люблю тебя, но скорее вылезу из кожи вон и стану драться с каждым встречным на улице, чем мы снова будем жить под одной крышей». Этот красочный образ отражал мои чувства, которые я не осмеливалась выразить вслух из страха нарушить спокойный ход беседы. Перевести все в шутку я не могла, потому что в какой-то степени и вовсе не шутила. Я сердилась на себя за такие мысли, поскольку понимала: ей будет больно узнать, что я всегда так думала. Заодно я сердилась на себя и за то, что не осмелилась высказать это вслух. За то, что заботилась о ее чувствах, боясь сказать правду.

До ее звонка мы с Келли ужинали. Мы были живущими вместе любовниками, пытающимися понять, обладаем ли мы способностью превратиться из любящих друг друга людей в семью, которой мы хотели стать. Мы всячески украшали наше жилище, наше Гнездышко, как мы любовно называли это тесное, но милое пространство. Развешивали дешевые плакаты в рамках на стенах, расставляли по полкам статуэтки и небольшие чучела животных. Строили своего рода баррикаду между нашими мягкими внутренними «я» и жесткой городской средой. Мы не то чтобы не могли снести удары этой среды – просто не привыкли к ее ритму, но все еще надеялись каким-то образом приспособиться к ней. Каждый день мы возвращались домой, к нам домой, и я ощущала защитную силу стен, окружавших пространство нашей общей любви.

У нас была небольшая кухонька, в которой я хотела готовить для кого угодно, хотя в большинстве случаев этим кем-то оказывался Келли. Мне еще многому предстояло научиться, но, как ни странно, таланты во мне все же обнаружились. Готовка была одним из способов успокоиться, собраться с мыслями и одним из вариантов, который мне предложил психотерапевт. «Постарайтесь уделять время приготовлению вкусных блюд, от которых вам станет лучше на душе. Разве кто-то сделает это лучше вас самой?» Совет был как раз того рода, какой дают за деньги. Я до сих пор готовлю. Увлеченное составление обеда или ужина стало для меня занятием, более всего похожим на хобби.

В тот вечер, когда позвонила мама, я готовила пасту. Я всегда старалась рассчитать время так, чтобы блюдо было готово как раз к появлению Келли, чтобы его можно было подать через пару минут. Конечно, он бы съел мою пасту и холодной, но мне хотелось сделать все правильно. Келли работал в книжной лавке и, после того как закрывал ее, приходил домой не ранее чем без четверти десять, а чаще ближе к десяти, если ему приходилось дважды пересчитывать кассу. Я не всегда правильно рассчитывала время, но в тот вечер все получилось идеально. На наших тарелках дымились толстенькие полоски лингвини, политые приготовленным соусом из томатов с чесноком, от которых исходил пар, и мы уже держали в руках вилки.

Когда зазвонил мой телефон, лежавший на кухонном столе, я поморщилась, взглянув на экран. Я всегда старалась как можно реже брать телефон и даже смотреть на него. В свою очередь, Келли мог проходить полдня, даже не вспоминая, где находится его телефон. Не увлекался он и разными социальными сетями. Он часто просил меня отложить телефон, чтобы пообщаться с ним, особенно во время еды. В его просьбе не было ничего плохого, и я не возражала, если только не возникали неловкие моменты. Я и сама понимала, что слишком много времени провожу с телефоном, но иногда мне хотелось, чтобы он просто не обращал на это внимания, как это делала я. И мне самой нравилось находиться рядом с ним. Единственной причиной, по которой я все же решила ответить на звонок во время нашего совместного ужина, был тот факт, что мама более двадцати лет работала по одному графику и в будни после девяти почти всегда уже спала, если не раньше. Увидев на экране ее имя, я забеспокоилась и решила ответить.

– Привет, Мать! – произнесла я фальшиво-бодрым тоном.

Предполагалось, что такой тон позволяет как можно дольше сохранять веселый настрой, насколько это допускают обстоятельства. Обычно она отвечала таким же фальшиво-бодрым тоном: «Привет, Дочь!», а потом мы обе хихикали и говорили друг другу что-нибудь бестолковое, обменивались сплетнями или задавали какие-нибудь повседневные вопросы. Но на этот раз мать ответила: «Привет, детка», и я поняла, что она позвонила не просто посплетничать. Я решила уединиться в спальне.

Закрыв за собой дверь, я села на кровать. От ожидания дальнейших слов у меня сжалась грудь. Я начала считать вдохи и выдохи, как мне советовал когда-то первый психотерапевт, но не вспомнила, на сколько именно нужно задерживать дыхание и сколько секунд выдыхать. Я никогда всерьез не задумывалась о дыхании, пока не наступал нужный момент, а тогда уже бывало слишком поздно. Я слышала, как люди описывают панику, – как будто внутри них что-то поднимается. Для меня же паника – это напряжение мышц, глухой стук в затылке, сосание под ложечкой и мурашки по коже. Ничего при этом не поднимается и не опускается. А распространяется по всему телу.

«Кто-то из моих братьев или сестра?» Больше всего я боялась, что мать позвонила мне, потому что с ними что-то произошло. Начиная со старших классов, а может, и чуть раньше, мне постоянно снились кошмары о том, как кто-то из них умирает. Правда, слава богу, никаких ужасных подробностей в тех кошмарах не было. Даже в самых худших снах я не видела тот самый момент смерти. Я всегда приходила уже потом, и мне оставалось только смиряться с последствиями их потери, а проснувшись, убеждаться в том, что мои любимые люди до сих пор со мной. Мать знала про мои кошмары и не раз отсылала меня обратно в кровать после того, как я врывалась в ее комнату, чтобы прислушаться к сердцебиению младшего брата или посмотреть на то, как равномерно поднимается и опускается спина сестры, тяжело дышащей, но живой, просто находящейся в глубоком сне. Кошмары усилились, когда я уехала в колледж и когда окончательно покинула Индиану.

Голос матери вернул меня к нашему незаконченному разговору. Она успокоила меня:

– Все в порядке. Все живы.

Верхняя половина моего тела обмякла от облегчения, и я рухнула на кровать. Я закрыла глаза и, чтобы погрузиться в темноту, прижала руку к закрытым векам, пока перед глазами не показался фон пурпурно-черный, как кульминация синяка.

Если звонок касался денег, то мне хотелось, чтобы она сказала об этом прямо, после чего я бы согласилась или не согласилась ей помочь, и дело с концом. Мать вздохнула, чувствуя мое напряжение. Хотя она и не говорила об этом вслух, но ее все-таки немного раздражало, что я была уже взрослым человеком, который мог проявлять неудовольствие в ее адрес. Как бы мы ни старались обходить молчанием такие моменты, но когда мы испытывали недовольство друг другом, это было понятно без всяких слов. Наконец она заговорила:

– Твой отец выходит из тюрьмы.

Дыхание замерло у меня в горле где-то между ртом и легкими, как будто неуверенное в том, где оно сейчас нужнее. Сердце заколотилось, посылая кровь во взывающие к нему дальние уголки тела, руки задрожали. «Как же там контролируют дыхание? Вдох на счет «шесть», выдох на счет «шесть»? Или шесть на вдох, семь на выдох?» Неужели я сейчас заплачу? Дрожащей рукой я провела по лицу, чтобы убедиться в том, что еще не заплакала. Нет, никаких слез. Мать продолжала молчать, и пауза вовсе не казалась фальшивой. Было ощущение, как будто она позволяет мне собраться с мыслями и найти нужные слова для передачи моих чувств, независимо от того, какие у меня появятся мысли и как они заставят меня отреагировать.

Пульс ощущался уже во всем теле, особенно в ушах, остро воспринимавших глухие удары. Я с трудом пошевелила губами, чтобы сформулировать единственный вопрос, который более или менее отчетливо всплыл в моем сознании:

– Когда?

– Примерно через две недели. Я только сейчас узнала, что он возвращается домой.

Она снова помолчала, и я опять испытала благодарность за то, что она дала мне время собраться с мыслями.

– Ты в порядке?

Я не была в порядке, но мне не хотелось говорить о том, насколько я сейчас растеряна и волнуюсь. Конечно, было облегчением узнать, что с моими братьями и сестрой ничего не случилось, и к тому же она не сделала и не сказала ничего плохого. Вопрос прозвучал так, будто ее действительно заботило мое самочувствие; пожалуй, так оно и было. Сказать по правде, я всю жизнь ожидала услышать, что мой отец выходит из тюрьмы, но теперь, когда мне наконец сообщили об этом, я испытывала только одно ощущение – желание повесить трубку.

Как обычно, когда мать проявляла сочувствие, у меня возникал соблазн проглотить наживку. Поверить в тот фантастический вариант, что когда-нибудь я начну разрушать стены, разделявшие нас, и то же самое сделает она. И всякий раз я под конец укоряла себя за то, что отошла от обычного развития беседы, не избрала путь наименьшего сопротивления и позволила себе зайти слишком далеко на неизведанную или запретную территорию. Или, что еще хуже, дала втянуть себя в ее фантазии о том, что мы уже близки. Если мы с матерью и делились чем-то личным необдуманно, то речь скорее всего шла о тлеющем угольке мечты, что однажды мы будем щедро пожинать плоды цветущей связи между матерью и дочерью, корни которой мы даже и не думали подпитывать все это время.

Я ответила, что в порядке. Она не стала настаивать, а я ничего не добавила. Подумала, что она вовсе и не рассчитывала услышать от меня никакого ответа, и эта единственная мысль казалась настолько убедительной, что я промолчала. Просто поблагодарила ее за сообщение об отце, сказала, что люблю ее, выслушала ответное признание и повесила трубку.

В замешательстве я вернулась на кухню и села рядом с Келли, испытывая лишь одно желание – побыть рядом с ним. Мне не хотелось, чтобы до меня дотрагивались, даже когда я мысленно призывала себя сдерживать слезы. Телефон я положила на кухонный стол экраном вниз. Келли еще приканчивал свою порцию, но перестал есть и повернулся ко мне. В голове у меня закружились слова, образы, обрывки бесед, музыка и цвета – и все это в таком пестром и быстром вихре, что я едва улавливала какие-то значения их сочетаний и не могла понять, что именно они хотят сказать мне. Будь у меня такая возможность, я бы позвонила бабушке, сообщила ей новость и выслушала в ответ ее громкое: «Бог всеблаг!», как будто она специально молилась именно о таком исходе. Она была довольно религиозной женщиной, и хотя я никогда не разделяла ее веру, ее радостные восклицания приносили мне утешение, когда я больше всего в нем нуждалась.

Как сейчас.

Я снова попыталась проконтролировать дыхание и успокоиться или хотя бы не волноваться настолько, чтобы говорить без слез. Череда эмоций проходила сквозь меня быстрее, чем я могла опознать и назвать их. Единственное, что я осознавала, – так это то, что теряю контроль над собой, а потерю контроля я воспринимала как смерть, по крайней мере телом, если не разумом. Если не задумываться о чувствах, то их вроде как не ощущаешь, а если их не ощущаешь, то они не смогут тебя убить.

– Что случилось? – спросил Келли.

Я взяла в руки вилку и попробовала пасту. Она уже остыла. Она была по-прежнему хороша, но не идеальна. Немного пожевав, я проглотила и заговорила, не поднимая глаз:

– Через две недели из тюрьмы выходит мой отец.

И продолжила есть.

Келли замер и уставился на меня широко открытыми глазами, немного приоткрыв рот, но тут же закрыл его.

– Отлично. И как ты к этому относишься?

– Не знаю, – ответила я, посматривая на свой телефон и размышляя о том, не перезвонить ли матери, чтобы узнать подробности.

Но что я ей скажу? На какие из моих вопросов она сможет ответить? А если бы я и сумела подобрать верные слова или верные вопросы, то я не настолько доверяла себе, чтобы точно их сформулировать. Если я перезвоню, даже если нужно перезвонить, то мы поссоримся. В этом-то я была точно уверена. Отставив тарелку, я, несмотря на все внутренние протесты, заплакала.

– Кел, – всхлипывала я. – Я на самом деле не знаю, как к этому относиться.

Сидя на табуретке, я хватала ртом воздух и вытирала слезы. Мой бойфренд терпеливо сидел рядом, посматривая на меня, и когда я опустила на колени одну руку, накрыл ее своей.

Я чувствовала, что знаю своего отца, и знаю, что он чувствует то же самое. На самом деле мы все это время по большей части лишь создавали мысленные конструкции друг друга, но не могли физически их подтвердить или опровергнуть. Мы воображали себе друг друга, представляли, какими мы окажемся, задолго до реальной встречи. Дядя Кларенс, брат отца, часто смотрел на меня, когда мы находились в одном помещении, и я иногда перехватывала его взгляд. В ответ он виновато улыбался, и улыбка его казалась такой знакомой и такой спокойной. «Извини меня. Но ты выглядишь точь-в-точь как мой брат, только поменьше и с косичками», – говорил он. Потом он обнимал меня, и мы вместе смеялись, чтобы прогнать грусть. Мне всегда хотелось, чтобы он рассказал побольше о своем младшем братце, которого так любил, о том человеке, который оставил мне свое лицо и почти ничего, помимо этого. Но дядя редко пускался в воспоминания. Да и встречались мы с ним не так уж часто. Но я продолжала мечтать.

В редких случаях, когда я навещала отца, наши встречи, пусть и приятные, были отягощены грузом наших ожиданий. Мы были рады увидеть друг друга, но не всегда могли сказать то, что хотели больше всего, из риска испортить мечты и фантазии другого. Мы никогда не обсуждали эту тему, но каким-то образом пришли к общему соглашению. Вроде негласного договора между эмоционально отчаявшимися отцом и дочерью. Контракт на поддержание поверхностной связи.

– Все в порядке, детка, – говорил отец, когда я по телефону пыталась извиниться за то, что не писала ему писем. – Напишешь, когда захочешь. Я терпеливо жду и всегда буду счастлив получить от тебя весточку.

Сам же он продолжал посылать мне письма. Он писал о том, что я его любимая девочка, его сокровище и что я лучшая дочь в мире, о какой только можно мечтать. На протяжении долгого времени это было все, что мне требовалось. Конечно, до тех пор, пока мне не понадобилось нечто большее.

2

Самое первое воспоминание о моем младшем брате Ар-Си: он ест переспелый помидор. Помню, как он вцепился в мясистую красную плоть, держа плод единственным доступным ему способом – сжимая изо всех сил. Это нормально для маленьких детей, которые еще не освоили моторные навыки. Для них нет разницы между «держать» и «сжимать». Он не умел по-другому, да и я, честно говоря, тоже. Конечно, внутренности помидора просочились между его маленькими пальчиками, свалившись на белый поднос. Когда он раскрыл ладонь, чтобы откусить кусочек, там оставались только холодные ниточки яркой кожицы и маленькие белые семечки.

Брат был таким маленьким, что не умел даже ходить, но я умела. Покопавшись на нижней полке холодильника, я нашла какую-то еду и попыталась нарезать ее для него ножом для масла. Он же плакал, сидя в ходунках, маленькие колесики которых катались по полу взад-вперед, когда он раскачивался во все стороны. Мама спала так крепко, что его крики не разбудили ее. Мне не хотелось, чтобы она просыпалась, и я решила помочь ей. Я старше брата на четырнадцать месяцев, так что мне, по-видимому, было тогда около трех лет, и это – мои первые воспоминания. Наверное, мое рождение стало для матери настоящим чудом. Ей еще в подростковом возрасте удалили один из яичников, и врач заявил, что другой не будет работать. Но, очевидно, в моем случае он сработал. Затем родился Ар-Си, и я перестала быть чудом. Я стала старшей сестрой, и мне это нравилось. Я с самого начала очень сильно полюбила его.

Я видела, как мама кормит его всякий раз, когда он плачет, поэтому решила, что еда доставит ему удовольствие. Он был моим лучшим другом. Я всячески заботилась о нем. Гладила его по голове и шептала: «Не плачь, малыш, не плачь».

Когда я уже училась в колледже, один из психологов в консультационном центре кампуса сказал, что я не должна помнить ничего из этого, потому что я тогда была слишком маленькой. По его словам, у большинства людей не остается никаких воспоминаний о том времени, когда им было два-три года. Я же сказала, что говорила целыми предложениями еще до того, как научилась ходить, о чем мне при каждом удобном случае напоминала бабушка.

– Ты просто не могла шагать прямо. Мы прозвали тебя «Ковылялка Ли»! – повторяла бабушка, содрогаясь от смеха всем телом и заражая им остальных, даже меня, пусть даже мне было слегка неловко от таких ее признаний. – Но ты показывала на какую-нибудь вещь и четко говорила: «Хочу вот это!» Я тогда еще думала: «Что же это за ребенок такой?»

При этих словах бабушка качала головой, изображая растерянный взгляд, который, по всей видимости, сохранила с тех пор.

Я рассказала психологу о склонности моей бабушки преувеличивать мои младенческие интеллектуальные способности, так что все это может оказаться неправдой. Он что-то записывал в тетради, а я продолжала рассказывать ему истории из детства, насколько я их помнила. Самые ранние мои воспоминания походят на засвеченные полароидные снимки, размытые по краям и с пятнами по центру. Затем, к четырем годам, картинки становились четче и чище, и их начинали сопровождать голоса. Самый громкий голос принадлежит брату, еще не умевшему как следует произносить мое имя:

– Хэши? Ты где? Где моя Хэши?

Брат настолько любил меня, что мне было легко поверить в то, что я хорошая. В каком-то смысле я была неиспорченным ребенком. Я не сомневалась в себе. Если я решала что-то попробовать, то обязательно пробовала. Если у меня не получалось задуманное, то я пробовала снова. А если получалось, то переходила к чему-то новому. Я не всегда настолько боялась мира, окружавших меня людей и того, что они могут со мной сделать. На заре жизни я нутром чуяла: не имеет значения, чем занимаются другие или что они обо мне подумают. Тогда я верила в себя.

В четыре года я научилась просыпаться и лежать тихо в ожидании рассвета. Мне хотелось увидеть солнце на рассвете, а для этого нужно было не спать. Желания маленьких детей кажутся такими же маленькими, пусть даже и связаны с небом. Все, о чем мы мечтаем в детстве, – это всего лишь вопрос времени и усилий. Тогда еще слишком рано размышлять о своих недостатках и о том, что нас сдерживает.

В свое время огромное впечатление на меня произвела детская книжка про Солнце. Помню, с каким восхищением я взирала на нашу воспитательницу, простиравшую правую руку с разведенными пальцами для подчеркивания размеров; в левой, тоже немного отведенной в сторону, она держала книгу. Таковы были ее простодушные попытки дать дошколятам представление о невероятной величине нашей дающей жизнь всему миру звезды.

Она произнесла слова «солнечный свет», и мы хором повторили их. Глаза воспитательницы перескакивали с одного предмета на другой в нашем небольшом помещении в поисках того, что могло бы подтолкнуть нас к нужным выводам. Ни серовато-коричневые плитки на полу, ни такого же оттенка потрепанный, с пятнами ковер нисколько не помогали передать суть того, о чем она рассказывала. Как и серое небо, низко нависшие плотные облака, моросящий дождь за окном позади нее. И все же она просила нас сидеть смирно и молчать, пытаясь объяснить что-то про устройство Вселенной, пока жизнь учила нас полностью погружаться в наши собственные дела.

Мне хотелось получать новые знания. Я сидела тихо и ждала продолжения рассказа про Солнце. Учительница открыла книгу на предпоследней странице с потрясающей иллюстрацией. Огромные оранжевые, золотые, желтые вихри с розовыми всполохами навсегда запали мне в душу.

Я не смела даже вздохнуть.

Я повторяла слово «рассвет», распускающееся бутоном на кончике моего языка. Редкие слова достойны тех чудес, которые они описывают. Глубокое «а», погруженное в горло, и верхнее «е», устремленное наружу, к свету и теплу.

Я уверена, что мне и до этого приходилось видеть рассвет, как и слышать само это слово. Небо уже тогда было в моем списке самых любимых вещей. По его виду всегда можно было догадаться о том, что меня ожидает. Солнечный день означал прогулку с семьей, особенно с моим братом Ар-Си, лучшим другом и самым замечательным товарищем по играм. Иногда с нами играла даже мама.

В дождливых днях тоже было свое очарование. Мы с мамой и братом сидели вместе на диване, переплетя ноги и руки, и смотрели фильмы. У нас было четыре или пять детских фильмов на кассетах, и брат знал их все наизусть. Иногда он полностью погружался в происходящее на экране, не сводя с него взгляда и повторяя диалоги одновременно с актерами. Мама, нахмурившись, восклицала: «Помолчи, или я выключу телевизор!» – и тогда он утихал. Но через какое-то время забывался и снова принимался повторять слова героев фильма.

Устав от детских фильмов, мама порой включала что-нибудь для более взрослых зрителей. Мы с братом смотрели и это. Моя одержимость рассветами и закатами только усилилась благодаря заставкам к моим любимым телесериалам «Золотые девушки» или «Чайна-Бич». Солнце над нашим домом никогда не походило на тот фантастический огненный шар из книжки воспитательницы, но я видела нечто подобное по телевизору. Я знала, что где-то такое бывает.

В тот день, возвращаясь из детского сада на заднем сиденье машины, я решила, что хочу рассвет. Я понимала, что рассвет, как и его краски, не могут принадлежать мне одной. Некоторые вещи слишком ценны, чтобы ими не делиться. Они просто происходят, и тебе остается лишь найти подходящий момент, чтобы стать частью происходящего вместе с теми, кому тоже повезло оказаться в нужное время в нужном месте.

В первую ночь, когда я впервые попыталась увидеть рассвет, мама кого-то ждала. Обычно мы с мамой и Ар-Си спали на одной кровати в студии, но тем вечером она уложила нас на диване, что значительно осложнило мои планы. Окно располагалось прямо за кроватью, но не за диваном. Когда я просыпалась перед тем, как отправиться в детский сад, я охватывала взглядом остатки великолепных красок на небе, но этого было недостаточно. Я убедила себя в том, что рассвет выглядит иначе, ярче, великолепнее. Мне хотелось настоящего зрелища, и я знала, что достойна увидеть его. «Я хочу рассвет и увижу его» – такова была простая истина, засевшая в моей детской голове, и я намеревалась во что бы то ни стало добиться задуманного.

Вид с дивана меня не устраивал. Тем не менее я попыталась не спать, хотя бы ради тренировки, – но тепло ног брата, прижатых к моим ногам под одеялом, погрузило меня в туман дремоты, растопившей всю мою решительность. Умом я сопротивлялась усталости, но все же близость теплого тела вскоре убаюкала меня.

Когда я проснулась на следующее утро, солнце уже находилось на небе, а телевизор был включен. До меня донеслись слова рекламы: «Курение – это яд. Сигареты убивают». Я протерла сонные глаза и увидела пачку сигарет, торчащую из черной маминой сумочки. Вдруг она не знает, что курить нельзя? Я встала, чтобы сказать ей, но в комнате ее не было. За закрытой дверью ванной был слышен шум. Я поняла, что она занимается там своими делами, но не могла дождаться, пока она выйдет, чтобы спросить разрешения. Выхватив из сумочки небольшую картонную коробку, я по одной выбросила все сигареты в мусорную корзину, набитую остатками вчерашнего ужина, состоявшего в основном из консервов. Когда мама наконец-то вышла из ванной, я рассказала ей о том, что узнала про сигареты по телевизору.

– Они могли убить тебя!

Мама закатила глаза и стала с серьезным видом искать сигареты. Только тогда я поняла, что, возможно, маме не понравится, что я уже выбросила их.

На ее лице отразилась паника, а вслед за ней запаниковала и я. Когда мы с братом вели себя плохо, мать налетала на нас с кулаками, и в такие моменты у меня всегда появлялась мысль, что я умру. Не думаю, что мать сознательно хотела нас убить. Дело было в ее глазах. Гнев матери высасывал весь свет из ее глаз, и тогда она казалась какой-то чужой, посторонней. Как будто в ней уживались два человека: любящая Мама и иногда возникавшая на ее месте раздраженная Мать. Мать ощущалась отдельно, вне нашего общего гармоничного существования. Она возникала откуда-то изнутри Мамы и делала за ту всю грязную работу. Порой такой необходимой «грязной работой» становились мы с братом.

Я тихонько сидела на диване, наблюдая за матерью, стараясь не шевелиться. Я знала, что мама рано или поздно найдет сигареты в черном мусорном мешке, причем некоторые из них – порванными пополам для надежности, и тогда меня накажут. И я уже заранее боялась боли.

Донести на себя я не могла и не хотела. Во мне уже тогда было развито чувство самосохранения. Честность не всегда была лучшим вариантом поведения. Взрослые часто повторяли, как важно говорить правду, что честные всегда получают по заслугам, но я знала, что это не так.

Наверное, раньше был случай, когда я, натворив что-то плохое, осознала это и призналась. Должно быть, наказание за тот забытый проступок оказалось достаточно суровым, потому что позже я никогда не признавалась ни в одном грешке, вытворенном в одиночестве. Я научилась хранить тайны о своем плохом поведении. Никаких признаний и откровений! Если кто-нибудь и захотел бы узнать побольше, насколько плохой я могла быть, ему пришлось бы подобраться ко мне поближе, но никто и не пытался.

Мать продолжала искать сигареты. В какой-то момент я понадеялась на то, что она подумает, будто сама их куда-то дела. Иногда это случалось. Такой исход стал бы для меня самым благополучным, но я не была настолько везучим ребенком, а потому просто сидела в ожидании неизбежного.

День медленно тянулся под грузом моего нарастающего страха. Тем вечером я опять заснула рано, обессилев от разлившегося по всему телу нервного ожидания. Проснулась я, судя по ощущениям, в каких-то тисках. Меня сдавило со всех сторон. Телевизор орал. Участники передачи громко кричали, и я не понимала, почему мама не убавляет звук. Голос был слишком близко, а тиски слишком плотные, чтобы я продолжала находиться где-то между сном и реальностью.

– Эшли! – голос матери окружал меня подобно эху звонкого колокола; она схватила меня обеими руками, подняла и потрясла, повторяя: – Проснись!

Я пробудилась достаточно, чтобы понять – меня разбудила не Мама, а Мать. Она застала меня врасплох посреди ночи, и мне некуда было спрятаться от совершенного мною плохого поступка. Мать вытащила меня из кровати, силком приволокла на кухню и показала длинным красивым пальцем, принадлежащим моей настоящей маме, на открытую корзину для мусора. Я даже не потрудилась спрятать сигареты поглубже в мусорном мешке; они так и лежали сверху, с обвинением поглядывая на меня, и я признавала свою вину. Я знала, что виновата. Мусор знал это. А теперь знала и Мать.

Засыпала я тяжело, но была рада, что Мать не потеряла контроль. Она немного дала волю рукам, но я не умерла.

И все равно рассвет будет моим. Только в другой раз.

На следующее утро, проснувшись, я увидела знакомую мне Маму, и мы обе продолжили заниматься своими делами как ни в чем не бывало. Я не винила Мать в том, что она наказала меня. Я понимала, что сама была виновата. Иногда я действительно вела себя плохо, а иногда другие плохо поступали со мной. В любом случае за дурным поведением следовало наказание. Мне хотелось верить в то, что это правда. Что все так или иначе находится под моим или чьим-то контролем. Любая моя вина – это мой выбор. Только от меня зависит, получу ли я сегодня, утаю или совру.

Я решила притвориться хорошей – самым хорошим ребенком, какой только может быть. Тихим и спокойным. Весь день – в детском саду, после него и почти все время дома – я постоянно молчала и открывала рот, только когда ко мне обращались. Это сработало. Мама сказала: «Сегодня ты такая хорошая девочка!» Я улыбнулась, но ничего не сказала.

Я вела себя настолько тихо, что мама не заметила, что мои глаза были открыты, когда она засыпала. Она не обратила внимания, что я перешептываюсь со своей тенью, чтобы не заснуть. Она не почувствовала, как я склонилась над нашим деревянным изголовьем в предрассветных сумерках, откинула бордовую занавеску и встретила рассвет в одиночестве. Солнце вставало для меня – для меня одной – и раскрасило небо в некое подобие разведенных в чашке с молоком разноцветных хлопьев «Лаки Чармз». Нежно-розовые и лавандовые подбрюшья облаков превращались в кроваво-оранжевые. Я шептала своей тени, что хочу удержать солнце для себя. Тень в ответ шептала советы о том, как сохранить воспоминания. Я наблюдала за подъемом солнца, пока оно не начало слепить глаза, а потом сомкнула веки и постаралась запомнить.

Мама не знала, что я могу вести себя плохо и при этом наслаждаться рассветом. Она не знала, что я умею хранить свою правду и свои воспоминания внутри себя. Но я знала.

3

Прежде чем учительница показала мне яркие пастельные цвета рассвета, я подружилась с темными цветами бабушкиной спальни. Комната пропахла ее пудрой и лосьонами и по запаху производила впечатление кондитерской лавки, а не места для отдыха. Не раз ей приходилось вырывать различные средства для ухода за кожей из рук внуков и внучек, облизывающих, откусывающих или проглатывающих драгоценное содержимое упаковок с веществами, источающими уж слишком привлекательные ароматы, чтобы оказаться несъедобными. Что-то в обстановке спальни моей бабушки наводило на мысли о безопасности, и это было единственное место, в котором я не возражала оставаться в одиночестве.

Тишина не заставляла меня почувствовать тесноту пространства – скорее, наоборот, расширяла его. Именно тут, как нигде больше, я ощущала себя частью этого пространства. Когда я выключала свет, никто не догадывался, что я здесь, рассказываю сама себе всякие истории и создаю разные безопасные миры у себя в голове. Другие обычно проходили мимо, не зная, что я сижу тут рядом с ними в темноте.

Не помню, запирала ли бабушка свою комнату или я просто знала, где лежат ключи, – скорее всего, последнее. Однажды я вошла туда, не включив освещение. Из окон на кухне и в гостиной, которые разделяли лишь несколько футов, просачивалось немного света. Я начала напевать себе под нос мелодию из своего любимого мультфильма «The Littl’ Bits» («Маленькие существа»). Никто, кроме собственной тени, меня не слышал, и потому я пела свободно, не опасаясь наказания. В последний раз, когда я пела эту мелодию, получила в благодарность шлепок по губам. Конечно, потом взрослые поняли, что я не обзывала никого «маленькими сучками», а просто невнятно произносила слова из песенки, как это бывает с малышами. Пересказывая эту историю, они смеялись. Но, поднимаясь по ступенькам в спальню бабушки, я без всякого страха кружилась в такт мелодии. Потом щелкнула выключателем и замолчала.

Бабушка предала меня. Или, по крайней мере, мне так показалось. В ее спальне было полным-полно игрушек. Маленькая барабанная установка, самосвал Tonka, кукла-младенец, настольная игра, название которой я не смогла прочитать или не сохранила в памяти. Под ними лежали другие игрушки, а за ними – еще больше игрушек. Оказалось, у нее все это время было столько всяких игрушек, о которых я мечтала, а она даже не делилась ими со мной. Со мной! Бабушка была моим лучшим другом после Ар-Си. И заодно своего рода вторым родителем, поскольку отец находился в тюрьме. Даже когда мы с мамой и братом оставались втроем, без бабушки Билли возникало ощущение какой-то незаконченности.

Почему она скрывала от меня игрушки? И при этом говорила матери: «Иногда я ощущаю такое родство с Эшли, что мне кажется, будто именно я ее родила». И, насколько я помню из постоянных пересказов этой истории, мать отвечала: «Ну, вообще-то ты ее не рожала».

Во мне забрезжила какая-то догадка, и я поняла, что лучше уйти. Я не должна была видеть эти игрушки, даже если и не знала почему. Я лишь надеялась немного побыть одной, попеть, покрутиться, пошептаться со своей тенью. А вместо этого совершила очередной плохой поступок, который тоже останется в тайне. Во всяком случае, никто не пострадает. Никому не придется выдавать свои секреты.

Через несколько недель я позабыла о сокровищах в бабушкиной спальне. Страх того, что взрослые узнают о моем пребывании там, перевесил желание расспросить их о подробностях. Я должна была забыть игрушки, забыть свои ощущения. Мне следовало перестать пробираться в места, в которых мне находиться не полагалось. Мне не хотелось попадать в беду, но еще сильнее и навязчивее был страх, что я открыла дверь в какое-то место, откуда нет возврата.

Начался праздничный сезон, принесший столь необходимое мне отвлечение. Мы с братом спали в огнях рождественской елки, и перед сном, закрыв глаза, наблюдали за тем, как перед нашими веками переливаются синие, оранжевые, красные и фиолетовые огни. По крайней мере, однажды мама усадила нас, завернутых в одеяла, на заднее сиденье машины вместе с закусками и напитками, и мы поехали куда-то в вечерний сумрак среди снегопада. Мама не говорила, куда мы едем, но было понятно, что на север.

Центр Форт-Уэйна был почти безлюдным, и мама свернула на улицу с односторонним движением с нарядно украшенными историческими зданиями, проехавшись сначала на запад, а потом на восток. Наша официальная прогулка началась с хлебопекарни, где механическое колесо продолжало бесконечный процесс нарезания хлеба. Запах горячего теста, сахара и дрожжей пробуждал рождественское настроение. Пекарню украшали мигающие гирлянды, каскадом свисавшие с нижней опоры не перестававшего вращаться колеса. Мы проехали мимо банка PNC, возле которого были установлены освещенные фигуры Санта-Клауса с его оленями более чем в натуральную величину. Санта подмигнул мне. Я понимала, что это игра света и тени, но подмигнула в ответ на тот случай, если об этом эпизоде узнает настоящий Санта.

Под конец поездки мы добрались до площади с ярким зеленым венком, там мама остановилась и вывела нас из машины. Мы втроем прыгали под венком, установленным слишком высоко, чтобы до него вообще кто-то достал. Мы на это и не надеялись и все же не прекращали попытки. Потом мама кидалась в нас снежками, а мы кидались в нее в ответ. В талом снеге на наших волосах отражались зеленые фонари. Когда мы шли обратно к машине, мне, несмотря на холодную погоду, было очень тепло, но внутри росла грусть – она тянулась откуда-то из прошлого, которое я не могла вспомнить, но при этом не забыла окончательно.

Проснувшись в рождественское утро, мы увидели, что под елкой появились подарки; некоторые из них были завернуты, а по крайней мере один был слишком большим, чтобы его можно было завернуть. Мы с братом вскочили с кровати и помчались к елке, но я тут же остановилась, смирно ожидая раздачи подарков, как и советовала нам мама. Глаза мои не сразу сфокусировались, но я вдруг разглядела среди вещей перед нами маленькую барабанную установку. Я уселась рядом с мамой и братом не сразу, но она не заметила моих колебаний. Как бы мы ни были возбуждены, но она с еще бо́льшим волнением ожидала, когда мы начнем разворачивать и разрывать упаковки, рассматривая материальные плоды ее усилий. Она вручила брату коробку, едва ли не вдвое превышавшую размер его головы, обернутую в бумагу с как будто от руки нарисованными изображениями елочек и украшений.

Ёлка. Вот чего не хватало в бабушкиной спальне. Если бы все те игрушки были завернуты в праздничную упаковку и лежали под елкой, они были бы точь-в-точь как те, что мы открывали сейчас. Я вновь осознала, какой плохой поступок совершила тогда, и не понимала, что делать с возникшей грустью. За те секунды, которые потребовались брату, чтобы разорвать бумагу с елочками, отделявшую его от новенького желтого самосвала Tonka, я поняла, что Санта-Клаус ненастоящий. Однажды я нашла внутри себя потайное место, защищая свое «плохое я», ту часть себя, которая предпочитала не говорить правду, но раньше мне не приходило в голову, что свое «плохое я» может быть у каждого. То самое «я», которое не говорит правду, поскольку усвоило те же уроки, что и я, и знает, что тишина и темнота – хорошее место, где можно спрятаться от криков и пощечин.

Что-то внутри меня щелкнуло, я вдруг перестала восхищаться волшебством, а вместо этого стала притворяться, как взрослые. Я сотворила это с собой. В поисках своей тени я потеряла часть своего детского изумления перед чудом, не понимая, что это не торговая сделка. Мне захотелось плакать, и я заплакала. Потом посмотрела на Ар-Си, распахнувшего свои огромные глаза. Он улыбался и сиял подобно солнцу, вращая в руках свой новенький самосвал. Потом поднял глаза, ожидая, что я разделю с ним очередной радостный момент, как было лишь несколько мгновений назад. Я развела руки с растопыренными пальцами, обращаясь к самой радостной части своей жизни, своему брату.

– Ар-Си! Ты только посмотри, что нам принес Санта!

Я не знала, считать ли это ложью, еще одним пунктом в уже начатом мною списке своих плохих поступков, больших и малых. Я знала, что мой брат счастлив от того, что получил самосвал, и от того, что Санта счел нас достаточно хорошими и достойными такой редкой щедрости. Ради себя и брата я устроила настоящее представление. Я-то уже знала, что не настолько хороша. Я доказала это себе своим детским умом.

4

Однажды, когда мы по-семейному дремали на диване, я, окруженная руками и ногами матери и брата, наполовину проснулась и увидела в углу комнаты какого-то человека. Я моргнула, но он не исчез.

– Уходи, – прошептала я.

Он не ушел. Я испугалась, и как только это поняла, он протянул руку и поцарапал мне лицо.

Потом я проснулась по-настоящему, по-прежнему в окружении мирно посапывающих родных. Человек исчез. Значит, это был сон. По всему телу разлилось чувство облегчения, и я немного повертелась, чтобы принять более удобное положение. И ощутила что-то липкое на лице. Я провела по нему тыльной стороной ладони и поняла, что это горячая кровь, еще до того, как увидела ее следы на костяшках пальцев. Тут меня снова охватил страх. Я закрыла глаза и притворялась спящей до тех пор, пока не проснулась мама. Я не стала показывать ей свое лицо, ожидая, что она заметит сама. Она заметила буквально через несколько секунд после того, как открыла глаза. Она сказала, что я, должна быть, сама расцарапала себе лицо во время сна. Почистив царапину, она поцеловала ее и сказала, что, наверное, останется след. Потом я показала след бабушке и рассказала про человека из сна, ожидая, что бабушка станет утешать меня, скажет, что сны ненастоящие, а кошмары не всегда приходят, когда я закрываю глаза.

– Ты говорила с ним? – требовательно спросила она, добавив, что то, что я видела или мне приснилось (я уже сама не была уверена), возможно, было демоном.

– Нет! – вылетело у меня с ненужной агрессией детской лжи, но по ее лицу и тону я догадалась, что «нет» было единственным верным ответом на ее вопрос. В моей же памяти засело произнесенное шепотом и окутанное страхом слово «уходи».

Бабушка сказала, что демоны находят разные способы показаться нам в жизни, и даже в снах, и что их цель в том, чтобы одурачить меня, как и всех других, и склонить на совершение чего-то дурного.

– Враги, – так она назвала их. – Даже не пытайся заговорить с ними. Так они и проникают внутрь тебя.

Конечно, у меня возникла куча вопросов по поводу того, как именно это работает. Получается, что демоны хотят одурачить меня, заставить заговорить с ними, чтобы проникнуть внутрь меня и сделать… что? И зачем им я? Я ведь всего лишь ребенок. Тогда бабушка объяснила мне, что прямо сейчас я учусь быть хорошей женщиной, стараясь быть хорошей девочкой. Но когда мне исполнится двенадцать лет, я перед глазами Господа официально стану нести ответственность за любые свои плохие или неправильные поступки. Она сказала, что Бог присматривает за мной, но демоны делают то же самое в ожидании того, кем я решу стать и каким путем из хлебных крошек – праведным или неправедным – последую в первые двенадцать лет своей жизни.

– Если демоны сочтут, что ты достаточно слаба, то начнут принуждать тебя к поступкам, о которых ты даже не вспомнишь.

Наверное, поэтому я поверила своим двоюродным братьям, когда те сказали, что это я сожгла нашу первую квартиру. Да, она сгорела, это факт. В пламени исчезли фотографии младенцев, одежда и другие реквизиты жизни матери-одиночки с двумя детьми, но ничего этого я не помнила. Я помнила только рассказ двоюродных братьев о том, что я играла с вещами, с которыми нельзя играть, включила их в розетки и забыла. Они сказали, что все, что я любила, за исключением матери и брата, превратилось в пепел и прах, и я приняла вину на себя. Я не сомневалась, что так оно и было. А кто еще станет разговаривать с демонами?

Мы переехали в триплекс, в задней части которого располагалась квартира бабушки с одной спальней. Ее входная дверь находилась всего в трех-четырех футах от нашей задней двери, и наше маленькое семейство часто заходило к ней. В третьей квартире с двумя спальнями над нами жили младшая сестра матери с мужем и двумя детьми. Мы не так часто гостили у них, но лишь потому, что нас всегда можно было найти у бабушки. Я с двоюродными братьями часто валялась часами в траве позади нашего общего дома, разглядывая небо и стараясь рассмешить их. Все мы тогда были счастливы.

Насколько я помню, бабушка была первым человеком, которого я спросила про своего отца. Я сидела на ее кровати, а она рядом со мной раскладывала одежду из химчистки. У нее было так много платьев ярких расцветок с изображениями животных, а также расшитых блестками, что ими были забиты все полки в шкафу, а когда она пыталась освободить место для новых, одно-два старых платья обязательно сваливались на пол. В отдельном ящике хранились также многочисленные туфли и сумки, которые я видела только в церкви на воскресной службе, на праздничном концерте, на свадьбе или на похоронах. По ее словам, это были даже не самые лучшие ее вещи.

– О, когда я была молодой! – вздохнула она, и ее глаза совершили почти полный круг из одного конца спальни в другой. – Говорю тебе: когда я отправлялась послушать музыку или на танцы – вот тогда-то я была по-настоящему одета.

Плохо освещенный шкаф только усиливал мое любопытство. В одном углу горой стояли коробки из-под обуви, но, открыв какую-нибудь из них, можно было обнаружить что угодно: от пачки писем, которые я не могла прочитать, до ни разу не использованных украшений, за находку которых бабушка меня благодарила. Были там и старые семейные фотографии, которые я часто пересматривала. Я могла легко вообразить бабушку молодой, не такой, какая сейчас стояла рядом. Ей было всего сорок семь лет, но она успела дважды развестись, воспитать пять девочек и уже имела девять внуков и внучек с ожидаемым в квартире наверху десятым. Я подошла к ее шкафу и вытащила мой любимый набор фотографий из зеленой коробки в углу. Раскладывая их перед собой, я заметила несколько снимков, которые раньше никто не показывал и не выставлял на всеобщее обозрение, так что я могла спрашивать о них. Я всегда задавала какие-то вопросы, и бабушка была одной из немногих, кто даже не пытался меня остановить.

На одном старом снимке бабушка сидела на углу кровати в помещении, похожем на гостиничный номер. На ее лице расплывалась знакомая улыбка с широко расставленными зубами; она слегка откинулась, обнажив приличную часть бедра в доходящем едва ли не до пояса разрезе облегающего платья. Эта фотография была второй среди моих самых любимых. В ней было столько всего, что я обожала. Бабушка. Красивое платье. Но самое замечательное – это ее прическа. Большой круг «афро», образующий ореол вокруг ее сияющего лица с едва изогнутыми бровями. Ей нравилось подчеркивать свою красоту, и она всегда старалась выглядеть на все сто. Ни на одной фотографии она не казалась неряшливой, презирая это качество и в других людях. Она не находила никаких оправданий небрежности, особенно для себя. В моем представлении бабушка сразу пришла в мир красивой женщиной и продолжала ею быть, потому что именно этого и хотела. Она выбирала правильную одежду, правильные прически, правильные обувь и мебель. Не знаю даже как. Просто по наитию.

Бабушка даже с Богом говорила правильно. Когда мы ходили в церковь вместе и пастор приглашал собравшихся вознести хвалу Господу, горло у меня сжималось, а губы немели. Я уже знала наизусть несколько псалмов, но когда пыталась читать сама, пусть даже в безопасности запертой ванной, то всегда ощущала неловкость, видя свое отражение в зеркале. Бабушка же никогда не испытывала неловкости. По призыву пастора она с легкостью выдавала целую тираду на непонятном наречии. Судя по реакции окружающих, это был некий священный язык. После одного такого случая я спросила ее, о чем она говорила.

– Ты не поймешь, – ответила она. – Это способ, которому меня научил Бог для общения с Ним. Это особый язык для нас двоих. Для тебя он всегда будет звучать непонятно.

Однажды я притворилась, будто понимаю. После особенно бурной и эмоциональной воскресной проповеди тогдашнего пастора бабушка собралась с силами, взяла меня за руку и протиснулась к алтарю. Подойдя ближе к кафедре, я увидела, как пастор прикасается ко лбам других прихожан, молится за них, а затем как будто с силой толкает их на пол. Служки, мужчины и женщины в черных одеждах и белых перчатках, поспешно накрывали корчащихся в религиозном экстазе верующих короткими красными покрывалами. Люди на полу смеялись и плакали одновременно. Мне казалось, что они выглядят глупо и немного страшно. Мы с бабушкой стояли в очереди, и когда пастор повалил ее на землю, я хотела ударить его в ответ, но потом услышала ее смех. Моя бабушка, как и все остальные люди под красными покрывалами, извивалась на полу, преисполненная ни с чем не сравнимой радостью Святого Духа. Когда я начала смеяться, один из служителей церкви бережно потянул меня на пол рядом с ней и набросил на меня свое покрывало.

Мне было интересно, сколько моих знакомых уже научились разговаривать с Богом, и я задавалась вопросом, почему Бог дарует человеку только один способ общения с Ним. Разве это не скучно? Церковь и без того была достаточно скучной. Тем не менее никто другой не говорил о Боге так много, как моя бабушка, и это навело меня на мысль, что она, должно быть, ближе всех к Нему. Она должна была знать, какое обращение к себе Он предпочитает. Она всегда знала. Иногда о Боге говорила моя мама, а также несколько моих тетушек и взрослых друзей семьи – часто лишь для того, чтобы объяснить мне, как мое поведение огорчает Его. Насколько я знала, никто из них не разговаривал с Ним так, как бабушка. Но я знала не всех взрослых. У нас было так много родственников и друзей семьи, что всякий раз, как мать начинала общаться с кем-то тепло и с любовью, как со старым знакомым, мне казалось, будто это кто-то новый. И даже если я не знала человека раньше, то казалось, будто я забыла его, и мне нужно было напоминать, кто он такой. Фотографии в бабушкином шкафу хранили множество семейных историй, которых я прежде не знала, а некоторых не знаю до сих пор. Но мне всегда нравились истории.

Отложив фотографию бабушки в красивом платье, я взяла ту, которую еще не видела. В нижней ее части сидели мы с братом, заключив друг друга в объятия и преувеличенно широко улыбаясь на камеру – судя по всему, нам приказали так улыбаться. Нашу настоящую радость передают объятия на тусклом фоне. Края декорации смялись, и фотограф даже не потрудился их подрезать или выровнять. Пол выложен шахматной плиткой, нас окружают горохового цвета стулья различной степени изношенности. Над нами стоит улыбающаяся мама, устремив взор прямо в камеру. Ее обнимает мужчина с лицом брата. Глаза мужчины сияют счастьем. Я понимаю, что должна знать, кто это, но не знаю.

Без колебаний я поворачиваюсь к бабушке, протягиваю фотографию к ее лицу и спрашиваю:

– Кто это?

Бабушка прекратила сортировать одежду и посмотрела на фотографию.

– О, детка! – почти резко выпалила она, но смягчила ответ легким смехом.

Взяв фотографию у меня из рук, она поднесла ее поближе к глазам. Очки скользнули вниз по переносице, остановившись на самом округлом краю носа. Некоторое время она держала фотографию неподвижно, сжав губы и покачивая головой, а потом вернула мне.

– Страшный позор, что ты не узнаешь своего папу.

Я не помню времени, когда отец еще не находился в заключении, или попросту «в тюрьме», как я говорила на протяжении первых десяти лет жизни, но помню, как с трудом цеплялась за воспоминание о нем – за сам факт его существования. Маму, бабушку и брата я видела каждый день. Солнце приветствовало меня каждый день независимо от того, видела ли я его восход. Каждую ночь я молилась Богу, как меня учили. Я могла перечислить буквы алфавита, подпевать передаваемым по радио песням и даже завязывать шнурки при достаточной практике. Помнить обо всем этом было легко. Но образ моего отца, находящегося где-то далеко-далеко, исчезнувшего без всяких объяснений, постепенно угасал на заднем плане повседневной жизни четырехлетки, пока я окончательно не забыла, что и он когда-то был частью всего. Но прежде чем попасть в тюрьму, он тоже был дома, вместе со мной и мамой. Перед тем как исчезнуть, он любил меня.

Бабушка оглядела комнату, как будто кто-то мог нас слышать, а потом села на кровать рядом со мной. Я продолжала вглядываться в лицо мужчины, думая: «О да. Это мой папа». Я не сомневалась, что взрослые рассказывали мне о нем, но эти рассказы не запечатлелись в моей памяти. Наверное, тогда эта информация не показалась мне полезной. Наклонившись, бабушка сказала:

– Ты знаешь, как сильно он любил тебя?

Потом выпрямилась и посмотрела на открытую дверь. Далее слова полились из нее, как будто она сдерживала их долгое время и наконец-то смогла выпустить наружу.

– Твой папа брал тебя с собой почти всегда. Мог бы и на работу тебя привести, если бы было можно.

Она усмехнулась себе под нос и хлопнула меня по плечу, как старую подругу.

– Мама ужасно злилась на него за то, что он берет тебя с собой, знакомит со всеми, а ты ходила в одном носке, со следами молока в складках на пухленькой шейке!

Она уже покачивалась, еле сдерживаясь от хохота. Мамин голос в ее исполнении был высоким и жалобным, совсем не похожим на настоящий.

– И она еще говорила: «Хватит шляться где ни попадя с моей дочерью в таком виде!»

Мы обе рассмеялись, представив один из приступов гнева моей матери, как она сердится на отца в желании обезопасить меня. Мне нравилось думать, что мама оберегает меня и даже защитит от демона, если тот надумает еще раз явиться ночью.

– Ему хотелось хвастаться тобой при каждом удобном случае, а маме хотелось, чтобы ты выглядела прилично. Уж очень они оба любили тебя. Просто были молодыми.

Последнюю фразу бабушка произнесла как бы в оправдание, и я не понимала почему.

– Когда твоего отца посадили, я была в Миссури и даже не сразу узнала… – Она сомкнула губы, закрыла глаза и немного посидела молча – то ли что-то вспоминая, то ли подбирая нужные слова. – Когда же я вернулась из Миссури, твоя мама поджидала меня у двери моего дома, беременная твоим братом, вся в слезах. Вцепилась мне в юбку и повторяла: «Я так скучаю по нему, мама, так скучаю».

Бабушка постаралась как можно живее передать чувства моей матери, напрягая каждый мускул своего лица, чтобы передать душевную боль своей дочери. Потом посмотрела на свои руки.

– А я даже не знала, в чем дело. Но велела собраться с силами и пройти в дом. Она была так расстроена, что твоего отца забрали. Я не знала что сказать. Ну да, так уж получилось, что ему пришлось уехать. Но это не значит, что он не любил вас всех. Я знаю, он любил.

Мою грудь переполняла благодарность бабушке за фотографии и за историю о моем отце. Да, папа любил меня, а мама оберегала. Но буквально через несколько секунд мне в голову пришли грустные мысли.

Я вспомнила, как однажды бабушка рассказывала мне про Бога: «Во время молитвы не нужно просить о чем попало. Нужно благодарить Бога и молиться о том, чтобы он знал, что ты думаешь о правильных вещах». Ее слова потрясли меня. Я не знала, что должна думать о чем-то конкретном в угоду Богу. В панике я попросила бабушку сказать, что же это за «правильные вещи», чтобы в следующий раз думать именно о них. Она ответила таким тоном, будто я была ужасно глупым ребенком, задающим ужасно глупые вопросы, но с которым нужно поделиться какой-то очень важной тайной.

– Просто веди себя хорошо, и тогда тебе не нужно будет ни о чем беспокоиться.

Потом повернулась и продолжила беседовать с другой прихожанкой, тоже чьей-то бабушкой, с таким видом, будто этот разговор ни в коем случае нельзя было прерывать. А голова у меня продолжала кружиться. Я не понимала, почему она просто не сказала, чего хочет от меня Бог. Но теперь я задалась вопросом: а вдруг Бог разозлится на меня за то, что я забыла того, кто любил меня?

Вместо того чтобы задавать бабушке очередные вопросы, вернувшись в ее спальню, в окружении снимков людей, каждый из которых заслуживал отдельного упоминания, я решила сказать ей нечто очень важное.

– Я буду молиться о папе.

Мне казалось это хорошей идеей – не забывать его и добавлять его имя в свои серьезные молитвы перед сном.

– Детка, – сказала бабушка, вставая с кровати и подхватывая рукой последние неразложенные предметы одежды, – Бог и вправду удостоил тебя своим присутствием.

Отвернувшись к шкафу, она посмотрела на часы и сказала, что ожидает с минуты на минуту прихода своей подруги Венди. Потом поцеловала меня в лоб и сказала, что ей нужно подготовиться.

– Иди поиграй с братом. Он, наверное, уже обыскался тебя.

Я бросилась вниз по лестнице, прошла через бабушкину кухню и вышла на общее заднее крыльцо. Я закрыла за собой дверь, но вместо того, чтобы последовать ее совету, преодолела одним прыжком несколько ступенек, ведущих на задний двор, легла спиной на траву и попыталась вызвать в памяти отца. Посреди танцующих солнечных пятен я воображала, как папа водит меня, показывая своим знакомым, с горящими глазами и белозубой улыбкой, спрашивая каждого, не удостоился ли еще тот чести познакомиться с его потрясающей крошкой. Я попыталась представить, как мама добродушно распекает его за мой внешний вид, но внутри едва не лопается от гордости за то, что я – ее дочь, такая чудесная и великолепная.

Та фотография, на которой мы были запечатлены вчетвером, навсегда осталась у меня в памяти. Наши тела соприкасаются, и все мы подались вперед, как будто в любой момент готовые изобразить плохо отрепетированную фигуру танго или вальса. На этом снимке мы застыли вместе, одновременно счастливые, печальные и испуганные. В тех образах, которые я представляла себе, пока лежала на траве, и которые надеялась сохранить; мы все, танцуя, выходили из ворот тюрьмы, а в наших глазах и улыбках отражалась радость. Снаружи нас поджидал толстый слой только что выпавшего снега.

5

Мама познакомилась с приехавшим из Флориды мужчиной, двоюродным братом какой-то ее знакомой, и сошлась с ним. Мы иногда приходили к нему. Брата обычно оставляли с одной из теток или с бабушкой, потому что он был еще совсем маленьким и требовал много внимания, а я в четыре года была более покладистой. В детстве мы часто рассматривали его фотографию, которую я не видела уже много лет. На том снимке он сидел посреди коридора нашего дома, склонив свое пухлое тельце набок и едва не касаясь головой пола, с ужасно жалобным видом, и кричал прямо в объектив. «Он никуда меня не пускает!» Мама показывала всем эту фотографию с недовольным видом, но втайне гордясь. Брат, в отличие от меня, постоянно тянулся к ней, я же чаще предпочитала гулять где хочется. Я умела исчезать. Иногда маме бывало нужно, чтобы я исчезла.

После ареста отца ей пришлось как-то устраивать личную жизнь, и тот мужчина показался подходящей кандидатурой. Он был достаточно милым, хотя, по словам бабушки, «слишком путался с женщинами». Он уверял маму, что покончил с той, которую они всегда называли только «она». Иногда они даже ссорились по поводу «нее». Однажды они устроили настоящую драку и он швырнул в маму пакет с замороженным хлебом, но промахнулся и попал мне в лицо.

Я ощутила внезапно вспыхнувшую боль, а потом из моего носа ручьем хлынула кровь, перепачкав мне блузку. Мама отвела меня в ванную, усадила на унитаз и принялась промокать нос ватными тампонами. Я не плакала. Я боялась, что мой нос сломался от удара или от слишком сильного нажима, но мне не хотелось, чтобы мама оставалась одна или сердилась на меня. К тому же тот мужчина мне нравился. Он был добр ко мне и всегда дарил большие шоколадные батончики, которые хранил на нижней полке холодильника. Я настаивала, что все в порядке и мне не больно.

Но мама все равно плакала и кричала своему ухажеру:

– Посмотри! Посмотри, что ты сделал с моей малышкой!

Она продолжала зажимать мне нос туалетной бумагой, и мне действительно становилось больно. Мама плакала как обычно – так, что из ее глаз слезы текли потоком, и при этом повторяла что-то малопонятное. Что-то произошло между ней и этим мужчиной. Может быть, связанное с «ней», я не знаю. Но мне хотелось, чтобы мама перестала плакать. Мне ужасно не нравилось, когда она плакала, или кричала, или просто была чем-то недовольна. Я позволяла ей засовывать мне в нос одну салфетку за другой и не жаловалась. Ее слезы говорили о том, что она боится, а мне не хотелось, чтобы она боялась за меня.

Ее ухажер стоял у двери в ванную, сначала обхватив лицо ладонями, а затем засунув руки в карманы. Он поглядывал на маму с грустным видом, а когда переводил взгляд на меня, то казался еще печальнее. Потом он присел передо мной, взял меня за руку и заглянул мне прямо в глаза.

– Извини, мне очень жаль, – сказал он. – Прости.

– Ничего, все нормально.

Он смотрел прямо на меня, но было такое впечатление, что обращается он не ко мне. Я не знала ни одного взрослого, кто извинялся бы перед ребенком, так что его извинения казались мне неестественными, как и слезы матери. Мне не хотелось, чтобы кто-то меня жалел; мне не хотелось, чтобы из-за меня кто-то плакал. Мне хотелось как можно быстрее все это прекратить.

– Все в порядке, – сказала я. – Я прощаю вас.

Насколько я помню, это был первый случай, когда я произнесла такие слова в чей-то адрес. Он стал первым в длинной череде мужчин, которые пытались загладить свою вину передо мной. Тогда я еще не понимала, что у меня есть выбор и что можно не прощать. Особенно когда приносящий извинения человек на самом деле не испытывает никаких угрызений совести.

И все же было приятно, что перед тобой извиняются, неважно кто или за что. До тех пор еще никто не извинялся передо мной за то, что ударил меня. Мне понравилось ощущение того, что я достойна извинений за то, что мне причинили боль, даже если не хотели. Как будто мои чувства имели значение.

Мама никогда не извинялась.

В одном из воспоминаний, которых у меня не должно было остаться, я находилась на кухне, а мама собиралась выпрямлять мне волосы. Я стояла на табуретке или на стуле и была еще недостаточно высокой, чтобы дотянуться до раковины, где мне собирались мыть голову. Меня обманом завлекли сюда улыбающиеся взрослые, то и дело спрашивавшие: «Хочешь, чтобы у тебя была хорошенькая прическа?» – более высокими, чем обычно, голосами. Я не понимала, что значит «хорошенькая прическа», но мне нравилось, как вытягивались их лица при этом вопросе.

И вот мама нависла надо мной и обхватила мою голову красивыми руками, которые я унаследовала от нее. Ее длинные пальцы нанесли мне на голову средство для выпрямления волос. Я не знала, что оно ужасно жгучее. Может, меня и предупреждали, но к тому моменту я об этом забыла, и мне показалось, что кто-то подкрался и поджег мне голову. Как будто по голове у меня замаршировали огненные муравьи. Мама нагнула мне голову и подставила под кран из нержавеющей стали. Тельце мое замерло в нерешительности.

По мере того как моя голова погружалась в раковину, звук воды, ударявшейся о дно и разбрызгивавшейся по сторонам, становился все более похожим на шум прибоя на пляже, который я видела только по телевизору. Огонь на голове, крепко вцепившиеся в нее мамины руки и тревожный гул из раковины – все это заставило меня замереть, застыть на месте. Я просто стояла как вкопанная, не желая поворачивать голову ни в ту, ни в другую сторону, как просила мама. Это ее очень рассердило.

Мама схватила меня за затылок своей мощной рукой и повернула мою голову под струю воды. Вода затекала мне в глаза и в нос, и лишь небольшая ее часть попала на краешки волос. Оглушающее эхо воды заполнило мои уши, и тут все пошло наперекосяк. Открывая глаза, я видела лишь размытые очертания маминого лица, продолжавшие таять. Я едва узнавала цвет ее кожи, волос и одежды. Но когда я переводила взгляд на раковину, когда закрывала глаза, то уже не понимала, кто меня держит. Я ничего не ощущала – ни вкуса, ни запаха, ни звуков. Проникшая в нос вода угрожала достичь горла и застрять там. Из всех ощущений осталась одна лишь боль. Я не могла дышать. Я открыла рот, чтобы закричать, но туда хлынул поток воды. Я задохнулась, закашлялась и смогла лишь выдавить из себя: «Мама!»

Чуть-чуть приподняв голову, я с укором посмотрела на мать. Все это время со мной была она. Она даже не пыталась утешить меня и не извинилась. Просто бросила на меня ответный взгляд и сказала: «Хватит строить из себя недотрогу». Я не знала, что это значит, но мне не хотелось неприятностей. Более того, я до сих пор рассчитывала на «хорошенькую прическу». Медленно я опустила голову над раковиной, и она снова принялась втирать мне средство для выпрямления волос. На этот раз нежнее. Сказать по правде, было приятно, когда его смывали. Но напряжение не спадало.

Потом мне помыли волосы, обработали кондиционером, намылили шампунем, снова помыли, снова нанесли шампунь, прополоскали, вытерли полотенцем досуха, смазали и пригладили, после чего они стали блестящими. Темными, как у мамы, свисающими почти до плеч. Я посмотрела на себя в зеркало, и увиденное мне понравилось. Прическа и в самом деле была «хорошенькой». Но в глазах у меня продолжало щипать, в ушах хлюпала вода. Охватившее все тело напряжение не спадало, и я очень устала.

Мама, улыбаясь мне в зеркало, внимательно наблюдала за моей реакцией и ожидала одобрения. Всего лишь несколько мгновений назад она превращалась в чужого мне человека, обхватывая мое непокорное тело своими руками. «Для пережитого прическа не очень хорошенькая». Никогда не забуду мамино лицо, которое я разглядела сквозь пелену воды, – оно выражало непримиримую ярость. Не такое воспоминание мне хотелось бы хранить.

6

В те дни настроение мамы становилось игривым чаще обычного. Она, конечно, продолжала время от времени сердиться на меня с братом, но и играла с нами, и нам это нравилось.

Одной из любимых придуманных ею игр была игра под названием «Я не ваша мама». При этом она выключала весь свет в доме и грозно произносила: «Я. Не. Ваша. Мама!»

Мы с братом визжали, размахивали руками, бегали по комнате, пытаясь найти место, чтобы спрятаться. Мама преследовала нас, рыча и хватая нас своими длинными руками, но намеренно промахиваясь, пока наконец не решала поймать одного из нас. Потом она притворялась, что пожирает наши руки с ногами и лица. Дальнейшая игра состояла в основном из щекотки, и мы хохотали так, что едва могли дышать. Игра была веселой до тех пор, пока однажды я не восприняла ее всерьез. Когда мама схватила брата и сделала вид, что «ест» его, он закричал: «Хэши! Помоги!»

На секунду мне показалось, что ему вовсе не весело. На секунду я разглядела Мать за лицом Мамы. Уж слишком резким был его голос, а она потеряла контроль. Осознав это, я бросилась на кухню и схватила нож. Потом понеслась обратно в комнату, держа нож над головой, и пригрозила матери, склонившейся над копошившимся под ней Ар-Си:

– Отойди от моего брата!

Мама, заметив блеск ножа в полумраке, тут же отпустила брата, подбежала к ближайшему выключателю и включила свет. Увидев меня, четырехлетнюю, готовую едва ли не до смерти защищать своего самого любимого в мире человека, она рассмеялась.

Она смеялась так громко, что не могла остановиться. Ее неконтролируемый смех заразил нас с братом. Мы все трое попадали на пол, держась за животы, и катались от хохота. Мама смеялась, пока не обмочилась, а потом захохотала еще сильнее.

Тогда мы играли в эту игру в последний раз, но были и другие.

Иногда мы с мамой и братом носились по всему дому, проверяя все подушки, уголки и потайные места в поисках завалявшихся монет. Мама хранила банку с монетами в один, пять, десять и двадцать пять центов, которые находила на дне своей сумочки. И хотя мы иногда погружали свои руки в банку перед очередной поездкой на рынок Браунли – где мы с братом покупали дешевые сладости из стеклянных банок, которые, по нашему мнению, принадлежали самому мистеру Браунли, – хранилище это постоянно наполнялось.

Когда мама говорила, что пора разменять мелочь, это означало, что мы отправляемся в банк, где нужно было бросать наши металлические кругляши в большую спиральную трубу, выплевывавшую зеленые бумажные деньги. Мама иногда протягивала нам с братом доллар на хранение, а иногда и не протягивала. В любом случае я не жаловалась. Мне было достаточно самой поездки, которую я воспринимала как совместное приключение, и наблюдения за волшебной машиной, которая съедала нашу мелочь и выдавала что-то взамен.

Мне самой хотелось стать одной из таких волшебных машин, выплевывающих настоящие долларовые бумажки, и однажды я подговорила брата съесть центовые монетки из маминого запаса. Я еще тогда размышляла, сколько этих медных дисков мы смогли бы съесть. Потом мы глотали их одну за другой, не останавливаясь, и брат усердно пытался поспевать за мной – мой самый верный друг, готовый принять участие в любой придуманной мною игре. Так мы пожирали монеты, пока оказались физически не в состоянии продолжать, а потом, как всякие крепкие и здоровые дети, отвлеклись на какую-то другую затею и забыли об этом.

Дня через полтора, когда мы с братом принялись по очереди бегать в туалет, мама что-то заподозрила. К тому времени мы уже были приучены к самостоятельному посещению туалета, но не всегда помнили о том, что за собой нужно смывать, поэтому через какое-то время после очередного визита в уборную одного из нас оттуда донесся крик. Мы с братом вскочили и ворвались через открытую дверь в туалет, где мама с ужасом взирала на унитаз. Мы тоже с ужасом уставились на него, опасаясь, что по ошибке спустили туда то, что спускать было нельзя, вроде ключей от машины или головы куклы. Но там лежала всего лишь обычная какашка. Однако при более внимательном рассмотрении оказалось, что не такая уж она и обычная. Да, это была какашка, сомневаться не приходилось, но она блестела. Продолжавшие тихо обтекать ее струйки воды обнажили медные монетки, отражающие свет лампы.

– Вы что, говнюки, совсем с ума сошли? – Мама не моргала, но ее поразительно спокойный голос подсказал нам, что нужно держаться как можно тише. – Вы мне унитаз чуть не разбили!

Она опустила сиденье с шумом, заставившим меня подпрыгнуть. Мы ожидали, что она нас сейчас поколотит, как Мать, плоть от плоти которой мы были, но она просто рассмеялась. Она все хохотала и хохотала, задавая вопросы воображаемому собеседнику:

– И чьи это только дети?

Мы с братом тоже засмеялись, но не успели по-настоящему развеселиться, как мама замолчала.

– Еще раз так сделаете, я голову вам оторву. Поняли?

Мы сказали, что поняли, и вышли из туалета вслед за ней. Она легла на диван, покачивая головой и хихикая.

Я всегда пыталась догадаться, какой мне следует быть, чтобы не расстраивать ее. И угадывала не так уж часто. Я не понимала, что мне не следует повторять сплетни мамы или бабушки, пока примерно год спустя к нам в дверь не постучала одна женщина. Раньше она жила над нами в квартире моих тети с дядей, и мама с бабушкой шептались о том, как из ее квартиры в нашу перебегают тараканы, причем бабушка утверждала, что по крайней мере один раз видела, как насекомое проделало весь путь от одного жилища к другому. Завидев соседку, они переглядывались и иногда добавляли как бы в качестве объяснения: «Наркоманка».

Стук повторился, и мама попросила меня посмотреть через окно, кто там. Я выполнила просьбу, а потом повернулась и громко произнесла на всю комнату:

– Да это та тетя-наркоманка сверху.

Мама быстро выплеснула свое раздражение на мою задницу. Я совершенно не понимала, что я сделала не так. Боль остро расплылась по всему моему телу и отпечаталась в сознании. Я была в растерянности. Я не понимала, как стать таким ребенком, каким моя мать хотела меня видеть. Но, быстро отшлепав меня, она столь же быстро рассмеялась. Позже она рассказывала эту историю другим родственникам, едва не задыхаясь от смеха.

– Поверить не могу, что она так сказала! Клянусь, в тот день ее заднице пришлось несладко!

При этом на лице мамы расплывалась улыбка, какую я видела редко. Она как бы освещала все лицо, от линии волос до подбородка. Мне эта улыбка казалась самой замечательной. Я не была против того, чтобы она рассказывала такие истории. После того как забываешь о боли, смеяться над шутками становится легче. Иногда эта улыбка заставляла меня забыть о боли, и я тоже смеялась. Со временем смеяться, забывая о боли, оказывалось все легче и легче.

7

Маме хотелось все время находиться со своим ухажером. Тот был совсем не против, но свою роль играли расстояние, молодость, а также всегда пребывающая на заднем плане какая-то другая женщина. Долго их отношения продолжаться не могли. Как быстро он возник в ее жизни, так же быстро из нее и пропал. Кульминацией первой стадии тех отношений стал мой второй брат, родившийся бездыханным. Бабушка говорила, что он родился маленьким и серым, с искривленным позвоночником. Повторяя эту историю, она поднимала очки, морщила нос и указательным пальцем проводила в воздухе волнистую линию, показывая очертания его тельца. По ее словам, моя мама часами держала его в своих руках, целовала его головку и прижимала к груди, раскачиваясь.

Мама не собиралась заводить очередного ребенка, тем более внебрачного. Но вариант аборта она никогда не рассматривала, так что плод продолжал расти внутри нее. Мама не могла представить, как хорошая христианка сможет оборвать жизнь ребенку, даже если не может обеспечить его всем необходимым, а моя мать очень хотела быть хорошей христианкой. Но беременеть она тоже не хотела. Когда ребенок родился мертвым, она обвинила себя в том, что именно ее нежелание привело к подобному исходу. Назвала она его в честь его отца. Его могилку никак не отметили.

Потом мама вернулась домой, вся больная и расстроенная. Бабушка говорила, что она часами сидела в ванной, истекая кровью и уставившись в пространство, пока ее организм очищался от греха. Ее молчание пугало нас с братом по причинам, понять которые мы еще не могли. Мы сидели неподалеку, прислушиваясь к небольшим всплескам, когда она устраивалась поудобнее, удостоверяясь в том, что она все еще дышит и живет и не собирается бросать нас на произвол судьбы. По другую сторону двери мама возносила беззвучные молитвы, вздрагивая от судорог и обращая все меньше внимания на погружавшийся в красный мрак окружающий ее мир.

Бабушка с тетей беспокоились о ее здоровье и отправились к принимавшему роды малютки Даррела мужчине предъявлять претензии по поводу его криворукости. По их словам, голос моей матери застрял у нее где-то в груди, откуда его невозможно было достать. Она даже не пыталась обрести свой голос. Она смирилась с молчанием, с кровотечением и со своей неизбежной кончиной. Доктор сказал бабушке, что это психосоматическое расстройство. Бабушка назвала его шарлатаном и демоном.

Он сказал:

– Никаких причин для продолжения кровотечения больше нет. Она сама осуждает себя в своем сознании. Ей не станет лучше, пока она не решит, что ей должно стать лучше.

Кто-то посчитал, что мой брат останется с матерью, а я должна уехать с бабушкой. Мы переехали к ее отцу в фермерский дом прадедушки в Колумбии, штат Миссури. Несколько лет спустя, когда самые худшие моменты того времени уже почти стерлись из памяти, я спросила, почему меня отправили с бабушкой Билли, хотя я должна была пойти в подготовительный класс, и мне ответили: «Потому что ты захотела с ней поехать».

В Миссури я погрузилась в новую жизнь – жизнь без брата, живого и мертвого, и с бабушкой, которая накладывала мне на вафли клубнику или взбитые сливки пальцами без крови под ногтями. Там некому было оберегать меня и беспокоиться обо мне. Я скучала по маме, но с каждым днем все меньше и меньше. Компанию мне составляли собака, коза и прадедушка, кидавшийся молотками в заходивших на задний двор диких свиней и плативший мне два доллара за то, что я приносила инструменты обратно в дом. Эта игра определенно понравилась бы брату, но я старалась не слишком часто вспоминать его. Всякий раз, как я думала о нем, мне становилось грустно, и я скучала по нему. Я не могла забыть его, как бы ни старалась.

У нас с бабушкой сформировался свой распорядок дня. Я каждый день ходила в школу, а по воскресеньям мы отправлялись в кино, и мне дарили одну игрушку. Фильмы мы выбирали по очереди, и когда наступала моя очередь, я могла выбрать совершенно любой. Меня безумно возбуждала безграничность моего выбора, и я делала его, основываясь почти исключительно на афишах возле кинотеатра. Так я выбрала «Масло Лоренцо», «Рыбу страсти» и «День сурка». Угодить мне было легко, и я никогда не возражала против выбора бабушки даже после того, как «Огонь в небе» заставил меня плакать по ночам целую неделю. Бабушка любила меня, но не обладала даром утешения. Каждый вечер она заставляла меня читать попеременно то Библию, то комиксы про Барби, то покупаемые в супермаркетах таблоиды про звезд. Мне казалось, что принцесса Диана и Мария Магдалина выглядят одинаково. То же самое я думала про Билли Рэя Сайруса и Иисуса Христа. Когда мне по ночам не давали спать мысли про похищение инопланетянами, я, чтобы отвлечься, доставала из-под подушки журнал Star.

Жизнь вместе с бабушкой и ее отцом на полях Миссисипи научила меня часами думать только о себе. Проводя по полдня наедине с собой, без всякой отвлекавшей меня от размышлений компании, я научилась думать о том, кто я такая, кем я собираюсь стать и чего мне хочется.

В свободное время я исследовала окрестности прадедушкиного участка и заходила дальше, чем мне позволяли. Слишком маленькая и глупая, чтобы осознавать опасность, я придумала свою игру – выслеживать и хватать за хвост садовых ужей. Я хватала их достаточно быстро, чтобы они не успели опомниться, и тут же бросала, прежде чем они успевали поцарапать мне кожу своими зубами. Укусили меня только однажды. Укус был быстрым и болезненным, но я не закричала. Вытаращив глаза, я принялась размахивать руками, пока уж не отцепился от меня. Потом я зажмурилась и прислонилась к дереву. Задержав дыхание, я успокаивала себя, обращаясь прямо к двум дырочкам на указательном пальце.

– Тебе не больно, Эшли, – повторяла я, бережно обхватив больную руку здоровой. – Если будет больно, ты умрешь. А ты не умрешь.

Когда мы на Рождество приехали в Индиану, мама обвинила бабушку в том, что та настраивает меня против нее.

– Она так ведет себя, будто даже не знает, кто я такая.

В словах матери ощущался яд, знакомый гнев поднимался из глубины ее гортани.

За несколько дней до Рождества мама зашла в гостиную и увидела, как я играю с куклой. Эту куклу она купила и, завернув, оставила под елкой. Она знала, что кукла мне понравится, и надеялась, что она напомнит мне о том времени, когда мы играли все вместе и жили в однокомнатной студии. Теперь она снимала дом с двумя спальнями, и в нем было достаточно места и для меня, но я до сих пор жила в Миссури. Никто не считал удачной идеей возвращать меня в Форт Уэйн посреди учебного года, но мама скучала по мне и хотела видеть дома.

Увидев, что я открыла подарок раньше времени – тот подарок, ради которого она оставалась на дополнительную подработку, – мама закричала. Но я не только ощущала, что отдалилась от матери, я сердилась на нее и не понимала, чего она от меня хочет. Она то отсылала меня, то просила вернуться, а теперь, похоже, разозлилась оттого, что я нахожусь здесь. Я отвернулась и пошла прочь и тут же уткнулась лицом в ковер гостиной. Мама пнула меня. Я не заплакала.

Через пару мгновений мама подобрала меня и прижала к себе. Меня очень редко держали на руках, и это само по себе было вознаграждением. Но сейчас я отвергла ее жест, обмякнув всем телом. Я надеялась, что она подумает, будто я умерла или парализована. Мне хотелось, чтобы она поняла, как сильно обидела меня. Мне хотелось, чтобы она извинилась передо мной, как когда-то извинился ее ухажер. В комнату вошла бабушка, посмотрела на нас и спросила, что случилось. Мама сказала, что я открыла подарок. Бабушка объяснила, что купила мне такую же куклу в Миссури. Бабушка встала на колени рядом со мной.

– С тобой все в порядке, детка?

Я посмотрела на входную дверь.

– В порядке. Ничего не болит. Я не умерла.

Мама ушла в свою комнату и закрыла дверь.

– Бабушка, скажи ей, что все в порядке. Я же не умерла. Я жива.

Когда мы с бабушкой вернулись на ферму, я выпрыгнула из бабушкиной машины и ворвалась в дом. Сначала я забежала в гостиную, где на столике всегда стояла моя чайная чашка, затем в ванную, где в розовом стакане у раковины была моя замечательная зубная щетка. Я дотрагивалась до всех вещей, которые напоминали мне о моей новой жизни в Миссури, где никто не бил меня, где я могла читать сколько угодно и где не было ржаво-красных пятен в ванне. Я обратилась к бабушке, не глядя на нее.

– Не отвози меня больше никуда, ладно? Я не хочу никуда уезжать.

Она посмотрела на меня, затем на задний двор, туда, где я играла без разрешения. Она схватила меня за руку и повела к деревьям, взяла лопату и мешок из грубой ткани, валявшийся рядом с грилем. Потом мы шли дальше и дальше, пока не дошли до той части нашего участка, где прадедушка косил траву. Притоптав немного траву, бабушка воткнула лопату в землю. Она копала медленно, целенаправленно, как будто тайком похищала у земли ее сокровище. Почва была мягкой, и вскоре она попросила меня подойти поближе.

Я заглянула в яму и увидела садового ужа. Нет, двух, трех, четырех… множество садовых ужей. Они сплелись в своего рода узле, хотя и не вплотную друг к дугу. Они двигались быстро и упорядоченно один вокруг другого. Они не боролись и не старались побыстрее скрыться от нас или от кого-то еще.

– Что они делают, бабушка?

Бабушка смотрела в яму.

– Они любят друг друга, детка.

Порывшись в мешке, она достала жидкость для розжига, налила ее в яму и подожгла спичку. Трава вокруг ямы загорелась, змеи – тоже. Инстинктивно мне захотелось схватить их и отбросить как можно дальше, в безопасность, но я тут же вспомнила, как они кусаются; я колебалась слишком долго, чтобы им можно было помочь.

Продолжая гореть, змеи не уползали прочь и не бились в безумии. Они лишь плотнее прижимались друг к другу. Даже когда от огня облезали их чешуйки, они старались сильнее сплотиться, прижаться к другим змеям вокруг них. Их зеленая кожа темнела и покрывалась пузырями; из-под металлического капюшона каждой сочилась и закипала плоть. Они не паниковали, не убегали. Я заплакала.

– Тебе придется вернуться. Нам обоим придется вернуться домой. Мама скучает по тебе.

Бабушка взяла меня за руку, и мы обе продолжили смотреть в яму.

– Эти твари загорелись, но не покинули друг друга. Мы не отказываемся от своих. Мы не перестаем любить наших родных.

Она смотрела на меня, и ее глаза наполнялись слезами.

– Даже когда сгораем заживо.

8

Перед тем как отправиться в Индиану на автобусе, бабушка облачилась в розовый спортивный костюм и надела на меня такой же, чтобы мы не потерялись в толпе. Когда люди, ожидавшие автобус, толкались – особенно при посадке, – бабушка сжимала мои пальцы, притягивала к себе и пристально глядела на каждого, кто, по ее мнению, подходил ко мне слишком близко. Я ненавидела, когда она сжимала мне руку. Я ощущала, как страх и напряжение спускаются с лица бабушки по шее и плечам, переходят в ее руку, а затем и в ладонь, сминавшую мою. От этого я тоже начинала испытывать страх, хотя бояться, казалось бы, было нечего. Она заставляла меня бояться чего-то невидимого. Но мне нравились костюмы одинакового цвета. Я была слишком маленькая, чтобы испытывать неловкость от этого, мне не нужно было подчеркивать разницу между нами, к тому же моя бабушка всегда отличалась хорошим вкусом в одежде. Я гордилась тем, что похожу на нее. Гордилась тем, что меня видят рядом с ней, и мне становилось немного спокойнее от мысли, что она всегда следит за мной.

Через несколько недель после возвращения на ферму она сказала, что пора ехать обратно домой, что моя мама скучает по мне, но я не соглашалась. В автобусе я прижималась лбом к окну, стараясь держаться подальше от красной полоски с предупреждением о том, что это аварийный выход. Как-то во время одной из предыдущих поездок на автобусе бабушка сказала, что если я усну на этой полоске, то окно может открыться, я выпаду на дорогу, и никто не заметит, что меня уже нет. Я мысленно представила, как мое спящее маленькое тело вываливается из автобуса и со стуком падает на дорогу, тогда как все остальные, в том числе водитель, продолжают спокойно ехать в Индиану, нисколько не задумываясь о том, что одна маленькая девочка, которая только что находилась рядом с ними, лежит теперь мертвая где-то далеко позади. Я приучила себя к чуткому сну, научилась ощущать разницу между полоской и стеклом на лице. Сейчас же легкая вибрация автобуса на ходу успокаивала меня, и мне снились моя чайная чашка с блюдцем, оставшаяся на ферме, сама ферма, где я могла при небольшом воображении быть кем угодно и ходить куда угодно. Когда я проснулась, бабушка рассказала, что мама переехала в новое место, что там будет больше пространства для игр и что все мы начнем в Индиане новую жизнь.

Для меня в Индиане действительно началась новая жизнь, но не в том смысле, как обещала бабушка. Кое-что изменилось. Я отсутствовала почти год, и к этому времени у меня появилась маленькая сестренка Никки. Я знала о ее существовании, но как-то позабыла об этом факте. Ее отцом был Даррелл, но с нами он не жил. Тогда мне было трудно помнить о тех, кого я никогда не видела живьем. Сестренка родилась за два дня до моего дня рождения, а я даже не помнила, чтобы мама была беременной. Когда мама вернулась из больницы, я еще находилась в Миссури. Брат любил Никки так сильно, что постоянно твердил о ней. Я считала, что она красивая, даже красивее меня, прежней и нынешней, и бабушка это подтверждала.

Когда я вошла в дом вслед за бабушкой, мама обняла меня одной рукой. Брат же обнял так крепко, что мы упали на пол.

– Покажи ей площадку, – сказала мама.

На площадке не более чем в сотне ярдов от дома были две горки, две пары качелей и огромная песочница. Первым делом мы побежали к качелям. Раскачавшись как можно сильнее, мы спрыгивали с них, летели по воздуху и приземлялись в кучу с мягким песком. И улыбались друг другу широко, по-настоящему. Я позабыла обо всем на свете. Я забралась вслед за братом на горку, не в силах сдерживаться от глупой улыбки. У меня даже заболело лицо, в животе урчало от возбуждения.

– Смотри, – показал брат на край платформы, на которой мы стояли.

Я склонилась, увидела кое-что и тут же шагнула назад. Перед нами извивались две половинки огромного земляного червя, перерубленного кем-то пополам. Брат положил мне голову на плечо и сказал:

– Он скоро умрет.

Мы повернулись и скатились с горки друг за другом.

Долго привыкать к новому дому мне не пришлось. Моя малышка-сестренка была забавной, у моего брата была приставка Nintendo с двумя контроллерами, мама поставила в моей спальне белую кровать, белый письменный стол (с такой же дополнительной книжной полкой) и длинный белый шкаф. На стенах в белых рамках висели рисунки с чернокожими детьми, держащими воздушные шарики и мороженое. По утрам мы все вместе выходили из дома, а по вечерам обычно спали в одной комнате. Сестренка спала в кровати с мамой, а мы с братом раскладывали матрасы на полу рядом с ними. Телевизор работал допоздна, и я долго лежала, смотря «Идеальных незнакомцев», «Старосту класса» и «Золотых девочек». Жизнь здесь отличалась от жизни в Миссури, но было здорово снова оказаться в кругу семьи. Даже если я и засыпала самой последней.

Перспектива пойти в новую школу меня нисколько не беспокоила. Учительница в Миссури и бабушка говорили, что я хорошо читаю; мама записала меня с братом на программу «Книга месяца», и я читала все, что попадало мне в руки. Когда в доме заканчивались новые книги или мне надоедало перечитывать старые, я переходила через улицу к тете Трине и дяде Скотту и читала книги их детей. Не раз тетя заставала меня за чтением вслух моим двоюродным братьям и сестрам и говорила маме: «Она передает разные голоса и вообще все. Хорошая девочка».

С фермы я привезла мало вещей, но не раз напоминала бабушке, чтобы она упаковала книжки из серий «Маленькие создания», «Медведи Беренстайна» и «Лягушка и Жаба», и проверила перед отъездом, не забыла ли она их уложить. Бабушка пробудила во мне страсть к историям и, когда я снова стала жить с мамой, уговорила нас с братом записаться в библиотеку. Библиотека казалась нереальным чудом – столько книжных шкафов с морем книг, и можно выбрать любую, найти свободное место и читать, читать, читать. Поняв, что никто не запрещает мне заходить в отдел для подростков и взрослых и что мой возраст не имеет значения, пока я сижу и читаю, я обрела новый дом для своего духа и сознания. У меня и до этого неплохо было развито воображение, но здесь оно не встречало никаких границ. На протяжении всей дальнейшей жизни я воспринимала библиотеку как некоторые – часовню, от которой исходит рассеивающий мрак мягкий свет.

Учительница дошкольной группы в Миссури миссис Адамс сказала бабушке, что я была особенной. Но я знаю, что она так говорила обо всех детях в нашем классе, поскольку она делала это открыто. Постоянно. Раздавая наши рисунки и работы, она задерживалась перед каждым, смотрела нам в глаза и говорила: «Отличная работа. Ты такая особенная». Я лично не думала, будто я какая-то особенная, и до сих пор подозреваю, что никаких выдающихся способностей у меня никогда не было, но раз она так говорила, я старалась соответствовать ее ожиданиям. Дома, в присутствии бабушки, я читала книги, смотрела телевизор и играла со всем, с чем можно было играть. В школе я старалась понять, что делать и как себя вести, чтобы казаться особенной.

Мы переехали в Индиану за две недели до конца моего первого учебного года, поэтому справки с моими оценками отправили по почте. Однажды бабушка пришла домой и вручила маме мой табель и свидетельство об окончании дошкольных занятий. На следующий день нам позвонил отец, что случалось довольно редко. Когда мама протянула мне трубку, я закричала в нее:

– Я закончила дошкольный класс, папа! Я прошла!

– Я так горжусь тобой, дочка, – в его голосе ощущались улыбка и гордость, и я вся засветилась от удовольствия. – Ты такая умная девочка.

Мне нравилась учительница нашего первого класса миссис Йорк, и я, похоже, ей тоже нравилась, хотя мне и с трудом удавалось сидеть спокойно, когда она требовала тишины. В голове у меня всегда возникало множество вопросов, а за ними еще больше новых вопросов, но все же мне казалось, что я скорее забавляла, нежели раздражала ее, и я ее не боялась. В целом все ее поступки и решения имели смысл. Я ценила четкие правила и распорядок ее уроков. Если она поправляла меня, то делала это убедительно и даже заботливо, и для меня это много значило. Дети всегда чувствуют разницу между взрослыми, которые хотят навязать им свою волю, и теми взрослыми, которые помогают им развить свои способности. Она принадлежала ко второй категории.

Не было никаких признаков того, что миссис Йорк как-то недовольна мной. По крайней мере, я этого долго не замечала. Однажды, когда я вышла из школы, но еще не пришла домой, миссис Йорк позвонила моей матери. Я об этом не знала. Едва я переступила порог, как мать налетела на меня с кулаками, да так, что у моего рюкзака отстегнулись лямки и он упал на пол. Я запаниковала. Я побежала в гостиную рядом с кухней, схватила подушку с деревянной кушетки и попыталась защититься ею от очередной атаки.

– Что я сделала?

Я лихорадочно пыталась вспомнить, что я натворила и потом забыла. Спрятала ли я что-то? Или взяла без спросу? Разбила? Ничего не приходило на ум, но было трудно размышлять, пока мать лупила меня.

Потом она ненадолго остановилась, чтобы выкрикнуть, что ей позвонила моя учительница. Как выяснилось, миссис Йорк пожаловалась моей матери, что я сказала другой ученице что-то неуместное на сексуальную тему.

– Ты говорила про то, как один мужчина засунул кому-то руку в трусы! Где ты это видела? Где услышала?

Голова у меня кружилась, я в растерянности не могла вспомнить, когда я говорила кому-то нечто подобное.

– Ничего такого я не делала! – сказала я, убежденная в своей правоте. – Миссис Йорк солгала!

Да, учительница точно солгала, но я не понимала почему.

Мать недовольно фыркнула.

– С какой стати ей что-то выдумывать? Ты это говорила, я знаю.

Но я была уверена в своей правоте и всем нутром понимала, что говорю правду. Мама сказала, что я должна позвонить своей лучшей подруге – той ученице, с которой я якобы разговаривала на эту тему, – и извиниться за свое поведение.

– И чтобы это было в последний раз! Чтобы я больше не слышала, что ты разносишь всякое дерьмо по всей школе! Если тебя исключат, ты не останешься здесь!

Я поднялась в мамину спальню и позвонила по ее телефону подруге.

– Что ты мне сказала? – спросила она. – У тебя что, неприятности?

Я знала, что мама подслушивает наш разговор по второму телефону внизу, и не очень понимала, как объяснить ситуацию, поэтому просто повторяла, все еще всхлипывая:

– Извини за то, что я тебе сказала в школе сегодня. Больше этого не повторится.

Подруга, все еще в растерянности и замешательстве, ответила, что все в порядке и она ничего не помнит. Я услышала щелчок – моя мать повесила трубку. Я сказала подруге, что мы увидимся завтра, и тоже повесила трубку. Потом пошла к себе в спальню, села на кровать и посмотрела на дверь. «Сейчас она зайдет и скажет, что ей очень жаль. Зайдет и извинится», – думала я. Тем вечером я заснула одна в своей комнате и проснулась в жару.

На следующий день я выпрямила спину, войдя в школу, и прошла по коридору в наш класс. Положила свои вещи рядом с вещами одноклассников. Моя лучшая подруга пыталась встретиться со мной взглядом, но я избегала ее. Я не делала того, в чем меня обвиняли, но все равно стыдилась обвинения. Я слышала голос матери, описывающей меня как «больную», повторяющей мои якобы высказанные вслух грубости. Ее слова, ее тон больно ранили меня и как будто приклеились ко мне. Я полагала, что достаточно посмотреть на меня, чтобы убедиться в этом, поэтому мне не хотелось, чтобы на меня смотрели те, чье мнение для меня что-то значило. Я не была уверена, что миссис Йорк все еще входит в их число. Она солгала про меня.

Закончив заполнять лист проверки домашней работы – задание, которое я ненавидела, – я спокойно подошла к столу миссис Йорк и стояла, пока она не подняла голову, оторвавшись от бумаг, в которых что-то писала. В ее взгляде читалось удивление, что рассердило меня. Она позвонила мне домой и оговорила меня так, что мама разозлилась на меня и не разговаривала со мной весь вечер. Эта женщина не имела ни малейшего понятия, какой переполох она устроила в моем доме и чего мне это стоило. «Или ей все равно, – подумала я, ощущая, как с каждым вздохом во мне нарастает гнев. – Она не ожидала, что я к ней подойду».

– Тебе чем-то помочь, Эшли Форд?

Я посмотрела ей в глаза и спросила:

– Почему вы сказали моей матери, будто я говорила что-то плохое, если я этого не делала?

Улыбка любопытства на ее лице сменилась выражением замешательства. Она начала что-то говорить, по всей видимости – объяснять, но замолчала. Потом позвала другую ученицу – девочку младше меня, которую я не слишком хорошо знала. На второй день занятий я познакомилась с Джейми, ставшей моей подругой, и с тех пор особенно не старалась заводить новые знакомства. Иногда к нам присоединялись и другие, но для общения мне хватало и одной подруги. Эта же девочка в число моих близких знакомых не входила.

Миссис Йорк присела перед ней.

– Дорогая, это ведь ты сказала мне, что Эшли Форд кое-что… говорила вчера?

Девочка посмотрела на нее, потом на меня. Потом опять на нее. И опять на меня. Потом пожала плечами и сказала, как будто мы обе только зря тратим ее время:

– Ну, мне показалось, что голос похож на Эшли Форд.

Улыбка окончательно исчезла с лица миссис Йорк.

– Так ты не видела, как она говорила?

Девочка закатила глаза.

– Голос был похож.

– Ну ладно, – миссис Йорк подняла руку, заставляя девочку замолчать, а другой схватилась за щеку. – О боже.

Она посмотрела на меня и как будто только сейчас поняла, что произошло нечто непредвиденное. К ее чести надо отметить, что она попыталась исправить ситуацию.

– Эшли, извини, мне так жаль.

Я поверила ее извинениям и была уверена, что ее ввели в заблуждение, но знала, что этого недостаточно.

– Вы должны позвонить моей маме, – сказала я. – Пожалуйста, позвоните моей маме и скажите ей, что я этого не говорила.

Учительница пообещала, что позвонит. Я снова напомнила ей об этом до конца дня.

– Скажите ей, что это была не я, – повторила я.

Я ехала домой на автобусе и представляла, как подхожу к открытой двери, а мама уже поджидает меня, чтобы заключить в объятия, поцеловать и извиниться. Она скажет мне, что ей очень жаль, что она должна была поверить мне, ведь она знала, что я хорошая, и пообещает никогда больше не бить меня. Мой разум не позволял мне заглянуть дальше, но эта сцена казалась очень важной, учитывая, насколько серьезно вчера вечером мама отреагировала на обвинения в мой адрес. Ей, конечно же, захочется загладить свою вину, сделать все правильно. Ведь так поступают с теми, кого любят. По крайней мере в кино.

Когда я подошла к дому, дверь была закрыта, но это была не самая главная часть моего мысленного сценария. Я открыла дверь и вошла на кухню. Мама что-то готовила на плите. Я попыталась прочитать язык ее тела, прежде чем подойти, но никаких признаков опасности не уловила. Она глянула на меня через плечо, продолжая помешивать что-то в кастрюле.

– Домашнее задание дали?

Я сняла рюкзак, не сводя с нее глаз.

– Просто чтение.

Мы обе знали, что в таком случае я, можно сказать, уже закончила с домашним заданием.

– Учительница звонила? – спросила я.

Мама перестала помешивать содержимое кастрюли.

– Да, звонила.

И тут же снова принялась за готовку. Я сделала шаг вперед, не будучи уверена, хорошо ли она расслышала меня и говорим ли мы об одном и том же звонке.

– Она сказала, что я ничего такого не говорила? Она сказала, что та девочка наврала про меня?

Мама снова перестала помешивать то, что было в кастрюле, выключила горелку и повернулась ко мне лицом. Лицо у нее было каменным. Мы долго смотрели друг другу в глаза, и это пугало меня, но мне казалось, что я не должна отводить взгляд.

– Да, Эшли, сказала. Чего ты тут до сих пор стоишь?

Она знала, чего я хочу, и хотела дать мне понять, что я этого не получу. Мы оказались в своего рода тупике, словно боролись за власть друг над другом, хотя в то время я не могла бы так выразиться. Я была смущена, поскольку не хотела чувствовать ее власть над собой. Я ждала признания, что она причинила мне боль, как физическую, так и душевную. Я хотела, чтобы это что-то значило для нее, потому что она любила меня, и не могла понять, почему она просто не может извиниться. Что во мне было такого, что я не заслуживала извинений?

В ту ночь мне приснилось, что я лечу через черную ночь, как дети в «Тар-Бич», на ферму в Миссури, а когда приземлилась, то каким-то образом оказалась разрезанной на две части, причем одна моя половинка осталась в Индиане. Мне не хотелось возвращаться за этой частью.

9

Когда мы с братом попадали в неприятные ситуации, что случалось время от времени, и мама решала, что мы заслуживаем порки, он убегал. Как только он понимал, что сейчас произойдет, он брал руки в ноги и был таков. Он говорил, что раньше меня понимает, что мама вот-вот рассердится, по признакам, которых я не замечала. «Если присмотреться, то видно, как завиваются волоски у нее на шее, – шептал он мне. – Вот тогда я и бегу!» Он поднимался по лестнице, забирался под кровать и забивался в самый дальний угол, чтобы до него нельзя было дотянуться, прежде чем мама понимала, что он натворил. Но я продолжала стоять перед ней и плакала. За сэкономленное на ожидании наказания время приходилось расплачиваться болью. Я не доносила на себя, но мне всегда казалось, что меня все равно поймают.

Прямо перед тем, как я пошла во второй класс, у моей мамы изменился график работы. Она не успевала прийти домой к нашему с братом возвращению из школы, поэтому мы оставались с няней. Это была молодая женщина, которая жила в том же жилом комплексе. Ее наняла другая семья, чтобы она присматривала за их двумя мальчиками у них дома, поэтому мы с братом каждый день приходили к ним. Мне у них не нравилось, как не нравилась и наша няня. Когда один из мальчиков нашел черные мусорные пакеты, полные порножурналов, он приносил их по несколько штук зараз и показывал остальным детям, игравшим в видеоигры в спальне наверху. Однажды, застав нас за этим занятием, няня села на диван и стала рассматривать журнал вместе с нами. Остальные восприняли ее реакцию как нечто само собой разумеющееся, но мне было немного не по себе, и сосало под ложечкой. Любопытство по поводу обнаженных тел развеялось, осталось лишь нарастающее чувство опасности. Няня заставила нас пообещать, что мы не расскажем об этом родителям.

Иногда мама забирала нас от соседей после работы, особенно если нам всем сразу же нужно было куда-то идти или кого-то навещать. В других случаях она звонила, и няня отправляла нас по тротуару к нашей собственной входной двери. После одного такого звонка мы собрали свои рюкзаки и через две минуты вошли в дом, полный родственников. Нередко, придя домой, мы заставали сестер моей матери, их мужей, нескольких дальних родственников и одного-двух друзей семьи, которые отдыхали, разговаривали, смеялись и курили. Бабушка говорила: «Какой смысл жить рядом со всеми, если ты не хочешь никого видеть?» Я привыкла к таким собраниям, и хотя порой общество родственников меня тяготило, я была рада их видеть. Мама же, будучи в хорошей компании, часто пребывала в радостном настроении.

Но на этот раз никто еще не успел со мной заговорить, как я сразу же почувствовала неладное. Люди курили, разговаривали, но не смеялись. Вместо того чтобы разбредаться по всему дому, взрослые собрались в маленькой гостиной. Мы с братом ходили осторожно, на одних цыпочках, боясь ненароком произвести ненужный шум. Одна из тетушек сказала:

– Как она могла не поверить собственному ребенку?

Остальные принялись отвечать разом:

– Из-за мужчины.

– Девочка сказала, он щупал ее!

– Это не я.

– Да я бы лучше умерла, – это сказала моя мама. – Лучше бы умерла, чем позволила кому-то обижать моих детей.

Подняв голову, она увидела нас с братом в прихожей, на полпути между дверью и тем местом, где она сидела.

– Ступайте наверх, поиграйте, – сказала она.

В результате подслушивания и опроса двоюродных братьев и сестер я выяснила, что одна из наших девочек обвинила своего приемного отца в домогательствах. Ее мать ей не поверила. Но все мы были на стороне моей кузины. Наши выводы опирались на слова, собранные из рассказов детей и молчания взрослых. Мама никогда не рассказывала мне ничего конкретного об этом происшествии, но с тех пор атмосфера в доме снова изменилась. Мне к тому времени уже исполнилось семь лет, и для нее стало очень важно, чтобы я понимала, что такое «секс», и правильно отреагировала, если кто-то попытается сделать нечто подобное со мной. Раз за разом она объясняла нам с братом, что у нас есть половые органы, но это глубоко личная тема, их не должен видеть, замечать или упоминать никто другой, пока я не выйду замуж, а он не женится.

– Если кто-нибудь хотя бы попробует сделать что-то с вами, я его убью. – Она смотрела на нас так, как будто мы уже скрывали что-то от нее, но она обязательно это выяснит, с нашей помощью или без нее. – Я поверю вам и убью его.

Выслушивать поучения о сексе нам с братом приходилось вдвоем, но только я была вынуждена терпеть еще и расспросы. Мама стала очень мнительной относительно моего общения с мальчиками и мужчинами, даже если речь шла о дядях или двоюродных братьях. Она хотела, чтобы я видела опасность во всем. Поглядывая на меня, мама с бабушкой качали головами и жаловались на то, что я слишком дружелюбная и что мужчины с мальчиками обязательно попытаются этим воспользоваться. Бабушка повторяла: «Все эти твои улыбочки не доведут тебя до добра, если плохой мужчина сочтет тебя привлекательной».

Мне не хотелось быть подозрительной. Мне не хотелось смотреть на своих дядей, двоюродных братьев, одноклассников и учителей и думать о том, что они могли бы сделать со мной. От этого мне становилось плохо на душе, как будто я делаю что-то не то. Не просто нечто плохое, но безобидное – а неправильное, ранящее людей. Я не хотела, чтобы мне причиняли боль, как и не хотела причинять боль другим. Я не понимала, как страх, подобный страху моей матери, может защитить меня. По правде говоря, он меня так и не защитил.

Мама настаивала на том, чтобы я проявляла больше скептицизма, и мои промахи в этом отношении приводили ее в ярость. Когда мой двенадцатилетний кузен Ти привел к нам в гости одного из своих друзей, я не придала этому особого значения. В какой-то момент они заговорили о том, что собираются купить конфет у одной старушки, которая продавала их в бумажных кульках прямо со своего крыльца за парковкой, и я заинтересовалась этим. В верхнем ящике стола у меня лежала однодолларовая купюра и три четвертака. Я дала каждому по двадцать пять центов, чтобы они купили себе полный кулек. Ти поднял меня и поцеловал в щеку.

– Спасибо, Эш!

Оба они вышли с монетами в кулаках и, радостно подпрыгивая, пересекли парковку.

– Это за что они тебе сказали спасибо? – спросила мама, вышедшая из кухни и вставшая в коридоре между мною и входной дверью.

Судя по тому, что она уже выглядела разгневанной, я сочла, что лучше не врать. И не стала врать.

– Я дала им пятьдесят центов, чтобы они купили конфет.

Я не понимала, что дурного могло быть в этом поступке, но у меня уже неприятно засосало под ложечкой. Что-то здесь было не так, хотя я не понимала, что именно.

Мама склонилась надо мной и посмотрела мне прямо в лицо. Я подумала, что она вот-вот ударит меня, но она не ударила. Она заговорила со мной сквозь зубы, широко открыв глаза, не отводя взгляда и четко выговаривая каждое слово:

– Никогда. Не. Смей. Давать. Свои. Деньги. Мужчине. Любому.

Это Ти-то «мужчина»? Или его друг? Но неважно, я кивнула и соврала, что поняла.

Несколько месяцев спустя я вернулась после ночевки у подружки, и едва вошла в дверь, как мать выхватила у меня пакет с одеждой, которую я брала с собой. Она спросила, как прошли вечер и ночь, и я стала перечислять все, что мы делали, от поездки на велосипедах до просмотра фильмов, а она между тем рылась в пакете, как будто что-то искала. Потом она с сердитым видом подняла один из предметов, повернулась ко мне, и я замолчала. Она швырнула мне в лицо использованные трусики и спросила:

– Это что такое?

Я не видела на них ничего особенного. Она же схватила трусики и принялась трясти ими у меня перед глазами:

– Эшли, что это такое? Почему это похоже на кровь?

Я вся замерла. По спине пробежал холодок. Я старалась не делать резких движений.

Я заговорила, потому что боялась, что мое молчание заставит ее сделать неверные выводы.

– Это всего лишь вагинальные выделения, мама.

Так меня научили называть то, что я однажды впервые обнаружила на своем нижнем белье и что явно не было мочой. Вроде бы это были правильные слова, не так ли?

Я верила обещаниям матери жестоко наказать любого, кто задумает причинить вред тому, что принадлежит ей. Она объяснила, что ее обязанность – защищать меня от всяких больных извращенцев, и, чтобы она могла как следует ее выполнять, необходимо, чтобы я говорила правду. Но просто говорить было недостаточно. Нужно было подчеркивать правду голосом, жестами и выражением лица, и мне в такие моменты всегда казалось, что я фальшивлю. Мне казалось, что если она мне не поверит, то кто-то обязательно погибнет. Кто-то умрет только из-за нежелания моей матери поверить в то, что я не вру, а я не смогла убедить ее в обратном.

10

Однажды я после занятий в школе сидела в «Клубе для мальчиков и девочек», когда позвонила мама и сказала, что меня заберет дедушка, как он иногда это делал. Обычно я была рада таким звонкам. Они означали, что мы по пути домой заедем в «Макдоналдс» и дедушка разрешит мне самой сделать заказ. Но едва мы покончили с едой, как дедушка сказал, что мама сегодня немного припозднится и поэтому мы поедем домой к нему. Я постаралась скрыть свое разочарование. У него не было кабельного телевидения, и вместо «Панки Брюстер» мне предстояло по большей части смотреть на него.

Дедушка сидел за столом, отделяя съедобные части почти дохлой лягушки от несъедобных. Его пальцы сгибали и разгибали ее покрытые сухожилиями конечности, освобождая мышцы от костей. Своеобразная пляска смерти для моего развлечения. Меня это не впечатляло. Мне совсем не хотелось здесь находиться.

Цвет кухонных стен напоминал зубы курильщика. От старости и небрежности они покрылись желтой пленкой. Я уставилась на них, изо всех сил стараясь не обращать внимания на плеск, доносившийся из старого белого ведра рядом с холодильником. В тот день дедушка поймал сома. Сом не хотел, чтобы его ловили. Дедушка начал разговаривать со мной.

– Не доверяй ты этим пацанам, девчонка. Они ни черта не сто́ят и ни черта не знают.

Он едва ли не выплевывал эти слова во внутренности лягушки, и если бы та была чуть живее, я бы не была уверена, что он разговаривает именно со мной. Я кивнула. Кивок всегда являлся верным ответом, даже если никто не задавал мне вопросы и особенно если я не очень прислушивалась. Дедушка любил рассказывать истории о своих прошлых и настоящих подвигах, а также о тех, которые он планировал совершить. Я не боялась его, но от его диковатых рассказов мне становилось не по себе, поэтому я старалась отключиться при любой подходящей возможности. Я не должна была говорить об этом вслух, потому что мое признание могло бы задеть его чувства. Но это было правдой.

Было совершенно ясно, что он не знает, что делать с детьми и что им можно позволять смотреть, слышать или воспринимать. Да и откуда ему было узнать? Пусть он и жил в одном городе со своими детьми, он не принимал особого участия в воспитании ни одной из своих четырех дочерей от бабушки.

– Думаешь, тебе так не повезло, раз твоего отца нет дома? – сказала мне однажды мама. – Твой папаша жалеет, что его нет рядом. Он бы все отдал, чтобы вернуться в прошлое, чтобы быть здесь со своей семьей. А вот мой отец жил в пяти милях от нас, и я не видела его и не разговаривала с ним неделями и месяцами. Я даже не знала, помнит ли он обо мне.

Лишь совсем недавно мой дедушка начал принимать более активное участие в жизни своих дочерей. Мы все вместе ездили на озеро, где он учил нас ловить рыбу или лягушек. Иногда мы с другими его внучками и внуками убегали играть в прятки в лес или на соседнее поле. Мама с сестрами стояли вокруг своего отца, разговаривали и смеялись. Несмотря на редкие встречи в прошлом, сейчас они, по всей видимости, были довольны его обществом. Иногда даже бабушка приглашала его к себе домой посмотреть бокс. Он был единственным знакомым ей человеком, который увлекался боксом так же, как она. Он даже начал забирать к себе внуков и внучек, как меня в тот раз – просто так, чтобы провести с ними время. Мы все начинали привыкать к нему.

Дедушке никогда не приходило в голову, что детям не стоит смотреть на то, как он вспарывает брюхо живым лягушкам, или что я слишком юна, чтобы сидеть на диване и смотреть «От заката до рассвета», как если бы это был какой-нибудь семейный фильм. Он делал все, что мог и что умел. Обычно мне нравилось проводить с ним время, но все чаще хотелось просто оказаться дома, рядом с мамой, братом и сестрой. Я хотела смотреть телевизор в своей спальне, читать и рисовать в предсказуемом мире. С тех пор как я узнала тайну двоюродной сестры – тайну, которую она хранила, но не выбирала, – я утратила ощущение комфорта. На смену ему пришел постоянный глухой страх, заставлявший мое сердце биться, а желудок сжиматься. Дома такое ощущение возникало реже, и поэтому я почти всегда хотела быть дома. Я отчаянно пыталась почувствовать, что со мной все в порядке.

Школа была для меня безопасным местом, пока учительница не предположила, что из-за моего продвинутого уровня чтения меня нужно перевести в группу с углубленным обучением для второго и третьего классов. Новая учительница казалась достаточно милой, но несколько моих одноклассников почти сразу невзлюбили меня, что было нормально. В целом я прикладывала достаточно усилий, чтобы слыть «хорошей», но за пределами семьи почти никому не пыталась понравиться. Некоторые мне симпатизировали, другие нет, и это было в порядке вещей. Пока один мальчик, Тай Эпплгейт, не выбрал меня в качестве жертвы. Он жил в нашем жилом комплексе, был намного крупнее, чем я, и избивал меня каждый раз, когда видел, что я, по своему обыкновению, играю одна. В конце концов мама сказала, что если я не ударю его в ответ, то она ударит меня за то, что я не защищаю себя. В следующий раз, увидев Эй Джи, я швырнула камень ему прямо в лицо, прежде чем он успел ударить меня. Он упал на землю, корчась от боли, а я воспользовалась представившимся шансом и стала энергично пинать его. Пытаясь вогнать его в песок, я вспоминала слова бабушки: «Я никогда не проиграла ни один бой в своей жизни, потому что не прекращала бороться, пока не выиграю».

Дедушке не обязательно было напоминать мне о том, что не следует доверять мальчикам. Я уже знала, что им не стоит доверять. И мужчинам. Особенно мужчинам. В тот период моей жизни дедушка был единственным взрослым мужчиной, который не заставлял меня нервничать. Даже мои дяди, которые никогда не делали и не говорили ничего сомнительного в мой адрес, вызывали у меня тошноту при одной мысли о том, чтобы остаться с ними в одной комнате. Это было связано со случившимся с моей двоюродной сестрой. С тех пор как я узнала, что ее домогался собственный отчим, я не чувствовала спокойствия в обществе большинства мальчиков, да и вообще мужчин. Проросший внутри меня страх не походил на те страхи, что я испытывала раньше. Это был страх, который заставляет плакать еще до того, как что-то случится. И я плакала. Я снова начала плакать перед сном, чтобы покрепче заснуть. Маме я об этом не говорила. Ничто не злило ее больше, чем мои слезы, и я не знала, поймет ли она разницу между этими слезами и теми, что были раньше.

Мама стала одержима идеей защитить меня от того, что случилось с Би. Всякий раз, когда я уходила в чужой дом поиграть, переночевать или просто погостить, сразу же после моего возвращения мама начинала допросы:

– Кто там был? С тобой ничего не случилось? Кто-нибудь дотрагивался до тебя? Лучше не ври мне!

Мама гневно взирала на меня, как будто я сделала что-то плохое, а она знала правду и просто ждет, когда я признаюсь. Ее слова пугали меня. Я стала бояться, что рано или поздно нечто подобное обязательно произойдет. А иначе зачем маме так настойчиво повторять, чтобы я ей не врала? Зачем ей приходить в ярость? Я не была уверена, что у меня получится физически защититься, если кто-то вздумает ощупывать меня, и поэтому решила, что лучше всего укрыться в своей спальне. Разве не этому пыталась научить меня мама? Что любой мужчина может прикоснуться ко мне в любой момент? Даже если я ненавидела ее манеру задавать вопросы, ее постоянные предупреждения все же заставили меня волноваться. Защита своего тела стала для меня целью номер один. Дедушке не нужно было убеждать меня в необходимости проявлять осторожность. Если со мной заговаривал какой-нибудь мужчина, когда я была одна, я сжималась от страха. Я следила за их появлением, потому что в моем детском сознании они все приходили за мной.

Дедушка рассказывал мне истории, старые, бесполезные, сухие, как кожа на его ребрах. Интерес к тому, что говорил дедушка, проявляли только брат и бабушка. Брату хотелось услышать смешную историю. Бабушка хотела убедиться в том, что поступила правильно, уйдя от него несколько десятилетий назад.

Я знала, что он поколачивал бабушку, да и она давала сдачи. Я также знала, что не должна говорить об этом. Когда он мне пересказывал свою версию той давней истории, я закрывала глаза и представляла себе бабушку, размахивающую чугунной сковородой и с кастрюлей кипящей воды в другой руке. Я представляла, как дедушка увертывается от кипятка, но тут же получает по шее восьмифунтовой поварешкой. Я думала о маме, которая пыталась заснуть под их крики или, возможно, прижималась к сестрам, и все они боялись, но кого? Своей матери? Своего отца? Того, что на них обрушится крыша дома? Сплошные вопросы, которые я не смела задавать, по поводу историй, которые я не должна была слушать.

– Шлепала меня по заднице, а потом сама кричала на меня за то, что я слишком шумный.

Усмехнувшись, дедушка швырнул в кучку очередную лягушачью ногу. Пальцы его были сильными и проворными – казалось, лягушки ценили это. Выбросив через кухонное окно на задний двор тушку, он снова усмехнулся. Я рассмеялась, хотя не поняла шутки. Я редко понимала его шутки. Но знала, что ему нравится, когда я смеюсь.

И тут ведро в углу, из которого слышались громкие всплески, опрокинулось. В хлынувшем на пол потоке воды забарахтался единственный живой сом. Вода проникала в забитые грязью щели, в уголки, которые никто никогда не смог бы прочистить, да и не стал бы пытаться. Мы с дедушкой смотрели, как сом борется за кислород и, трепыхаясь, мечется из одного угла в другой. Наконец он замер, продолжая двигать жабрами, и тогда дедушка взял его обеими руками и со шлепком опустил на стол передо мной.

– Я не был таким уж плохим, но толку от этого не было. От мужчин вообще нет толку.

Работая руками, он постоянно бормотал себе под нос. В основном высказывал сожаления по поводу прошлого. Он согнул рыбу так, что послышался треск. В ушах у меня продолжали раздаваться фантомные всплески от валявшегося на боку ведра. Я не могла избавиться от них, даже несмотря на то, что рыба лежала передо мной, а вода начала уже просачиваться мне под ноги.

– Научишься потрошить рыбу, как мужик, тогда ни один тебе не понадобится.

Я сердито посмотрела на дедушку. У этих лягушек и рыбы были глаза, и, насколько я знала, уши. Почему я должна прислушиваться к его бреду? Мне показалось, что дедушка ломает и поедает все, что могло бы его полюбить. Мне не хотелось сидеть здесь и заниматься тем же. Но я уже сидела здесь и потрошила рыбу «как мужик», что бы это ни значило. И это была очередная вещь, которую мне следовало знать, но не повторять. Я всегда буду знать, как потрошить сома на могиле лягушек. Я навеки останусь связанной с сожалениями дедушки. Я всегда буду хоть немного сердиться на него.

Когда дедушка переплел пальцы и вывернул локти, чтобы размять руки, и собирался уже потрещать костяшками, я закрыла уши перепачканными чешуей ладонями и жалобно попросила: «Пожалуйста, не делай так». Он замер и удивленно уставился на меня. Мне показалось, что хруст его пальцев будет настолько громким и резким, что причинит мне боль. Не знаю, с чего я это взяла. Просто мне так показалось. Я была той самой рыбой на столе, которую согнули и сжали так сильно, что она едва не переломилась пополам. Чувство зародилось у меня в руке и поползло по уже дрожащему телу. Я не ощущала себя в безопасности. Ничто не могло спасти меня от того, чтобы утонуть на свежем воздухе. Это был мой первый приступ паники. Дедушка наблюдал за мной, пока приступ не прошел, а потом отвез домой.

11

На Новый год у нас дома собралось много тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и сестер и друзей семьи. Разговоры на кухне постепенно разгорались, доходили до точки кипения и охлаждались хорошей шуткой. Я прислушивалась, и фразы доносились из разных углов комнаты. Каждое лицо было мне знакомо, но энергия отличалась от привычной. Родители ведут себя иначе, когда их дети спят, а я в достаточной степени освоила мастерство невидимости, чтобы наблюдать за такой трансформацией.

Улыбка на лице мамы растянулась настолько, что даже смех исходил из нее под углом. Мне нравилось наблюдать за ней в таком состоянии. Она казалась мягкой и счастливой. Моя мать была рождена для вечеринок, но ей редко выпадали такие моменты. Она никогда не жаловалась детям на это, но я знала. Квартира у нас была маленькой, а ее голос громким – я знала, что ей одиноко и грустно. Конечно, она с кем-то встречалась, но не была замужем. Не было мужчины, который разделял бы с ней счета, воспитывал детей или мечтал о совместном будущем. В этом смысле она была одинока. Но сегодня вечером она оживилась. Сегодня ее окружали родные и друзья.

– Что касается семьи, то у каждого из нас есть мы, – повторяла она мне с братом, особенно когда мы дрались.

Она заслуживала большего. В тот новогодний вечер она выглядела как женщина, которая имеет больше, независимо, было ли это правдой.

Я тихо наблюдала за ней из-за стола. Самый легкий способ для ребенка потерять свое место за столом рядом со взрослыми – заговорить. Если никто достаточно долго тебя не слышит, то о тебе забывают. Пускают вещи на самотек. Говорят такое, чего бы не сказали при детях в обычных обстоятельствах. Даже взрослые, которые замечают тебя и помнят о твоем присутствии, просто указывают на тебя пальцем, смотрят в глаза и предупреждают:

– Смотри не повторяй ничего такого, понятно?

Мне не было интересно повторять услышанное. Гораздо интереснее было наблюдать за взрослыми, пользуясь такой свободой. По вечерам взрослые казались раскованнее, как будто после захода солнца их ноги приподнимались на фут-другой над землей. И чем позже становилось, тем выше они взлетали. По этой причине мне не хотелось быстрее взрослеть; я была довольна тем, что просто дожидаюсь своего срока. Даже тогда мое детство казалось мне драгоценным – тем, за что стоит цепляться. Мне просто хотелось смотреть и удивляться.

Моя мать и ее сестры были замужем или встречались с кем-то. По крайней мере, я так считала. На этой же вечеринке присутствовал один мужчина, родственник, который бывал у нас нечасто, но я его знала. Он всегда улыбался и давал нам, детям, по долларовой бумажке. Возраста он был примерно такого же, как и наши дяди, но охотно разговаривал с нами, и наше присутствие, похоже, его нисколько не тяготило. Пусть я и была невидимкой, но больше всего мне нравилось, когда со мной заговаривали как со взрослой. Когда он заметил, что я тихонько сижу на диване, хотя уже давно наступило время идти спать, он перехватил мой взгляд и подмигнул мне. Я улыбнулась и помахала ему в ответ, довольная тем, что меня заметили, но не прогнали.

Незадолго до полуночи взрослые стали вести себя грубее, глаза их расширились. Я до сих пор оставалась невидимой, но, похоже, они перестали замечать даже друг друга. Они смеялись так громко, что налетали друг на друга, роняли пластиковые стаканчики и неуклюже вытирали лужицы скомканными бумажными полотенцами. В конце концов кто-то включил телевизор, чтобы не пропустить Новый год. Кто-то другой едва не сшиб телевизор. Я прошла в нашу темную гостиную, чтобы немного посидеть одной и успокоиться. Взрослые с дикими глазами заставляли меня нервничать. Я прислонилась к двери, ведущей во двор, и принялась оставлять отпечатки ладони на стекле – просто так, чтобы чем-то развлечься.

– Ты что тут делаешь одна?

Этот человек, друг семьи, был таким вежливым, что его голос нисколько не испугал меня. Я не ответила, но продолжила оставлять отпечатки ладони на стекле. Потом обернулась и приподняла брови.

– Видите?

Он подошел поближе, опустился на колено рядом со мной и тоже стал прижимать ладонь к стеклу. Я думала, что мама не оценит такой узор у себя на двери во двор, но раз уж и взрослый занимается такими вещами, то вряд ли это настолько скверное занятие. Взрослые, как правило, знали, как не выводить из себя других взрослых. Я думала, что именно поэтому они не кричат друг на друга и не колотят друг друга так часто, как кричат на детей и бьют их. Я доверяла ему – если он что-то делает, то знает, что делает, и, значит, наше занятие не доставит нам хлопот.

По мере приближения полуночи доносившийся со стороны шум усиливался. Он повернулся ко мне с широко раскрытыми глазами.

– Эшли, уже почти полночь. Скоро наступит совершенно новый год. Что ты об этом думаешь?

Я призадумалась над его вопросом. Я не была уверена в том, что осознаю и понимаю всю важность этого момента. Раньше я никогда не задерживалась настолько поздно, чтобы стать свидетелем перехода одного года в другой. Кроме того, я не спала, чтобы посмотреть, что происходит сейчас, а не для того, чтобы увидеть, что будет происходить потом. Я повернулась к нему.

– Думаю, это хорошо.

– Хорошо. А знаешь, что происходит в полночь?

Я покачала головой.

– В полночь целуют тех, кого любят. Ты любишь меня?

Еще один вопрос, достойный обдумывания. Мужчина казался приятным и был почти членом семьи. Семья – это все, что у нас есть. Для меня этого было достаточно для любви. Я кивнула.

– Да, люблю.

Он предложил, чтобы мы вместе посчитали секунды до Нового года, и мне это показалось забавным. Мы вытянули руки перед собой и нараспев стали произносить числа, загибая по пальцу для каждого.

10

9

8

7

6

5

4

3

2

1

Вся квартира взорвалась радостным грохотом. Я быстро зажала уши, спасая их от шквала голосов. Мужчина приблизился к моему лицу, и я вытянула губы. Затем стукнулась затылком о холодное стекло двери.

Он с заметной силой развел своим языком мои губы и проник в рот. Дрожащими руками он обхватил мою голову с обеих сторон, и пока мои глаза оставались широко раскрытыми, сжал свои глаза. Я вроде бы однажды видела похожий поцелуй в кино, но там он выглядел привлекательным. А этот был неприятным. Я не ощутила ничего хорошего. Напротив, у меня было такое чувство, что я попала в ловушку, что меня обманули, что все это неправильно. И тут меня пронзила мысль: бабушка и мама правильно делали, что боялись. Опасность подстерегала меня повсюду.

Кто-то позвал этого мужчину с кухни, и он резко отпрянул от меня, как будто я укусила ему язык. Я обрадовалась. Мне хотелось и вправду укусить его язык, чтобы можно было рассказать об этом матери. А теперь я не смогу пожаловаться. Через мгновение я отошла от двери и направилась по коридору мимо кухни. Все взрослые прочно стояли на ногах – по крайней мере, никто из них не казался летающим. Среди них я различила единственное лицо, которое до сих пор хотела увидеть.

– Мама! – Я подбежала к ней.

Мама в замешательстве посмотрела на меня сверху вниз.

– Ты почему до сих пор не спишь, Эшли? Думаешь, уже такая взрослая? А ну марш в кровать.

Спорить было бесполезно. Мне действительно следовало находиться в кровати. Я позволила себя заметить, и это было неправильно. Я двинулась к лестнице, чтобы подняться в комнату брата. Пусть я уже немного и выросла, но иногда продолжала спать с ним, когда боялась. А сейчас я боялась.

Я бросила последний взгляд на кухню, готовая в любую секунду помчаться к матери и попросить ее выслушать меня. Завтра будет слишком поздно. Завтра меня спросят, почему я не рассказала сразу. Завтра у меня будет больше неприятностей. Нужно рассказать ей сейчас, пока она сама не выяснила.

Затем в поле моего зрения появился он.

– С Новым годом, Эшли! – подмигнул он.

Я не помахала ему в ответ, а повернулась и стала подниматься по лестнице, опираясь на ступеньки руками. Я решила забыть о завтрашнем дне и желании рассказать о случившемся матери. Даже если я и боялась, он оставался вроде как членом семьи. А семья – это все, что есть у каждого из нас.

12

Поначалу Аллен и моя мать были друзьями. Не скажу точно, когда именно их отношения переросли в романтические, но помню, как он начал приходить к нам все чаще. Поначалу он был вполне нормальным, даже приятным. Но чем больше времени они с матерью проводили вместе, тем очевиднее становились его страдания и потребность разделить их с другими. Одно время я думала, что они поженятся. Возможно, даже надеялась на это.

Его отношения с мамой носили периодический характер, и в период охлаждения она выглядела более счастливой. Она строила большие планы, хотела большего. Мы брали журналы про недвижимость в вестибюлях универмагов, приносили их домой, раскладывали у нее на кровати и обводили кружками понравившиеся предложения. Мама давала нам с братом задание – найти дом своей мечты и поделиться им с другими. Как по мне, так нам вовсе не нужен был Аллен или какой-то другой мужчина. Мы и так были семьей. Нам просто нужен был дом.

– Здесь мы не останемся, – говорила мама, взмахом руки обводя стены нашего жилища. – Мы переедем в другое место.

По выходным мы объезжали обведенные кружками дома из журналов, посещали районы, в которых все равно не смогли бы позволить себе жить, и медленно проезжали мимо знаков «Открыто» и «Продается», мимо домов с эркерами и высокими окнами, с белыми колоннами и гаражами на три машины. Заходить внутрь мы не осмеливались. Мы не осмеливались сделать реальный шаг навстречу физическому воплощению нашей семейной мечты.

Но мечта все-таки осуществилась, хотя для этого и потребовалось продолжительное присутствие Аллена. Я никогда не думала о том, как именно мама купила дом, как она оплачивала счета или как она продолжала справляться со всем сама. Маленькие дети не должны задаваться такими вопросами, и от них никто этого не ожидает. По поводу Аллена создавалось такое ощущение, как будто мы едем домой, взяв попутчика на заднее сиденье, и единственный, кто ему доверяет, – сам водитель.

И все же первая ночь в новом доме выдалась волшебной. Воспоминания о том, как взрослые вносят тяжелые коробки и мебель в прежде пустые комнаты и пустой гараж, давным-давно развеялись, но память о той ночи жива до сих пор. Не помню, чтобы там был Аллен, но вместо того, чтобы удивляться, почему ухажер моей матери не помогает ей переезжать, я благодарила Бога за то, что Он внял моим молитвам, и надеялась, что какое бы заклятие ни удерживало того мужчину, оно продолжит работать. Я надеялась на то, что здесь ничего плохого со мной не случится.

Хотя для нашей семьи этот дом был новым, мы его уже немного знали. Он принадлежал нашей тете Терри, старшей сестре матери, и она жила в нем со своими двумя детьми, моими кузенами Тэйви и Широй, прежде чем вышла замуж за моего нового дядю Тайрона. Еще задолго до того, как они переехали из этого «ранчо», я считала его идеальным. В нем были три спальни и просторный двор. По сравнению с кухней в нашей квартире здешняя казалась просто огромной. На дворе стояли турники и горка – немного поржавевшие, но все еще способные доставить удовольствие во время дней рождения, барбекю и ночевок. Я же больше всего полюбила выходящее на двор крыльцо.

День, пожалуй, походил на любой другой день, разве что я была немного взволнована началом новой жизни на новом месте, но вечер был разыгран как особая серия любимого ситкома. У мамы хватило сообразительности не продолжать распаковку еще и вечером, и она разложила матрасы со своей кровати в нашей общей комнате, поставила перед ними маленький телевизор и подключила к нему видеомагнитофон. Потом повернулась к нам и сказала, что сейчас мы закажем пиццу и фильм из «Блокбастера». Мы все втроем запрыгали, так как всегда были рады поесть, особенно пиццу, и еще более готовы спорить по поводу выбора фильма. В зависимости от того, объявляли ли в видеопрокате скидки и сколько фильмов мы готовы были посмотреть, мы обычно брали от одной до трех кассет. Мне не хотелось просить Бога о чем-то сверх того, что я уже попросила, из страха показаться слишком жадной или невоспитанной, но у меня появилось еще одно желание, и я тихо помолилась:

«Прошу, пусть это будет вечер с тремя фильмами».

Мама позвонила в «Pizza Hut» минут за десять до того, как поехать на Саутгейт-Плазу – в торговый центр, располагавшийся немного ближе к нашему дому, чем Сауттаун-Молл. Мы с бабушкой часто ездили туда на автобусе, заходя почти во все магазины и лавки и обычно ничего не покупая. Единственным местом, в которое мы с ней почти не заглядывали, но куда всегда водила меня мама, был прокат «Блокбастер». Бабушка не смотрела фильмы на кассетах и предпочитала большой экран. Но нам с мамой такие фильмы нравились. Сам по себе процесс заказа фильма мне казался чем-то священным, да и ей, по всей видимости, тоже. Она учитывала мои вкусы и временами даже пыталась мне угодить. Когда одна наша тетя попыталась позаимствовать у нас «Клуб радости и удачи», мама остановила ее, сказав: «Эшли еще не посмотрела его, и мне кажется, он должен ей понравиться». Она оказалась права, но тогда мне еще не было и десяти.

Заехав на парковку «Pizza Hut», мама быстро нашла свободное место. Повернувшись, она посмотрела на нашу троицу, пристегнутую ремнями к заднему сиденью.

– Я пойду возьму пиццу, – начала она, впиваясь глазами в каждого, прежде чем переходить к следующему. – А когда вернусь, то хотелось бы убедиться в том, что вы ничего не трогали, не вылезали из машины и даже не шевелились. Это. Понятно?

Последние два слова были отмечены очередным суровым взглядом и рассчитаны сразу на всех троих. Но предупреждать нас было не обязательно. Не раз и не два маме случалось, выйдя из магазина, обнаружить меня или брата сидящими на переднем кресле, воображающими себя водителем и во всю мощь легких подпевающими громкой песне по радио.

Но на этот раз ничего такого мы делать не собирались. Никто не хотел рисковать пиццей и вечером с тремя фильмами. В наших машинах иногда бывали кассетные проигрыватели, а иногда их не было, но радио было всегда. Ничто не могло сравниться с Анитой Бейкер, проникновенно мурчащей с передней панели: «Я сожалею, о да, сожалею. Честно-пречестно, правда моя…» У меня мурашки пробегали по коже всякий раз, как мама резко вытягивала руку, чтобы прибавить громкость, подобно тому, как соскакивает со своего места победитель лотереи, когда ведущий объявляет выигрышный номер. Если она при этом курила, то опускала окно и подпевала под завывание ветра, одной рукой держа руль, а другой размахивая в такт музыке. Мы, дети, подпевали – точнее, завывали во всю глотку – с заднего сиденья. «Потому что я была сильна, пропою я эту песню тебе, потому что я хочу выстоять и хочу извиниться, извиниться перед тобой».

Мама обожала музыку. Ни на каких инструментах она не играла, но пела неплохо, и пела мне на протяжении всей моей жизни. Иногда она буквально влюблялась в какую-нибудь песню или в какой-нибудь альбом и постоянно слушала его, до тех пор, пока тот не надоедал ей до чертиков.

Где бы мы ни жили, на заднем фоне всегда играла какая-нибудь приятная мелодия с глухими басами или проигрывалось видео с танцевальными упражнениями. Мы с братом всячески пытались подражать известным исполнителям – Уитни, Мэрайе, Майклу и Тине. Еще в начальной школе мы смотрели фильмы «Джексоны: Американская мечта», «На что способна любовь», «Телохранитель», «Жена священника» и «В ожидании выдоха». Наверное, мы были слишком маленькими для таких фильмов, но мама всегда была готова ответить на наши вопросы и объяснить непонятные моменты. Она знала, как сильно мы их любим. Романтика и страсть всегда были желанными гостями в нашем доме.

Особенно нам нравились голос Уитни и ноги Майкла. Мама иногда распускала волосы и самозабвенно пускалась в пляс, а мы с братом подражали Уитни Хьюстон из клипа «Run to You». Мама была самой красивой женщиной на свете, и единственной кто, на мой взгляд, мог сравниться с ней, была Уитни.

Когда мы еще жили втроем в студии, я обожала наблюдать, как мама кружилась под песню «All the Men That I Need» с закрытыми глазами, положив одну руку на сердце, полностью поглощенная музыкой. Она так успокаивалась, если кто-то ее «доставал». Да, ее окружала семья, но в такие моменты она находила уединение.

Когда мы с братом подросли достаточно, чтобы понять, что танцевать мы не умеем, мы попытались это исправить и усердно просматривали один клип за другим. Тогда еще не было службы «DVD по требованию», не говоря уже о YouTube. Были просто чистые VHS-кассеты, но кто их мог позволить себе? Нам приходилось ждать, пока нужный фрагмент покажут по телевизору. Мы просматривали все музыкальные каналы: MTV, VH1, BET, The Box. Мы осваивали новые движения, а мама повторяла: «Так держать, дети. Танцуйте! Пойте! Мои дети знают эту песню!»

Мама всячески поддерживала нас и хвалила, когда мы выкладывались по полной. Музыка окружала нас повсюду – когда мы просыпались, когда ехали в машине, когда занимались уборкой, на семейных посиделках. Мама сидела на кухне и смотрела, как мы танцуем, улыбаясь и прихлопывая. Когда сестра выросла настолько, чтобы запоминать движения, мы с братом решили сделать из нее звезду. Мы напяливали на нее старые бабушкины парики, после чего она становилась похожей на чернокожую Ширли Темпл, а сами с энтузиазмом становились подтанцовкой. Со временем она стала танцевать лучше нас всех – у нее был природный дар, не нуждавшийся в нашем руководстве.

Когда мама вернулась к машине, мы закончили петь и перешли к более важным делам – обсуждали, какие фильмы нам выбрать. Прежде чем сесть, мама быстро окинула взглядом салон, убеждаясь, что все предметы находятся на своих местах, а затем поехала к видеомагазину, яркие огни которого приглашали нас принять участие в захватывающем кинематографическом приключении.

Тем вечером мы взяли два фильма. Обратная поездка показалась короткой, на улице уже стемнело, и совсем скоро мы уже лежали на маминых матрасах и смотрели «Форест Гамп». Этот фильм меня полностью захватил; особый отпечаток в моей памяти оставил его классический саундтрек. Сестра заснула почти в самом начале, а к концу фильма мама обхватила одной рукой меня, а другой брата. Глядя нам в глаза, она улыбалась. Ее радость наполняла радостью и нас, и мы улыбались в ответ, прижимаясь покрепче к ее телу. Те мгновения напомнили мне о том времени, когда мы жили в триплексе, я еще не уезжала в Миссури, откуда вернулась совсем другой. Теперь я знала: все, что нужно для нового старта, – это семья. Здесь был наш дом. Здесь с нами не могло произойти ничего плохого.

13

Однажды мама спросила нас с братом, почему нам не нравится Аллен. Она стояла у кухонного столика, курила сигарету и смотрела на нас с несвойственным ей терпением, ожидая ответа. Мы с братом переглянулись, стараясь, чтобы по нашим лицам нельзя было прочесть слишком много, пока не решим, что отвечать безопасно. Возможно, тут был подвох. Внешне казалось, что на такой вопрос не может быть правильного ответа, но мы понимали больше. Даже если правильного ответа не было, могли оказаться неправильные. И за них можно было поплатиться. Как обычно, я заговорила первой и сказала просто:

– Он не очень приятный.

Такое высказывание казалось вполне безопасным. Мы же все это знали, верно? Я видела, как он намеренно отворачивается от мамы, когда та пытается обнять или поцеловать его. Я видела, как он насмехался над ней на глазах всей семьи, а она лишь слабо хихикала и говорила: «Ну Аллен, хватит…» Я видела, как он хватал мою маленькую сестренку за руку и выводил из маминой спальни, оставляя плакать в коридоре и барабанить в дверь, пока они оба хихикали с другой стороны. Разве такого человека можно назвать приятным? До настоящего момента я не думала, что мама может считать иначе. Просто мне казалось, что он нравится ей, несмотря на все свои недостатки.

Я вспомнила, как летом Аллен, решив пошутить, столкнул меня с дороги во время «семейной велопрогулки», в результате чего я врезалась в кирпичную стену. На следующее утро я проснулась со ссадиной и распухшим запястьем. Я показала руку маме, и она велела мне зайти к медсестре перед школой, чтобы та дала мне аспирин. Вкус аспирина мне не нравился, поэтому я не пошла к медсестре. Боль беспокоила меня на протяжении всего дня, поэтому я изо всех сил старалась отвлечься от нее. Любая боль, которую я игнорировала, обычно стихала. Но эта боль не стихла. После обеда и перемены стало ясно, что проблема только усугубилась. Запястье так распухло, что в нем отдавался пульс и я почти не могла держать ручку. Учительница отослала меня к медсестре, которая широко распахнула глаза при виде моей руки. Она дала мне тайленол и отправила обратно в класс. Перед концом занятий она зашла к нам в класс и вручила конверт, который я должна была передать матери.

Я прилежно доставила ей этот конверт после школы. Я не попадала ни в какие неприятности, так что даже не потрудилась заглянуть в его содержимое, чтобы как-то подготовиться к своей защите. Даже не дочитав первого предложения, мама ударила кулаком по стене. Потом выбежала из своей комнаты и направила на меня указательный палец.

– Ну и шум ты устроила в школе из-за своей руки! Теперь они пишут, что я должна показать тебя врачу! Ты что, не знаешь, как они носятся с такими вещами? Если ты устроишь по этому поводу целое представление, то тебя с братом и сестрой заберут у меня. ТЫ ЭТОГО ХОЧЕШЬ?

Нехотя мама отвезла меня к врачу, который сказал, что у меня перелом запястья. Когда она рассказала об этом Аллену, тот лишь усмехнулся.

Разве она тогда еще не знала?

Тогда в кухне брат добавил, что Аллен сам нас не любит и что он постоянно злится на нас. При этом брат посматривал на меня, а мать следила за его взглядом. Мне хотелось сказать ему, чтобы он не смотрел на меня, не то мама подумает, будто это я подговорила брата.

– Только вот не надо делать вид, что он вообще ничего хорошего не сделал для вас или для нашей семьи, – вскипела мама. – Он помогает мне оплачивать счета за газ, машину, электричество, а ведь никто больше мне не помогает. Никто.

То, что он оплачивает наши счета за газ, стало для нас новостью. Новостью, которая смущала. Я не могла понять, зачем ему оплачивать газ в доме, в котором он даже не ночует. Я знала, что не должна была этого говорить, и внутренне порицала себя даже за такие мысли. Если не проявлять достаточную осторожность, то мои мысли отразятся на моем лице, и уже ничего нельзя будет исправить, и я поплачусь за это. Я посмотрела на брата, чтобы убедиться, что он тоже смущен, но он смотрел на мать с таким видом, будто готов был убежать в любую секунду.

Когда я повернулась к матери, на ее лице уже отражалась ярость. Пока брат готовился бежать, я внутренне замкнулась. Мама вышла из-за стола. Брат поморщился.

– Вы не любите его, потому что он не ваш отец! НО ВАШЕГО ОТЦА ТУТ НЕТ!

Она отчаянно размахивала руками и остановилась, только чтобы быстро затянуться сигаретой.

– Тут только я…

Она вдохнула, выдохнула и повернулась к нам с братом.

– Вы что, хотите, чтобы я на всю жизнь осталась одна?

Мама настаивала на том, что мы постоянно пытаемся помешать ей устроить свою личную жизнь. Мне было интересно, кем меня считает мама или что из сделанного мной заставило ее прийти к выводу, будто я хочу лишить ее радости. У меня ни разу не проскользнуло подобной мысли, даже когда она причиняла мне боль. Но я видела в ее глазах неподдельный страх и глубокую уверенность в том, что мой выбор продиктован злым умыслом по отношению к ней. Из-за таких ее подозрений я испытывала стыд; мне было стыдно за то, что я заставляла ее думать, будто желаю ей плохого. И этот стыд, по ее разумению, только подтверждал мою вину.

Когда мама сказала нам, что беременна, я поняла, что Аллен теперь никогда не уйдет. Какое-то время эта новость имела только такой смысл. Но живот мамы продолжал расти, и она продолжала приносить домой черно-белые сонограммы будущего ребенка. Даже тогда он уже казался мне симпатичным. Тем не менее я понимала, что этот ребенок изменит наш дом, но еще не знала, в хорошую или в плохую сторону. Меня ужасно привлекали младенцы с тех пор, как родился мой маленький кузен Тайлер. Он первым заинтересовал меня по-настоящему. Он родился за две недели до Четвертого июля, и все равно мне казалось, что это было самое лучшее событие за все лето. Помню, как я сидела рядом с ним и раскачивала его в автомобильном кресле под взрывы фейерверков. Он был прекрасен. Я надеялась, что ребенок моей матери будет таким же красивым. Но не слишком красивым – не настолько, чтобы его отец торчал в нашем доме больше обычного.

Где-то примерно в середине ее беременности я услышала шум возле своей комнаты, вышла в коридор и увидела бабушку, стоящую в дверях нашей единственной полноценной ванной комнаты. «Неужели мама упала?» – подумала я и подошла поближе, чтобы узнать подробности. Заглянув через плечо бабушки, я увидела, как мама сидит в наполненной водой ванне, словно фрикаделька в кипящем бульоне. Бабушка держала в одной руке беспроводной телефон и суетливо повторяла, склонившись над мамой: «Да как он смеет чего-то требовать от тебя! Почему он не уважает тебя как мать своего ребенка? Уж я-то надеру ему задницу!»

Я поспешила отойти, поняв, что не должна была слышать ничего подобного. Но и увиденного было достаточно. Лицо моей матери, истощенное, с мертвыми глазами, уставившимися на воду, пока бабушка выплескивала ей очередную порцию своих нравоучений. Никто не испытывал такую неприязнь к Аллену, как моя бабушка, и он постоянно становился предметом разногласий между ней и моей мамой. Я тихонько ушла к себе. Они всегда спорили, и если я оказывалась свидетельницей их споров, то всегда попадала в самую их гущу.

Последний раз, когда я помню маму беременной, она была на восьмом месяце. Она тогда расчесывала мне волосы. Я сидела на подушке между ее ног, прижавшись к ее животу, а она гладила меня по голове. Еще с нами сидели две моих тети, смеясь и болтая, но я, по своему обыкновению, не обращала на них внимания. Читать во время причесывания не получалось, потому что я не могла различать буквы без очков, и мне оставалось только фантазировать. К голосам я прислушивалась лишь в той мере, чтобы убедиться, что не я являюсь главной темой разговоров. Насколько я поняла, речь шла о ком-то, кто не присутствовал в комнате. О каком-то мужчине, который ударил свою подругу во время спора.

Я услышала, как моя мама сказала:

– Слова словами, но нужно быть в достаточной степени мужчиной, чтобы не поднимать руку на женщину.

Это высказывание пробудило во мне, одиннадцатилетней, некоторый интерес, и, прежде чем я успела подумать, у меня изо рта вылетело:

– Но ты сама бьешь нас.

Мама натянула мне волосы так, что у меня глаза едва не вылезли из орбит.

– Я не мужчина, – произнесла она. – Я женщина.

Ее сестры засмеялись, а я смутилась. И замкнулась, готовая погрузиться в пузырь и отключиться от окружающего мира. Но почему-то добавила:

– Так что, ты не в достаточной степени женщина, чтобы не бить нас?

Мать тут же дала мне затрещину. Меня предупреждали. Я сжалась и обхватила руками затылок. Я надеялась, что она скоро устанет кричать, визжать и колотить меня и все закончится. Но… она не останавливалась. На меня один за другим обрушивались удары, в которые она вкладывала всю свою ярость. В какой-то момент они все же прекратились, одна из тетушек схватила мать, а другая потянула меня к двери. Мама кричала с кухни:

– УБЕРИТЕ ЕЁ, УБЕРИТЕ ЕЁ ОТСЮДА! ВИДЕТЬ ЕЁ НЕ ЖЕЛАЮ!

Потом мы поехали домой к одной из теток, и ее муж повернулся ко мне и сказал:

– Нельзя так сердить мать. Она могла потерять ребенка.

Целую неделю я провела вне дома, уверенная в том, что мама больше не хочет меня видеть, и все окружавшие, бросавшие на меня меланхолические взгляды, только убеждали меня в этой мысли. Затем объявился Аллен; он был непривычно благодушен, почти с заговорщическим видом. Он сказал, что прекрасно знает: моя мама временами бывает «не подарок», и от его признания мне стало как-то легче на душе, возникло ощущение безопасности, как будто я могла доверять ему.

Он спросил, что за проблемы у нас с матерью. Я искренне ответила:

– Я думаю, что я ей не нравлюсь.

Он покачнулся назад с удивленным видом и просто произнес:

– Ого.

Ранним утром следующего дня он отвез меня к матери, но не остался с нами. Мне стало легче. Да, пусть он и проявил доброту ко мне в доме тети, но я все равно немного напрягалась в его присутствии, тем более что оно чаще обещало страдание, нежели покой. Мама поздоровалась со мной через дверь, а затем сказала, чтобы я села в ванной на стул, который она принесла с кухни, чтобы сделать мне прическу. Я сидела, сонная, на стуле, ощущая убаюкивающее прикосновение маминых ладоней к голове. Закрыв глаза, я перестала сопротивляться и позволяла вращать свою голову в любом направлении, пока она заплетала одну косичку за другой.

– Надеюсь, ты знаешь, что вчера в церкви я плакала, – сказала она. – Аллен передал мне твои слова. О том, будто я совсем не люблю тебя. Ты и вправду так считаешь?

Открыв глаза, я увидела свое отражение в зеркале.

Я не это говорила Аллену, но не удивилась, что он исказил мой ответ. Он пользовался любой возможностью унизить ее в ее собственных глазах, и мне было очень неприятно от того, что он воспользовался для этого мною. Потупив взор, я ответила:

– Я так не говорила. Я сказала, что думаю, будто я тебе не нравлюсь.

Мама лишь фыркнула и спросила, явно не ожидая ответа:

– А какая разница?

После рождения Джориана мама вернулась домой из больницы в пунцово-красном платье для беременных, испещренном розовыми и оранжевыми цветами; бабушка держала одну ее руку, а тетя – другую. Лицо ее было напряжено от боли, страха и изнеможения. Она выглядела так, будто ее все раздражали, а я не хотела добавлять себя в этот список, поэтому просто проскользнула обратно в гостиную и села на пол. Я не стала задерживаться, чтобы посмотреть на новорожденного, которого все еще отстегивали от сиденья в машине. Прежде чем увидеть, я услышала его. Звук раздавался все громче по мере приближения ко мне – сначала свистящий, затем сменившийся своего рода ревом. Мне стало любопытно взглянуть на лицо кричавшего, моего брата, эту маленькую привязку к мужчине, которого я считала кошмаром своей жизни.

Младенец был красным, но только от плача. Успокоившись, он приобрел менее яркий коричневый оттенок. Кто-то положил его на диван, чтобы поменять подгузник. Я наблюдала за тем, как его одной рукой поднимают за обе ноги, вытирают и припудривают ему попку, а затем осторожно кладут в мягкое облачко подгузника. Я была очарована. Он обхватил своими малюсенькими, тонкими пальчиками мой самый маленький палец. Я влюбилась.

Джориан родился с зубами. Не с полным набором, но по крайней мере с двумя явно выраженными обрубками. Тети часто шутили, что маме не следует давать грудь такому взрослому мужику. Маме на момент рождения Джориана было тридцать три, а Аллен был еще старше. Бабушка засунула младенцу в рот пальцы, ощупывая десны в поисках этих удивительных зубов. Наткнувшись на них, она фыркнула.

– Вот что бывает, когда два слишком взрослых человека забывают о своем возрасте. Рождается еще один слишком взрослый.

Она покачала головой, раскачивая в руках младенца. Он в ответ посмотрел на нее и сжал десны до крови. Да, он был прекрасным, и я не могла наглядеться на него.

Вместо барьера для младенцев, который мы не могли себе позволить, мама переделала кофейный столик, которым отделила гостиную от кухни. Младенец оказался весьма подвижным. Пусть он еще не умел ходить, но всем было понятно, что за этим дело не станет.

На работе маме, как всегда, дали ежегодные бесплатные билеты в парк «Индиана-Бич», и на этот раз нас должен был отвезти туда Аллен. Мама попросила Ар-Си переодеть младенца. Братец взял малыша, попытался перешагнуть через столик и уронил ребенка, подхватить которого устремились шесть пар рук. Первой кровь заметила мама. Она раскрыла рот младенцу двумя пальцами и увидела, что тот потерял зуб. Я нашла зуб на ковре, подобрала его, очистила и положила в маленькую банку с песком, которую привезла из «Индианы-Бич» в прошлом году и хранила в своей комнате вместе со старыми рождественскими украшениями и любимой книгой.

Мама переполошилась. Если Аллен узнает о выбитом зубе, то может и не взять нас в «Индиану-Бич». Всем было строго-настрого запрещено рассказывать об этом и даже намекать на случившееся.

По пути в «Индиану-Бич» Аллен пристально поглядывал в зеркало заднего вида и наконец спросил:

– Что не так со ртом этого малыша?

Мама сказала, что не знает. Мы сидели молча. Джориан ухмыльнулся отражению своего отца в зеркале.

Машина остановилась на обочине. Аллен повернулся к маме и заявил, что мы тут же поедем обратно, если никто из нас не расскажет о случившемся с его сыном. Мама сдалась, слова быстро вылетали из ее рта; она одновременно и объясняла, и оправдывалась. Аллен сказал, что родитель из нее никудышный.

– Может, поэтому твои дети думают, что ты их не любишь? – усмехнулся он.

Я уставилась на него. Он воспользовался моими чувствами, чтобы ранить маму, и мне хотелось, чтобы она ударила его, наказав за такой подлый поступок по отношению к нам обеим. Я хотела, чтобы она сказала, что она хорошая мать, чтобы она наорала на него, сказала, какими ужасными бывают некоторые матери, и объяснила, почему она не такая. Мне хотелось, чтобы она разозлилась на него, как порой злилась на меня, чтобы она закричала и подралась с ним. Но вместо этого он как ни в чем не бывало вырулил на дорогу и поехал дальше, а она всю дорогу сидела и смотрела прямо перед собой, как будто, даже повернувшись, не увидела бы меня на заднем сиденье.

14

Из-за жесткого приема, который мне оказали после возвращения в Индиану много лет назад, а может, из-за царившего дома напряжения – я была постоянно готова к драке, но мне было неинтересно доводить дело до конца. Я умела разряжать напряжение вовремя произнесенной шуткой или повторением всем знакомой комедийной сценки.

В школе каждую неделю случалась по меньшей мере одна драка, и за учебный год я принимала участие в одной-двух из них. Однажды один мальчик сказал, что моя мама некрасивая, и я так сильно его поколотила, что в итоге получила репутацию драчуньи. «Эшли Форд дерется с мальчиками». Мне это нравилось. С одной стороны, за драки могли исключить из школы, но с другой – они не были такой уж большой проблемой среди самих школьников. Можно было надрать кому-нибудь задницу в понедельник, а во вторник уже обмениваться записками. В большинстве случаев, какие бы разногласия ни возникали между учениками, драка решала все.

Наша школа была небольшим образовательным учреждением со скудным финансированием, и даже если мы и дрались, то прекрасно понимали, что мы – все, что у нас есть. Мы дрались между собой, как члены одной семьи. Мы не выбирали оказаться здесь, и нам было любопытно, что с нами будет дальше. Мы, как и все дети, хотели стать хорошими, но – обычно об этом раньше других узнают чернокожие дети – не у всех был шанс хорошо выглядеть в глазах окружающих.

Я не пользовалась особой популярностью, но нравилась своим одноклассникам, а они нравились мне. Я была достаточно чудная, чтобы пробудить к себе любопытство, но не настолько, чтобы рядом со мной было некомфортно. Это самый главный мой козырь. Он давал мне возможность интересоваться различными странными вещами и по-разному проявлять себя. Я могла быть забавной в обмен на некоторую отстраненность. А отстраненность я позволить себе могла. Я не требовала многого.

Мне не составляло труда скрывать свои самые причудливые стороны от тех, кто был еще более необычным, чем я. Тогда я скрывала их только из чувства безопасности или из желания следовать установленным правилам, в зависимости от обстоятельств. Трудно не осознавать, что ты «чудная», если ты такая и есть. Мир либо напомнит тебе об этом напрямую, либо вынудит тебя отстраниться и понять, что ты чем-то мешаешь окружающим. Я верила в то, что можно научиться обманывать свой характер, но понимала, что нельзя скрыться от людей, которые видят тебя насквозь, особенно если их собственные склонности в чем-то соответствуют твоим. Как бы ты ни старалась спрятаться от себя самой, невозможно спрятаться от людей со схожим характером или взглядом на жизнь. Не стоило даже и стараться. Дети-чудаки всегда находят друг друга.

С Брэдли я познакомилась в последнюю неделю шестого класса. Впервые я обратила на него внимание, когда он уставился на меня. Учительница устроила обсуждение книги, прочитанной мною три года назад, и я, по своему обыкновению, погрузилась в фантазии. При этом я поглаживала ладонями джинсы на коленях. Мне нравилось ощущение ткани между кожей ног и кожей рук. Я старалась заниматься этим приятным делом, только когда никто на меня не смотрел, по крайней мере из тех, чье мнение меня заботило.

В своих фантазиях я воображала себя учительницей, стоя́щей перед классом и с воодушевлением, размахивая руками, рассказывающей о том, что давно знаю, но чем мне до сих пор нравится делиться. Мои ученики не витали в облаках. Их глаза были устремлены на меня – их поражала моя способность выстреливать усвоенными знаниями, как лазерным лучом, прямо им в мозг и одновременно развлекать их. В реальности учительница говорила что-то о скучной книге, но в моих фантазиях мы с классом обсуждали книгу «Самые голубые глаза», которую я за три утра прочитала в школьной библиотеке. Мне казалось, что я еще не совсем поняла ее, но я старалась.

Потом фантазии мои угасли, а руки остановились на середине бедер, когда я уловила какое-то движение в дверном проеме. Точнее, не совсем в самом проеме. Не в дверях, где учительница могла бы заметить его, но у противоположной стены коридора. Он стоял и смотрел на меня. Белый мальчик, которого я не видела раньше – и это в небольшой школе, где с каждым годом оставалось все меньше белых учеников, хотя и раньше их было не так чтобы слишком много. И все же я не знала его. Я никогда не видела его короткие каштановые волосы и мягкие голубые глаза. Я улыбнулась ему, потому что он показался мне странным, но это было неважно, если я тоже казалась ему странной. Он улыбнулся в ответ, но не отвел взгляд.

– И где, интересно, сейчас находится Эшли Форд?

Я медленно повернулась вперед и положила руки перед собой, стараясь не делать резких движений, чтобы не показалось, будто меня застали врасплох. Миссис Миллер стояла перед классом, прижимая мел к доске в том месте, на котором оборвала записываемое предложение, заметив, что я отвлеклась. От смущения сердце глухо забилось у меня в груди. Я постаралась дышать неглубоко и контролировать дыхание. Я не могла остановить стук, но я умела носить маску. Я могла показать им то, что хотела, чтобы они увидели. Усмехнувшись и откинувшись на спинку стула, я сказала:

– Я сейчас прямо здесь. Вам что-то от меня нужно?

Учительница плотно сжала губы и повернулась к доске. Учебный год почти закончился, и миссис Миллер, как всегда в строгом платье и с круглыми очками, оставила попытки укротить меня. Мы уже не раз спорили по поводу того, что я слишком громко чихаю, или что каждую работу мы должны писать красивым наклонным почерком, потому что этого будут требовать от нас в старших классах и в колледже. Я не имела ничего против правил, но мне не нравилось, когда взрослые врали, и когда я слышала ложь с их стороны, то не могла остановиться. Миссис Миллер страстно желала, чтобы я заткнулась и не выделывалась. И я, сказать честно, обожала, когда она на меня сердилась по этому поводу.

Когда прозвенел звонок и все с шумом вышли из класса, мальчик подошел ко мне и прошептал на ухо: «Мне кажется, ты хорошенькая».

Его слова потрясли меня. До этого, если я нравилась какому-то мальчику, он обычно хватал меня за руки, говорил грубости или выводил из себя каким-нибудь другим образом, заставляя нервничать и чувствовать неуверенность. Брэдли сказал, что я красивая, и это признание тут же запало в мое подростковое сердце. Он не хватал меня и ничего не отбирал, чтобы выразить свое ко мне отношение. Он предложил мне часть себя, признался, какой видит меня, и меня это очень тронуло. Его слова казались очень редким комплиментом – таким, перед получением которого не приходится страдать.

И все же у меня было такое чувство, будто я что-то ему должна, а он отказывается это принимать. Я думала о нем весь день, а если достаточно надолго закрывала глаза, то ощущала его дыхание на моей коже и слышала даже тот самый звонок, который звучал во время его признания. В моем сознании разворачивались прочитанные на протяжении многих лет романтические поэмы, повести и рассказы, резонируя с зарождающимся внутри меня чувством любви и напоминая о том, как сильно я хотела, чтобы меня желали именно таким образом. Даже то, что в меня влюбился тот, кого я раньше никогда не замечала, кто пришел как будто из ниоткуда, тоже имело свой смысл.

Брэдли считал, что я красивая, но при этом он совершенно не знал меня. Возможно, это было и к лучшему. Если бы он знал меня поближе, то увидел бы во мне и плохие стороны, а это меня не устраивало. В моих плохих качествах не было ничего красивого, и я не могла скрывать их от тех, кто находился слишком близко от меня.

Для него я была хорошей. Когда я чем-то смешила его, в его глазах загорались искорки, и он улыбался, обнажая неровные, слегка желтоватые зубы. В такие моменты он напоминал мне Альфреда Э. Ньюмана из комиксов в журнале «Mad», которые я читала по пять штук зараз в библиотеке – при условии, что этот Альфред жил в трейлере, ему было бы четырнадцать и он выкуривал по пачке в день. Я буквально «подсела» на то, как Брэдли говорил обо мне. Его признания напоминали мне письма отца, который всякий раз писал, что я самая лучшая, самая умная, самая красивая и единственная такая девочка на свете. Я не верила ни единому его слову, но верила, что в это верит кто-то другой, и если так, то для меня этого было достаточно. Я переживала от мысли о том, что когда-нибудь Брэдли перестанет говорить, что я красивая, и одновременно готовилась к этому.

После недели отрывистых разговоров перед занятиями и еще большего количества произнесенных шепотом уверений в моей красоте я подумала, что самое меньшее, что я могу сделать для него, – дать свой номер телефона. Он позвонил мне сразу же, как только я вернулась домой по окончании последнего учебного дня. Матери я об этом не рассказала. Мне было двенадцать лет, и я знала, что у многих девочек в этом возрасте уже есть «бойфренды». Но мама видела в любом мальчике и любом мужчине рядом со мной только одно.

– Можно кое-что тебе сказать? – в его голосе на том конце телефонной линии чувствовалась улыбка, и я тоже улыбнулась.

– Конечно.

– Я люблю тебя.

Я по-прежнему слышала его улыбку, но моя погасла. Это был наш первый разговор по телефону, и хотя мне хотелось быть страстно и безрассудно любимой, я полагала, что для подобных вещей должны быть какие-то более существенные основания.

– Откуда ты знаешь?

Он глубоко вздохнул, прежде чем снова придать своему голосу жизнерадостный настрой.

– Просто знаю.

Это не должно было сработать или, напротив, должно было безотказно сработать в отношении грустной двенадцатилетней чернокожей девочки из Форт-Уэйна, Индиана. Со мной говорил мальчик, предлагавший мне то, чем одержима любая девочка: любовь. Я не была уверена в том, что любовь предназначалась именно мне, но все равно это была такая ситуация, в которую ты сначала бросаешься с головой и только потом осмысляешь, как делают счастливые пары по телевизору.

– Ну ладно, – сказала я, снова улыбаясь и определяясь с решением. – Я тоже тебя люблю.

Приближалось Рождество, и к нам заехали дядя Кларенс с женой, чтобы устроить нам с братом сюрприз – неожиданное свидание с отцом. Не знаю, ожидала ли мать, что он вдруг снова объявится в ее жизни, но она разрешила нам поехать. Сидя на заднем сиденье фургона, я дрожала от волнения и сжимала руку брата. Вечером за день до поездки дядя записал на свою новую камеру, как я пою «Тихую ночь», мою любимую праздничную песню в том году.

– Ого. – Он просмотрел запись, перемотал и проиграл снова. – Ты должна спеть завтра для отца.

Мне и самой хотелось того же, но я не могла представить, как это происходит.

Потом, уже в фургоне, когда до первой в моей жизни встречи с отцом оставалось пара часов, я спросила дядю Кларенса, почему мой отец оказался в тюрьме. Дядя выключил музыку и переглянулся с женой. Потом повернулся к нам с братом, сидевшим на заднем сиденье.

– Так вам никто не говорил?..

Я покачала головой.

– Ну что ж, – пожал он плечами. – Думаю, сейчас для этого не самый подходящий момент.

Я увидела отца через маленькое окошечко в отделявшей нас друг от друга массивной двери с замком. Он уже смотрел на меня, встретился со мной взглядом и больше не отводил глаз. Не припомню, чтобы кто-то за всю мою жизнь разглядывал мое лицо с таким восхищением. Наш визит его удивил, но сама я, казалось, совсем не удивила его. Он знал меня. Когда двери открыли, я подошла к нему, а он развел руки, чтобы обнять меня. Я уткнулась в него головой, и мне показалось, что во всем помещении с окружавшими нас осужденными это единственное место, с которого мне не хочется сдвигаться.

Дядя Кларенс сказал:

– Она хочет спеть для тебя.

И я спела. Спела «Тихую ночь» медленно, тщательно и от всего сердца. Когда я закончила, все в комнате свиданий захлопали.

Отец взял меня за обе руки и сказал:

– Ух ты, и откуда ты у меня такая?

Потом мы снова разлучились на долгое время. Но я думала о нем каждый день.

15

Брэдли так часто и с таким жаром говорил о своей любви ко мне, что я подумала: будет подло сказать ему о том, что я не испытываю таких же чувств. Мне казалось нормальным немного притворяться, чтобы не сделать ему больно. Все равно я уже так поступала с другими, достигнув в этом умении определенного мастерства, но, на мой взгляд, любовь особенно оправдывала такое поведение. Кроме того, как я знала, люди поначалу считали меня замечательной, а потом, знакомясь со мной поближе, меняли свое мнение. По крайней мере, Брэдли жил не в нашем районе. И не был членом нашей большой семьи. Когда он устанет от меня, когда развеется его восхищение мною и он поймет, что я ничего не могу дать взамен, он просто уйдет, и я, вероятно, никогда больше его не увижу. А до этого можно будет потерпеть. Я могу подождать, чтобы не оскорбить его чувства.

Он был на два года старше меня, но учился в классе лишь на год старше. Мне казалось, что я хочу его внимания, но была довольна, что у нас нет общих занятий, и всякий раз, когда я сталкивалась с ним в коридоре, у меня начинало сосать под ложечкой. Он всегда пытался взять меня за руку или провести губами по щеке. Время от времени он устремлялся к моим губам, и иногда я позволяла ему прикоснуться к ним. Но это была не слишком хорошая идея. Перейдя границу, он хотел перейти следующую и так далее. Вскоре он уже отводил меня в сторону на глазах учителей, родителей или всех, кто мог оказаться поблизости, просовывал руку под мою блузку и сжимал мои растущие груди. Мне было больно и неприятно. Я говорила ему об этом, а он отвечал, что я красивая и что он любит меня. Это означало, что он не может сдерживаться. Я не была согласна ни с чем, что он говорил, но я не знала, как поправить его. До той поры в наших отношениях мне нравилось лишь одно: у меня не было желания доводить их до физической близости, и, следовательно, я полагала, что нет никакой опасности опозориться перед Богом или матерью, занимаясь сексом до замужества. Мне казалось, что если я не желаю его физически, то мне ничего не угрожает.

Двоюродная сестра сказала мне, что отношения с первым бойфрендом означают, что ты начинаешь становиться женщиной. Мне не хотелось ею становиться. Мне казалось, что у моего отца не было возможности оценить меня как ребенка, и чем старше я становилась, тем меньше все воспринимали меня как ребенка. Он пропустил все самое лучшее. Даже так называемый обряд посвящения. Отца не было рядом, и он не мог отпускать неудачные шутки в присутствии моих друзей, не мог смотреть на меня с разочарованием, когда я приносила домой плохие оценки. Не было никаких криков и споров по поводу одежды, в которой прилично выходить на улицу. Некому было читать лекции моим ухажерам на тему моей безопасности. Не было никаких «взрослых» разговоров по поводу малейших проявлений сексуальности. Никто не знакомился с ним, и он не мог узнать меня с лучшей стороны. Мне казалось, что я многое теряю. Уж слишком долго мой отец пребывал в тюрьме. Иногда я думала, что всем хорошим во мне я обязана только ему. Я не могла представить, насколько я была бы лучше, если бы он находился рядом. Насколько лучше были бы мы все.

Я никак не могла поделиться с отцом небольшими победами или катастрофами в моей только-только начинающейся взрослой жизни. Он не мог помогать мне решать проблемы, которые я сама себе создавала. В каком-то отношении я была благодарна судьбе за это. Ему не приходилось видеть, кем я становлюсь. Он не видел, как меняется мое тело – меняется только в худшую, «извращенную» сторону, – а я не могу этому помешать. Это была не та часть жизни, которую мне хотелось бы раскрывать перед ним. Я представляла себе нашу встречу, и она всегда казалась более прекрасной, чем та, что могла бы произойти в реальном мире. В этом мире я постепенно двигалась против своей воли к взрослению, не успев как следует наиграться на площадке с качелями. Мне хотелось, чтобы отец узнал меня получше, пока я еще чем-то напоминаю ту девочку, о которой он писал в письмах. В его письмах я оставалась его маленькой девочкой. С цветами в руках и отблеском солнца в глазах.

Желание физического присутствия отца, физического проявления его любви привело к тому, что я стала примерять его роль к различным авторитетным людям, с которыми мне приходилось общаться. Не все они знали о своем «родительском статусе», но каждый много для меня значил. Наряду с моей матерью они становились идеальной «родительской фигурой»: гордились мной, очаровывались мной. Они были моими Дэнни Таннерсами, Карлами Уинслоу и Тетушками Бекки. Но я не только не была их ребенком – я с каждым днем становилась все меньше ребенком как таковым. Мое тело менялось, как и мои мысли, от которых я приходила в ужас. Мой разум застрял где-то между сильным желанием любви и нежности и страхом того, что со мной будут неправильно обращаться или используют не по назначению. Даже когда меня тянуло к общению с окружающими меня людьми, я их боялась. Боялась того, как много они станут для меня значить и как горестно мне придется скорбеть, когда они неизбежно оставят меня.

По ночам я сидела в постели и повторяла себе: «Все уходят. С тобой все будет хорошо. Все уходят. С тобой все будет хорошо». Я повторяла это снова и снова, представляя, как они уходят, пока по моим щекам не начинали течь слезы. Мне казалось, что если я плачу, то тем самым как бы отчасти уже переживаю неизбежную боль утраты, щадя свое будущее «я». Боль разгоралась прямо в центре меня, разрывала мое нутро, но защищало сердце там, где оно и должно было, по моему мнению, находиться: в недоступном до поры до времени месте. Я не возражала, чтобы мне было больно, как и не возражала против того, чтобы боль застала меня врасплох. Я хотела увидеть, как это произойдет.

Взрослые мужчины в моем окружении заметили изменения в моем теле раньше меня и без особых колебаний информировали меня об этом. Когда я стала подростком, некоторые части моего тела, которые я сама игнорировала, стали вызывать у людей дискомфорт, а в некоторых случаях даже гнев, и они старались выяснить, насколько я в этом виновата. Однажды я шла домой из школы, когда рядом со мной остановил машину какой-то мужчина и спросил у меня номер телефона. Я уставилась на него и через какое-то время смогла только вымолвить:

– Мне тринадцать.

Он недоверчиво осмотрел меня.

– Иди и скажи маме, чтобы она одевала тебя так, как полагается выглядеть тринадцатилетней. Ты почти не похожа на ребенка.

Он сплюнул из открытого окна в мою сторону и поехал дальше.

Я осталась стоять, разглядывая свои джинсы и футболку. Что в моей одежде указывает на то, что мне уже не тринадцать? Каким образом моя одежда скрывает от окружающих тот факт, что я еще ребенок? Я пошла домой, понимая, что не расскажу матери об этом происшествии. Мужчина не дотрагивался до меня, и мне не хотелось ее зря расстраивать. Мы жили на углу квартала, и иногда по ночам меня убаюкивали звуки машин, останавливавшихся у знака футах в тридцати от окна моей спальни. В тот вечер случайно проезжавшая мимо машина включила во всем моем теле сигнал тревоги. Я то погружалась в сон, то пыталась найти такое место на стене, в которое удобнее было бы смотреть, и сворачивалась клубочком, стараясь плакать как можно тише.

Неделю спустя мама остановила меня, когда я уже было села в машину.

– Тебе лучше надеть другую рубашку.

Это была моя любимая рубашка – джинсовая, с широкими рукавами и лайкровым лифом. Она была мне тесновата, потому что я успела за три месяца вырасти из нее, но все равно выглядела красиво, и она мне очень нравилась. Я нехотя развернулась и пошла домой. Остальные уже сидели в машине. Бабушка на пассажирском сиденье покачала головой, обернувшись к матери:

– И когда она стала такой… большой?

Мать угрюмо следила за мной взглядом.

– Не знаю. Но очень скоро я задушу всякого, кто станет слишком заглядываться на нее.

Хлопнув входной дверью, я поднялась к себе и схватила лежащую на комоде длинную белую футболку, в которой обычно спала. Потом сняла джинсы и натянула мешковатый комбинезон. Нечего тут разглядывать. Не до чего дотрагиваться.

Я стала носить комбинезон и во время свиданий с Брэдли. Он собирался перейти в другую школу, потому что его родители накопили достаточно денег, чтобы переехать из трейлера в дом. Его отец планировал сменить работу, а это означало, что он должен переехать со всей семьей в городок поменьше к северу от Форт-Уэйна. Но несколько недель они еще определялись с окончательным решением. Его матери не хотелось уезжать от родственников. В конце концов они не устояли перед возможностью переехать в дом из трейлерного парка. Но пока вопрос решался, Брэдли названивал мне каждый вечер, едва ли не плача, и говорил, что мы не должны расставаться, а я молилась, чтобы они переехали и он забыл мое имя сразу же, как пересечет границу округа.

Сохранять отношения на расстоянии очень трудно, а мы были еще слишком юными. По-моему, именно так я объясняла ему сложившуюся ситуацию. Так я пыталась заставить его понять. И заставила. Однажды вечером, держа телефонную трубку и поглаживая пальцем стеганое одеяло матери, я сказала Брэдли:

– Если я отдам тебе себя целиком, а ты ничего не вернешь, что тогда у меня останется? Меньше, чем ничего. Меньше меня, и ничего от тебя.

– У тебя кое-что есть, – сказал он. – У тебя есть я. И однажды я отдам тебе все. Когда мы поженимся, у тебя буду весь я и все, что ты только захочешь. Я готов умереть, чтобы дать тебе все на свете.

Его слова звучали как фразы из фильма.

– Нет, – сказала я. – Я больше не хочу встречаться.

Я пообещала Брэдли, что мы увидимся в последний раз. Он попросил меня прийти в удобное для меня место, где мы могли бы побыть наедине. На заднем дворе у нас стоял белый сарайчик, в который никто никогда не заходил, и хотя там было темно, холодно и грязно, это было самое уединенное место, какое только мы могли найти. На сей раз я не сомневалась в том, что сумею убедить его положить конец нашим отношениям. Мы были детьми, он злился, а я просто хотела быть хорошей. Разве он не может просто отпустить меня? Когда я зашла внутрь и тихо прикрыла дверь за собой, его лицо осветил свет снаружи. Было заметно, что он плакал, и на холоде слезы застыли на его щеках.

Я обняла его, потому что мне не хотелось его расстраивать, а он прижался ко мне – так что я уперлась спиной в старую стиральную машину или в сушилку. Позволив ему выплакаться мне в плечо, я выслушала, как ему жаль, как иногда он сходит с ума и не хочет, чтобы я ненавидела его. Я сказала, что не ненавижу его. Когда он произнес: «Я люблю тебя», я начала отстраняться.

– Не надо.

Он поскрежетал зубами и только усилил хватку, сцепив руки вокруг моей талии.

– Брэдли, – я снова перешла к успокаивающему тону, надеясь на безопасный исход.

Меня испугала легкость, с какой этот приторный неживой голос исходил из меня. Это была не я. Это было нечто, что ему требовалось от меня, и мне не хотелось быть ею. Я могла быть хорошей. Я могла получать только отличные оценки и ездить на специальные экскурсии, но все это не имеет значения, если я продолжу разговаривать с ним так, как он хочет, как бы долго это ни продолжалось; для тринадцатилетней девочки любой период времени – это практически вечность.

– Пожалуйста, – на этот раз я заговорила как настоящая «я». – Мне не хочется обижать тебя. Я просто хочу попрощаться. Разве мы не можем просто попрощаться и остаться друзьями?

Мои глаза еще привыкали к темноте, когда он погрузил ногти мне в бока и яростно прорычал:

– Нет.

Я не закричала. Я не знала, что делать, и боялась, что кто-то придет и нас обнаружат и что они подумают о происходящем. До меня вдруг дошло, что все решения, которые приняла перед тем, как войти в сарайчик, были ошибочными. Переместив вес своего тела, он наклонился назад, приподнял меня и усадил на ржавую металлическую стиральную машину или сушилку. Одной рукой он сжал оба моих запястья, а другой стал возиться с молнией моих джинсов. Всякий раз, как я пыталась вырвать руки или ноги, они ударялись о стенки машины с глухим звуком БАМММММ, пугавшим меня до оцепенения.

– Я люблю тебя, – повторил он; по его лицу текли слезы, сопли и холодный пот. – Пожалуйста, пожалуйста.

Я не знала, о чем он меня просит, но не хотела соглашаться. Мысли мои разбегались во все стороны, перебирая варианты и не находя выхода. Мне показалось, будто что-то шевелится в углу, и я молилась о том, чтобы это была огромная крыса, которая, по словам бабушки, якобы обитала под этой свалкой старья. Что угодно, что могло бы привести его в чувство, чтобы он хоть на мгновение осознал, что собирается сделать, и отказался бы от этого. Но это не было животное, ни мифическое, ни какое-либо другое. Это был Джерри, дружок Брэдли. Наблюдавший за нами исподтишка. Брэдли не собирался передумывать. Он делал как раз то, зачем пришел сюда. Одной рукой он стянул с меня брюки и трусы, и от прикосновения голой кожи к холодному металлу мне показалось, будто в меня воткнули миллион иголок. У меня не было времени на размышления. Никто и ничто не придет ко мне на помощь, и поскольку сама спастись не могла, я отключилась. Закрыла глаза и позволила занять свое место кому-то другому. Я выплыла в морозный день, навстречу слабому солнечному свету, пробивавшемуся сквозь редкие облака.

Никогда еще мне не было настолько трудно возвращаться в свое тело. Прижавшись спиной к ледяному металлическому прибору, свернувшись в клубок, я походила на слизняка, который пытается уснуть или умереть. Я была там и отчаянно пыталась не быть, а потом меня не стало. Во мне было нечто слишком хорошее, слишком невинное для того, что происходило с этим телом, продолжавшим доставлять мне неприятности. Когда я поняла, что происходит, что он намеревается сделать со мной, что он уже начал делать, внутри себя я закричала. Разум мой разделился. Снаружи я сохраняла спокойствие ради безопасности. Но внутри тела пронеслось слово от кончиков пальцев до макушки головы, обращенное к той единственной милой части меня, единственной любимой части меня: «Беги».

Не представляю, кто бы захотел остаться на моем месте. Прошло много времени после того, как оба парня выскользнули через дверь, перепрыгнули через забор и крадучись пересекли задний двор соседей. Я попыталась снова ощутить свои части тела – руку, ногу или ухо. Каждый раз меня кусала острая и холодная боль, предупреждавшая, чтобы я не суетилась. Казалось, я целыми часами витала над своим телом, боясь полностью войти в него и обнаружить, что оно холодное или, что еще хуже, пустое. Я не знала, как долго так пролежала; я была уверена только в том, что произошло некое событие, но чувствовала, будто что-то упустила. Я заплакала, и мозг мой начал просыпаться от чередующихся боли и онемения в руках. В панике от того, что мне придется объяснять кому-то, откуда у меня боль, если не смогу контролировать ее, я принялась трясти руками, потом всем телом, а под конец не могла остановить дрожь. Я дрожала и дрожала, пока с трудом не вытащила свое тело из сарайчика в вертикальном положении. Я надеялась, что не привлеку к себе внимания. На полпути к дому я повернулась и посмотрела на сарай, думая, что нужно вернуться. «Я оставила там что-то важное, – подумала я. – Я оставила там что-то важное, но сейчас слишком холодно, чтобы возвращаться».

Мое тело и та, кто теперь в нем жила, вернулись в дом. Там мы встретились. Она попыталась рассказать мне о том, что произошло, но я не пустила ее внутрь.

16

Мне расхотелось по вечерам возвращаться домой. Мне хотелось находиться где-нибудь в безопасном месте, где бы я не была в одиночестве. Никто не спрашивал, почему я предпочитаю проводить больше времени в школе и в ее окрестностях. Конечно, пару раз у меня возникали проблемы с поведением, но в целом меня считали умным и любознательным ребенком. Возможно, даже милым и очаровательным – в нужное время при правильном освещении.

В школе было безопасно. Там я ощущала себя более сильной. Там я могла постоять за себя. Возвращаться домой мне не хотелось. Я по-прежнему плакала ночами и мало спала. Я перестала выходить на задний двор. Мама возвращалась с работы довольно поздно, и я быстро поняла, что если просто не сяду в автобус, то у меня останется несколько часов, чтобы дойти пешком домой до ее прихода. Но это было рискованно. Она всегда могла прийти домой раньше, обнаружить мое отсутствие и открыть мне дверь, уже кипя от гнева. С другой стороны, был еще Брэдли. Он всегда мог поджидать меня, зная, что матери, вероятнее всего, не будет на месте, а я буду беззащитной. Я предпочла рискнуть гневом матери.

Когда раздавался последний звонок, я подходила к своему шкафчику, брала пальто, сумку с книгами и несколько папок, а потом украдкой проникала в ближайший туалет, где ждала, пока затихнут голоса в коридоре. Через десять минут раздавался рев нескольких школьных автобусов, выезжавших с парковки один за другим. Я считала их, пока последний не затихал вдали. Только затем я приоткрывала дверь туалета, стараясь не производить шум и остаться незамеченной, если кто-нибудь оказывался ближе, чем подсказывали мои уши. Если берег был чист, я выходила на безмолвные просторы своего учебного заведения. Когда я находилась там одна, все вокруг казалось крупнее, и я ощущала, что тоже стала крупнее. Если по дороге мне попадался учитель, я объясняла, что осталась на дополнительные занятия, и мне верили. Иногда я заходила в те части здания, где школьники действительно занимались тренировкой или проводили собрание какой-нибудь спортивной или ученической группы. Я проскальзывала внутрь, немного болтала с учениками, смешила их и уходила, прежде чем меня застукают. Что бы я ни потеряла в сарайчике, было приятно осознавать, что этой способности я не лишилась. Невидимость была моей «суперсилой».

Я старалась не думать о том, что со мной произошло. На протяжении большей части суток это мне удавалось. Затем меня охватывал шок от ледяного дуновения ветра, от которого болела часть лица. Раздавался в ушах грохот пластиковых подносов с едой о жесткий металлический прилавок во время завтрака. Когда мне становилось совсем тоскливо или я ощущала себя окруженной со всех сторон, я снова оказывалась на крыше сарайчика и смотрела на себя, жалкую и бормочущую под нос какую-то чушь. Я ненавидела все, что попадалось мне на глаза, в том числе кучку какой-то гнили – свернувшееся калачиком на полу мое тело. Почему она не встала? Почему не ушла? Она вообще не должна была находиться здесь. Глядя на себя со стороны, я упрекала ее, обвиняла и говорила только: «Хватит цепляться ко мне. Хватит приводить меня сюда. Мы больше не принадлежим друг другу. Ты сама сделала выбор и пошла туда. Теперь можешь оставаться там».

Бесцельное блуждание после уроков спасало меня от возвращения в неприятное место с неприятными воспоминаниями. Лучше всего мне было между унылыми школьными стенами. Покидая их, я становилась никем. И никого не волновало, что происходит с никем. А произойти с девочками, ставшими никем, могло все, что угодно.

За три недели я выяснила, кто еще задерживается после уроков, и усовершенствовала свой маршрут. Сначала я приходила к своей учительнице пения мисс Вагнер и оставалась с ней, пока она собирала вещи и садилась в свою зеленую «Субару». Она была одной из моих любимых учительниц, одной из тех, которых я поначалу считала слишком строгими, но она не любила задерживаться без дела после уроков, и я ее за это не винила.

После этого я посещала одну из ученических групп и заходила в класс мистера Анвея. Мистер Анвей был моим учителем обществознания, одним из немногих, кому нравились мои вопросы, поэтому я их задавала часто. Логично было продолжать в том же ритме и после уроков. Я просто стояла в дверях и задавала ему разные вопросы, стараясь подбирать наиболее интересные для него, отмечая возникшие во время урока идеи, или рассказывала о своих каких-то более глубоких исследованиях по соответствующим темам. Некоторое время он беседовал со мной, отвечал на вопросы, а потом я шла дальше. Обычно темы наших разговоров были довольно скучными, и я чувствовала, что не должна отнимать у него время. Причем дело было не в мистере Анвее, очень приятном мужчине. Просто мне нужно было идти.

Смысл заключался в том, чтобы не стоять на месте. Остановки и беседы с учителями были лишь уловкой, способом скрыться. Если бы какой-нибудь учитель, сотрудник школы или любой другой взрослый спустился в коридор и увидел меня одну, он бы заподозрил неладное, ведь предполагалось, что я уже должна быть на пути домой. Но если я стояла рядом с другим учителем или разговаривала с ним, случайный прохожий счел бы, что я нахожусь здесь по какой-то причине и под присмотром. Встревоживший его факт моего странного присутствия не на своем месте быстро бы выветрился из его сознания при рациональном объяснении.

Почти через два месяца таких блужданий я столкнулась с мистером Мартином. Он был моим учителем информатики, и мне совсем не нравились его уроки. Фактически я просто спала на них. Из-за того, что мой организм отказывался спать по ночам, днем меня одолевал сон всякий раз, как мне становилось скучно. Здесь я не могла себя контролировать. Если раньше я просто фантазировала и предавалась мечтам, то теперь невольно погружалась в сладостную, но невежливую дремоту.

ХЛОП! Раздавался шлепок руки учителя по моей парте, совсем рядом со щекой. И чем громче он был, тем сильнее был рассержен учитель. Некоторые громко называли меня по имени, пока я не просыпалась. Неоднократно мои одноклассники толкали меня локтем или кулаком, завидев, что я клюю носом. Иногда же мне просто позволяли заснуть. Но не мистер Мартин. Он выжидал, пока моя голова не начнет опускаться, и просто произносил: «Эшли Форд». И продолжал урок. Когда один из мальчишек в моем классе попробовал высмеять меня за это, я принялась насмехаться над его крысиным хвостиком, пока весь класс не расхохотался, а он не заплакал.

Мистер Мартин закрывал свой кабинет, и я не могла пройти мимо него незамеченной. Он стоял в том же коридоре у последнего незапертого выхода, а я договорилась встретиться с братом у библиотеки, прежде чем идти домой. Не успел он меня спросить, что я тут делаю, я стала задавать ему вопросы. Он отвечал на них всю дорогу до своей машины. Он открыл багажник, единственным содержимым которого была полная упаковка «Mountain Dew» и огромная кипа местных газет «Journal Gazette». Я спросила, почему у него так много газет. Он поставил свою сумку на них и сказал:

– Я развожу их по утрам.

Я смутилась. Неужели мой учитель подрабатывает разносчиком газет?

– Помогаете детям?

– Что?

– Помогаете своим детям разносить газеты?

Мистер Мартин улыбнулся, но в глазах его читалась усталость. Он взял бутылку «Mountain Dew», один экземпляр газеты и протянул мне. Этот напиток мне не особо нравился, но читать газеты, если они попадались мне в руки, нравилось. Я было отошла от машины с этими подарками, но он остановил меня.

– Что нужно сказать?

Я поблагодарила его.

– Увидимся завтра, Эшли Форд.

Когда вернулась мама, я сидела за кухонным столом перед раскрытой газетой. Я переходила от наименее интересных статей к более интересным, начиная со спортивного раздела и заканчивая комиксами, чтобы прочесть как можно больше и ничего не упустить. Я прочла все. После этого в любой день, когда могла, посещала мистера Мартина и получала «Mountain Dew» с газетой. Я говорила ему спасибо, а он отвечал, что мы увидимся завтра. Теперь он нравился мне гораздо больше, но я все равно не могла удержаться от сна на его уроках. Прерывание занятия, чтобы произнести мое имя, перестало действовать, а позволять мне спать во время урока тоже не годилось, поэтому однажды мистер Мартин оставил меня после звонка.

Я двинулась к двери, но услышала:

– Эшли Форд, попрошу тебя остаться. Я напишу записку вашему следующему учителю.

Одноклассники посмотрели на меня широко раскрытыми глазами, а «Крысиный хвост» хихикнул. Когда кого-то задерживали после урока, то это означало, что он попал в серьезную переделку. Настолько серьезную, что учитель даже не хотел называть причину перед классом. Но все и так знали, почему меня оставляют, а некоторые даже удивлялись, почему этого не случилось раньше. На мгновение я подумала, что должна что-то сказать, объяснить, что нечто происходит с моим телом и что старые способы контроля больше не работают. Мне хотелось защищаться. А затем я снова оказалась на крыше сарая. Именно там, где не хотела оказаться снова.

– Сядь здесь, – мистер Мартин показал на ближайшую к нему парту.

Я села. Он перебирал бумаги на своем столе, складывал их в папки и убирал папки в ящике. Он молчал, и я была рада этому, потому что в тот момент не смогла бы ничего ответить. Я прислушивалась к шелесту бумаг и папок и сосредотачивалась на этом звуке, чтобы отвлечься от сарая. Мне хотелось глубоко вздохнуть, но не хотелось делать вид, будто мне это так уж нужно. Мозг мой кричал, но я сохраняла выдержку, пока желание глубоко вздохнуть не прошло. К тому времени учитель уже что-то говорил, и я пропустила часть его слов. Я стала внимательно прислушиваться к нему, пока действительно не поняла, о чем идет речь, как будто не понимала этого раньше. Дело было в моем сне. Он отвлекал других. Он означал, что я проявляю неуважение. Нужно что-то с этим делать. «Ну да, – думала я. – Я знаю».

– Есть ли какая-то… причина?

Он задал этот вопрос так, будто не был уверен, хочется ли ему выслушать мой ответ, что вполне устраивало меня. Он попытался снова:

– С тобой… что-то происходит? Что-то, что мешает тебе выспаться?

Я засмеялась.

– Ага. Боюсь темноты, вот что происходит.

Это была не совсем ложь, но я надеялась, что мой ответ прозвучит как шутка. Мистер Мартин не рассмеялся вместе со мной. Он откинулся на спинку стула и смотрел на меня, пока я в конце концов не была вынуждена отвернуться. Я не возражала, чтобы на меня смотрели, но не хотела, чтобы за мной наблюдали. Он поерзал на месте, поискал что-то в своей сумке и протянул мне аудио-кассету.

– Просто включи сначала на ночь. Потом послушай со включенным светом. Затем с выключенным. Это помогло моей дочери, когда она была маленькой. Возможно, и тебе поможет.

Я прочитала надпись на кассете: «Возвращение в уголок Пуха». Я положила кассету в карман и встала, чтобы выйти. И только подойдя к самой двери, я бросила через плечо: «Спасибо».

Через несколько дней меня снова попросили остаться после урока. В тот раз это оказался учитель, которому нравились мои вопросы, мистер Анвей.

– Эшли, тебе не кажется, что твое поведение по отношению ко мне можно назвать неподобающим?

«Неподобающим». Я ненавидела это слово. Оно всегда означало, что мои груди (которые я вовсе об этом не просила) двигаются слишком свободно, что мои самые удобные шорты чересчур коротки для моих постоянно увеличивающихся бедер или что мое тело каким-то иным образом меня подводит.

– Нет, – ответила я.

– Тебе не кажется, что задерживаться в моем кабинете до или после уроков в облегающей одежде – это нормальное поведение для хорошей девочки?

Я обхватила туловище руками. Моя одежда не была облегающей. Просто немного тесноватой. Мое тело продолжало расти, но только в некоторых местах. Я старалась изо всех сил скрыть этот факт, пыталась выглядеть как чья-то малышка, но заметно проигрывала борьбу. Но я была не одна. Мы все менялись. Мне нравилось подглядывать за другими девочками в раздевалке. Трудно было не обращать внимание на их взрослеющие тела и сравнивать их с моим. Мне не хотелось, чтобы у них возникало то же ощущение, что и у меня. Как будто за ними все время наблюдают. Неужели они тоже это ненавидят? Ненавидим ли мы это вместе, хотя и плачем по отдельности?

Мистер Анвей заметил, что мне стало неловко, и спросил, не хочу ли я вместе с ним обсудить этот вопрос с директором. Мне это показалось разумным, и мы вышли из кабинета в коридор. Он шел шагах в пяти впереди меня, а когда мы повернули к кабинету директора, я развернулась и пошла в противоположном направлении. Когда он окликнул меня, я уже бежала домой, к кассетному плееру.

Когда мистер Мартин спросил, почему я больше не подхожу к нему, я сочинила что-то о том, что нянчусь с братьями и сестрой. Он был добр ко мне. Он помогал мне. Но я не была его дочерью, и моя одежда была слишком облегающей, и я не хотела, чтобы он умер. Любой проблеск доброты, возникавший между нами, становился испорченным моим внешним видом, который всегда намекал на что-то неправильное. Мое внутреннее «я», мои внутренние устремления не соответствовали намерениям моего тела. Внешне я не походила на маленькую девочку, которую можно невинно любить. Мое тело было барьером на пути любых невинных устремлений.

Я находила утешение в кассете, которая помогала мне преодолевать страх перед темнотой. Кенни Логгинс пел мне таким голосом, каким в моих мечтах разговаривал со мной отец, – мудрым, преисполненным любви и веры в то, что я еще могу стать хорошей. Я отказалась от общения с мужчинами, которых знала по реальной жизни, но не могла отказаться от мужчины, чей голос нашел меня в темноте.

В этом и заключалась красота музыки Кенни. Мне не нужно было вырастать из этого безопасного пространства. Голос на кассете, голос из целлулоидного сна или из дорожки в моей памяти не знал меня в реальной жизни. Ему никогда не случалось наблюдать за тем, как я взрослею. Он никогда не оценивал, насколько я «неподобающе» себя веду. Ему нужно было только петь и напоминать мне о том, что я до сих пор здесь, в этом теле. Каждой своей частичкой я продолжаю оставаться здесь.

Под конец учебного года мистер Мартин перехватил меня в коридоре на пути к автобусу и вручил мне ламинированную подшивку с моими бредовыми записями, которые я делала на его уроках.

– Ты написала целую книгу, не забывай это, – сказал он.

17

За все время моих скитаний по коридорам у меня никогда не было намерения осесть в каком-то одном месте, и я этого не делала. Я не хотела ни с кем сближаться, и мне не хотелось, чтобы Брэдли мог легко найти меня. Я бродила по коридорам, изредка прислушиваясь к объявлениям по внутренней связи. Это всегда были объявления о чьих-то наградах или достижениях. Мое имя никогда не называли, но в списке или на вершине списка всегда фигурировало имя Бретт Таббс. Я возненавидела это имя. День за днем я закатывала глаза при упоминании пресловутого Бретта Таббса, которого я не знала и мечтала никогда не увидеть. Но в нашей маленькой школе это был лишь вопрос времени.

Моя ненависть к нему была так сильна, что, увидев его впервые, я рассмеялась. Я зашла в кабинет, где собирался газетный клуб, и увидела его имя на доске рядом с именами других кандидатов на вступление в клуб. Я закатила глаза и села на стул у стены, разглядывая кабинет и злясь на то, что мне придется с ним встретиться и, возможно, даже совместно работать, и тут вошел он. Когда я посмотрела на него, он улыбнулся и сказал:

– Вроде будет прикольно. Учитель, похоже, еще тот осел.

Да, до сих пор я презирала вымышленный образ пай-мальчика, который старательно выполняет требования взрослых, но при этом слишком глуп, чтобы понимать, что это не имеет никакого значения. Но Бретт оказался не таким.

Вскоре моя ненависть переросла в глубокую привязанность. Бретт выделялся способностью контроля над собой и над своей жизнью, и меня привлекала его уравновешенность. Как и его любовь к музыке. К середине семестра я уже работала над школьной газетой, играла в футбол в зале и тренировалась в группе сопровождения оркестра с флагами – все это по большей части из-за него. Я даже не узнавала себя, но такая «я» мне нравилась. Возможно, я действительно ненавидела его мысленный образ, но реальный человек заставил меня почувствовать, что я больше не невидимка и мне наконец не угрожала никакая опасность.

Это он предложил мне вступить в группу сопровождения оркестра, а потом и в отряд марширующих с оркестром, и я согласилась, потому что из объекта презрения он превратился в моем сознании в объект обожания. И я усердно занималась этим. Точнее, мы занимались. В оркестре – по крайней мере, в нашем оркестре – никто ничего не делал в одиночку. Мне даже не приходилось просить мать подвозить меня на занятия, потому что меня подвозил Бретт без какого-либо недовольства. Мистер Кэффи говорил, что если мы за пять минут до начала находимся на своих местах и готовы репетировать, то мы пришли вовремя. А если приехали к самому началу занятий, то уже опоздали. Бретт никогда не опаздывал, следовательно, я тоже не опаздывала. Мне было приятно приезжать на репетицию день за днем и понимать, что мое утро началось с хорошего поступка. Мне было приятно думать о том, что Бретт обязательно появится у моего дома в одно и то же время каждое утро. Постоянство и осознание того, что он обязательно будет там, были такими же теплыми, как лучшие летние дни. Самые хорошие «Четвертые июля». Оркестр занимал почти все мое свободное время, и мне это нравилось. Это занятие позволяло мне меньше думать о доме или о чем-то еще.

Быть вне дома также означало быть вдали от братьев и сестер, и я надеялась, что чем меньше времени буду проводить дома, тем полезнее это будет для них. Пусть на самом деле все обстояло иначе, но я сама нуждалась в этом. Побыть где-то на стороне. Мое присутствие только усиливало напряжение, и я повторяла себе, что, уходя из дома, делаю всем лучше. Убеждала себя в том, что это единственный способ наладить нашу жизнь.

Даже находясь дома, я старалась как-нибудь отстраниться от остальных. Забыться в музыке, в книгах, часто в телефонных разговорах с Бреттом. Именно с ним я и разговаривала, когда однажды услышала, как отпирается входная дверь и раздаются глухие шаги ботинок Аллена по линолеуму в прихожей.

– Здесь Аллен, – вздохнула я в трубку.

Мы продолжили разговор, довольные тем, что можно не обращать внимание на присутствие посторонних, но тут дверь в мою спальню распахнулась. В освещаемом из коридора проеме стоял Аллен, раскачиваясь на каблуках и сложив руки за спиной.

– Где твоя мама?

Едва подняв голову, я сказала, где мама, – задержалась на работе или выполняла какое-то поручение, сейчас не помню, что именно. Я не пыталась ему угодить. По-моему, я даже закатила глаза или как-то еще выразила свое раздражение. Он знал, что я недолюбливаю его и не стремлюсь скрывать это.

Аллен развел руки, в которых держал пластиковую бутылочку. Он считал, что мой младший брат уже должен отказаться от бутылочек. Я не знала, прав он или нет, но соглашалась с бабушкой, которая говорила: «Если он хочет, чтобы ребенок перестал пить из бутылочки по ночам, то пускай приезжает и ночует с ним».

Аллен редко оставался ночевать с нами еще до рождения Джориана. А когда оставался после вечеринки с немногочисленными взрослыми, которых считал достойными визита, то часто уезжал после полуночи, и я слышала шум шин его автомобиля на подъездной дорожке. К тому времени я каждую ночь включала запись Кенни Логгинса на малой громкости и засыпала позже всех в доме. Если я знала, что он остается, то увеличивала громкость. Он всегда говорил то, что мне не хотелось слышать.

Держа бутылочку у меня перед носом, он сказал:

– Вы же знаете, что я не потерплю этого дерьма в доме.

Я оглянулась по сторонам, не особо волнуясь. Один из наших самых шумных споров с Алленом и мамой произошел, когда он в раздражении отшлепал мою сестру. Я накричала на него, говоря, что он ей не отец и не должен касаться ее. И что если он еще хотя бы раз до нее дотронется, я вызову полицию. А мама накричала на меня, говоря, чтобы я заткнулась. Она сказала, что этот человек оплачивает счета, которые не оплачивает отец моей сестры. Аллен усмехнулся, развел руками и вышел из дома. Мама продолжала кричать. Она приказала мне выйти и извиниться. Я заговорила с ним через окно машины:

– Если еще раз ударишь меня или кого-то не из своих детей, я точно вызову полицию. Даже не сомневайся.

На мой взгляд, это прозвучало как серьезное предупреждение, и я не ожидала, что он когда-нибудь нарушит условия нашего соглашения.

Он вышел в коридор, громко хлопнув дверью в мою спальню.

Потом со стороны кухни послышался какой-то треск, я вышла и увидела, как он топчет пластиковую бутылочку. Ему не удавалось разломать ее до конца, и вся сцена со стороны выглядела довольно комично. Бретт до сих пор находился на линии, и я заговорила с ним, поглядывая на Аллена:

– Ага. Похоже, он взбесился.

Закатив глаза, я вернулась к себе, попытавшись закрыть дверь, но она вдруг дернулась. Я обернулась и увидела Аллена с поднятой рукой. Он выхватил у меня из рук телефон и со всего размаха стукнул им меня по щеке.

– Убирайся на хрен из моей комнаты! – взорвалась я.

Он ударил меня. Это чудовище перешло границу. Больше я этого не потерплю. В голове у меня замелькали мысли о мести, о том, как заставить его расплатиться. Бретт уже отключился, но я не сомневалась: он услышал, что произошло. Аллен вышел из комнаты, а я села на кровать. Через пару минут я автоматически упаковывала в сумку нижнее белье и другие полезные вещи, размышляя о том, где мне будет безопаснее, и отдавая себе отчет, что предполагаемый список подобных мест пуст. Может, подойдет любое место, кроме дома. Я понимала, что это неправда, но иногда мне действительно приходили в голову такие мысли. Я надела куртку, открыла окно спальни и выбралась наружу.

Спрыгнув в кусты под окном, я увидела мерцающие фары машины моей матери. Она открыла дверь, вышла на площадку и стояла, наблюдая за мной в гневе и недоумении. Потом из-за поворота показались фары другой машины, остановившейся рядом с ней. На пассажирском сиденье сидел Бретт, а за рулем – отец Бретта. Мама переводила взгляд с них на меня и наконец посмотрела на стоявшего в дверях Аллена.

– Что происходит? – спросила она.

Никто из нас не отвечал. Я прошла мимо нее и подошла к окну машины Бретта.

Мама повысила голос и повторила вопрос, переводя взгляд с меня на Аллена:

– ЧТО ТУТ ПРОИСХОДИТ?

Я проигнорировала ее и посмотрела на Бретта.

Он в ответ посмотрел на меня и спросил:

– Ты в порядке?

Я кивнула и попыталась улыбнуться, но такая попытка могла вызвать лишь еще бо́льшую жалость. Бретт наклонился ко мне и, не мигая, тихо произнес:

– Можешь уехать с нами прямо сейчас.

Из страха, что мама могла его услышать, я постаралась придать своему лицу видимость настоящей улыбки, покачала головой и ответила:

– Нет, все в порядке. Увидимся завтра!

Он посмотрел на меня с сомнением, как и его отец, но они ничего не могли поделать для разрешения ситуации. Мы все прекрасно это понимали.

Я не смотрела на маму, пока они не скрылись за поворотом. А когда посмотрела, она уже была в ярости.

– Какого черта они делали в моем доме? Ради чего приезжали?! Можно было бы ожидать чего-то подобного от матери Бретта, но отец-то у него черный. Он-то, по крайней мере, должен знать, что неприлично приезжать ко мне домой, чтобы проверять моего ребенка!

– Он приехал, потому что твой ухажер ударил меня телефоном.

Я посмотрела на Аллена.

«Я же говорила тебе, – подумала я. – Говорила тебе, что не буду молчать, вот и не стала».

Он тоже посмотрел на меня. Мама переводила взгляд с одного из нас на другого. Затем с окаменевшим лицом остановилась на мне.

– Чушь собачья, – пробурчала она.

Она не верила мне, а я злилась на себя за то, что меня это задевало, хотя я давно должна была привыкнуть к подобному отношению.

У меня возникло такое чувство, будто я задыхаюсь посреди собственной жизни, тону в ней. Дом больше не воспринимался как безопасное место. Моя мать любила грубого мужчину. Брэдли до сих пор названивал моим друзьям и их родителям, уговаривая их пересылать мне сообщения. Они не знали, что произошло между нами, но могли почувствовать подвох и даже то, что мне, вероятно, требуется помощь. Не раз мне приходилось начинать неудобный разговор со знакомыми и просить их не пересылать мне сообщения и по возможности блокировать его номер. Однажды ночью он позвонил матери одной из моих подруг, сказал, что приставил к голове пистолет, и попросил назвать хотя бы одну причину, по которой он не должен нажать на спусковой крючок. Она повесила трубку.

На следующей неделе Брэдли с другом объявился во время поздней репетиции оркестра. Наша группа репетировала выступление на асфальтовой площадке рядом с теннисным кортом, когда солнце садилось за холмы. Первой его заметила моя подруга, чьей матери пришлось отвечать на тот ужасный звонок. Товарищи по группе сомкнулись вокруг меня, а Бретт быстро придумал план, как отвлечь Брэдли с его дружком. Он в сопровождении пары человек подошел к Брэдли и завязал разговор, в то время как другой наш товарищ по оркестру, Райан, усадил меня в свою машину и попытался уехать. В тот момент, когда я пристегивала ремень, сидя на пассажирском сиденье, раздался стук в окно. Лицо Брэдли было красным, опухшим, едва ли не перекошенным от ярости. Он показал мне мою школьную фотографию, схватил ее за уголки и демонстративно принялся рвать ее на все более мелкие кусочки. Райан все же выехал с парковки, и я попросила его довезти меня до дома.

Я прижималась лбом к холодному окну, не обращая внимания на проплывающие мимо дома, фонари и дорогу, по которой мы ехали. Я знала, что поступила правильно, убежав от Брэдли, и все же продолжала плакать, считая, что причинила ему боль, отвергла его и что в исказившей его лицо ярости была виновата лишь я одна. Мне казалось, что мой отец понял бы меня, если бы я ему рассказала обо всем, что происходит внутри меня. Я хотела поделиться с ним всем-всем, признаться во всех своих плохих качествах, чтобы он сказал: «Я по-прежнему люблю тебя. И всегда буду любить».

Я искала своего отца, его безграничную любовь в лицах всех окружавших меня взрослых. Я знала – он бы сумел защитить меня. Пожалуй, он даже помог бы мне защититься от себя самой.

18

В отсутствие отца бабушка делала все возможное, чтобы заменить его. Она понятия не имела о тактичности, но все равно оставалась тихой гаванью в самые бурные дни моего детства. Она не была ласковой и бесконечно любящей, каким я представляла себе отца. Она была настоящей, и, как это часто бывает с настоящими людьми, сложной. В ее душе глубоко укоренилась склонность все критиковать. И если матери не нравилось находиться вдали от меня, бабушка считала это недопустимым. Она настаивала на том, что должна быть тем самым единственным человеком, помимо Бога, к которому я обращаюсь в поисках руководства, но я не всегда чувствовала себя в безопасности рядом с ней и ненавидела себя за такие мысли. Мне хотелось бы, чтобы все было по-другому. Я ощущала ее потребность находиться рядом со мной в том, как она по-прежнему сжимала мне руку, когда мы переходили дорогу, и укоряла себя за то, что не могу игнорировать свои чувства, когда они встают между нами.

Когда меня охватывает сильная тревога, я до сих пор слышу ее голос, предупреждающий меня о Других и о том, что они могут обо мне сказать. Сначала я не знала, кто такие Другие, и не понимала, насколько меня должно волновать то, какими они сочтут мои поступки – хорошими, плохими или любыми другими. Но я так много времени проводила с бабушкой, а она так много говорила о Других, что в конце концов у меня сложилось кое-какое представление о том, что плохого они могут сказать обо мне. Они могут сказать, что моя одежда слишком велика или мала, а может быть, даже выглядит старой. Когда я не слишком тщательно слежу за своей личной гигиеной, они могут сказать, что от меня воняет. Они могут не поддержать меня. Могут меня не любить.

Моя бабушка не считала это сплетнями или критикой. Она думала, что помогает мне освоиться в жизни. Ее боязливое желание избежать критики самой выражалось в постоянном наблюдении за поведением Других и за тем, как они подают себя; она быстро выносила свой вердикт об этих людях. Большинство из них были плохими, что бесконечно расстраивало ее. Почему люди не проявляют больше осторожности? Какая женщина выходит из дома, не накрасив губы? Как кто-то мог позволить себе так растолстеть? Кто их воспитывал? Кто позволил им стать такими? Разве они не знают, что Другие тоже будут говорить о них?

Бабушка усмехалась и косо посматривала на любого человека на улице, но особенно на женщин, которые казались ей плохо одетыми, неаккуратными или неряшливыми. Она внушала мне, что ставки слишком высоки, чтобы женщины теряли бдительность и забывали о своих потенциальных возможностях. Она полагала, что для женщин красота – такое же обязательное требование, как и умение использовать любые возможности. На что ты рассчитываешь, если не стараешься быть красивой? Не думаю, что она получала такое уж большое удовольствие от нанесения макияжа или выбора нарядов, но когда кто-то замечал, сколько времени и усилий она вложила в свой внешний вид, она улыбалась, не разжимая губ, и кивала в знак благодарности. Глаза ее блестели. Если Другие неизбежно будут обсуждать ее, то она сама должна выбирать темы для их разговоров.

Бабушка не могла понять, почему не все женщины и девушки, которых она встречала, настолько же озабочены своим выбором. Когда она видела беспечных и не особенно задумывающихся о своем поведении женщин, губы ее поджимались. Это было «не по-женски». Я усвоила, что некрасиво говорить плохо о Других слишком громко – так, чтобы они могли услышать. Бабушка, как истинная благовоспитанная дама, наклонялась ближе к моему уху, чтобы не обидеть обидчицу. Ее духи тяжело отдавали мускусом, и если я открывала рот и вдыхала одновременно, то на вкус они были как самая теплая версия моих самых старых воспоминаний. Она говорила низким голосом, с легким южным акцентом и подъемом на конечных гласных:

– Вот уж сроду не покажусь на глаза в таком-то виде. Слава богу, я воспитала вас как следует.

В детстве я кивала или молчала. Моего мнения не спрашивали и не выслушивали. Обсуждая Других, бабушка скорее напоминала о себе, о своих убеждениях, нежели описывала мне достоинства своего жизненного выбора. Бесконечный шквал критики, который она обрушивала во все стороны, часто бывал забавным и, как я предполагаю, в какой-то момент стал навязчивым. Она не лгала. Она действительно верила, что обеспечивает безопасность себе и своей семье, требуя от нас придерживаться одного и того же невозможного стандарта. На каком-то этапе своей жизни моя бабушка решила, что мнение других людей может убить. Своей критикой она надеялась выстроить стену совершенства вокруг себя и тех, кого она любила. Мы, как семья, можем столкнуться с испытаниями и бедами, можем даже повесить нос и распустить волосы, но не для того, чтобы своими слабостями вооружать Других против нас или против чести нашей семьи. Острота ее слов должна была пробивать нашу мягкую оболочку, закалять нас, служить щитом против осуждения со стороны Других.

Быть любимицей бабушки означало находиться под постоянным присмотром. Иногда мне хотелось, чтобы она забрала меня к себе, но через некоторое время я начинала сама себя осуждать. Она могла быть любящей, заботливой, интересной, как никто другой, но поток критики не прекращался. Возможно, я провела с ней больше времени, чем кто-либо другой из ее внуков и внучек, но она меня не баловала, хотя порой я и пользовалась вполне реальными побочными выгодами от ее редких, но продолжительных приступов щедрости. Мы часто ходили по магазинам, хотя у нас было не так уж много денег на покупки, и столь же часто смотрели вместе старые фильмы. Мои воспоминания о разных походах по магазинам уже давно перепутались, и почти единственный ориентир – это размер одежды, которую я носила в том или ином году, и то, как бабушка реагировала на эту информацию. Помню примерочные, продавщиц, аксессуары и предложения приобрести кредитную карту. Каждый раз, когда сотрудница спрашивала бабушку, не желает ли она приобрести их кредитную карту, она твердо отвечала: «Нет, не сегодня. Спасибо». Возможно, их учили не сдаваться с первого раза, но после такого ответа все они замолкали.

В тот день после полудня бабушка должна была взять меня с собой в Гленбрук-молл. Я дулась, потому что перед этим мы поссорились с матерью из-за Аллена.

– Ты просто его не любишь!

Она всегда так говорила, когда я жаловалась на то, что он сказал или сделал, а я не могла защититься, потому что она была права. Поэтому я просто повторила:

– Я не люблю его! Не люблю! С чего бы мне любить его!

Потом она начинала рассуждать о том, что нужно уважать взрослых, об оплачиваемых им счетах, о том, что больше никто не помогает ей, и я понимала, что проиграла. Честно говоря, я всегда проигрывала. И все же мне казалось важным продолжать сражение, особенно когда правда была на моей стороне.

Наш спор закончился тем, что я с трудом сдерживала гневные слезы, а мама металась по дому и периодически открывала дверь в мою комнату, чтобы высказать очередной аргумент в свою пользу. Я понимала, что совершила большую ошибку. Если мама серьезно злилась или боялась, что я расскажу о нашей ссоре бабушке, она не разрешит мне поехать за покупками. А больше всего мне хотелось выйти из дома. Наверное, я только что уничтожила свой единственный гарантированный шанс на это за все выходные.

Когда бабушка зашла в дом, в нем еще царила атмосфера недавней битвы.

– Эшли, поедем, – сказала она.

Я заглянула в гостиную, где мама складывала одежду, и сказала, что бабушка готова отвезти меня в торговый центр. Она окинула меня строгим взглядом.

– Не открывай рот лишний раз. Другим не обязательно знать о твоих чувствах.

Я кивнула и вышла из комнаты.

Когда мы покинули дом и направились к автобусной остановке, бабушка повернулась ко мне:

– Вы с мамой опять не поладили?

Я пожала плечами.

Бабушка посмотрела, не едет ли автобус, потом опять обратилась ко мне:

– Не хочешь рассказать мне, в чем дело?

Мне такой расклад не нравился. Можно даже сказать, я ненавидела его. Ненавидела, когда бабушка расспрашивала о матери, когда на самом деле ничем не могла помочь. Обычно она выслушивала меня, иногда даже соглашалась со мной, и этого поначалу казалось достаточно, но потом чувство удовлетворения быстро улетучивалось. А чего я могла ожидать? Мне не хотелось рассказывать о ссоре с матерью, потому что это все равно не помогло бы, а бабушка воспользовалась бы поводом покритиковать свою дочь, и мне не хотелось выслушивать ее критику. Возможно, впервые за все время я сказала, что не хочу делиться с ней своей болью. И она обиделась.

Мы ходили по нашим обычным магазинам, «JCPenney», «Sears» и «Macy’s», в основном молча или изредка спрашивая: «Тебе это нравится?» – после чего просто кивали или качали головами. Во время походов в торговые центры приобретать одежду было необязательно, но бабушка следила за тем, чтобы я перекусила по крайней мере фастфудом. Закончив ходить по магазинам, мы направились в фуд-корт и встали в очередь в «Panda Express». Там всегда была самая длинная очередь, но мне нравилось наблюдать за людьми. Я рассматривала посетителей различных ресторанов, пытаясь представить себе их жизнь в обратном порядке с того момента, как они встали в эту очередь. Мне было интересно, что они должны были сказать или сделать, чтобы оказаться здесь, и сколько из этих шагов они хотели бы отменить. Мне всегда было интересно, о чем сожалеет кто-то другой.

– Ты бы подобрее относилась к своей матери, – сказала бабушка, обращаясь ко мне, но глядя вперед на очередь.

Мы были теперь одного роста, и я повернулась к ней в смущении, а затем разозлилась. Она даже не знала всей истории и приняла сторону матери в споре, которого не видела, не слышала и о котором ей даже не рассказывали. Я закрыла глаза и почувствовала какое-то шевеление над собой в воздухе, словно меня приподняли. Я стала ритмически двигать ногами, перекатываясь с пятки на носок и стоя на месте. Со стороны я казалась обычным скучающим подростком, переминающимся с ноги на ногу. Но такому успокаивающему движению меня научили в группе поддержки оркестра – это был способ сохранить настрой, когда тебя изнутри переполняют чувства.

Когда я снова почувствовала, что твердо стою на ногах, я заговорила, стараясь, чтобы мой голос звучал размеренно:

– Да, нам всем нужно быть добрее друг к другу, и это касается не только меня.

Я понимала, что бабушка подначивает меня, обидевшись на то, что я не раскрылась раньше, но я попыталась защититься, не рассказывая никаких подробностей о случившемся между мной и матерью. Может, бабушка просто хотела услышать, что у меня на уме, но я отказала ей в такой любезности. И хотя я чувствовала, что в конечном итоге я была права, мне не хотелось видеть, как она расстраивается из-за моей скрытности.

Погрузившись в мысли, я не заметила, как по лицу бабушки пробежала тень.

– Тебе нужно быть добрее к матери, потому что ты даже не знаешь, почему твой отец в тюрьме.

Ее суровый тон должен был послужить мне предупредительным знаком о том, что сейчас не время заводить разговор о том, в чем она вдруг пожелала признаться, но меня ослепило любопытство. Я не была уверена, что мне действительно хочется это знать, но сейчас я оказалась ближе всего к ответу после той поездки с дядей Кларенсом. Он и без того оказал нам услугу, позволив увидеться с отцом, и с моей стороны было бы неблагодарно настаивать. Но теперь, с бабушкой, я ухватилась за шанс. Желание узнать правду пересилило страх. Вероятность того, что этот вопрос вновь всплывет в ближайшем будущем, была очень мала.

– Почему он в тюрьме? – сделала я попытку и стала ожидать ответ.

– Он изнасиловал двух женщин.

Бабушка выпалила ответ так, как будто это была очередная сплетня. Я замерла на месте. Лицо превратилось в маску, не отражавшую никаких эмоций. Мне не хотелось, чтобы бабушка подумала, будто я не могу справиться с услышанным, хотя я и сама не знала, справлюсь ли. Демонстрация эмоций в моей семье гарантированно приводила к навешиванию ярлыков. Меня долго называли «слишком чувствительной», и я не собиралась подтверждать такое предположение. Слезы в торговом центре никак не помогут. Если я дам слабину, то бабушка может и вовсе замолчать. А мне не хотелось, чтобы она замолкала. Я ничего не говорила.

Через несколько мгновений она добавила:

– Только не говори брату.

Я потерла урчащий живот. Кроме боли где-то в середине меня, я ничего не чувствовала, как будто все мое тело онемело с головы до ног. Оно продолжало двигаться, но с таким ощущением, как будто часть меня осталась где-то позади. Ушла. Исчезла. Между нынешним мгновением и предыдущим. И я осталась одна. Я сказала бабушке, что не хочу больше ничего есть, и я не лгала.

Когда-то мы с бабушкой играли в одну старую игру. Она рассказывала мне какие-нибудь тайны, а я делала вид, что ничего не слышала. Игра часто начиналась по-разному. Обычно бабушка рассказывала мне какую-то историю, а затем замолкала, прежде чем добавлять подробности, смотрела на меня искоса и говорила:

– Нет, больше я тебе ничего не скажу, потому что ты расскажешь. Вечно ты все рассказываешь!

А я протестовала:

– Нет, я ничего не рассказываю!

Тогда она напоминала мне о тех случаях, когда я действительно что-то рассказала – то, чего не следовало, – например, еще в шестилетнем возрасте, но под конец сдавалась и завершала рассказ. Услышанные подробности вряд ли имели особую ценность, но было приятно осознавать, что кто-то мне доверился и поведал «тайну». Но что касается этой конкретной тайны, то я действительно жалела, что узнала ее. Я пыталась забыть ее не потому, что мне не следовало об этом знать, а потому, что на самом деле хотела забыть.

Я постаралась вычеркнуть из памяти воспоминание о том дне. Я проявила излишнее любопытство – заговорила и впустила в себя демона.

Я сдерживала слезы до конца поездки, а бабушка делала вид, что не смотрит на меня. Я умело старалась успокоиться. Контролировала дыхание, замедляла сердцебиение, умирала изнутри – так, чтобы признаки жизни были заметны лишь снаружи. Изображала нормальную жизнь. Войдя в дом, я минут пять простояла в прихожей. Потом взяла беспроводной телефон и позвонила Бретту. Спросила его, можно ли зайти к нему на минутку. Он сказал, что можно. Я положила телефон, повернулась к двери и вышла.

До дома родителей Бретта я дошла на автопилоте. Пересекла дорогу, посмотрев в обе стороны. Бретт ждал меня. Я увидела его голову через маленькое окошечко в верхней части двери. Изобразив яркую улыбку, я помахала рукой его матери, курившей сигарету и завивавшей волосы за кухонным столом. Мы спустились по трем пролетам в его «берлогу» и уселись на двухместный диванчик. Потом я рассказала ему все, что могла, то есть не так уж много, прежде чем окончательно расклеиться. Он обхватил меня руками и усадил себе на колени. Раскачивал меня и шептал мне в волосы:

– Мне так жаль, Эшли. Так жаль.

Я дрожала и тряслась, уткнувшись ему в грудь, а он меня удерживал. Не отпускал.

Той ночью мне приснилось, что я потеряла очки в рощице неподалеку от дома матери. Я бежала через ночной лес, зная, что за мной погоня, но не смогла бы ни назвать, ни описать того, кто меня преследовал. Без очков я не могла найти в темноте дорогу среди деревьев и с каждым шагом все больше погружалась в панику. Наконец я убедила себя в том, что нужно сесть там, где я стою, и дожидаться рассвета или того, кто придет и найдет меня во тьме.

19

Мы с Бреттом были лучшими друзьями, и после того как я сначала ненавидела его, а потом два года вздыхала по нему, я наконец набралась духа спросить, нравлюсь ли я ему. Он ответил:

– Да. Но в этом есть кое-что большее.

«Что за загадочный ответ?» – подумала я. Когда у него не получилось объяснить, что он имеет в виду, он спросил, не хочу ли я стать его девушкой. Меня это устраивало. Я поняла, что люблю его, как только вошла в комнату, где репетировал оркестр, и увидела, как ловко пляшут его пальцы на клавишах саксофона.

Через несколько месяцев после того, как я рассказала ему про своего отца, мы начали встречаться. Иногда он спрашивал, что я чувствую по поводу признания бабушки. Я не помню, что отвечала, но, должно быть, лгала. Я пыталась не ощущать ничего по этому поводу, и долгое время у меня неплохо получалось. А иногда не получалось. В тишине ночи, наступавшей после всякого дня, каким бы продуктивным или приятным он ни был, я задумывалась, правильно ли я делаю, продолжая любить своего отца. Теперь я понимала, почему все, кто знал правду о моем отце, отводили взгляд, когда я расспрашивала их про него. Они не хотели, чтобы я стыдилась его, но им уже было стыдно за меня. Это было заметно по их вытянутым лицам.

Преступление моего отца отталкивало меня, и по какой-то причине я полагала, что мне следовало догадаться о нем раньше. Я убедила себя в том, что это должно было раскрыться по его письмам, рисункам, по тону голоса, просто я ничего не замечала, потому что не хотела. Мне казалось это логичным. Иногда мы с матерью оказывались в гостиной в одно и то же время и смотрели какой-нибудь фильм по каналу «Lifetime». В 75 % случаев сюжеты этих фильмов крутились вокруг изнасилования. Иногда я ловила себя на мысли, что готова простить отцу любое преступление, только не изнасилование. Раньше, до того, как стать реальностью, это предположение было моим величайшим страхом. Мысль о том, что он мог бы… я предпочитала дальше не думать. «Можно было и раньше догадаться, – думала я потом. – Догадаться о том, что что-то не так с теми, кто тебя так сильно любит».

На протяжении всей моей жизни отец олицетворял любовь ко мне. Глубокую, проникновенную, безусловную любовь. Я столько раз думала, что все мои проблемы были бы решены, если бы только он оказывался рядом, прижимал меня к себе и говорил, кто я такая и насколько он любит меня. Я и представить не могла, что мой отец может причинять кому-то боль или ошибаться как родитель. Мне было стыдно от такой моей наивности, и я винила себя. В ночной тьме самая печальная часть меня приходила к мысли, что преступления моего отца стали источником преступлений, совершенных по отношению ко мне. Только таким образом я могла связать то, что он сделал с изнасилованными им женщинами, и то, что сделали со мной в том сарайчике. Я надеялась на то, что Бретт отвлечет меня от этих мыслей.

Бретт любил меня. Он был прав, в этом было кое-что большее. После случившегося в сарае все книги, какие только случалось мне прочесть, уверяли меня в том, что я и так уже знала, но не ощущала телом: я не хотела того, что со мной произошло. Это было важно, потому что в тех фильмах, что мы смотрели с мамой, изнасилованные женщины больше не хотели заниматься сексом. Но со мной было не так. Я все время думала про секс с Бреттом и беспокоилась о том, что со мной что-то не так. Как будто я какая-то неправильная жертва.

Сколько бы раз мать, учителя, двоюродные сестры, бабушка и подружки по школе ни заговаривали со мной о механике и морали секса, никто не разу не упоминал о том, что изнасилование – это не секс. То, что Брэдли сделал со мной, то, за чем наблюдал его дружок в углу сарая, никоим образом не было тем, чем я хотела заняться с Бреттом. Но все эти книги с белыми девочками на обложках в подростковой секции отделения библиотеки округа Аллен в Хессен-Касселе говорили мне о разнице. В целом мире не было никого, кто настолько заботился о моей безопасности, как Бретт. И если я хочу проверить, правы ли эти книги, то лучше всего проверить это с ним.

Я лежала в кровати Бретта, обнаженная ниже пояса, ждала, пока он найдет презерватив в комнате своей сестры, и проигрывала цепь событий, приведших меня сюда. Я всегда думала, что если я наконец решу добровольно заняться сексом, для меня очень важны будут свечи, мягкая музыка или, по крайней мере, бритые подмышки, но в тот момент все это казалось ерундой. Мне было шестнадцать, и меня захлестнул поток гормонов. Бретт был добрым и нежным. Он не высмеивал меня за мои подмышки. Он никогда не делал грубых замечаний о женщинах и не настаивал на том, чего мне не хотелось. Я доверяла ему, верила в то, что он будет обращаться со мной осторожно.

И мне нужно было кое-что доказать.

Когда он нашел презерватив и залез под одеяло ко мне, тепло его обнаженной кожи разлилось по всему моему телу. Мои мышцы расслабились, когда он медленно поцеловал меня и спросил, все ли в порядке. Я кивнула, побуждая его продолжать. Его пальцы музыканта дотрагивались до всего с любовью, как до музыкального инструмента. Бретт аккуратно ощупывал меня, не теряя контроля. Его прикосновения были осмысленными и нежными, и к тому моменту, как наши тела слились, я была более чем готова принять его. Минуты пролетели незаметно, и благодаря любви и терпению я получила один из величайших даров в своей жизни: глубокое осознание того, что я занималась сексом по своей воле и что это не походило ни на что другое из того, что я испытывала раньше. Ни на что другое.

20

Слишком многое в моей жизни казалось непредсказуемым, слишком зависимым от настроения и намерений других. Сложить нечто последовательное из протекавших дней и недель казалось непосильной задачей. Я плыла по течению, появлялась и исчезала в жизни окружающих меня людей, ходила и ездила вместе с ними, находилась рядом, но не слишком привязывалась к ним. Графика у моего выживания не было. Я старалась держать среднюю оценку на уровне B, а иногда и меньше, но не очень-то поддерживала Бретта в его стремлении окончить школу с отличием. Самой стабильной частью моей жизни был оркестр, но и он мотивировал меня лишь до определенной степени. Школа казалась тренировкой перед тюрьмой белых воротничков, и я даже не делала вид, что успеваемость меня так уж заботит; главное – поступать так, чтобы все оставались довольны.

Я продолжала читать все, что попадалось мне в руки, особенно если этого не задавали в школе. Учителя иногда разочаровывались во мне, но по большей части любили меня и считали достаточно умной, чтобы понимать важность образования. Некоторые заводили со мной разговоры о колледже, но это была болезненная тема. Я была бы рада поступить в колледж, но в реальности не могла себе это позволить, и когда я начинала размышлять о причинах, то не могла удержаться от слез.

Еще в средних классах раз в неделю я обращалась к матери с просьбой отослать мои документы в поддерживаемый штатом фонд «Стипендиаты XXI века», оплачивавший обучение в колледже для учеников из семей с низким доходом, набравших как минимум средний балл C, а затем посещавших курсы. Некоторые из моих учителей, в том числе мистер Мартин, неоднократно отводили меня в сторонку, убеждая в необходимости заполнения и отправки документов. Он спрашивал, не хочу ли я, чтобы он позвонил моей матери и убедил ее подписать и отправить эти бумаги. Я четко объясняла, что это не поможет. Я прекрасно понимала: если мама узнает, что я обсуждаю ее бездействие с кем-либо, особенно с учителями, то результат будет плачевным. Она разозлится и станет попрекать меня, а мне не хотелось тратить слишком много времени на выслушивание ее упреков.

В последний раз, когда я спрашивала маму о бумагах, она ответила, что если я спрошу еще раз, она их выбросит. После этого она никогда не упоминала о них, и я заставила себя не думать на эту тему. В день окончания срока сдачи работ я пряталась от учителей, которые могли бы спросить, что случилось. Мне не хотелось признаваться в том, что мама забыла. Не хотелось, чтобы они нас осуждали и говорили о том, что мы не способны договориться даже между собой. Пусть так и было на самом деле, но она не простила бы меня, если бы я стала обсуждать с посторонними ее недостатки. Потом я еще несколько месяцев крадучись проходила мимо учителей в коридорах, боясь встретиться с ними взглядом, чтобы они меня не остановили и не поинтересовались тем, что произошло, – и мне бы в таком случае пришлось выложить правду. Колледж казался таким важным этапом в жизни, что его следовало планировать заранее, а я уже тогда понимала, что у меня плохо получается составлять планы, и рядом не было никого, кто бы помогал мне с ними. Если я и собиралась поступать в колледж, то мне пришлось бы всем заниматься самой, а я не верила, что у меня хватит способностей. В каком-то смысле я уже сдалась.

Мне всегда казалось, что дома или в школе есть какие-то более срочные и насущные дела. В доме матери могли царить как порядок, так и хаос, в зависимости от того, как сложился день. Никто не был застрахован от того, чтобы вернуться домой в раздражении от конфликта с одноклассниками, коллегами или кем-то другим. В худшие дни мы часами кричали друг на друга, размахивали кулаками, прятались, плакали, разговаривали и снова прятались. Раз за разом мы проходили через стремительные циклы радостного единения и разрывающего душу насилия, но конкретные даты того или другого никогда не были зафиксированы в календаре, и я не знала, чего ожидать в следующий момент. Если у кого-то в нашем доме и был план, то никто мне об этом не говорил.

Плохих дней поубавилось, когда я стала чаще отлучаться из дома, но я должна была предъявлять для этого веские причины. Теоретически мама доверяла мне до тех пор, пока я не давала ей повода не доверять. На практике же, как и большинству знакомых мне матерей, ей нужно было знать, где я буду, с кем, кто родители моих друзей и как долго я буду отсутствовать. У меня по-прежнему было больше свободы, чем у большинства знакомых мне девочек, и я начинала ощущать, как меняется отношение матери ко мне. Хотя у меня не было шикарных оценок, я компенсировала это тем, что участвовала во всех ученических группах, которые могли меня хоть немного заинтересовать, если только их занятия не совпадали с репетициями оркестра. Я проводила все больше времени на тренировках, репетициях и встречах клуба, но в редких случаях, когда оказывалась дома раньше, чем мама уходила на работу (она тогда работала сотрудником исправительного учреждения), она могла остановить меня в коридоре и спросить: «Ты же знаешь, что я горжусь тобой, правда?» И хотя тон высказывания был немного агрессивным, я улыбалась и отвечала: «Да, мама, знаю». Затем она напоминала мне о моих домашних обязанностях или давала какое-нибудь поручение, но все это не имело ничего общего с ее чувствами ко мне. Я знала, что она иногда скучает по мне. Думаю, это была единственная причина, по которой мы ладили.

Однажды моя подруга сказала, что собирается навестить своего парня, который учился в Государственном университете Болла в Манси и жил в кампусе, и спросила, не хочу ли я составить ей компанию. Ее парень был в нашем оркестре в мое первое лето, но когда я перешла в старшие классы, уже окончил школу. Подруга была на год младше его, но они продолжали встречаться, и меня восхищало, что они сумели сохранить отношения на расстоянии. Да, иногда мне позволялось больше, чем многим сверстницам, но все равно мама ни за что бы не позволила дочери-подростку поехать на машине на вечеринку в кампус. Я уже собиралась ответить, что не поеду, как услышала смех Аллена, доносившийся откуда-то по ту сторону двери в мою спальню и казавшийся мне настолько же раздражающим, как скрежет пестика о ступку. Поэтому я сказала:

– Я спрошу маму, можно ли поехать, и перезвоню.

Мне не хотелось находиться дома. К тому времени Аллен часто оставался у нас, копаясь в очередной машине кого-то из своих знакомых в гараже моей матери, и я думала, что не смогу долго терпеть его присутствие. Позвонив маме, я сказала, что мы с группой едем на выступление в соседний округ. Возможно, я даже сказала, что мы едем в Блаффтон, хотя тот парад проходил позже. Обычно мама не задавала вопросов по поводу поездок с оркестром, потому что мистер Каффи был единственным белым мужчиной, которому она доверяла на расстоянии, а раньше я никогда не врала по этому поводу. Я сказала, что меня заберет подружка и она же отвезет меня обратно домой.

Как правило, моя мать очаровывала моих подруг и знакомых – она была самой притягательной личностью в их окружении, и не только. Но эта моя подруга однажды увидела мою мать в форме сотрудника исправительного учреждения и с тех пор побаивалась ее. Я знала, что маме это нравится.

– Так даже лучше, – говорила она. – Пусть думает, что я разберусь с ней, если что-то с тобой случится.

Я не сомневалась, что если мама узнает о моей лжи, то придет в ярость. Уж слишком далеко мы собирались отправиться. «Ты слишком далеко заходишь, и тебе грозят серьезные последствия», – мысленно повторяла я себе.

Но поездка в кампус с колокольней на фоне заходящего солнца выдалась восхитительной, похожей на вступительную сцену из романтического фильма для подростков. Я подумала, что ведь никто и не знает, что я на самом деле не студентка. Мне было приятно притворяться кем-то более важным, хотя сама я прекрасно помнила, что я всего лишь школьница с неопределенными планами на будущее. Еще не вступившая во взрослую жизнь. Мы встретились с парнем моей подруги в его комнате в общежитии, и, на мой взгляд, он выглядел еще старше. Он отвез нас в местную пиццерию, расположенную в небольшом скоплении прилегавших к кампусу ресторанчиков, баров, кафе и магазинов с подходящим названием «Деревня». После пиццерии мы вернулись в общежитие, чтобы немного потусоваться, но вскоре отправились обратно в Форт-Уэйн. Мы пробыли в кампусе не так уж долго, но он показался мне местом из волшебной сказки, потрясающим и великолепным. По дороге домой подруга сказала, что уже подала документы в Государственный университет Болла и ее приняли. Я порадовалась за нее, ведь она добилась того, чего хотела. Я сказала ей, что это был первый кампус колледжа, в котором я побывала.

Когда я вернулась, мама ничего не заподозрила. Я открыла своим ключом дверь гаража и на цыпочках прошла через гостиную на кухню, чтобы осторожно взять беспроводной телефон с подставки. Незамеченной я проскользнула к себе в спальню и позвонила Бретту. Признавшись ему в содеянном, я сказала, что кампус произвел на меня впечатление и что, наверное, действительно стоит попробовать поступить в колледж.

На другом конце провода послышался вздох:

– Конечно, ты поступишь в колледж, Эшли.

Для меня это стало новостью. Мама всегда повторяла, что я могу стать кем захочу, но не чувствовала необходимости подталкивать меня в нужном направлении. Если я жаловалась, что мне плохо дается математика, она просто принимала это как факт, а я продолжала стараться изо всех сил, теперь уже твердо убежденная, что математика не для меня. Я не знала, насколько упорно должна развивать навыки, которые считала безнадежными. Мама хотела, чтобы у меня были свои собственные мечты, поэтому боялась слишком сильно мечтать за меня.

– Моя мать всегда лезла в мои дела, – говорила она. – С моими детьми такого не будет.

Думаю, никто не возлагал особых надежд на то, что я поступлю в колледж, – по тем же причинам, по которым не особенно питала их я сама. Я уже давно не была маленьким ребенком, и никто не дарил мне подарков на день рождения, не считая Бретта и близких подруг. И кто же даст мне деньги на колледж?

– Ты узнаешь об этом, когда подашь документы и тебя примут, – сказал Бретт таким тоном, как будто речь шла о чем-то очевидном, но он не хотел расстраивать мои чувства, произнося это вслух. – А если тебя примут, ты сможешь подать заявку на финансовую помощь. О боже, Эшли, ты должна попытаться. С чего бы тебе заранее сдаваться?

Позже на той же неделе я отправилась в публичную библиотеку и принялась изучать варианты академического будущего, которое хотела для себя, но о котором даже не смела мечтать. Я устала разочаровываться, и мне казалось, что это чувство зарождается с желания чего-то. В нашей школе началась новая программа, в рамках которой выбирались несколько учеников, которые два раза в неделю в течение полудня посещали курсы в местном муниципальном колледже. Остальные три дня в неделю мы встречались с репетиторами, помогавшими нам с курсовой работой. Нас всех отобрали по результатам тестирования, и так как школа была маленькой, я знала всех участников этой программы. Занятия для нас были бесплатными, но баллы засчитывались и указывались в дипломе, если мы вдруг захотим получить его.

Я записалась на эту программу, чтобы настоять на своем. В первый день занятий моя тогдашняя учительница английского вывела меня в коридор и сказала, что знает, какова я на самом деле – специально общаюсь с умными детьми, чтобы избежать наказаний за свое грубое поведение. Она подробно описала, как я должна вести себя, если хочу остаться. Я сказала, что останусь, если она уберет палец от моего лица. Директор сказал, что я слишком умна, чтобы так «выпендриваться». А я сказала директору, что он нанимает на работу учителей, которые не любят детей.

То, что начиналось в средней школе как обычные проявления подросткового бунта против авторитарности, насколько это допустимо для чернокожей девочки, к старшим классам переросло в полное презрение к большинству учителей и администраторов. Было несколько учителей, которых я уважала и которые действительно любили меня и других учеников. Но все остальные, насколько я имела основания полагать, находились здесь лишь для того, чтобы утверждать свою власть неоправданно жесткими способами. К последним я относила и учительницу английского. С ней и с директором я конфликтовала с высокомерным видом и с напускной уверенностью. Я знала, что мама меня в подобной ситуации не поддержит, но в гневе мне это было безразлично.

Мама вставала на мою сторону, лишь когда учительница пыталась сказать, что книга слишком сложная или взрослая для меня, но такого не случалось со времен начальной школы. Теперь мама называла меня слишком хитрой.

– Тебе нравится испытывать терпение других, – говорила она, слегка отвернув голову и бросая на меня косые взгляды. – Ты просто любишь издеваться над людьми, пока у них не останется другого выбора, кроме как выкинуть что-нибудь совсем безумное.

Я попыталась было высказаться в свою защиту, но потом подумала обо всех, кто действительно слегка терял рассудок рядом со мной, и решила не врать. Нет, мама здесь мне не поможет. Я подумала о своей однокласснице, которую часто вызывали на разговор учителя. Когда они слишком ее доставали, она кричала: «Позовите моего отца! Позовите моего папу!» И хотя нам всем было уже по семнадцать лет, кто-то действительно звонил ему. Он всегда приходил в школу и вставал на сторону дочери. Мне это казалось смешным, но втайне я мечтала о чем-то подобном.

Остаток дня я просидела в классе, фантазируя о другой жизни, более счастливой, с лучшими учителями, книгами и с папой. Не с тем папой, который сидел в тюрьме, а с продолжавшим существовать там, куда я мысленно уносилась, когда мне требовался покой. За него я держалась, от него еще надеялась услышать слова о любимой маленькой девочке. Мне подумалось, что я могу всегда хранить внутри себя эту его версию и брать с собой в любое место. Может, мне и не нужно было бояться уезжать, добиваться чего-то большего. Если он существует в моей голове, то сможет найти меня где угодно.

Когда пришла пора, я подала документы в один муниципальный колледж, в Государственный университет Болла и еще в одно учебное заведение моей мечты. В тумбочке возле кровати матери я нашла налоговые документы – в том же ящичке, где иногда находила старые письма отца, содержание которых не помнила и которые вообще не предназначались мне. Мама сама посоветовала там поискать, когда я сказала, что мне нужны документы для заполнения чего-то под названием FAFSA. Так я узнала, что мать воспитывает четверых детей с доходом менее сорока тысяч долларов в год без финансовой помощи. Консультант, который должен был помочь мне заполнить анкеты, качал головой и повторял: «Для твоей мамы это будет нелегко». Я не понимала, о чем он говорит. Всем нам и так было нелегко.

21

Ответ на мою заявку, отправленную в Государственный университет Болла, прибыл в толстом ярко-красном конверте. Я вошла в свою спальню, затворила за собой дверь и вскрыла его. Увидев слово «Поздравляем!», я сразу же поняла. В виски ударила кровь, в ушах застучал пульс, заглушая все остальные звуки. Находясь одна в комнате, я позволила широкой улыбке расплыться во все лицо. Прижав письмо к груди, я даже не закричала, а скорее завизжала. Пусть даже фокус и не сработает, пусть я никогда не приеду в кампус в качестве студентки, но меня приняли. Приняли в колледж.

Первым об этом я рассказала Бретту.

– Я так и знал, – сказал он.

Улыбка его ощущалась даже по телефону.

Мне захотелось поделиться радостью и с матерью, но тут я вспомнила о том, что нужно попросить ее помочь раздобыть 125 долларов на депозит для комнаты в общежитии, в котором «новобранцы» должны были жить по крайней мере до окончания первого курса. Я уже почти три года подрабатывала в торговом центре, но деньги, казалось, сами куда-то утекали со счета, как бы я ни старалась их копить. Ну ладно, работа у меня была, но я боялась сама водить машину. У бабушки не было прав на вождение, сколько я себя помнила, но это не мешало ей постоянно давать советы с заднего сиденья.

– У тебя есть парень, вот пусть он и водит, – говорила она. – Мужчины в таких делах лучше разбираются.

Какое-то время Бретт и вправду возил меня, но потом вдруг вспомнил, что он мне не родитель и уж тем более не личный шофер. Маме тоже не хотелось возить меня, поэтому она отдала мне свой «Понтиак Бонвиль», а сама купила подержанную машину, что было ей несвойственно. Так что мне не пришлось тратиться на машину, но нужно было оплачивать страховку; это казалось вполне справедливым и превосходило все мои ожидания. Мама была рада, что я сама плачу за бензин, сама оплачиваю расходы на поездки с оркестром, посещения врача и по большей части сама покупаю себе еду. Мне нравилось платить за себя, когда была такая возможность, и особенно нравилось, что я наконец-то могу хотя бы отчасти облегчить финансовые заботы моей матери. Но с депозитом мне точно нужна была помощь, а обращаться с этим к матери было все равно что ступать по минному полю. Если у нее есть такая возможность, то она с удовольствием поможет, и это было бы наилучшим и наименее вероятным исходом. Но если она не может помочь, то не признается в этом и в конечном итоге рассердится. Иногда она мне обещала помочь, но когда я напоминала ей об этом, она выходила из себя и говорила, что я цепляюсь к ней, и раз уж я так надоедаю, то она вообще не хочет помогать мне. Просьба о помощи в нашем доме могла привести к самым непредсказуемым последствиям, но сейчас ведь речь шла о колледже. Меня приняли, и хотя я приучила себя не питать иллюзий и обходиться малым, я не могла притворяться, будто меня это совсем не заботит. Не могла делать вид, будто не хочу доказать, на что способна. Дело стоило риска.

Мама в гостиной разбирала одежду. Я вошла, держа конверт обеими руками. Мне понадобились все силы, чтобы сохранять обычную походку, не подскакивать и говорить ровным голосом. Я подошла к ней и остановилась прямо напротив нее.

– Мам?

Она остановилась и посмотрела на меня, как обычно, скорее настороженно, нежели с любопытством.

– Что?

Я протянула ей конверт, но не успела она открыть его, как я не удержалась и выпалила:

– Меня приняли в Университет Болла!

Мама вскочила с дивана и закричала:

– ДА!

Широко распахнув глаза, она принялась размахивать руками. Я ожидала, что известие ее обрадует, но не предполагала, что до такой степени. Она кружилась на месте. Я бы и сама покружилась с ней, если бы могла оторваться от такого завораживающего зрелища. Уж очень она обрадовалась хорошей новости. Моей хорошей новости. Обхватив меня руками, она изо всех сил прижала меня к себе. Мне стало немного грустно от того, что я такая заторможенная. Мама расцеловала меня в щеки, а я позволила себе уткнуться лицом в ее плечо. В нос мне ударил смешанный запах кофе, сигарет и лосьона «Jergens» с вишнево-миндальным ароматом. Мне было стыдно за то, что я просто стою как вкопанная и не могу проявить благодарность в такой момент.

Мама не отпускала меня. Она шептала мне на ухо:

– Я знала. Знала, что у тебя получится.

Когда я заговорила о депозите, она, к моему удивлению, улыбнулась и даже немного посмеялась.

– Что-нибудь придумаем. Не волнуйся.

Я все равно волновалась. Но не успел подойти срок, как она вручила мне чек на всю сумму. Мне даже не пришлось ей напоминать.

Из вечеринки в честь моего окончания школы она решила устроить настоящее торжество. Я боялась, что из-за всех этих хлопот она начнет ворчать, но она весь день пребывала в отличном настроении. Мы собрались у бассейна во дворе у ее сестры, и хотя все мои друзья были готовы повеселиться как следует, я не могла заставить себя выйти к ним в купальнике. Мама потратила несколько сотен долларов на угощение и, вгрызаясь в ребрышки, которые мой дядя приготовил со сверхсекретным барбекю-соусом, я вспомнила, почему жареное мясо стало в моем сознании синонимом праздника. Торопливо прикончив первую тарелку, я поспешила взять вторую, прежде чем гости начали разбирать еду по домам. Не успела я войти на кухню, как кто-то взял меня за локоть и вывел в коридор.

Это оказался мой дедушка.

– Эш, – прошептал он, осмотрелся по сторонам, заглянул мне за плечи и усмехнулся, как будто уже провернул нечто запрещенное.

Вокруг никого не было, но я спросила в ответ тоже шепотом:

– В чем дело?

Он протянул руку с раскрытой ладонью, на которой лежал маленький пластиковый пакетик с тем, что, по моим предположениям, было травой. До этого момента мне не приходилось видеть ее вблизи, но не потому, что мне было неинтересно. Просто никто ее мне не предлагал, а если бы и предложил, я помнила слова матери о том, как она однажды попробовала траву и видела демонов вместо лиц друзей.

Я сказала дедушке, что не курю, и он заметно расстроился, прежде чем сказать в полный голос:

– Нормальная дурь, как раз готовил на твой выпускной.

Он вернулся на кухню и начал усердно сгребать еду с тарелки, а это означало, что он, скорее всего, уйдет не попрощавшись. Обычно люди начинали упаковывать еду перед самым концом мероприятия, но дедушка всегда боялся, что ему ничего не достанется, и забирал свою порцию раньше всех. Я смотрела, как он продолжает перекладывать куски мяса в пластиковый контейнер, и мне даже стало интересно, когда же он решит, что ему хватит.

Тут из-за угла появился Бретт и предложил прогуляться с ним.

– Ты что, хочешь, чтобы я сбежала с собственной вечеринки?

Он заметно нервничал.

– Просто пройдемся до моей машины.

Мы пересекли тупичок, у которого жили мои тетя с дядей, и подошли к припаркованной под углом машине Бретта. Зеркало с пассажирской стороны находилось всего лишь в нескольких дюймах от почтового ящика наших соседей. Бретт открыл дверь со своей стороны, задержался на мгновение внутри и вылез… ни с чем. Нет, что-то было в его руке.

Коробочка.

Я почему-то подумала, что Бретт собирается сделать мне предложение, хотя это было и нелогично. В ушах запульсировала кровь, заглушая звуки окружающего мира. В этот момент мне вдруг открылась истина о моих настоящих желаниях. Бретт так долго был мне надежной опорой, что со временем стал казаться единственным, по моему мнению, способом выбраться из дома матери. Раньше мы уже заводили речь о свадьбе, но как о чем-то далеком, что наступит не скоро. Он был моим лучшим другом, и я любила его, но теперь у меня было кое-что и помимо него. Я поступила в колледж. Мне уже не нужно было принадлежать ему или кому-то еще, чтобы прокладывать свой собственный путь туда, где я еще не побывала.

«Если он сделает предложение, прояви силу воли и откажи», – убеждала я себя.

Он рассмеялся, увидев мое замешательство, и, вероятно, остался доволен, что я так серьезно отреагировала. Взяв меня за руку, он сказал:

– Я не делаю предложение.

И открыл коробочку. Внутри лежало кольцо. Я удержалась от того, чтобы взять его, и даже начала оттягивать руку, но Бретт меня удержал.

– Это не кольцо под названием «Выходи за меня». Это кольцо под названием «Я горжусь тобой».

Он взял кольцо и протянул его мне – полоску из белого золота с сапфиром в центре, моим самым любимым драгоценным камнем, и с почти микроскопическими бриллиантами по краям. Паника меня покинула, и я взяла кольцо. Оно было прекрасным. Мне оно сразу понравилось. Бретт надел его мне на безымянный палец правой руки, и оно подошло. Когда мы вернулись домой, то на кухне уже было полно народа и все накладывали себе макароны с сыром, кукурузный хлеб и барбекю. Сестра отца спросила, где мы были, и я в ответ показала ей кольцо. Мама сказала, что оно красивое, но заставила честно признаться, не помолвлены ли мы. Я честно сказала, что нет.

Дедушка обнял меня и протянул пятьдесят долларов.

– Продал ту дурь, – прошептал он.

Незадолго до конца учебного года одна из моих любимых учительниц, мисс Р., объявила о своей помолвке. Она собиралась переехать в Чикаго и выйти замуж за мужчину, который так же обожал музыку, как и она. На первом году старшей школы мы с ней сблизились на почве «Ромео и Джульетты» и модных журналов. Выглядело это так, будто мы запланировали покинуть школу вместе. После вечеринки я зашла к ней в гости. Она упаковывала свои записи, винтажную мебель и всякие безделушки. Несколько сумок с вещами она захотела подарить мне, и я с радостью их приняла. Загрузив в багажник два огромных пакета и сумку, я показала ей свое кольцо. Мисс Р. долго его рассматривала, потом вытянула правую руку и спросила, помню ли я кольцо, которое она носит. Я помнила то кольцо и обратила на него внимание еще годом ранее. Тогда мисс Р. сказала, что купила его в качестве напоминания о том, что нужно заботиться о себе. Я напомнила ей о ее словах, и она довольно улыбнулась. Она сняла кольцо и положила его мне в ладонь, закрыв пальцы над ним. Потом долго держала мой кулак в своих руках.

– Бретт очень милый, и это прекрасное кольцо. Но у тебя есть свой собственный бриллиант. Тебе не нужны чужие бриллианты.

22

В тот день, когда я уезжала в Государственный университет Болла, мама была не в духе. Когда я вернулась домой после прощания с Бреттом, во время которого мы пообещали друг другу сохранять отношения на расстоянии, она пришла в бешенство из-за каких-то слов бабушки об Аллене или из-за спора бабушки с ним. Я поняла это из обрывков телефонного разговора, который она вела с одной из моих теток.

Я думала, что в какой-то момент она отойдет от телефона и поможет мне загрузить в машину вещи. Но она этого не сделала. Когда машина была уже загружена и я обнимала на прощание своих братьев, я надеялась, что она вот-вот повесит трубку. Мы начали обниматься уже с сестрой, как мама сказала, чтобы та тоже садилась в машину.

– Зачем? – спросила сестра в недоумении.

Мне просто хотелось побыстрее отправиться в путь. Мама смотрела на сестру, пока та не села в машину, и я последовала за ней. Передав телефон одному из моих братьев, мама села на водительское сиденье. Мы отъехали от дома, проехали по улице и свернули на главную дорогу. Когда мы остановились на заправке, кто-то помахал маме, и она в ответ широко улыбнулась. Улыбка ее сияла, как и все вокруг.

Я смотрела в окно и считала столбики с указателями миль, пока не сбилась со счета, после чего пришлось начинать счет сначала. Голос матери растворился в моих мыслях, и я представляла себе свою новую жизнь, навстречу которой ехала. Несмотря на подготовку, почти все мои представления о колледже основывались на просмотре сериалов и фильмов, в которых родители плакали, расставаясь со своими детьми. При прощании они фотографировались или снимали видео и говорили то, что давно хотели сказать, или то, что говорили раньше каждый день, но боялись, что дети это забудут. Всякие глупости и мечты. Я ненавидела себя за то, что хочу чего-то подобного в реальной жизни, и за то, что поддавалась таким мечтам. Я надеялась, что колледж станет тем местом, где я наконец-то усвою какой-нибудь важный жизненный урок.

Поездка выдалась долгой, но мы наконец остановились возле моего общежития, в котором толпились первокурсники с родителями и помогавшие им размещаться старшие студенты, демонстрировавшие до неловкости преувеличенное добродушие. Пока другие перетаскивали по коридорам и лестницам огромные чемоданы, я легко заполнила моими пожитками всего лишь одну тележку и покатила ее к своей комнате с помощью сестры. Мама хмуро шагала за нами. Мы протолкнули тележку через дверь, и так как моя соседка уже заполнила свою половину комнаты, то догадаться, где моя сторона, было легко. Мы быстро разгрузили вещи, а когда принялись расставлять их, из соседней комнаты зашла студентка-помощница и спросила, можно ли взять тележку. Сестра подкатила к ней тележку, а я повернулась к маме и спросила, не останутся ли они с сестрой, чтобы поужинать со мной. Избегая моего взгляда, мама покачала головой.

– Хотелось бы побыстрее вернуться. Не люблю ездить в темноте.

Сестра обняла меня на прощание, а затем мама обхватила меня одной рукой, поцеловала в щеку и сказала:

– Люблю тебя.

– И я люблю тебя, мама.

Я смотрела, как она уходит по коридору, а потом вернулась в комнату и осталась одна. Но я не боялась одиночества. Я ощущала себя свободной.

Моя любовь к семье конфликтовала с моей потребностью уйти, оторваться наконец-то от нее. На протяжении многих лет мы с младшим братом были лучшими друзьями. Теперь, на расстоянии, мы с трудом могли поддерживать общение по телефону. Он предпочитал заезжать ко мне лично и разговаривать вживую, но я не всегда оказывалась на месте. Когда же я изредка приезжала домой, то обнимала и целовала всех, пока они не начинали вырываться.

– Эш, остановись. Серьезно. О боже.

Любое сообщение, которое я посылала им по телефону, через социальные сети, было наполнено восклицательными знаками и смайликами. Мои желания и моя мотивация в первую очередь имели целью вдохновить их своими достижениями. На семейных встречах и торжествах я была своего рода ходячим плакатом: «Мои родные, вы тоже это сможете». Сможете сделать все то, что получилось у меня. Но каждый раз, как я выходила из общежития, чтобы поехать домой, я десять минут стояла перед зеркалом и повторяла фразу, которой меня обучил мой психотерапевт: «Я нравлюсь себе такой, какая я есть. Я нравлюсь себе такой, какая я есть. Я нравлюсь себе такой, какая я есть. Я нравлюсь себе такой, какая я есть». А потом я обещала себе не забыть это.

– Я впервые разговаривала с чернокожей. Э… в общем… спасибо? Было очень мило!

Я уставилась на девушку напротив себя. Что сказать ей в ответ? «Не за что» казалось неправильным. Это была веснушчатая блондинка, и мы уже больше часа разговаривали в учебной комнате в конце коридора. Я совсем недолго проучилась в колледже, когда поняла, что некоторые белые росли там, где им никогда не удавалось встретиться с черными. Не зная, что сказать, я заставила себя улыбнуться, а она вышла из комнаты, не замечая моей неловкости и, вероятно, даже гордясь собой за то, что сделала гигантский шаг вперед, обратившись напрямую к «негритянке». До колледжа я училась в школах, где чернокожих было до восьмидесяти процентов. Здесь же все было иначе. Здесь я была одной из трех чернокожих девушек на нашем этаже в общежитии, и то это считалось рекордом.

Из всех студенток в нашем холле мы с соседкой единственные не имели своих компьютеров. Впрочем, можно было пользоваться теми, что стояли в компьютерной лаборатории, и хотя я обращала на это внимание, жаловаться на такой недостаток особенно не приходилось. К некоторым студенткам родители и родственники приезжали едва ли не каждый день, а я не могла представить, кто бы из моих родственников и знакомых мог пойти на такой расход бензина. Было приятно пожить некоторое время вдали от семьи. Впервые за все время я была рада, что у меня нет родителей или родственников, которые постоянно следят за мной. Прогуливаясь по «Деревне» в Манси, я иногда видела на лавочках кого-нибудь из однокурсников в окружении членов семьи. Порой я испытывала знакомую тоску по дому, но по большей части сочувствовала студентам. Мне было трудно представить, чтобы молодой человек или девушка настолько радовались общению со своими родителями, пусть даже и старательно делали вид, что им очень приятно. «Я свободнее вас, и это сто́ит всего того, чего у меня нет», – думала я.

Я оказалась одна в студенческом городке, управляя собой и заботясь о себе. Нельзя сказать, что мне было совсем легко, зато я обрела относительный покой. Я гораздо чаще, чем когда-либо раньше, сама решала, куда и когда мне пойти. Я ясно понимала, что проигрываю другим в плане материального достатка, как и то, что этот факт во многом ограничивает мой выбор, но впервые за всю жизнь не чувствовала себя под наблюдением. Мои ошибки, большие или маленькие, для окружающих были просто… ошибками. Никто меня не обвинял в том, что я хочу вывести их из себя или испортить им день. Я впервые неделями не слышала, как кто-то кричит в гневе, а если и слышала, то эти крики были адресованы не мне, так что мне нечего было бояться. Под прикрытием неожиданно обретенной взрослости я не чувствовала необходимости искать новый вид хаоса, и поэтому хаос тоже обходил меня стороной.

Колледж стал для меня, как и для многих других, не только убежищем, но и способом проводить время. Три раза в неделю я просыпалась к восьми утра на свой курс – введение в специальность «Мода», никогда не опаздывала и сидела в первом ряду. Я вступила в организацию, занимающуюся общественной работой, под названием «Студенческие добровольные службы», а также воспользовалась предложением в рамках моего пакета финансовой помощи и устроилась на неполный рабочий день в «Амери-Корпус». Примерно полсекунды я размышляла о вступлении в оркестр, но понимала, что не запишусь в него. Это был не мой оркестр с моими товарищами по группе поддержки, и мне не хотелось смешивать свои воспоминания о них с впечатлениями от чего-то другого.

Затем, после встречи с профессором по программе дизайна одежды, который постарался отговорить меня от этого направления, я задумалась о смене специализации на психологию. «Мама убьет меня, если я сменю специализацию», – сказала одна моя однокурсница, когда я рассказала ей о своем плане. Мне и в голову не пришло упомянуть об этом маме, а когда я все же рассказала ей об этом, она просто произнесла:

– Ну ладно. Лишь бы тебе самой этого хотелось.

На самом деле я не совсем понимала, чего мне хочется, но была опьянена свободой, опьянена возможностью принимать решения самостоятельно, тогда как многие мои более обеспеченные однокурсники не могли себе это позволить. Моя свобода выбора казалась мне чем-то драгоценным, и у меня было ощущение, что я вот-вот взлечу.

С соседкой по комнате я подружилась; нас сближало то, что мы обе были без денег и полны решимости. Моя комната в общежитии стала казаться мне целым миром, новым домом моей настоящей жизни. И еще настоящим чудом была столовая карта. Я могла заказать еду в любое время, когда мне захочется есть, независимо от того, сколько денег у меня оставалось; возникало чувство, будто трудные времена остались позади. Теперь у меня в изобилии имелось то, что раньше было в дефиците, но иногда старые ощущения возвращались. В одной из столовых в секции охлажденных напитков я заметила чай в бутылках с моим любимым вкусом. Холодильник обычно был заполнен, но моего любимого чая оставалось только три штуки, и я купила все. На следующий день я снова увидела там три бутылки и снова их купила. К концу недели наш мини-холодильник в комнате оказался забит, и я разложила бутылки под своей кроватью. Меня не покидало ощущение, что однажды я вернусь, а их там не окажется.

Я избегала мыслей о том, что происходит в доме моей матери. Я старалась звонить, только когда у меня были хорошие новости. Мне не хотелось, чтобы кто-то беспокоился обо мне, да никто особенно и не беспокоился. Я узнавала подробности какой-нибудь очередной семейной драмы недели или даже месяцы спустя. Большинство моих родных привыкло к тому, что все живут рядом и можно всегда с кем-то пересечься в гостиной и завести долгую беседу. Со мной перестали общаться в реальном времени не потому, что не испытывали потребности выговориться, а потому, что со мной нельзя было теперь просто так столкнуться. За исключением бабушки, которая звонила чаще остальных, чтобы просто сказать:

– Не делай никаких глупостей, и я люблю тебя.

Бретт начал посещать занятия в муниципальном колледже, где мы учились на курсах в старших классах. При моей поддержке он поступил на театральную программу. Его разговоры о выступлениях заставляли меня скучать по тем временам, когда мы выступали вместе. Мы разговаривали по телефону каждый день, даже когда нас тянули в разные стороны наши новые друзья. Я все еще ощущала отчаянную тоску по нему, но я также чувствовала, как связывающие нас нити обрываются одна за другой, с каждым днем и с каждым молчанием в трубке перед тем, как мы пожелаем друг другу спокойной ночи.

Когда я спросила его, почему он чувствует, что отдаляется от меня, даже в выходные, когда он навещал меня или отвозил в Форт-Уэйн, он посмотрел мне в глаза и спросил:

– Почему тебе нужно, чтобы что-то шло не так?

Я задумалась: и в самом деле почему?

23

В очередной раз я приехала домой, когда умер мой прадедушка Моррис. Я не знала, как реагировать на это известие. Когда мы с бабушкой жили в Миссури, он обычно не проявлял особых чувств ко мне, но обеспокоился, когда бабушка сказала, что у меня высокая температура. В тот день я увидела его в дверях спальни, когда я лежала на боку, раскинув руки и ноги и обливаясь потом. Он сказал бабушке, что увидел Иисуса в ореоле и тот сказал, что со мной все будет хорошо. Позже в тот же день я поймала его взгляд, а он отвернулся и что-то прошептал на ухо бабушке. От жара я осмелела и спросила ее, что он сказал. Она не ответила.

После смерти он оставил все ей. Какое-то время он жил в доме для престарелых, отказываясь продавать свой участок земли настойчивым застройщикам. Бабушка всегда говорила мне, что со временем оставит ферму мне, но когда она позвонила и спросила, насколько я заинтересована в этой ферме, я не могла вспомнить, как она выглядела. Я помнила свои ощущения от нее, но сама местность исчезла из моей памяти. В любом случае возвращаться назад не имело смысла. Я покончила с этой мечтой и теперь искала новую. Я сказала бабушке, что не против продажи, и она продала землю.

На часть полученных от продажи денег бабушка приобрела собственный дом и съехала от матери. Это был уютный дом с тремя спальнями – ранчо с туалетом и ванной всего в четырех минутах езды от того места, где она жила с нами. Ей очень хотелось показать его мне, да я и сама не могла этого дождаться. Первым делом она повела меня в маленькую комнату с двойными кроватями.

– Это гостевая. Или твоя комната, когда ты будешь оставаться здесь.

Последнюю фразу она бросила через плечо, выходя в гостиную. Я улыбнулась. Меня нисколько не удивило, что она выделила комнату специально для меня.

После осмотра дома я вернулась к матери. Едва я переступила порог, как она начала кричать на меня за то, что я оставила свои сумки в гостиной. Их больше негде было разместить, но, похоже, я выбрала неправильное место. Еще до того, как окончательно переехала, когда я летом перед колледжем работала в лагере бойскаутов за городом, мать перенесла коробки с моими вещами в гараж, чтобы освободить место для моих братьев и сестры, а также для бабушки, которая в то время еще жила с нами.

Обычно, когда мама так себя вела, я затихала и старалась ускользнуть, но это не помогало. Я не могла полностью игнорировать ее, вытеснить ее из моего сознания, и я ощущала себя застрявшей в ловушке. В колледже никто на меня не орал и даже не повышал голос, и я уже разучилась правильно реагировать на такие сцены. Она уже давно не била меня, но от ее криков и ярости по всему моему телу пробегал холод, и я становилась в защитную стойку. Я уже несколько недель не видела подобных сцен и плохо их воспринимала, особенно когда до меня дошло, что она не сможет заставить меня остаться дома. Впервые за все время, что мама попыталась вовлечь меня в знакомый танец, я просто могла уйти.

Я попросила ее прекратить кричать.

Как и ожидалось, она разбушевалась еще сильнее.

– Ты кем это себя возомнила?

Она расхаживала взад-вперед по кухне, не сводя с меня глаз, пока я сидела на диване.

– Думаешь, вернулась сюда и можешь приказывать МНЕ, что мне делать, а что нет?!

Я рассмеялась, а она остановилась, но хмуриться не перестала.

– Ну ладно, хорошо! – вскинула я руки. – Мне не обязательно оставаться здесь! У бабушки есть комната для меня. Побуду там.

Мама ходила за мной, пока я собирала сумки и направлялась к двери.

– Да, оставайся там! Проваливай! Лучше увези свою задницу туда, чем разводить дерьмо тут!

Я села в машину и поехала прочь от дома матери. В последний раз я подумала о нем как о своем.

24

Самым приятным в наших отношениях с Бреттом были разговоры, поэтому я сразу поняла, что он что-то скрывает. Обычные телефонные беседы стали натянутыми, из его голоса ушла теплота. Но я предпочитала игнорировать то, о чем догадывалась – даже в старших классах.

Бретт начинал дважды, прежде чем окончательно произнес:

– Я гей.

Нам случалось говорить о том, что нас привлекают некоторые люди, разделяющие наши представления о гендере, как и некоторые из тех, кто эти представления не разделяет, но мы всегда подчеркивали, что, несмотря на всю путаницу желаний, мы в конечном итоге хотим прежде всего быть рядом. Что мы никогда не откажемся друг от друга, и, что еще важнее, он никогда не откажется от меня. Вот почему ему потребовалось так много времени, чтобы сказать то, что он должен был сказать. Он любил меня, и ему хотелось желать меня. Он не хотел отпускать меня.

Отношения между нами длились шесть лет, а лучшими друзьями мы были еще дольше. Он был моим безопасным убежищем, и он сам так воспринимал себя. Тогда мы не знали, что существует миллион способов любить и быть любимыми. Мы считали, что наш вариант – единственно возможный. Мы застряли в тупике.

Он позвонил мне первым. Когда я ответила, трубку заполнили его рыдания, и я бесконечно повторяла: «Что? ЧТО?» Когда он перевел дыхание, выровнял голос и наконец произнес нужные слова, я на своем конце провода разрыдалась. Я сказала, что он должен приехать и поговорить со мной напрямую. Высказать все в лицо. Я понятия не имела, какой моя жизнь будет без него, и пыталась себе это представить, пока ждала его. Он был моим ориентиром, а зачастую и направляющей силой для каждого решения, которое я принимала за последние шесть лет. Я не ставила «я» впереди «мы» с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Мне не хотелось снова возвращаться к той ситуации, когда единственный человек, который по-настоящему знает меня, – это я сама. Никому другому я бы не доверила заботиться о себе больше, чем Бретту.

Конечно, я знала, кто я без него. Я знала, что разлука причинит боль, но не убьет меня. Но я понятия не имела, что мне делать с собой или у кого спросить дорогу туда, где мне нужно будет оказаться в следующий раз. Да и откуда мне было знать?

Бретт был первым мужчиной, который обнимал меня с отчаянием. Как будто если он не будет держаться за каждую частичку моего тела одновременно, то распадется на миллион кусочков. Наш роман был по-своему страстным, но не из-за этого я испытывала дикое горе при мысли о его потере. Главной причиной было ощущение безопасности и принятие моего стыда. Вот почему мне было так трудно отпустить его. Потому что он обнимал и укачивал меня, когда я рассказала о том, что узнала, почему мой отец в тюрьме. Никто никогда не узнает, как я лежала, свернувшись калачиком, у него на коленях, намочив его футболку слезами, желая полностью раствориться и исчезнуть. Никто больше не увидит, как я отчаянно сжимала ноги в тот вечер, когда он приехал ко мне в общежитие и повторил признание в том, что он гей, а я пыталась выбежать из комнаты. Или как двадцать минут спустя он занимался со мной любовью, а потом лежал, перекинув через меня руку и удерживая меня возле себя. Никто во всем свете, кроме нас двоих, не знал, что это последняя интимная близость такого свойства между нами.

После той ночи мы продержались еще месяца два. Прикованные друг к другу временем, обещаниями и непреодолимым страхом, что если мы не можем принадлежать друг другу в обычном смысле, то не сумеем общаться друг с другом вообще. После этого он все равно отпустил меня первым. Я держалась дольше, боясь, что он исчезнет из моей жизни. Тот страх так и не прошел. Я до сих пор злюсь на него за то, что он породил во мне этот страх. Я все еще люблю его за отчаяние, за то, что цеплялся за меня, как я стоила того, чтобы притворяться еще одну ночь. Но это была не только его вина. Два месяца мы оба притворялись. Я притворялась, что люблю его так же, как и раньше, а он притворялся, что любит меня по-другому.

Я понимала, что у меня депрессия, но недооценивала ее хватку, пока она не проявилась во всей тяжести… Я попыталась вернуться к токсичному мужчине, который разрушил построенный нами с Бреттом мир, а когда мы окончательно расстались, все рухнуло. За три месяца я похудела на тридцать фунтов. В один миг я стала «бывшей», недостойной заботы.

Поэтому я просто впала в оцепенение.

Я перестала посещать занятия, перестала есть и выходила только на пробежку. Это все, чем я могла заставить себя заниматься. Меня ужасала сама мысль о том, чтобы пойти на лекции, поговорить с кем-то, выслушать кого-то. Любая еда напоминала по вкусу отслаивающуюся краску. В тишине мне казалось, что я уже умерла, поэтому я смотрела фильмы, пока не засыпала, но перестала слушать музыку, потому что каждая песня переполняла меня чувствами. Раньше я постоянно слушала музыку.

Однажды ко мне зашел мой знакомый, Трент, и насильно накормил меня рисовыми лепешками с ежевичным джемом. Мы познакомились под конец его бракоразводного процесса, но именно ему приходилось запихивать мне в горло еду, потому что я не ела уже несколько дней. Мы оба были разбиты горем, но нас оживила забота друг о друге. Каждый из нас переживал свое горе по-разному. Он цеплялся за надежду, что его жена вернется к нему, а я перестала есть. Иногда я задавалась вопросом, не была ли вся наша дружба построена на фундаменте сердечных страданий и самоистязаний. Я видела, как нечто подобное происходило с другими, и с опаской относилась к тем, кто потворствовал моей меланхолии или требовал, чтобы я потворствовала их меланхолии. Но рядом с Трентом я чувствовала себя в безопасности. И старалась отплатить ему тем же.

Мои друзья помогали мне как могли, но не понимали меня до конца. Они пытались любить меня так же, как я старалась остаться в живых, может, даже сильнее. Но я не рассказывала им всего, так что они имели дело лишь с частью меня. Я не рассказывала им, что, когда я была плохой, Бретт помог мне стать хорошей. Я не рассказывала им о сарае и о том, что Бретт увел меня от этой части моей жизни. Я не рассказывала им об отце, которого очень любила, но которого не было рядом, поскольку он совершил нечто, что я не могла простить. Что Бретт был мной, потому что быть мной порой означало слишком многое – то, о чем я сама забыла, пока эта моя часть не оказалась оторванной от меня.

25

Так постепенно я дошла до третьего курса. Теперь я часто ездила повсюду сама и не могла забыть о том, что именно Бретт научил меня водить машину. Я начала носить одежду слоями, пытаясь замаскировать тем самым свисавший с моих костей беспорядок. Шесть лет в своей физической самооценке я ориентировалась на мужчину, который не хотел заниматься сексом с женщинами. Когда я, испытывая неловкость, спрашивала его об этом, он объяснял: «То, что меня привлекают мужчины, не означают, что все остальное не работает». Он продолжал утверждать, что иногда женщины все же возбуждают его, хотя на самом деле он их не хочет. Я же слышала следующее: «Да, иногда у меня встает. Но на самом деле я никогда тебя не хотел». Из-за того, что это был он, а я давно отказалась от собственного восприятия своего тела, мне казалось, что услышанное мной и есть правда. И я верила в это.

К зиме я попыталась найти кого-нибудь, кто рассказал бы мне, как мне воспринимать свое тело, но не нашла и вернулась в Форт-Уэйн, чтобы провести Рождество с бабушкой. Она купила мне цифровой фотоаппарат Kodak, зная, что я всегда любила фотографировать семью и друзей. Но к тому времени я настолько замкнулась, что мне было интересно фотографировать только себя. Я привезла фотоаппарат в дом в Манси, который мы снимали с четырьмя другими девочками, научилась пользоваться таймером и позировала так, как не позировала бы, если бы фотографии предназначались для всеобщего просмотра. Как будто я была великолепна, облачившись в наряды, которые я больше не носила в обществе, а под конец позировала обнаженной.

Загрузив снимки в компьютер, чтобы рассмотреть их с увеличением, я кое-что заметила. На месте женщины, недостойной желания, на самом деле обнаружилась вполне привлекательная девушка. С чистой и гладкой кожей, с чудесными полными грудями, и даже растяжки на бедрах выглядели так, как будто их специально нарисовал художник. Я не могла оторваться от фотографий. Живот, который раньше я считала слишком выступавшим, так и напрашивался на то, чтобы его погладили.

Вскоре увлечение переросло в одержимость. Я стала больше фотографироваться в обнаженном виде, играя с освещением, полураздетая, и даже что-то писала на теле. Я часами просматривала фотографии, используя программы для редактирования, изменяя оттенки, светлые участки и тени. На протяжении следующего семестра я влюбилась в свое тело. Я полюбила его так, как его и нужно было любить: страстно и с состраданием. Мне не нравился мой повседневный вид, но я любила себя.

Большую часть моей жизни меня окружали хорошо одетые женщины. Бабушка была косметологом и очень модной дамой в возрасте, а ее дочери следовали ее примеру. Когда я была маленькой, я легко подчинялась ее воле. Она могла одевать меня так, как считала нужным, пусть даже я и выглядела как семилетняя девочка, которой скоро исполнится шестьдесят. Став постарше, я захотела отстаивать свой собственный стиль, но проблема заключалась в том, что у меня не было никакого стиля. Глядя на меня, бабушка качала головой и говорила:

– Когда-нибудь ты поймешь, как нужно одеваться, деточка. Я просто помолюсь за тебя.

Для нее стиль означал следование правилам. В нем не было места для озорства и шуток. Я не могла понять, как мне вписаться в эти правила, поэтому отказывалась играть в такую игру. Мама не могла позволить себе покупать мне модную одежду, регулярно делать модные прически или учить меня пользоваться косметикой, которой она сама не пользовалась. Детям не требуется много времени, чтобы научиться не хотеть того, чего, по их мнению, у них все равно не будет. Я не могла найти достаточно веских причин, чтобы мучить себя бесплодными желаниями иметь больше вещей.

Много лет я просто не пыталась одеваться красиво. Те несколько раз, когда я это делала по особым случаям или по просьбе бабушки, мне было некомфортно, и все как будто видели это. Даже если я и выглядела «гламурно», мне казалось, что я нахожусь не в своем теле и что все пристально смотрят на меня. Я ожидала, что не пройдет и нескольких секунд, как надо мной станут насмехаться. У меня не было никакого желания носить правильную одежду правильным образом, но вместе с тем я не хотела, чтобы надо мной смеялись из-за моего неумения это делать. Те редкие моменты служили напоминанием о том, что я могу одеваться так, как они, если захочу. На следующий день бабушка молилась, чтобы мой образ закрепился, а я просматривала модные журналы, сокрушаясь по поводу своей неспособности воссоздать нечто подобное.

Потом я познакомилась со Спенсером. Это был самый гламурный человек, которого я когда-либо видела. Когда я увидела его в первый раз, на нем были туфли с пятидюймовыми каблуками и юбка-карандаш; его вьющиеся каштановые волосы свободно разлетались вокруг головы. Макияж его был минимальным, как будто он прикладывал некоторые усилия, но понимал, что основа и без того уже хороша. Я проходила через атриум в кампусе нашего колледжа, когда заметила его. Он сидел один за столиком, читал и потягивал напиток в невероятно изящной позе.

Я села рядом с ним и сказала:

– Извините за беспокойство, но, на мой взгляд, вы прекрасны.

Он поморгал ярко-голубыми глазами и обнажил не менее яркие зубы, одаряя меня улыбкой.

– Спасибо, – сказал он и протянул руку, как будто ее нужно было поцеловать. Я коснулась губами его костяшек.

Мы сблизились на почве нашей общей склонности затягивать песни, из-за любви к хорошей еде за пределами кампуса и из-за любви к Майе Анджелоу. Спенсер поклялся помочь мне почувствовать себя гламурной, а я поклялась при каждом удобном случае напоминать ему о том, как он прекрасен. Мы переехали и стали жить вместе.

Жить со Спенсером было все равно что жить с человеческим воплощением смены парадигмы. Он не просто одевался или «прихорашивался», он играл. Он не носил традиционно женскую одежду каждый день, не каждый день брился, но всегда был красив, потому что хотел быть красивым. Он познакомил меня с настоящим макияжем. Он мог сделать меня красивой тысячами различных способов, и все равно ни один из них не был похож на меня. Он рылся вместе со мной в моем шкафу, выбирая одежду, которую я никогда не носила, и заставлял меня переделывать ее во что-то новое. Иногда я выглядела как я, но при этом так, как будто старалась, но все еще боюсь стараться. Даже если это весело. Он вдохновлял меня продолжать искать свой образ, и я старалась, в основном только наедине с ним. Иногда вечером, когда мы сидели в моей комнате и смотрели наши любимые детские фильмы, он рассказывал о том, каким хорошеньким был в детстве, а я напоминала ему о том, что он и сейчас хорошенький. Потом он спрашивал, почему я не могу быть такой же милой сама с собой. В конце концов я не смогла даже притворяться, поэтому просто молчала.

Впервые я оказалась в такой ситуации, когда никто и бровью бы не повел, реши я поиграть со своим образом. И я играла. Я покупала помады, смотрела видеоуроки и позволяла себе примерять вещи, которые, по моему мнению, «не подходили для моих бедер». Я пробовала красить брови. Спенсер всегда был рядом, готовый помочь и приободрить. И протянуть пинцет, что случилось всего лишь однажды, но у меня до сих пор остались эмоциональные шрамы от того момента.

Во время поездки домой я взяла свитер из бабушкиного шкафа, который любила, но раньше боялась носить. Он был черного цвета с серебряными пуговицами до самого подбородка, с рукавами в три четверти длины и похожий на накидку. Он и пах бабушкой. Я надела его и воспользовалась яркой помадой, ставшей теперь частью «моего образа». Позже я отправила видео Спенсеру, и он ответил просто: «Да».

26

Прошло почти семь лет с того момента, как я перестала жить в доме матери. Мы созванивались раз в две недели, иногда время между звонками увеличивалось, но никогда не затягивалось настолько, чтобы я чувствовала, что меня игнорируют. По большей части телефонные разговоры были веселыми. Мама вообще была веселой. При желании она всегда хорошо проводила время, насколько я помню. Ее смех, пусть даже и короткий, надолго запоминали все, кто услышал его хотя бы раз. Она искала поводы для смеха, а когда не могла найти, придумывала их сама. В любой момент, в любой день нередко можно было услышать, как мама хихикает над собственными шутками, даже если она находилась на другой стороне нашего дома-ранчо с тремя спальнями.

Однажды с момента нашего последнего разговора прошло больше времени, чем обычно, но я не волновалась, пока вместо нее не позвонила бабушка. Я стояла посреди комнаты, но не моей. Она принадлежала семье, в которой я работала няней. В трубке прозвучал голос бабушки и произнес какие-то слова, но я была слишком ошарашена, чтобы расслышать что-то помимо того, что моя мама находится в больнице с разрывом аппендикса. Мне казалось, что после того, как бабушка повесила трубку, прошло несколько часов, а я все еще стояла с телефоном в руках.

Мне пришло в голову, что если моя мать умрет, я стану сиротой во взрослом возрасте. Да, был еще отец, но для меня он оставался недоступным. Разве сиротами называют обязательно детей? Если моя мать умрет – а тогда я была уверена в том, что она умирает, – то должно быть какое-то слово для обозначения моей новой роли в мире без нее. Я уже не была ребенком.

Я не была готова стать сиротой.

В настоящее меня вернула мысль о мамином смехе – о том, что я больше никогда его не услышу. Я стояла и смотрела на экран своего телефона, пытаясь понять, что делать с услышанным. Я надеялась, что экран вот-вот снова загорится и мне сообщат, что это была ошибка, недоразумение. Бабушка имела склонность к преувеличениям, особенно в моменты стресса. Она столько раз загоняла нас с братом в ванну, накрывая матрасом, чтобы защитить от опустошавших Средний Запад торнадо, которые никогда не подходили к нашему дому ближе чем на пятнадцать миль. Разве мы постоянно не шутили о том, как она кричала: «Бегите! Там стреляют!» – когда с перекрестка доносился особенно громкий выхлоп автомобиля, и однажды чуть не сшибла с ног маму, мечась по дому в поисках убежища? Во мне затеплилась надежда. Бабушка преувеличивает. Это общеизвестно.

Я подытожила все, что знала. Попыталась взять под контроль эмоции и разобраться в ситуации. Итак, моя мама находится в больнице и ей нехорошо. У бабушки склонность выставлять все в худшем свете, чем есть на самом деле. Но я хорошо знала свою бабушку. Ее голос, усталый и нарочито ровный, выдавал то, что она отказывалась произнести вслух. Я снова подумала о ее словах.

Когда она сказала: «Пока еще они пытаются понять, что с ней», я услышала: «Дело плохо».

Она сказала: «Ей нужно было обратиться в больницу еще дней пять назад», я услышала: «Слишком поздно».

«Тебе, наверное, стоит приехать навестить ее» означало «Приезжай попрощаться с мамой».

Быстрый поиск в Google не облегчил мою растущую тревогу. Бо́льшую часть прочитанного составляло описание личных впечатлений и рассказы пациентов о том, насколько по своей остроте боль от разрыва аппендикса сравнима с болью при родах или при уколах. Моя рука невольно потянулась к тому месту, где, по моему мнению, находился аппендикс – чуть правее пупка. Большинство людей сразу же обращаются за профессиональной помощью, потому что боль слишком сильна, чтобы ее терпеть. И все же, когда лопнул аппендикс у моей матери, она прожила с болью пять дней. Я представляла, как она сгибается во время разрыва внутреннего органа. Ее лицо, почти такое же, как у меня (нос чуть пошире, а глаза поменьше), искажено в агонии. Ее тело, весом около двухсот фунтов, с четкими очертаниями и крепкое, содрогается от крика нервных окончаний. Я почти наяву видела, как ее брови тянутся к волосам, как ее глаза расширяются от боли и страха. Внешность матери я знала, как большинство людей: как тыльную сторону своих ладоней, которые иногда еще удивляли меня шрамами и родинками и которых, как я могла поклясться, я никогда раньше там не видела.

Другие на моем месте легко пришли бы к выводу, что моя мать ждала так долго, потому что не хотела пропускать работу, или, возможно, не могла себе это позволить. Может, у нее не было медицинской страховки и она боялась счетов из больницы, тем более что опасения могли оказаться ложными. Этого все равно недостаточно, чтобы не обращаться в больницу, но понять подобное легко, особенно тем, кто и сам находится (или находился раньше) в аналогичной ситуации. Легче всего понять, почему человек избегает врачей, – допустить, что он не может себе такое позволить. Далее следует недоверие к врачам. Я происхожу из среды, в которой не принято было бежать в больницу по каждому пустяку и даже в серьезных случаях люди предпочитали дожидаться, пока «пройдет само». Во многом это было связано с деньгами. С моей матерью дело обстояло иначе. У нее была возможность взять больничный, и она имела хорошую страховку. Если бы она не получила помощь вовремя из-за указанных выше причин, я бы, возможно, меньше злилась. А может, и нет. Когда речь шла о моей матери, мне требовалось не так уж и много, чтобы преисполниться яростным, самодовольным гневом. И когда я понимала, что это за гнев, я обычно без труда находила способы обвинить ее и в этом.

Когда я училась в третьем классе, один мальчик из моего класса пропустил несколько дней из-за лопнувшего на перемене аппендикса. Мы с ним держались вместе на игровой площадке, потому что отказывались тратить драгоценные перемены на игру с мальчишками, которые всякий раз толкали тебя, когда ты выигрывал, или с девочками, которые толкали тебя всякий раз, когда ты слишком часто спотыкалась о резинку. Мы с ним облюбовали качели. Едва услышав звонок, разрешавший нам играть, мы мчались прямо к качелям, плюхались на них и начинали изо всех сил размахивать ногами и упрашивать одноклассников хотя бы разок толкнуть нас для разгона. Вторым самым любимым моим трюком было раскачаться так высоко, чтобы цепи давали слабину, когда я возносилась вверх, и крепко натягивались, когда я падала обратно. Я усердно подавалась всем телом взад и вперед, контролируя натяжение. Но больше всего мне нравилось достигать самой верхней точки и спрыгивать с качелей, словно парашютист с самолета. Всего можно было совершить не более трех таких прыжков, прежде чем к нам подходил кто-то из учителей, считавших, что это небезопасно, но в тот день мой товарищ по качелям спрыгнул всего лишь один раз. Едва коснувшись земли, он закричал так, как будто внутри у него все порвалось.

Единственный учитель-мужчина на игровой площадке подхватил его на руки и побежал к школьной медсестре. Остальные стояли вокруг и гадали, что случилось. Взрослые, как обычно, ничего нам не сказали. Одна учительница подошла к столпившимся вокруг этого места детям и просвистела в свисток.

– Вы только зря тратите время! – крикнула она. – Он не вернется. Идите играйте.

Я ушла с качелей. Теперь рядом с ними постоянно стояла учительница со свистком, останавливая тех, кто раскачивался слишком высоко или, по ее мнению, собирался спрыгнуть. Я пошла на ту часть площадки, что предназначалась для детей постарше, где могла побыть одна. Там стояли брусья, на которых я любила висеть и мечтать. Мама говорила, что мой папа делал то же самое – он обожал ходить в парки и на детские площадки, лежать в траве и мечтать. Я попыталась вообразить, как он лежит рядом со мной, но его образ было трудно представить в реальности. Я не знала, каково это – лежать рядом с отцом на траве или где-либо еще. Тем не менее я попыталась вызвать в памяти ложное воспоминание. Мои попытки прервал голос учителя, который отнес мальчика к медсестре, говорившего с другим учителем. Он сказал, что медсестра позвонила в службу 911. Учитель даже немного шмыгнул носом и спросил свою коллегу:

– Вы слышали, как он кричал?

– Нет, – покачала она головой.

– А я до сих пор слышу. Что вообще заставляет ребенка так кричать?

Моя мать не позвонила в службу 911. Она не попросила о помощи и продолжала ходить на работу, в то время как кусочки ее аппендикса уплывали в те части тела, откуда врачи никогда не смогли бы их извлечь. Она поступила так из-за страха. Из-за страха перед больницами? Нет. Из-за страха перед врачами? Не совсем. Мать боялась, что боль, пронизывающая всю середину ее тела, была признаком чего-то другого, чего-то более зловещего, чем инфекция. Демон болезни собирался воплотить в жизнь ее самый страшный кошмар: потерю детей. Моя мать боялась, попав в больницу, узнать, что умирает, а ее дети остаются одни.

Остаются сиротами.

Это был второй из ее постоянных ужасных страхов. Первый, конечно, заключался в том, что кто-то из детей умрет раньше ее. Этот страх я понимала. Я и сама часто просыпалась посреди ночи, обливаясь потом от кошмаров, в которых умирали мои братья и сестры. Когда я жила дома и мне снились эти кошмары, я находила Никки или Джориана и ложилась рядом с ними. Я смотрела, как они дышат, и их вид успокаивал тревогу, отдававшуюся в моей груди глухими стуками. Потом, когда я уже жила отдельно, страх обернулся постоянными телефонными звонками, на которые любой из них отвечал: «Черт возьми, Эшли» – и тут же вешал трубку, а мне только того и нужно было, чтобы спокойно вернуться в постель. У матери был похожий страх, хотя, возможно, и более сильный. Этот всепоглощающий страх едва не стоил ей жизни, а меня чуть не сделал сиротой из ее кошмаров. Да, я была зла.

К тому времени, когда мать признала необходимость лечения, ее кровь уже кишела бактериями. Что является проявлением сепсиса, как сообщил мне Интернет. Заражения крови. Обычно люди, пережившие сепсис, остаются едва ли не полными инвалидами. Я знаю только одного человека, пережившего сепсис, и он утверждал, что одна только рвота почти свела его с ума от боли. А мама продолжала ходить на работу. Так всегда действовал ее страх. Он оживлял ее. Когда у нее почти не оставалось стимулов двигаться дальше, ее подталкивал страх осуждения, страх позора или страх признания того, что с ее телом или разумом что-то непоправимо, фатально не так. В некоторых случаях он же отталкивал от нее детей. Но когда ты единственный родитель, приходится принимать свои победы и смиряться с потерями. Страх моей матери помогал ее детям оставаться сытыми, чистыми и с крышей над головой. Он помогал ей двигаться вперед. До этого страх, как правило, помогал матери добиваться самых необходимых целей. У нее не было причин полагать, что он сможет убить ее, – до того момента, пока это едва не произошло на самом деле.

Я позвонила Митчу и Бекки, родителям, у которых я работала няней, и спросила, можно ли мне вместе с их двумя мальчиками съездить в мой родной город. Они сказали, что конечно, и поинтересовались, не нужна ли мне помощь. Я сказала, что со мной все в порядке, причем сама в это верила. Эти люди со временем стали мне второй семьей, заполняя многочисленные пробелы в родительском руководстве, но я все равно держалась настороже. Если ты не растешь в атмосфере определенной привязанности, даже если и знаешь, что достойна этого, привыкнуть к такому отношению бывает трудно даже во взрослом возрасте. В этом я не отличалась от среднестатистических показателей. Эти люди любили меня, и я это знала. Я тоже любила их, и, думаю, они тоже это знали. Но я не могла до конца понять их доверие ко мне, как и готовность прощать. У них не было никаких обязательств передо мной, в отличие от родственников, и потому я не понимала их безоговорочной любви. Я все еще не была уверена, что меня безоговорочно любят те, кто как будто обязан был меня любить. Я не могла поверить в то, чего не понимала. При этом я продолжала принимать любовь этих людей, пока они хотели меня видеть. Однако по разным причинам я не ожидала, что пробуду рядом с ними долго.

Я усадила мальчиков в фургон их родителей, поставила рядом с ними пакеты с закусками, игрушками и прочими отвлекающими факторами. Это были неплохие дети, но совсем еще малыши, в возрасте пяти и двух лет. Они иногда дрались, иногда кричали, им становилось скучно, им бывало страшно. Но они умели слушать, а у меня, похоже, было безграничное терпение по отношению к детям, хотя я и имела склонность предъявлять невыполнимые требования к взрослым. В отличие от взрослых я никогда полностью не забывала, каково это – быть ребенком. Их маленькие трудности были хорошо мне знакомы, как и их большие чувства. Я не ощущала себя ребенком, но чувствовала детей. Эти двое были одними из моих любимых.

В той поездке мальчики в основном молчали. Я сказала, что мы едем навестить мою семью, в частности мою маму, но не сказала, по какой именно причине. Они как будто понимали, что мне нужна тишина для размышлений, и легко обеспечивали мне ее без подкупа и уговоров. С их стороны это был настоящий подарок – может, сознательный, а может, и нет, – и я была им благодарна.

Как мы ехали до больницы, я не помню, но помню, как мы вошли в палату моей матери. Я знала, что она больна, и приготовилась выслушать любые сведения о состоянии ее здоровья и о перспективах. И все же за те полтора часа, что мы туда ехали, я так и не подготовилась увидеть ее. Великолепная смуглая кожа матери приобрела невиданный ранее серо-бледный оттенок. Глаза ее налились кровью, и она щурилась от света. Тело ее, казалось, заполняло всю кровать, но это была не та грозная женщина, что вырастила меня. Это была умиравшая женщина с пластиковой лентой на запястье, на которой было написано имя моей матери. Та грозная женщина, что вырастила меня, не довела бы себя до такого состояния. Я хотела рассердиться, но вместо этого испытала глубокую, поразившую меня грусть.

– Что ты тут делаешь? – спросила мама хриплым, слабым голосом.

Мое появление ее потрясло. Только тогда я вспомнила, что не предупредила о своем приезде ни бабушку, ни других членов семьи. Половину дороги я провела, придумывая план, как перееду обратно, чтобы заботиться о тринадцатилетнем младшем брате и о сестре, чтобы ей не пришлось бросить колледж. И при этом мне в голову не пришло позвонить кому-то из них.

– Я говорила с бабушкой, – сказала я.

– Только не говори, что она сказала.

– Хорошо, – вздохнула я.

Мальчики были настолько маленькими, что уселись вдвоем на единственном стуле в палате. Из тайком упакованной мною сумки я достала и вручила им iPad и GameBoy. Предварительная взятка за молчание. Потом я села на подоконник, а мама улыбнулась мне все еще узнаваемой улыбкой, и я не забыла поцеловать ее в щеку. Мы немного поговорили. Она спрашивала, каково нянчиться с мальчиками, а я интересовалась ее работой. В последнее время я мало общалась с ней, братьями и сестрой, поэтому редко знала, чем они занимаются. Я полностью погрузилась в жизнь в студенческом городке. Я боялась, что мы слишком отдалились друг от друга и что мои братья с сестрой не захотят со мной общаться. В каком-то смысле мы с мамой, каждая по-своему, беседовали о собственных страхах. То есть, по сути, почти ничего не сказали друг другу.

Через несколько минут нашего неразговорчивого общения в палату заглянула медсестра и сообщила маме, что ее врач назначил еще один анализ. Скоро должны были прибыть санитары, чтобы перевезти ее в лабораторию. Мама заметно испугалась и сказала медсестре:

– Скоро приедет моя мать. Если там что-то найдут или заподозрят, не говорите мне. Скажите моей матери.

Смутившись, медсестра медленно кивнула, посмотрела на меня и увидев, что я способна только пожать плечами, развернулась на каблуках и вышла. Я сказала маме, что дождусь санитаров, и не успела замолчать, как они вошли.

Я снова поцеловала ее в посеревшие щеки и попыталась неловко обнять через перила кровати. Мы обе признались в любви друг к другу, и она посоветовала мне быть осторожной в дороге. Санитары быстро повезли ее в лабораторию, прежде чем я успела собрать вещи мальчиков. Обернувшись, я увидела пустую палату, и у меня сжалось сердце. От взгляда на неестественно белый пол становилось только хуже. Я повернулась к двери, держа в каждой своей руке по маленькой детской ладошке. Все мы молчали. Впервые на моей памяти я почувствовала, что мне не хватило времени с мамой.

Когда мы выехали на шоссе, мальчики попросили меня включить радио. Я переключилась на какую-то популярную местную станцию, и они начали подпевать всякой чуши во всю мощь своих легких. Меня это не беспокоило. Мне это напомнило о той радости, которую я уже не ощущала, но о которой иногда вспоминала. Напомнило о матери, которая тоже пела во всю мощь своих легких при каждом удобном случае, и это была моя самая любимая версия мамы. Когда она так пела, она казалась счастливой и бесстрашной. Моя мать не была идеальной. Наши отношения складывались нелегко. Она была моей несовершенной матерью. Мы были двумя разными людьми, и нам было трудно принять это друг в друге. Но я была ее, а она – моей. Так было всегда. Кем бы я стала, если бы не она? Мне не хотелось существовать без нее.

Именно тогда, на дороге с двумя мальчишками, кричащими на заднем сиденье одолженного фургона, я пообещала себе, что впервые за тринадцать лет навещу отца. Я боялась. Я это признавала. Но я не собиралась позволить страху убить и меня.

27

После нескольких кризисов и двух операций мама не умерла. Я испытала облегчение. Я была в восторге. Я не могла забыть ее темно-серое лицо в мертвенно-белом больничном освещении и ее слабую улыбку. Я не забыла свой страх остаться без родителей. Я не забыла свое обещание.

Прежде чем получить разрешение на посещение тюрем штата Индиана, потребовалось отправить по почте пятистраничную анкету и большую ксерокопию водительских прав. За несколько месяцев до назначенного срока отец написал мне письмо, в котором сообщил, что меня внесли в список посетителей. Он писал мне об этом в каждом письме с тех пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы водить машину. Управлять автомобилем всегда казалось мне довольно простым делом, несмотря на то что я была беспокойным водителем. Я боялась автомагистралей, а также ехать в одиночестве более получаса. Управление автомобилем – это уроки самоконтроля и взаимного доверия. Я скептически относилась и к тому и к другому. Тем не менее мне казалось, что кипевшего во мне на протяжении почти двух десятков лет желания увидеть отца и поговорить с ним хватит, чтобы заставить себя отправиться в путь. Но его оказалось недостаточно. Подтолкнула меня именно угроза лишиться матери.

Я не могла назвать какую-то одну причину, по которой откладывала визит к отцу. Конечно, у меня были кое-какие подозрения. Может, я слишком ленива? Может, он слишком мало для меня значит? В каждом из этих объяснений была доля правды. Прежде чем посетить тюрьму, следовало проделать большую работу, а я не была заинтересована в этом. Когда человек, который не находился рядом с вами на протяжении всей вашей жизни, просит принять физическое участие в его судьбе, трудно понять, как выделить для него место и время. Когда я решила наконец найти место для своего отца, мне уже исполнилось двадцать пять… Меня должна была пристыдить тяжесть этого затянувшегося выбора. Но в первую очередь я была озабочена мыслями о том, каким человеком может оказаться мой отец. У меня не было времени на стыд. Я была слишком занята мечтами о нашем неизбежном воссоединении и мыслями о его безусловном обожании женщины, которой стала его дочь.

Узнав, что мою заявку на посещение тюрьмы одобрили, я позвонила Тренту. Я думала, что, исцелившись от своих психологических травм, мы разлучимся. Но мы все еще поддерживали отношения. Двумя годами ранее он предлагал отвезти меня к отцу в качестве рождественского подарка. Я не была уверена, что это предложение до сих пор в силе, поэтому решила спросить. Я подумала, что если не попрошу его прямо сейчас, то уже не смогу попросить никогда. О том, чтобы самой сесть за руль, не могло быть и речи; я и без того нервничала за рулем и понимала, что буду нервничать еще сильнее из-за мыслей о предстоящей встрече с отцом, первой за тринадцать лет. Ездить к матери было проще. Я знала, кто она, и знала дорогу домой, а потому чувствовала себя достаточно комфортно, как и нужно чувствовать себя на дороге.

И еще одно: водителем должен быть правильный человек. Меня могли бы подвезти и другие мои знакомые, но я этого не хотела. Это должен быть некто, умеющий прислушиваться к настроению другого. Тот, кто глубоко понимает, что нужно бережно общаться со мной по дороге туда и на обратном пути. Лучшего варианта нельзя было найти.

Когда Трент ответил на звонок, я сказала, что если он все еще не против отвезти меня в тюрьму, то я готова ехать. Он ответил:

– Конечно, с удовольствием.

Я почувствовала облегчение, которое тут же сменилось тревогой. Все получалось как-то уж слишком быстро. Рано или поздно это должно было случиться. И если я была до сих пор не готова, то следовало быстрее подготовиться. Но я понятия не имела, как выглядит «готовность» в такой ситуации, и никто другой, похоже, тоже не знал. Друзья давали ничего не сто́ящие рекомендации:

– Ты должна обсудить это со своим психотерапевтом. В подробностях.

– Ты должна заранее написать ему, чтобы он знал о твоем визите.

– Ты должна сообщить об этом матери.

– Перед тем как входить, выпей виски.

– Ты принимаешь антидепрессанты? Тебе стоит спросить про антидепрессанты.

– Тебе нужно привезти ему какой-нибудь подарок. Погоди, там разрешают оставлять подарки?

– Не сообщай ему об этом заранее. Все любят сюрпризы. А у него в жизни, похоже, не так уж много сюрпризов.

К сожалению (или к счастью), в конце месяца Трент собирался переехать в Денвер, и поэтому визит должен был состояться в ближайшее время. У меня не было времени, чтобы отправить письмо или вообще что-то спланировать. Самая удобная для обоих дата наступала через неделю после моего звонка. Меня от отца отделяла неделя. Я не переставала благодарить Трента. И он неоднократно отвечал:

– Это великое дело. Поверить не могу, что ты выбрала меня в качестве помощника.

Я улыбалась и мечтала о том, чтобы мне больше никогда не приходилось делать выбор. Возможно, я принимаю последнее хорошее решение, и меня это вполне устраивает.

Неделя не кажется долгим сроком, но я знала себя. Если бы я немедленно не начала действовать, то нашла бы миллион причин, почему не смогу поехать. Нет денег на бензин, ненавижу шоссе, не знаю, каким окажется мой отец, когда я приеду. Оправдания можно найти всегда, и я находила их семь лет. С тех пор как мне исполнилось восемнадцать лет и я по закону могла поехать к нему самостоятельно. Но сейчас я буду не одна. Я отправила все документы и попросила поддержать меня близкого друга. Мне все еще было страшно, но я была не одна.

В том же году я начала писать о своем отце – во всяком случае, о том, что о нем знала, – и не могла остановиться. Больше всего меня волновал один вопрос, не дававший спать по ночам; ничто другое не пробуждало во мне такого любопытства. Найти ответ на него мне казалось важнее, чем на любой другой. И вместе с тем это был единственный вопрос, на который нельзя было ответить заранее. Что подумает обо мне отец, когда мы окажемся лицом к лицу после тех тринадцати лет, на протяжении которых мы не видели и не слышали друг друга?

Самое старое письмо, которое я получила от отца, было датировано 1991 годом. Тогда я, четырехлетняя, только училась читать, но ему было все равно. Ему нужно было многое мне сказать. Он писал мне столько, сколько я себя помню. Отсылал письмо за письмом со словами «Я люблю тебя», «Я горжусь тобой», «Улыбнись», «Ты красивая», «Ты такая умная» и тому подобными, которые всякая девочка хочет услышать от своего отца. Большинство девочек слышит эти слова лично, но мне казалось, что его способ лучше. Он позволял получить однозначные ответы на самые важные вопросы. Любит ли меня отец? Да. Я получала подтверждение в письменном виде. Раз за разом, снова и снова.

Письма, записки и поздравительные открытки доставлялись в течение всего года. Я приходила домой из школы и забирала почту прямо из нашего почтового ящика или рылась в стопке, которую мама всегда оставляла на кухонном столе ближе к входной двери. Обычно там бывали только счета, извещения или рекламный мусор. Но время от времени, раз в несколько месяцев или около того, там оказывались два письма, одно адресованное мне, а другое – моему брату. Почерк был идеальным. У меня сразу же появлялась мотивация работать над своим куриным почерком, но он все равно никогда не становился таким изящным, как у отца. Чем тяжелее был конверт, тем лучше. Толщина предполагала наличие нарисованной от руки открытки или, по крайней мере, более длинного и откровенного послания. Отец мой был загадкой, и его письма служили ключом к тайне о том, откуда я взялась и почему была именно такой. Я уносила письмо в свою спальню, чтобы открыть его в одиночестве. На протяжении многих лет я не писала ему ответы. Я уверена, что у меня были свои причины, почему я не делала это.

И сейчас я не могла вспомнить ни одной из них.

28

Утром перед отъездом к отцу я надела свой любимый полосатый топ и джинсы, которые мне очень шли. Ничего супермодного, но все равно мило. Я не была уверена, понравятся ли ему мои натуральные волосы, но сейчас все равно ничего не могла с ними поделать, да и не хотела. Кроме того, во мне было явно фунтов двадцать лишнего веса. Я надеялась, что он не обратит внимания на мои недостатки или посмотрит на них сквозь пальцы. На прикроватной тумбочке осталось мое ожерелье в виде носорога, маленький знак силы. Посетителям не разрешалось носить украшения. Я была одета и готова к выходу за час до прибытия Трента. Я лежала на кровати, засунув руки между ногами, чтобы согреться, и ждала его сообщения. Когда экран телефона на тумбочке загорелся, я едва не упала с кровати, нащупывая его. Слова «Я здесь!» только усилили напряжение.

Я проверила свою сумку в пятнадцатый раз. Водительские права? Есть. Ключи? Есть. Блокнот, чтобы записывать важные мысли в машине? Есть. Валиум? Надо бы раздобыть.

Я встретила Трента у подножия лестницы. Он притянул меня к себе, обнял и подышал мне в волосы. Сердце немного успокоилось – настолько, чтобы сделать первый за день глубокий вдох.

Покончив с успокаивающими объятиями, он взял меня за руку.

– Большое спасибо за то, что позволила мне помочь, Эшли.

Мы подошли к его машине. На пассажирском сиденье лежал цветок для меня. На полпути он спросил, когда я в последний раз видела отца, и я ответила, что тринадцать лет назад.

– А с тех пор у него бывали посетители?

Опустив окно, я обдумала его вопрос.

– Не знаю. Надеюсь, да.

Я высунула голову в окно, позволяя воздуху обдувать нос, рот и закрытые глаза. Это напомнило мне детство, когда я прыгала с качелей на площадке. Я не открывала глаза, даже когда меня охватывал страх. Иногда я приземлялась неудачно, но все равно с закрытыми глазами было лучше.

Трент снова заговорил:

– Тринадцать лет – долгий срок, особенно если не видишь того, кого любишь.

Я закрыла окно.

– Не думаю, что для него тоже прошло именно тринадцать лет.

Я не знала, правда это или нет, но надеялась, что правда. Одно дело не видеть тринадцать лет отца. Другое – не видеть ни одного знакомого лица за тринадцать лет. Если мне предстоит стать первым таким лицом за такой срок, то лучше выглядеть идеально.

Поездка в тюрьму оказалась короче, чем я думала или надеялась. Всего около полутора часов. Здание выглядело так, как и должна выглядеть тюрьма: ровного бетонно-серого цвета с тошнотворным желтовато-бежевым оттенком. Трент высадил меня у дверей. Ждать на стоянке не разрешалось, поэтому ему пришлось поискать место, где можно было бы провести время в одиночестве в глуши.

Я порылась в своей сумке в поисках четвертаков. Я взяла с собой десять долларов мелочи. Я знала, что можно брать с собой мелочь для торговых автоматов, а иногда ими можно расплачиваться за фотографирование с любимым человеком. Больше всего мне хотелось сфотографироваться. Единственная имевшаяся у меня фотография с отцом была сделана тринадцать лет назад. Также мне хотелось купить ему печенье. Ар-Си всегда отличался ненасытной любовью к сладкому. Печенье и любое лакомство в доме всегда приходилось прятать, потому что братец обязательно съел бы его без зазрения совести. Когда мы были младше, мама качала головой и повторяла: «Ты прямо как твой папаша. Такой же любитель конфеток».

Об отце мама никогда не говорила нам ничего плохого, просто с годами упоминала его все реже. Я думала, ей было просто нечего сказать. Они были женаты недолго, прежде чем он попал в тюрьму. Может, она рассказала нам все, что знала. Тогда я не понимала, что значит разбитое сердце. Мне не были знакомы тоска и отчаяние. Я не представляла до конца, что отец, которого я никогда не знала, был также мужем, которого она потеряла. Я не знала, что есть огромная разница между молчанием, когда нечего сказать, и молчанием, потому что у тебя нет сил говорить.

Я не успела покинуть машину Трента, как меня охватила нервозность. Роняла четвертаки, останавливалась, проверяла, все ли на месте, и снова роняла мелочь. Как будто моя сила воли вылетела из окна где-то по дороге. Это казалось неправильным. Это было неожиданно. Я все еще боялась, у меня до сих пор оставались вопросы, и я не была уверена, что смогу выбраться из машины со всем необходимым. Трент подался вперед и положил свою крепкую руку на мою. Я посмотрела на него, и он улыбнулся.

– Все будет хорошо. Ты долго этого ждала. Передай ему привет.

И снова мое сердце замерло. Я положила все четвертаки в карман и наконец вышла из машины. По дороге к двери у меня сдавило грудь, но я не забывала глубоко дышать. Зал ожидания был полон посетителей, постукивающих ногами. Стулья походили на дешевую пластиковую мебель Fisher-Price, которая передается по наследству в семьях рабочего класса. Как только ваши двоюродные сестры становятся слишком большими – та-дам! Вы тут же наследуете детскую мебель, идеальную для игр и позволяющую не портить хороший стол матери во время еды. Их сине-серая расцветка казалась мне грязной.

Два сотрудника в регистрационной будке занимались работой, рассчитанной явно больше чем на двоих, и понимали это. Не создавай проблем, и все будет хорошо. Я повторяла про себя приободряющие слова, уже казавшиеся недостаточными, и меня мучило чувство вины. Я была уверена, что совершу какой-нибудь поступок, который испортит жизнь мне и моему отцу. Запихивая сумку в шкафчик, обошедшийся мне в четыре четвертака, я несколько раз перепроверила, не забыла ли я удостоверение личности. Не забыла. Но проверила еще раз.

В длинной очереди, где нужно было внести свое имя в список ожидания, одна женщина рассердилась на сотрудников. Она взяла с собой мобильный телефон, что строго запрещалось. Телефон нельзя было проносить не только в комнату для свиданий, а и вообще в учреждение. Женщине пришлось вернуться к машине, оставить там телефон и снова занять очередь. Только тогда я заметила развешанные по всему залу таблички.

«Сотовые телефоны запрещены!»

«Оставляйте свои сотовые телефоны в машине!»

«Вас могут попросить покинуть помещение, если у вас обнаружат сотовый телефон!»

Мои пальцы дернулись к мобильному телефону, который я забыла выключить в кармане. Я молилась, чтобы он не зазвонил, когда я собиралась назвать сотрудникам свое имя и имя отца. Я быстро ответила на все вопросы, а потом помчалась обратно к шкафчику, чтобы спрятать телефон. Конечно, можно было выйти на парковку, но вдруг там не оказалось бы Трента, а я могла бы пропустить тот момент, когда назовут мое имя. Мне даже пришло в голову закопать его в гравии в стороне от тротуара, а потом выкопать, когда визит будет закончен. Но потом я просто сидела и гадала, станут ли обыскивать шкафчики, пока я буду разговаривать с отцом; не заставят ли меня выйти во время разговора, потому что я слишком поздно заметила таблички про мобильные телефоны. Я представила, как меня хватают офицеры и тащат прочь от отца. Я понимала, что слишком драматизирую, но не могла избавиться от этой мысленной картины. А потом в сознании всплыла другая картина – мой отец сражается с ними с горящими глазами и цедит сквозь зубы: «А ну уберите руки от моей дочери!»

Думая об этом, я ощущала беспокойство, гордость и осознание защищенности. Несмотря на все поступки моего отца, мне все еще хотелось, чтобы он называл меня своей дочерью. Защищал меня. Для всего мира он был плохим человеком. Для меня же он был отцом, совершившим плохой поступок. Я пыталась понять, что значит любить человека, совершившего такой плохой поступок, но я любила его. И этого было достаточно, чтобы прийти и сказать ему это в лицо.

Будучи не в силах сидеть на месте, я принялась шагать. И считать в обратном порядке от ста. Я так сильно теребила одежду, что мне казалось, что меня должны проверить на наличие блох, прежде чем пускать внутрь. Когда назвали фамилию моего отца и мою, я аж подпрыгнула. Наступило время идти на свидание. Я прошла через досмотр и металлоискатель. Затем женщина-офицер спросила мужчину-офицера, можно ли мне оставить повязку на голову. Мужчина покачал головой. Женщина сказала, что я должна вернуться, положить повязку в шкафчик и снова встать в очередь. Я сняла повязку и протянула ей.

– Да выбросьте вы ее.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшую и выбросила повязку в мусорное ведро у своих ног. В тот момент мне было все равно, что подумает отец о том, как я выгляжу. Я хотела, чтобы он меня увидел. Женщина протянула мне пластиковый поднос для обуви, ремня и четвертаков, а затем открыла большую тяжелую дверь. Я прошла через нее, надела ремень и обувь. Пока я забирала последние вещи с подноса, передо мной открылась вторая большая дверь. Задержав дыхание, я шагнула внутрь.

В зале я оглядела кучу столов в поисках отца. Раньше я долго разглядывала те несколько фотографий, что у меня были, чтобы узнать его где угодно. Я больше не была той маленькой девочкой, что сидела на кровати бабушки и не знала, кто ее папа. Лицо его отпечаталось в моем мозгу, как мое собственное.

Один из офицеров попросил меня заполнить журнал регистрации. Я написала свое имя, едва не выронив ручку. Руки мои дрожали. Обернувшись, я увидела, что мой отец уже встает.

Из глаз у меня полились слезы. Первым моим побуждением было подбежать к нему, но мне хватало ума понять, что бегать по комнате свиданий – это не то, чего ожидают от посетителей в первую очередь. Я размеренно, хотя и нетерпеливо, подошла к нему. Он развел руки и улыбнулся. И тогда я бросилась вперед. Правой щекой я прислонилась к его груди. Он крепко сжал меня и поцеловал в макушку, а потом в лоб. Он узнал меня. Он прошептал мне на ухо:

– Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…

Это был его голос. Глубокий и искренний. Теперь мне стало понятно, почему я так любила разговаривать с дядей Кларенсом, его братом. Их голоса звучали почти одинаково.

– Я тоже люблю тебя, папа.

Перед поездкой я решила, что буду называть его «отцом», потому что я же не ребенок. Я была взрослой женщиной, а, по моему убеждению, взрослые женщины не называли своих отцов «папа». Но в тот момент я ощутила себя маленькой девочкой. И я очень долго ждала, чтобы ощутить, каково это – быть чей-то дочерью.

Он провел меня в нашу «зону отдыха», посмотрел на меня и улыбнулся. Он был красивым. Я очень походила на него. Не столько на фотографиях, сколько сейчас, при личной встрече. Для меня наши общие черты стали неожиданностью, и я пообещала себе запомнить это. Я не забуду, что почувствовала, когда заметила, насколько мы похожи с отцом. Наши черты, манера держаться и способность любить.

Наяву отец любил меня так же, как и в своих письмах. Может, даже сильнее. Он держал меня за руки столько, сколько разрешалось, то есть по пять минут каждые полчаса. Говорил он негромко, как будто боялся спугнуть меня своими эмоциями. Быстро стало ясно, что он старается выложиться по максимуму, как и я. Мы были в трепете и в ужасе друг от друга. Он наклонился ко мне и произнес нерешительным тоном:

– Я мог бы сидеть здесь и смотреть на тебя весь день, Эшли. Но у нас только пара часов. Давай поговорим.

– Хорошо.

Я подумала о тех вопросах, которые хотела задать ему, о важных и пикантных вопросах. Но вместо этого спросила:

– Так чем ты занимался?

И сразу же пожалела. Это было все равно что спросить человека, проведшего двадцать четыре года в тюрьме, «Как дела?». На мой взгляд, я выглядела совсем тупой или, что еще хуже, неинтересной.

Отец улыбнулся.

– Сегодня не так много, но с тех пор, как мы виделись в последний раз, я кое-что успел сделать.

Он быстро ввел меня в курс своих дел. Находясь за решеткой, он получил две степени: младшего специалиста в области искусства и бакалавра в области бизнеса. Он много читал. Он был веселым парнем. По-настоящему веселым и забавным. Вот чем он там прославился: образованность, искусство и чувство юмора. И он любил меня. Он любил меня, моего брата и мою мать. Он скучал по нам. Он постоянно рисовал нас. На стене его камеры были приклеены наши фотографии. Он говорил, что иногда наше существование было единственным, что поддерживало его жизнь.

Я была первым его посетителем за последние пять лет. Его отец, мой дедушка Джей, попытался навестить его лет пять назад, но с ним случился сердечный приступ за рулем. С тех пор никто к отцу не приезжал. Ни его братья, ни сестры, ни двоюродные родственники, ни тетки, ни дяди, ни дети. Его поддерживала только любовь, которую, он надеялся, испытывали к нему мы, хотя он и не мог ее видеть. Он оглянулся на охранников и, убедившись, что те отвернулись, снова схватил меня за руки. Мой отец – один из немногих знакомых мне людей, чьи руки больше моих.

– Я знал, что это ты.

– В каком смысле?

– Мне сообщили, что у меня посетитель, но не сказали, кто именно. Однако я сразу понял. Если кто-то и любит меня настолько, чтобы добраться до этой чертовой дыры, так это моя девочка.

Первый вопрос, который он мне задал: «Счастлива ли моя дочурка?» – потому что это было для него самым важным. Я ответила «да», ведь по большей части так оно и было. Я не была готова обсуждать несчастливые подробности своей жизни. Не сейчас. Не с ним. Он все равно ничего не мог с этим поделать, да и я не понимала, могу ли сама себе помочь.

Мы с отцом сидели и разговаривали два часа сорок семь минут – обо всем, что только приходило нам в голову. Мы обсудили политику (оба придерживались прогрессивных взглядов), религию (он верил в Бога, я – нет) и даже отношения (мы оба были счастливы в одиночестве). Я спросила о его отношениях с женщинами до женитьбы на моей матери. Он сказал мне, что до встречи с ней был влюблен в другую, но это сложная тема. Более подробно он расскажет мне в письме.

Я больше смеялась, чем плакала, но все же плакала. Он украдкой брал меня за руки и говорил с незнакомой мне до той поры пугающей искренностью. В каждой его истории чувствовалось, что он ждал тринадцать лет, а то и больше, чтобы сказать мне эти слова. Он заранее продумал, как будет разговаривать со мной. Возможно, даже репетировал. Он знал, что я приеду, и не позволил чувствам взять верх: это могло помешать ему высказать все, что он хотел. Мы во многом походили друг на друга, мой отец и я.

Рассказав забавную историю, случившуюся с его сокамерником – отчего я смеялась до колик в животе, – отец вдруг затих и стал серьезным.

– Тебе что-нибудь нужно от меня, Эшли? Что-нибудь вообще? Я понимаю: отсюда я мало что могу сделать, но если тебе что-то нужно, я сделаю все возможное, чтобы это осуществить.

Слова застряли у меня в горле, затем я откашлялась и задала важный для меня вопрос:

– Я писала о тебе. Ну, на самом деле о себе. Но во многом о своих чувствах по отношению к тебе. Но не только к тебе. Вообще-то это о том, как я была ребенком, маленькой девочкой, и обо всем, что с этим связано. И я использую отрывки из некоторых твоих писем, когда пишу о том, что они значат для меня, и о том, что заставляют чувствовать. Ты не против? Мне не хочется останавливаться.

Он поднял руку, призывая меня не объяснять дальше, откинулся на спинку стула и выдохнул всем телом, опустив плечи и словно погружаясь в свою мешковатую серо-рыжеватую униформу.

– Когда ты прислала мне один из своих рассказов, я подумал, черт подери. Да я же счастливейший человек на свете. У меня есть умная, красивая дочь, да к тому же еще и писательница. Настоящая. И хорошая. Я так горжусь тобой, Эшли.

– Спасибо, папа.

Я глядела на свои ладони, не в силах посмотреть ему в глаза. Он выпрямился и, не оглядываясь по сторонам, взял мои ладони в свои.

– Послушай, я не знаю толком, что ты там пишешь… Может, я как-то не слишком хорошо там выгляжу, но это не твоя вина. Дело только во мне. Кое-чем я могу поделиться, если это так важно для тебя. Тебе нужно мое разрешение? Ты его получила.

Я посмотрела на него. Даже не знаю, чего именно я ожидала. Наверное, я не собиралась задавать ему этот особенный вопрос, но его разрешение открывало передо мной новые возможности.

– Руки на место! – прикрикнул на отца охранник.

Отец отпустил мои руки, пробормотав под нос:

– Сукины дети… я хочу поговорить с дочерью.

Мне не хотелось думать об отце как о грубом и жестоком человеке, хотя он и попал за решетку в результате жестокости. Мне хотелось верить, что, будь он на свободе, из него бы получился отличный защитник и мне бы не пришлось переживать все то, о чем я не могла заставить себя рассказать ему. Я не могла примирить эти два желания, хотя раньше мне казалось, что у меня получается.

Механизм для снимков в зале свиданий сломался, поэтому мы не смогли сфотографироваться. Когда нам сообщили, что наше время подходит к концу, я не была готова покинуть отца. И даже не могла представить, что когда-нибудь буду готова. Мне нужно было еще столько ему рассказать.

Мы обнялись. Он проводил меня до выхода, сжал на прощание в объятиях и сел на специальное место для заключенных, которые должны были возвращаться в камеры. Отдельно от всех нас. Отдельно от меня. В иной ситуации я бы обрадовалась, что мне не надо сидеть рядом с опасными преступниками, которых я видела в новостям и газетах. Но тогда это показалось мне жестоким.

Я ждала своей очереди вместе с теми, кто прощался со своими близкими и любимыми. Многие плакали. Я часто оборачивалась и махала рукой отцу, пока он сидел и ждал, чтобы помахать в ответ. Просто так, на всякий случай, если я ему понадоблюсь. Я обернулась в очередной раз, когда он окликнул меня по имени. Открыл рот, затем закрыл. Словно хотел сказать нечто, к чему не был готов.

– Сослужишь мне службу, Эшли? Когда будешь писать о нас с тобой? Просто изложи правду. Свою правду. Не беспокойся ни о чьих чувствах, особенно моих. Тебе нужно твердо описывать правду. Это единственная достойная вещь после совместной жизни с тем, кого любишь.

Я кивнула сквозь слезы.

– Хорошо, папа.

И тут дверь открылась и посетители начали гуськом выходить обратно, во внешний мир. Я повернулась и послала отцу воздушный поцелуй. Он сделал вид, что поймал его. «Я должна запомнить этот момент», – подумала я. Я повернула за угол и прошла мимо последнего окна, через которое можно было увидеть его. Как только он исчез из моего поля зрения, я запаниковала и подбежала к окну, продолжая плакать. Он сидел на своем месте, улыбался и ждал меня.

Я прошептала одними губами:

– Я люблю тебя.

Он рассмеялся, а мне захотелось услышать его, хотя бы еще разок. Он тоже произнес одними губами:

– Я тоже люблю тебя. А теперь ступай!

Я снова махнула рукой и пошла дальше.

У меня было три часа, чтобы рассказать про себя человеку, которого любила, а теперь нужно было собирать вещи и возвращаться к прежней жизни, отдельно от него. Мне казалось несправедливым выходить из этого уродливого здания без отца. Хотелось забрать его оттуда. Нечестно было лишать меня возможности держать его за руку и идти домой вместе. Я была не в том положении, чтобы простить его за преступления, которые он совершал не против меня, да я этого и не хотела. Я не могла простить его вместо тех, кому он причинил боль.

Всю дорогу до машины Трента я проплакала. Он ждал меня на месте, задремав прямо в машине, нарушая тем самым правила и не боясь, что его поймают. Открыв пассажирскую дверь, я разбудила его.

– Как все прошло?

Я открыла было рот, чтобы ответить, но замерла от нахлынувших чувств. В комнате для свиданий я не могла позволить эмоциям захлестнуть меня. Тогда мы впервые за тринадцать лет сидели рядом друг с другом, и нам столько всего нужно было рассказать, поэтому откровенная демонстрация чувств казалась чем-то лишним, расточительным. Неэффективным. В те моменты мне требовалась сдержанность. Но сейчас я находилась в машине с одним из моих самых близких друзей. Визит был окончен. Давала знать о себе каждая мелочь, которую я не могла позволить себе почувствовать в присутствии отца.

Трент погладил меня по плечам.

– Тебе чем-то помочь?

Переведя дыхание, я ответила:

– Выпить. Мне нужно выпить.

Трент рассмеялся и сказал, что по пути сюда он заметил винодельню и что можно заехать туда и спросить, не разрешат ли они провести дегустацию. Я согласилась.

Когда мы отъехали, Трент спросил:

– Ты получила то, что тебе было нужно?

Я снова опустила окно и закрыла глаза.

– Думаю, что да.

– И каково это?

Я улыбнулась сама себе. Я не была готова делиться секретом о том, что отец разрешил мне продолжать писать. Я высунулась подальше из окна. Ветер овевал мне лицо, до сих пор стянутое и липкое от слез, которые я не удосужилась вытереть. Солнечный свет окрашивал мне веки розовато-фиолетовым цветом. Внутри себя я отпустила все свои тревоги. Я не беспокоилась о том, чем не смогла поделиться, не беспокоилась о жизни, к которой возвращалась. Полминуты я летала. На целых полминуты я поняла, что во мне есть все, чтобы говорить правду и быть безоговорочно любимой.

29

После визита к отцу я так и не сумела полностью погрузиться в учебу на последнем курсе. Расходы были слишком высоки, и я не могла сводить концы с концами и одновременно оплачивать обучение. Я осталась в Манси, продолжая посещать некоторые курсы, чтобы сократить расходы и иметь возможность тусоваться вместе со студентами.

В баре под названием «Дикари» в центре города я завела нескольких новых знакомств. Тамошнего двухдолларового бокала бывало достаточно, чтобы захмелеть, но при этом не ощущать вины за то, что я покупаю хорошие напитки, которые не могу допить. Обычно мы встречались в зимней части солярия, чтобы поиграть в бильярд или просто поболтать. Как-то речь зашла о местных жителях, и мы заинтересовались, в какой момент те, кто живет здесь, но не оканчивает колледж или продолжает ходить на занятия, официально становятся «горожанами». «Горожане» – таков был общепринятый термин; из-за него начинались драки, им же могли описывать самого приятного парня в комнате. Но даже если его использовали не в уничижительном смысле, все равно никто не хотел заслужить такое название. Я поняла, что приближаюсь к этой категории по всем критериям.

Один из парней наклонился ко мне и сказал:

– Ну ты будешь это… как Ким Кардашьян из Манси.

И рассмеялся, но мне было не смешно.

Вернувшись той ночью к себе в спальню, я вывела мелом на стоявшей возле кровати доске: «Сваливай отсюда как можно быстрее». В целом Манси не был для меня таким уж плохим местом. Здесь я нашла близких друзей, которые казались мне семьей, обрела настоящую страсть к писательству и стала частью творческого сообщества, которое поддерживало мою работу, а часто и просто меня. Двумя такими друзьями были родители мальчиков, с которыми я нянчилась, – Митч и Беки.

– Думаю, тебе действительно довольно тут околачиваться, подруга, – сказал Митч, остановив меня посреди своего двора, и когда я уже собиралась идти дальше, похлопал по плечу и добавил: – Неважно, где ты окажешься, этот дом всегда будет твоим.

По дороге к машине я открыто плакала. Мне было грустно и хотелось, чтобы его слова оказались правдой.

Самым разумным вариантом для переезда казался Форт-Уэйн. Мне даже предложила пожить у себя без арендной платы подруга по средней школе, пока ее муж будет находиться в командировке. Так у меня появилась бы возможность посещать футбольные матчи младшего брата и соревнования по бегу сестры в местном колледже. Здесь у меня было больше всего знакомых. Наши с мамой отношения оставались нестабильными, но я постоянно беспокоилась о том, что провожу недостаточно времени с семьей. Одновременно с этим я боялась вернуться и снова осесть там. Я изменилась, и не все могли с этим смириться, а я не доверяла себе настолько, чтобы им противостоять.

Я искала другой выход, и когда позвонил один мой старый друг и спросил, не хочу ли я переехать в его третью спальню в Индианаполисе, я ответила: «Да, придержи ее для меня. Скоро буду». Как и при каждом предыдущем переезде, я быстро определилась, что может поместиться в мою машину, а что нет. Все, что не помещалось, предстояло отдать, оставить или выбросить. Никто не собирался подъезжать с фургоном или более крупной машиной и помогать мне с переездом, а я не собиралась просить о помощи. Набив свой «Форд Таурус» под завязку, я поехала по шоссе I-69 в Индианаполис, отказавшись от нескольких ценных вещей и стараясь забыть о них по дороге.

Чтобы платить за квартиру, покупать бензин и питаться, я устроилась на две работы – репетитором для детей в приютах для бездомных в Индианаполисе и администратором в офисе церкви. Также я получала небольшие внештатные задания от местного агентства по копирайтингу. Работа эта была легкой, скучной, и за нее платили. Для этого требовалось только сидеть в моей холодной, залитой солнцем спальне. Никакой возни с маленькими, постоянно безнадзорными детьми, никакого выслушивания подробностей о бывшем муже от разведенной женщины пятидесяти с лишним лет. Особой пользы на этих работах я тоже не приносила. Половина моих групп состояла из детей, умевших читать на уровне своего возраста, если не лучше, а других семилеток мне приходилось обучать алфавиту. Я не могла бы никак помочь каждому из них, даже если бы хотела. Проводить же время в обществе людей, работавших в церковном бизнесе – да, у всякой церкви есть и деловая сторона, – было отличным способом вспомнить, почему меня никогда не влекло к религии, пусть я иногда и просила об этом Бога.

После нескольких месяцев напряженной работы у меня и близко не накопилось суммы, необходимой для продолжения обучения в колледже. Раньше, когда я с замиранием сердца думала о том, что все напрасно, что я никогда не достигну тех высот, которых от меня ожидали, внутри меня зарождалась паника, выводившая меня из оцепенения и толкавшая к чему-то новому. Такой тревожный толчок происходил тогда, когда мне больше всего требовалась помощь, но с каждым разом получать ее становилось все труднее и труднее. Паника, которая раньше позволяла мне вскочить и закончить письменную работу за ночь, активизировалась только чем-то ужасным, связанным с удовлетворением базовых потребностей. Но и в этих случаях у меня не всегда хватало мотивации. Мне нужно было что-то еще.

По утрам я собиралась на работу механически, без всякого интереса, и всюду опаздывала, кроме копирайтинга. Я понимала, что у меня будут неприятности, и извинялась перед начальством, когда меня вызывали, но это меня не останавливало. Я не могла убедить себя в том, что мое присутствие на работе имеет какое-то значение, и поэтому мне становилось все труднее появляться там. Иногда, мчась по Центральной авеню, я напоминала себе, что не имею права на неудачу. У меня не было никого и ничего, на что я могла бы опереться. Если меня уволят, я останусь одна, сама по себе. Или, что еще хуже, мне придется двигаться назад, в обратном направлении. «Разве ты этого хочешь?» – спрашивала я себя, заранее зная ответ.

Нет, я не хотела возвращаться назад, ни в одно из тех мест, где побывала раньше… Тогда зачем я пропускаю собрания, теряю бумаги и опаздываю? Когда я спрашивала себя: «Что, если я облажаюсь?» – мой мозг отвечал: «А разве ты уже не облажалась?» Мне это казалось неправдой, но я не могла подобрать аргументы в свою защиту.

«Может, ты их не находишь потому, что их нет». Может, и так. Но мне не хотелось, чтобы это оказалось правдой. Это казалось неправильным. И все же.

Когда я позвонила бабушке, чтобы пожаловаться на жизнь, ответом мне был утешающий смех в трубке. Я сразу же заскучала по ней, заскучала по теплому дому, по вкусной еде, которую она готовила только для меня. Она спросила, как у меня дела, и я сказала, что я на грани увольнения.

– Ну что ж, ты же знаешь, что всегда можешь…

– Только не начинай.

Она хмыкнула, как будто у меня сдали нервы, и это было правдой. Я никогда не хотела обижать или расстраивать бабушку, но мне казалось важным дать ей, как и другим моим родным, понять, что я не вернусь, потому что я уже была не той, что раньше, что я не могу и не хочу притворяться. Это было для их же блага. Я усложняла правила, по которым они хотели жить, и это не беспокоило меня, пока не беспокоило их. Я не хотела убегать от своей семьи. Я просто хотела быть собой и не знала, впишется ли этот новый человек в их среду. Я боялась получить отрицательный ответ. Мои уроки не всегда проходили так, как я хотела или надеялась, но я не стыдилась произошедших во мне изменений и была полна решимости помнить об этом. Иногда в кругу семьи я забывала.

– Тебе нужно сходить в библиотеку, – предложила бабушка, – помнишь, ты так много времени проводила в той, что по соседству?

Библиотека находилась через дорогу от меня, и я послушно последовала указаниям бабушки. С самого детства я не жила настолько близко к библиотеке, где брала одну книгу за другой. Сейчас, пока я доставала с полок книги, на меня странно посматривали белые библиотекарши. Те, среди которых я выросла, тоже были белыми, но они не боялись ни меня, ни кого-либо еще. Наверное, потому, что я тогда была еще ребенком, а не женщиной, которая провела в их учреждении три часа в середине дня, пролистывая тома, бродя между шкафами и проводя пальцем по корешкам с названиями и именами авторов. Не имело значения, что сейчас я люблю эти книги так же, как любила тогда, потому что наблюдавшие за мной люди не думали, что я напоминаю человека, способного ими увлечься.

По правде говоря, я уже давно читала только для занятий или чтобы поддержать разговор. Было приятно снова читать, чтобы находить ответы на вопросы в своей голове, обрести знакомый источник утешения, к которому я не прибегала слишком долго. От этого я начинала скучать по дому, хотя и не хотела туда возвращаться. Начинала скучать по отцу, который писал мне о книгах, которые он читал. Я никогда не писала ему в ответ – я до сих пор не знала, что сказать или как относиться к тому, что он сделал. Но я находила отца на пролистываемых страницах. Я так долго отгоняла мысль о нем, но он всегда был где-то поблизости, только на заднем плане. Эта ноющая мысль требовала моего внимания, говорила мне о том, насколько хорошей и умной я могу быть, гораздо лучше, чем я сама осознавала, и как могу быть достойной многого другого. Например, лучшей истории.

30

Я замечала, что охотнее делюсь правдой о том, что не касается моей семьи. И все же у меня получалось находить слова для рассказов о произошедшем со мной в сарае, о том, как я узнала, почему мой отец сидит в тюрьме, и что я ощущала при этом. Небольшим утешением служил тот факт, что мама едва ли могла пользоваться электронной почтой, не говоря уже о том, чтобы просматривать Интернет в поисках моих сочинений. Я планировала разместить эссе на эту тему в блоге, который вела вместе с друзьями-писателями из колледжа, не представляя, какой отклик оно получит. Когда эссе будет опубликовано, мама рано или поздно узнает, что случилось со мной на ее заднем дворе и что тогда я не пришла к ней, как обещала.

Дождь шел весь день и прекратился, только когда я вышла на наше переднее крыльцо после наступления темноты. Под светом фонарей мокрый асфальт блестел, словно усыпанный битым стеклом. Я позвонила маме, чтобы исповедаться.

Мы поздоровались, и она рассказала мне о недавнем футбольном матче моего младшего брата. Меня поразило, как много она знает об игре, как внимательно следит за статистикой, как стремится всякий раз находиться на трибунах почти все время, когда он играет. Младший брат давал ей шанс стать той матерью, которой она хотела стать, и в каком-то отношении делал ее уязвимой. Я сошла с крыльца и зашагала по тротуару перед домом.

– Мам, я пишу эссе, и в нем говорится кое о чем, что тебе следует узнать до того, как ты его прочтешь.

С каждым моим словом веселая атмосфера между нами таяла.

– Что? – произнесла она жестко, и этот вопрос прозвучал скорее как требование.

Я подумала о том, что ее отношения со мной отличаются от ее отношений с моим младшим братом. Но мне все равно нужно было высказаться.

– Меня однажды изнасиловали, – сказала я просто и замолчала.

– Это был Брэдли, да? – ее вопрос прозвучал так, как будто она была тогда в сарае вместе со мной и по крайней мере давно об этом знала. – Я понимаю, почему ты мне не рассказала.

Я остановилась и затаила дыхание. Я не знала, что сказать, и боялась открывать рот. Вместо меня заговорила мама:

– Тогда я была совсем чокнутой.

Эссе было опубликовано, а затем его переиздали в литературном журнале, и люди отовсюду писали мне отзывы. О моей работе.

Благодаря этому сочинению я устроилась помощником администратора в небольшую компанию в Индианаполисе, и моя жизнь чудесным образом начала стабилизироваться. Когда мне звонили по поводу просроченных медицинских счетов и счетов по кредитным картам, я могла предложить какую-то форму оплаты или согласиться с их планом, зная, что действительно смогу выполнить свои обязательства. Когда мои друзья хотели отпраздновать день рождения или встретиться в баре без всякой причины, у меня теперь было достаточно денег, чтобы оплатить еду с напитками и накинуть сверху чаевых. Я оформила медицинскую страховку и два раза в неделю позволяла себе поужинать вне дома. По воскресеньям я покупала цветы и расставляла их на кофейном столике. Смотрела на них и вспоминала отца, о том, как он держал мои руки в своих, пока говорил проникновенные слова про мой рассказ. Я подумала, как люди отрезают от корней эти прекрасные живые создания, которые потом вянут и умирают. А потом выкинула эти мысли из головы.

Для меня происходившее казалось сном. Стабильная, постоянная и не требующая слишком большой нагрузки должность с оплатой, благодаря которой я могла удовлетворить свои основные жизненные потребности, и при этом у меня оставалось время на письменные подработки на стороне. Именно к этому я стремилась последние два года в колледже, ради чего и переехала в Индианаполис. Один мой друг-писатель по имени Айзек даже предложил связать меня с людьми, ищущими писателей в Нью-Йорке – это звучало как в другом мире. Я не слишком-то верила ему, но все равно было приятно выслушать такое предложение.

Мне повезло в том, что меня поддержало столько человек – хороших людей и писателей, но иногда мне в голову приходила мысль о том, что я недостойна этого. Какая-то часть меня стыдилась, что я получила «свой кусок пирога», и чувствовала себя обязанной немного приструнить свою гордыню.

Во время обеденного перерыва на работе я прогуливалась по району, расположенному сразу за главной улицей. Как и в детстве, я придумывала истории о людях, которые живут в этих домах, стараясь не обращать внимания на нараставшее в груди чувство тревоги. Это злило меня. Я не хотела грустить, не хотела тревожиться, не хотела желать чего-то большего, чем имела. «Мне хватит». Я пыталась успокоить свой дух. «А что еще может мне понадобиться? Достаточно ли мне всего этого?»

Я ждала момента, когда нервы выключат предохранитель, но момент теплого онемения так и не наступал. Шагая по тротуару, я впадала в панику и оглядывалась по сторонам, но не в поисках помощи, а чтобы убедиться в том, что никто за мной не наблюдает. Из-за выступившего на ладонях пота мне пришлось расслабить руку, державшую телефон, и я вспомнила о его существовании. Я же могу кому-нибудь позвонить. Мои пальцы зашевелились, и вскоре я услышала голос мамы:

– Привет, Дочь!

Чувствовалось, что она скрывает улыбку, довольная тем, что я позвонила ей.

– Привет, Мать! – ответила я тем же тоном.

А затем разрыдалась и проплакала целую минуту. Потом я извинилась за свои эмоции, но сказала, что несчастлива и не знаю, что мне делать.

– Работа великолепная, мама. Я не знаю. Просто мне кажется, что я должна заниматься чем-то еще, хотя и понимаю, что должна быть благодарна судьбе уже за то, что имею.

– И что же делает тебя счастливой?

Я остановилась. Спрашивала ли она меня об этом раньше? Насколько я помнила, единственный раз мама скучала по мне только после того, как я уехала из ее дома, и то на это ушел целый год. Где-то на полдороге, за время поспешных, непоследовательных телефонных звонков и односторонних визитов, мама начала относиться ко мне тепло. Разговаривать нам стало проще, и я радовалась при мысли о том, что могу в любой момент оборвать беседу, когда она свернет не туда, куда я хотела, или коснется того, в чем я не доверяла себе сама. Но сейчас мне не хотелось увиливать. Хотелось дать ей правдивый ответ.

– Мне нравится… создавать что-то. Заниматься творчеством. Писать рассказы.

Интересно, когда я сказала, что хочу писать, догадывалась ли она о том, что я хочу писать о себе, о нас, обо всем, что я видела и что могла узнать.

Она вздохнула.

– Эшли, ты единственный человек, который живет твоей жизнью, и тебе одной придется просыпаться с последствиями своего выбора. Поэтому ты не можешь требовать от других сделать какой-то важный выбор за тебя. Ты должна делать то, что считаешь правильным, и не позволять другим останавливать тебя.

В ее голосе снова послышалась сдерживаемая улыбка.

– Даже мне.

Айзек не шутил, когда сказал, что хочет связать меня с несколькими редакторами в медиакомпании, где он работал. В течение месяца я получила электронные письма от двух из них и отослала им свое резюме. На оба предложения пришли положительные ответы, причем в первом случае я должна была упомянуть о своей истории с изнасилованием. Об истории отца речи не было – только о моем собственном опыте, о последствии осознания реальности насилия внутри моего тела и о том, как это осознание остается там, где никто его не может увидеть. Я и сама хотела написать об этом. Раньше я сгорала от стыда при воспоминании о произошедшем в том сарае, но чем больше я говорила и писала об этом, тем сильнее гнев перевешивал печаль.

После этого все задвигалось в непривычном для меня темпе. В течение трех месяцев я была принята в писательскую гильдию, возобновила старые связи по колледжу и получила предложение о работе на полную ставку в развивающемся медиаиздании на Манхэттене. К концу моей учебы в Университете Болла мы начали встречаться с Келли, но это не было романтической любовью – или, по крайней мере, я не воспринимала ее таковой. Он был на три года младше меня, из тех тусовщиков, за которыми мне было трудно угнаться, и в конце семестра уехал на стажировку в Нью-Йорк. По окончании стажировки он ненадолго вернулся в Индиану, а затем перебрался в Сиэтл. Он продолжал звонить мне. Однажды он позвонил мне и сказал, что находится в Индианаполисе и хочет меня увидеть. Примерно через неделю мы решили, что он мой парень, и он вернулся в Сиэтл. Я была уверена, что он порвет со мной, узнав, что я согласилась на работу, которая еще больше отдалит нас друг от друга, но он вздохнул и сказал:

– Думаю, мы встретимся в городе.

Перед переездом я поехала в Форт-Уэйн, чтобы повидаться с друзьями и родственниками в порядке прощального визита. Когда я позвонила маме, чтобы сообщить о своем приезде, она упомянула, что бабушка плохо себя чувствует и попала в больницу. Тон ее голоса, более высокий и светлый, чем обычно, не внушал уверенности – очевидно, вопреки ее ожиданиям. Желудок мой со скоростью улитки спустился к ногам и приземлился как раз в тот момент, когда я пересекла границу города.

Когда я вошла в больничную палату, бабушка спала, а рядом в кресле дремала ее старая подруга. Я тихо поздоровалась с обеими, бабушкина подруга резко встала и начала прощаться. Она протянула мне руки для объятий, а затем наклонилась к бабушке для прощального воздушного поцелуя. Бабушка и в лучшие времена не любила, когда к ней прикасались, а эта женщина знала ее достаточно хорошо и понимала, что сейчас она нуждается в этом еще меньше. Я запаниковала при мысли, что останусь одна с бабушкой – раньше у меня таких чувств не возникало, – и я постаралась убедить ее маленькую и медлительную подругу, что я не против того, чтобы она осталась.

– Нет, спасибо, деточка, – пробормотала она. – Я уже проспала почти столько, сколько хватило бы на половину следующего визита.

Со столика рядом с собой она взяла открытую Библию и попрощалась еще раз. Затем остановилась, повернулась к кровати и протянула руки, чтобы обнять мою бабушку. Их объятия длились достаточно долго, чтобы усилить мои подозрения. Бабушка никогда не обнималась. Никого не обхватывала руками. И поэтому я почти сразу поняла, что скоро мне придется увидеть ее снова. Когда подруга ушла, я опустилась на ее кресло и погрузилась в него, все еще теплое от чужого тела. У меня задрожали руки.

Мы с бабушкой проболтали около пяти минут и замолчали. Я смотрела на нее, а она смотрела на телевизор, стоящий у изножья ее кровати. Через мгновение она взяла в руки пульт дистанционного управления, чтобы несколько раз переключить каналы на что-то черно-белое и не очень четкое. Я подумала, что ей хочется посмотреть что-то похожее скорее на дом, чем на палату, в которой мы находились сейчас. Остановилась она на старом любимом сериале «Бонанза». Не отводя глаз с экрана, она произнесла:

– Это рак.

Я накрыла ее руку своей, ощутив холодную сталь бортика больничной кровати под своими пальцами и ее ладонью. Сердце у меня затрепетало от страха, а желудок свернулся привычным клубком, готовым вот-вот взорваться и разрушить меня изнутри. К глазам подступили слезы и замерли, готовые в любую минуту вырваться из своего укрытия. В голове проносился рой тревожных и грустных, а затем и решительных мыслей.

Бабушка медленно повернула голову в мою сторону, посмотрела в глаза и сказала:

– Я не хочу делать химиотерапию.

Я наклонилась достаточно близко, чтобы моя бабушка – мой самый любимый человек на свете – услышала улыбку хотя бы в моем голосе, если я не могла изобразить ее.

– Тогда и не надо.

Билли Коулз умирала. Как и все, что она совершала или говорила в жизни, сделать она это собиралась по-своему. После всего, что между нами было, что она дала мне, несмотря ни на какую проявлявшуюся порой жесткость, я была обязана поддержать ее в такое время. Я буду держать ее за руку.

– Думаю, я еще немного задержусь в Индиане, – сказала я, прежде чем успела как следует подумать.

Мне не хотелось оставаться в Индиане или сообщать людям из Нью-Йорка о том, что я не приеду. Мечта, к которой я стремилась, находилась во многих милях от меня, и ничто внутри меня не хотело от нее отказываться. Но ведь это моя бабушка. Разве она не защищала меня и не держала за руку, когда никто другой этого не делал? Она увезла меня на ферму, позволяла самой выбирать фильмы и покупала по игрушке каждую субботу на протяжении почти целого года. Все, что она просила взамен, – это мое общество и готовность выслушать. Лучшее, что я могла предложить. Мои мечты в обмен на долг.

Бабушка повернулась ко мне, ноздри ее раздулись.

– Как бы не так. Уезжай. Просто звони.

Ее взгляд снова обратился к телевизору. Я испытала одновременно и облегчение, и презрение к себе за то, насколько сильным показалось это облегчение. Я обязательно буду звонить. Буду проверять, в каком она состоянии. Буду защищать ее и ее решения до последнего ее вздоха. Я немного расслабилась, напряжение в плечах уменьшилось. Я начала считать ее вздохи. Один… два… три… четыре… пять… шесть… семь… Я считала и думала, несмотря на мрачность темы, сколько же вдохов и выдохов ей еще осталось.

Мы просидели так в молчаливом согласии по поводу наших дальнейших решений еще час. Перед тем как уйти, я наклонилась и поцеловала бабушку в щеку. Ее кожа была мягкой, как потертая изнанка кожаного ремня. Она пахла пудрой, мускусом и потом, но почему-то совсем не пахла больницей. Я сделала глубокий вдох, надеясь сохранить в памяти этот запах, и вышла из палаты.

Две недели спустя я вошла в аэропорт Индианаполиса со всеми своими вещами, упакованными в две сумки. Сотрудник транспортной безопасности посмотрел на мои водительские права и поинтересовался, как долго я пробуду в Нью-Йорке. Я решительно ответила, что я не гость, а будущий житель. Он посмотрел на мое лицо, затем скептически оглядел меня с головы до ног.

– Хорошо. Так сколько вы собираетесь пробыть в Нью-Йорке?

Я постаралась выпрямиться и стать выше, насколько позволяло мое тело.

– Столько, сколько меня захотят там видеть.

Такую фразу можно было услышать только на Среднем Западе, так что я поспешила высказать ее, пока не уехала слишком далеко.

Полет прошел гладко, а в аэропорту Ла-Гуардия меня встретил Бретт. Он донес мои вещи до такси и помог водителю погрузить их в багажник. Он переехал в Нью-Йорк, чтобы попробовать свои силы на Бродвее, почти за полгода до меня. Когда я сообщила ему о своем приезде, он радостно воскликнул и настоял на том, чтобы встретить меня. Он не дал мне возразить – он ведь уже не новичок здесь.

С нашей последней встречи прошло много времени, и теперь он был увлечен кем-то другим. Я была рада за него. Пусть на это и потребовалось какое-то время, но мы научились находиться рядом без всякой романтики. Он помог мне усесться на заднее сиденье такси, сел рядом со мной и сообщил водителю, как доехать до квартиры Айзека, где мне предстояло жить недели две. Потом поцеловал меня в щеку и задремал на моем плече.

Под конец Бретт помог мне затащить две мои дорожные сумки в квартиру Айзека, попрощался со мной и отправился обратно в Вашингтон-Хайтс. Я опустилась в желтое кресло и закрыла глаза. Зазвонил телефон. Это была мама. Я улыбнулась тому, что она звонит, проверяет меня, и немного смутилась, ощутив внутреннее ликование. Оно выглядело таким естественным. Я ответила на звонок:

– Привет, Мать.

Она не ответила нашим обычным приветствием, и я немного напряглась.

– У меня вопрос, – сказала она.

– Конечно, задавай.

Я услышала, как она замерла на том конце линии. Разговор начинал больше походить на допрос, чем на проверку. Наконец она заговорила:

– Почему ты ничего не пишешь о наших счастливых временах? У нас же были и счастливые моменты.

Я закрыла глаза, откинула голову на спинку стула и подавила улыбку, хотя вокруг не было никого, кто мог бы ее заметить.

31

Прошло не так много времени после моего приезда в Нью-Йорк, когда позвонила сестра и сказала, что бабушка снова в больнице. Я сказала, что приеду, как только смогу. Повесив трубку, я поняла, что не могу позволить себе авиабилет. Я только что съехала из квартиры Айзека и переехала к Келли. Мы платили две трети арендной платы за квартиру с двумя спальнями, занимая меньшую из них. Келли совсем недавно нашел работу с помощью агентства по трудоустройству, но его первый чек еще не пришел, а после его прихода нам потребуются все деньги, чтобы оплатить счета. В конце концов один щедрый наставник и друг предложил мне оплатить перелет домой. Обычно в таких случаях я сопротивлялась, считая себя недостойной такой заботы, но тут смиренно согласилась. Ради бабушки, даже не в такие печальные моменты, я была готова на все. Попросить хотя бы доллар у любого, пока не раздобуду нужную сумму, чтобы попрощаться с ней.

Въезжая на парковку для посетителей, я вспомнила, как меня постоянно расстраивали больницы. Мрачные коридоры, по которым постоянно кто-то деловито ходит. Все вокруг белое, все мечутся, словно мыши в лабиринте. Происходившее там казалось таинственным, будто болезнь и смерть – это нечто постыдное, недостойное человека. Все действия были быстрыми и обдуманными, но следовало притворяться, что ничего такого не происходит. Просто не смотрите. Просто улыбайтесь медсестре сквозь слезы. Просто зайдите в сувенирный магазин. Просто выпейте кофе в кафетерии. Просто забудьте об охватившей вас тоске и мысленно перенеситесь в другое место, желательно не связанное с болезнями, травмами, инвалидностью или смертью. Если вам так уж нужно здесь находиться, окажитесь одновременно где-нибудь еще. Я знала эти правила, но давно сбежала от них. Давно не практиковалась.

Я не записывала номер комнаты моей бабушки – я запомнила его. Я не доверяла себе, я могла потерять бумажку или не найти запись в телефоне. Наступил момент, когда я должна довериться своей памяти. Ради бабушки.

Подойдя к посту медсестры, я спросила, как пройти в палату Билли Коулз. Медсестра грустно улыбнулась и показала мне на простую коричневую дверь, сказав, где повернуть направо или налево. Я торопливо прошла мимо комнаты для посетителей, где сидели члены моей семьи и играли с несколькими моими двоюродными братьями, племянниками и племянницами. Здесь были все мои ближайшие родственники, но тело подталкивало меня идти только в указанном медсестрой направлении из страха забыть путь и заблудиться. Я невольно выпрямилась и шагала, боясь в любую секунду услышать крики о том, что я опоздала. Беспокойство толкало меня вперед. О том, чтобы стоять, не было даже мысли.

Когда я нашла дверь в палату моей бабушки, то развернулась и поплелась обратно в сторону комнаты для посетителей. Мне вдруг понадобилась минута на размышление, прежде чем я увижу ее. Насколько я знала свою бабушку, было хуже появиться вовремя и сказать что-то не то, чем опоздать на десять шагов и промолчать. Родня встретила меня усталыми улыбками и крепкими объятиями. Дети или вовсе не оглядывались, или изучали меня. «Вот что бывает, когда уезжаешь из дома», – подумала я. Младшие родственники уже не узнают тебя. Меня воспитывали так, как сейчас воспитывали их, и я знала, каково это, когда кто-то представляет тебе своих родных с другого конца города и говорит, что до них ехать минут двадцать, а ты удивляешься.

Я посидела в комнате несколько минут, отвечая на вопросы о том, чем занималась после переезда. Я приблизительно описала им свою нынешнюю жизнь.

Все еще работаю на медиакомпанию.

Все еще работаю над книгой.

Мы с Келом съехались и живем вместе.

О грустном я старалась не упоминать.

Я ощущаю себя разбитой.

Я часто грущу.

Мне больше не нравится работа моей мечты.

Бабушка умирает, и я не знаю, что делать.

Мы все немного помолчали, вернувшись к своим самым оптимистичным мыслям. Я продолжала сидеть с родными, разглядывая их лица; некоторые из них я не видела уже много лет. Так долго, что немного обижалась на них. Мне казалось, что они по-прежнему воспринимают меня той девочкой, которой я больше не хотела быть и поэтому уехала. Сначала в колледж, потом в Индианаполис, а теперь в Нью-Йорк. Сейчас я чувствовала себя намного более уверенной – уж точно больше, чем под крышей дома матери, – но все еще нуждалась в них. Они были частью меня, признавала я это или нет.

Мама всегда твердо настаивала на том, что семья – это самое главное, все, что нам нужно. Если она права, то у меня есть это все. Моя мать, ее четыре сестры, все их дети и моя бабушка жили в одном районе. Меня с двоюродными братьями и сестрами воспитывали как детей из одной большой семьи, члены которой живут по соседству в разных домах. От них порой даже было трудно скрыться. Я мечтала о тетях и дядях из других штатов или даже стран, чтобы можно было летом ездить к ним в гости. Пожалуй, все, что мне нужно было тогда, – хотя бы ненадолго отлучаться из дома. Даже тогда я ощущала чувство вины за то, что хочу большего.

Мы с кузинами постоянно шутили над попытками моей бабушки удержать меня поближе к дому. «Эшли, зачем тебе уезжать куда-то учиться? Разве ты не знаешь, что в кампусах колледжей каждый день убивают людей?» «А ты знаешь, что на каждого жителя в Нью-Йорке приходится десять крыс? Ты действительно хочешь так жить?» «Ты всегда можешь вернуться домой». Бабушка была для меня всем, но меня вечно угнетал страх остаться на одном месте.

В решении покинуть дом были свои недостатки. Когда умер отец моей сестры, я не смогла обнять ее. Когда у моих кузин родились дети, меня не было рядом, чтобы навещать их в больнице. Теперь умирала бабушка, и меня не было рядом, чтобы сидеть с ней и записывать разные забавные и милые воспоминания. Я не имела возможности находиться рядом с ней и запоминать ради нее все подробности. И ради себя самой. Но я единственная придумала, как доставить сестру на похороны ее отца. Когда я приезжаю домой, мои кузины отдыхают от своих малышей, потому что я не могу перестать держать их на руках. А когда бабушке нужно было оплатить пару важных счетов, это за нее сделала я. Тем не менее меня не покидало ощущение, что я как-то подвожу их, не находясь с ними рядом физически. Если семья – это все, что нужно для завершения полной картины, то я была кусочком пазла, который намеренно потерялся. И хотя я всех их любила, я понимала, что это уже не мой дом.

Я сидела в комнате ожидания, ощущая себя трусом. Что именно я боялась пережить, когда увижу ее? Это был самый сложный вопрос. Я не знала. Рациональная часть моего рассудка была уверена в том, что смерть бабушки меня не убьет. Но ведь я до этого не испытывала настолько большую боль? Я была готова пережить в реальном времени все ужасное, что случилось со мной, лишь бы бабушка прожила немного дольше.

Я встала и снова обнялась со всеми по очереди. Над выключателем в дверном проеме висело маленькое зеркало. Я остановилась, чтобы нанести на губы помаду. Потом, прижав губы друг к другу, улыбнулась, чтобы проверить, насколько хорошо легла помада, и распустила длинные волосы. Я знала, что бабушке это не понравится, но мне хотелось чувствовать, что я выгляжу хорошо. Для себя самой.

В ее палате столпилось еще больше родственников. Мама, братья, сестра и несколько двоюродных братьев с двоюродными сестрами выстроились полукругом у бабушкиной кровати. В свете люминесцентных ламп их лица казались серыми масками, и все мои родственники как будто превратились в робких траурных призраков. Они неуютно ерзали на сверхфункциональных темно-серых больничных стульях. Достаточно мягкая обивка так и приглашала сесть, но выступавшие под обивкой стальные прутья предупреждали, что не стоит задерживаться. Каждый выглядел так, будто предпочел бы оказаться в каком-нибудь другом месте. Всех собравшихся связывали кровные узы и страх, и хотя я воспринимала себя отдельно от них, впервые за долгое время я не чувствовала себя одинокой.

Первой, кого я обняла, была мама. Это был правильный поступок, и если бы я поступила иначе, на это обратили бы внимание. Затем ко мне с распростертыми объятиями подошла сестра, и я тоже обняла ее. С другого конца палаты мне улыбнулся Ар-Си, и я неуверенно улыбнулась в ответ, сожалея о том, что теперь мы не настолько близки, как раньше. Я продолжала любить его, как и прежде, но мы больше не знали, как разговаривать друг с другом. Я ощущала в брате какую-то глубокую боль, которую он не позволял мне ни исследовать, ни пытаться исправить. Я не знала, насколько эта боль связана со мной, но понимала, что не мне ее исцелять. Если я чему-то и научилась за последние несколько лет самостоятельной жизни, так это тому, что яснее всего разглядеть себя я смогла только вдали от семьи.

Моя бабушка лежала в кровати, приоткрыв рот. Она казалась легче фунтов на пятьдесят, чем на Рождество. Парика на ней не было. Насколько я помнила, она никогда не выходила из дома без какого-нибудь шиньона, прикрывающего ее короткие вьющиеся волосы. Я поразилась невероятной хрупкости лежавшей передо мной женщины. Она была моей бабушкой и в то же время не была ею. Она походила на маленького и неподвижного сома, раскрывавшего жабры, задыхавшегося, но не прекращавшего попыток отдышаться.

Я подошла к ней, стараясь найти удобное место среди проводов и гудящих медицинских аппаратов. Мои губы коснулись ее щеки и ощутили холодную стальную твердость на том месте, где еще несколько месяцев назад ощущалась мягкая теплота. Она была жива, о чем напоминало ее затрудненное дыхание, но уже дюймах в пяти в воздухе над ее бренной оболочкой не чувствовалось никакого тепла. Я не вздрогнула и не отшатнулась от осознания ее приближавшейся смерти, и гордилась собой за то, что не испортила такой серьезный момент своими сантиментами. Глаза ее дрогнули, затем широко раскрылись. Ей потребовалось мгновение, чтобы узнать меня, но когда она узнала, уголки ее рта слегка приподнялись. Она понимала, что я здесь.

– Привет, бабушка, – улыбнулась я со всей искренностью, на которую в то мгновение была способна.

Сейчас было не до улыбок, и мне не хотелось придавать лицу неестественное выражение. Но речь шла не обо мне. Глаза бабушки скользнули чуть дальше назад, и она как будто не сразу поняла, кто перед ней. Она слегка скривилась, окинула меня оценивающим взглядом и сказала:

– Не будь такой странной.

Я повернулась к сестре и скорчила гримасу. Вот она, та самая наша бабуля. Сестра подняла брови и наклонила голову, словно отвечая: «Ага, та же самая».

Именно такие моменты мы будем вспоминать за семейными ужинами и посиделками спустя годы после ее смерти. После того как мы набьем животы разнообразной едой и напитками, расскажем несколько анекдотов и, может быть, даже потанцуем под старую знакомую песню, включив громко звук, кто-нибудь скажет: «А помните, как бабушка обычно?..» – а остальные будут кивать и смеяться в знак узнавания. И неважно, что мы слышали и рассказывали эти истории миллион раз до этого. Всегда найдется время для историй о бабушке. И каждому захочется, чтобы в этих историях рассказали о его лучших моментах с бабушкой. А поскольку чаще всего с ней общалась именно я, то лучшие истории будут у меня, и я всегда смогу подтвердить, что все так и было. На протяжении многих лет я вела мысленный дневник наших с ней приключений и четко решила написать достойную последнюю страницу.

В каком-то смысле некоторая резкость бабушки на смертном одре даже утешала. Я всегда считала, что именно резкость и помогает ей держаться. Кто сможет умереть, когда внутри него по венам течет такой огонь? Но что горит, то и сгорает. Может, никому нельзя гореть так долго. Может, она решила по-своему выронить из рук этот факел и дать погаснуть пламени. Может, она уже была готова уйти, даже если я не была готова отпустить ее.

Бабушка была матриархом нашего семейства во всех смыслах этого слова. Мои братья с сестрой, двоюродные братья и сестры, тетушки и даже друзья семьи шутили, что она реальное воплощение карикатурного образа Медеи в исполнении Тайлер Перри. Не потому, что ходит с пистолетом и говорит с преувеличенным акцентом, а потому, что вечно нас укоряет, балует отличной едой и рассказывает страшные истории так забавно, что все смеются до колик в животе.

Мама с ее четырьмя сестрами и даже мы, дети, часто ссорились друг с другом по поводу того, чего хотим или не хотим. Мы кричали, орали друг на друга, размахивали руками, пинались и даже выкрикивали оскорбления в трубку в ярости, накопленной или только что вспыхнувшей. Мы проклинали друг друга и клялись никогда больше не видеться друг с другом. А потом бабушка устраивала семейный обед. На смену напряжению и обидам приходили набитые животы и невольный смех. Затем играла музыка, а дети убегали играть. Если ссора не утихала, то бабушка находила способ остановить ее, напоминая нам о том, что некоторые вещи в кругу семьи друг другу не говорят. Любовь ее нельзя было назвать идеальной, но ничьей карикатурой она не была. На всей планете не было никого похожего на нее.

Меня вдруг пронзила мысль о том, что мой отец не сможет попрощаться с ней. Никогда не посмеется над удавом, которого она держала у себя, и над тем, как эта тварь однажды едва не до смерти напугала его ночью, выбравшись из клетки и отправившись на охоту по дому. Он никогда не извинится, глядя ей в глаза, за то, что оставил ее дочь одну с двумя детьми. Никогда не объяснит ей, что никаким демоном он не одержим. Он совершил ужасное преступление и заплатил за него значительной частью наших жизней, и, возможно, даже такой расплаты недостаточно. Он не сможет приехать сюда ради нее, ради меня или даже ради себя самого. От этого мне захотелось разрыдаться.

Я отвернулась и отошла от бабушки, от целого мира, заключенного в хрупком теле. Меня снова обняла сестра, пощекотав меня своими натуральными волосами с запахом искусственных цветов и расплавленного сахара. Ее небольшие, в отличие от моих, руки удерживали меня дольше, чем кого-либо и что-либо, насколько я могла судить. Это был трогательный момент, похожий на молитву.

– Ты как, держишься? – спросила я, заглянув ей в глаза и надеясь увидеть в них ответ, даже если она и не станет отвечать вслух.

В этот момент бабушка открыла глаза и посмотрела на нас обеих, стоявших у изножия ее кровати. Мы с сестрой повернулись к ней.

– Ты как, бабушка? Тебе что-то нужно?

Глаза ее расширились, и она замерла, взирая на нас в молчании несколько секунд. Я тоже замерла.

Если какой-то момент и стоило оставить в памяти, то как раз этот. Если я сохраню его для себя и если мы с бабушкой смотрим друг на друга в последний раз, то какой мне хочется выглядеть для нее? Мне захотелось, чтобы она увидела меня всю такой, какая я есть. Чтобы она увидела даже то, что ей во мне не нравилось, – просто чтобы у нее сложилось полное представление обо мне настоящей и, возможно, хотя бы на мгновение возникла идея о том, кем я могу стать. «Ты этого уже не увидишь, – подумала я. – Я стану гораздо лучше, чем сейчас, а тебя уже не будет, и ты этого не увидишь».

Бабушка открывала и закрывала рот; ее пересохшие от тяжелого предсмертного дыхания губы терлись друг об друга с заметным шорохом, как трутся края смятого бумажного пакета. Моя мать склонилась над ней с чашкой холодной воды с кусочками льда и белой палочкой с маленьким обрезком зеленой губки на конце. Промокнув губку водой и размешав ею лед, она протянула палочку к ждущему рту бабушки. Коснувшись сухих губ, губка выдала почти всю воду, разлившуюся капельками по ее столь же пересохшему языку. Мама продолжила окунать губку в холодную воду, проводя ею по рту своей матери, заботясь о ней. Лицо у нее смягчилось, но взгляд был опустошенный.

Когда наконец бабушка смогла заговорить, она обратилась к нам с сестрой – мы по-прежнему стояли у нее в ногах.

– Твои волосы…

Мы с сестрой одновременно наклонились поближе. Глаза бабушки заслезились от бессилия.

– Твои волосы… такие красивые.

Мы в потрясении посмотрели друг на друга. Бабушке никогда не нравились мои волосы, как и мое решение оставить их в естественном виде. Она пугала меня, утверждая, что из-за этого меня не возьмут на работу, что я не смогу найти спутника жизни, а теперь, на самом пороге смерти, она хотела, чтобы я знала – она на самом деле обожает мои волосы, какими бы большими, пушистыми и всклокоченными они ни были.

Я спросила маму, кто останется ночевать в палате, когда всех остальных посетителей попросят уйти. Мама посмотрела на меня и сказала:

– Должна остаться ты.

Я согласилась. Обняв всех на прощание, я превратила темно-серое кресло в подобие кровати. Я не помнила, когда мы с бабушкой в последний раз спали в одной комнате, но помнила многие другие случаи, с самого начала. Помнила, как засыпала на ее диване в триплексе, помнила тепло и знакомый запах – знакомый, как никакой другой на свете. Помнила, как мы спали с ней в одной кровати в Миссури, когда мне на ночь каждый вечер читали Библию, а потом я засыпала под звуки сериала «МЭШ». Помнила, как засыпала у нее на коленях во время долгих поездок в автобусе, как дремала, прижавшись к ее телу, в церкви в канун Нового года, а иногда просто лежала рядом, прислушиваясь к ее храпу и гадая, что может быть не так с носом и горлом человека, издающего такие звуки. В эту ночь в больнице, в нашу последнюю общую ночь, я почти не спала. Всякий раз, когда она шевелилась, стонала или мой разум убеждал меня в том, что я ей нужна, я вставала и тянулась за чашкой с губкой, а потом говорила бабушке, как сильно я ее люблю, стараясь успокоить ее, пока она не успокоилась навсегда.

На следующее утро ко мне присоединилась мама. Я не могла вспомнить никакого другого случая в нашей жизни, когда бы мы так открыто плакали друг перед другом. Но в тот день мы оплакивали нашу самую любимую женщину, не стыдясь и совершенно не сдерживаясь.

Происходящее между нами казалось таким древним, обильным, но при этом совсем незнакомым. Я стояла перед мамой и хотела сказать, что у нас нет времени, что мы должны сблизиться прямо сейчас, но все, что смогла выговорить, так это: «Я не готова. Мама, я не готова». Мама обхватила меня руками, ограждая от всего мира.

– Ты готова, – сказала она. – Ты должна быть готова, и ты готова.

До смерти бабушки я просто принимала все как есть, смирившись со своей ролью члена семьи, которого никто не понимает до конца. Этого казалось достаточно; возможно даже, что такая позиция была отчасти топливом, поддерживающим меня в искаженном состоянии, но теперь я хотела большего. Я хотела сблизиться со своими родными. Я хотела начать все сначала, чтобы они воспринимали меня такой, какая я есть. Хотела доверять им. Хотела, чтобы мы были настоящими – людьми, которые любят друг друга. У меня была жизнь и дом в Нью-Йорке с Келли, но во многих отношениях я бросила свой дом здесь, в Индиане. Так не должно было быть. Как бы ни было сложно, но я смогу существовать в двух мирах, оставаясь при этом полностью собой. Я должна быть достаточно сильной, если я не хочу потерять нашу близость. А потерять ее я точно не хотела.

32

Мы с Келом готовились встретить наше первое совместное Рождество у себя, когда мне позвонила мама. Когда она произнесла в трубку: «Ты всегда можешь вернуться домой», голос ее прозвучал почти так же, как голос бабушки.

Мы украсили квартиру к празднику, и мне хотелось завести новые традиции, создать новые воспоминания и наконец начать жить той жизнью, которая будет казаться по-настоящему моей. Но когда мама сказала, что мой отец выходит из тюрьмы, я поняла, что пришло время вернуться домой. Теперь я знала: для того чтобы двигаться вперед, нужно вернуться назад. Я прилетела в Индиану и осталась там на неделю.

Мне хотелось быть дома к моменту приезда отца, поэтому я приехала к тете пораньше. Я умоляла поехать со мной маму, и ее настолько поразила моя настойчивость, что она согласилась. Но когда я ее упрашивала, я не подумала, что мама не видела отца двадцать пять лет. Хотела ли она увидеть его? Я не знала. Но я знала, что мне нужно, чтобы она находилась рядом со мной. Я долго училась не нуждаться ни в ком, особенно в матери, но сейчас мне было все равно. Она сидела со мной, нервно ерзая, но твердо решив быть рядом – потому что так нужно было мне. Сердце у меня разрывалось от благодарности за ее силу и за ее любовь, которые удерживали ее здесь, хотя, я уверена, она предпочла бы находиться где-нибудь в другом месте.

Пока мы ждали, я вдруг подумала, что скоро впервые увижу своих родителей в одном месте. Я несколько раз слышала, как они разговаривали по телефону. И даже читала письма от него к ней, тщательно спрятанные или убранные на хранение. Отец всегда говорил или писал о том, как сильно любит маму, а мама никогда не говорила о нем дурно. Тем не менее между ними всегда ощущалась какая-то боль. Он предал ее, предал всех нас, и его возвращение не служило ему оправданием. Прежде чем между нами установятся настоящие или хотя бы значащие связи, нам всем нужно было так много сказать друг другу, так много объяснить и простить. Сегодня было только начало.

Мы с мамой, тетей и дядей сидели и разговаривали уже больше часа, когда услышали, как открывается дверь гаража. Я встала – отец не знал, что я тоже буду здесь. Он даже не знал, что я приехала встречать его. Не было никакой причины вставать, но я все равно встала.

Мне хотелось быть первой, кого он увидит, – так и получилось.

Он молча подошел ко мне, обнял и поцеловал в висок.

Тетя, за несколько минут до этого совершенно спокойная, заплакала и принялась повторять: «Спасибо, Бог-Отец! Спасибо Тебе, Иисус!» Дядя Кларенс достал свой телефон и сделал десятки фотографий. Он тут же отправил мне их – я поняла это, когда в кармане у меня зажужжало. Через пару минут у меня было почти сто фотографий этого момента, нашего воссоединения и знакомства заново. Больше наших совместных фотографий, чем у меня было за всю жизнь.

Я посмотрела на своего отца, и на мгновение мне показалось, что это мое отражение. Я первой уехала от своей дружной семьи, и мне казалось, будто я отказалась от части себя. Моя жизнь поделилась на «до» и «после». На то, какой я была сейчас и какой меня помнили родные, – но все это было полуправдой. Где-то посреди этой путаницы находилась любимая девочка моего отца.

Не мне было прощать его за содеянное. Но мой отец – часть меня, и я не могла от этого отвернуться. Я не могла отвернуться от него. И не хотела.

Мы смотрели друг на друга, размышляя, какие мы на самом деле, с нетерпением ожидая возможности это узнать. Нам не было легко друг с другом, нам предстояло вместе проложить новую дорогу, и я хотела проделать этот путь вместе с ним, оставаясь такой, какая есть на самом деле. Такой, какой была всегда.

– Привет, папа, – сказала я, ощущая, как по моему лицу скатывается первая слеза.

Он притянул меня к себе. Я прижалась щекой к его груди, вдохнула на четыре секунды, задержала дыхание на семь секунд и выдохнула на восемь.

Это был мой отец, а я была его дочерью. Уже неплохое начало.

Тетя позади нас выкрикнула:

– Бог всеблаг!

Благодарности

Поблагодарить каждого человека, который помог мне обрести себя к этому моменту, невозможно, но для начала будет неплохо хотя бы попытаться.

Брин Кларк, мой редактор, совершила грубую ошибку, установив идеальный баланс между поощрением и вызовом, и теперь она не избавится от меня никогда. Спасибо вам за ваше терпение и ваш блестящий вклад. Спасибо моим редакционным, маркетинговым и рекламным командам во Flatiron Books и An Oprah Book (спасибо, Опра!). Это был мой издательский дебют, и вы все установили планку, которую мало кто может преодолеть. И огромное спасибо моему замечательному агенту Марии Масси, которая знала, что я достойна фантастического переживания от первой книги, и сделала все возможное, чтобы я получила именно такой опыт. Спасибо компании Hedgebrook за писательскую резиденцию, которая предоставила мне в буквальном смысле место для завершения работы над первым вариантом книги.

Спасибо моим матери и отцу за то, что любите меня так, как умеете, и за то, что продолжаете расти. Ваша вера заставляет меня сильнее верить в себя. Спасибо моим братьям и сестре, которые остаются лучшими людьми на свете. Не знаю, как мне повезло быть с вами в таком близком родстве, но я очень польщена и очень благодарна судьбе. Я всегда на вашей стороне. Спасибо Билли, моей бабушке, и всем тем историям, которые она оставила мне для рассказов.

Спасибо моей семье из Манси – Митчу, Бекки, Чарли и Уилсону. Спасибо друзьям и любимым, которые по жизни вместе со мной, – Эшли Хендерсон, Спенсеру Макнелли, Шарле Ервуд, Даниэлю Догерти, Даниэлю Хосе Олдеру, Эрику Батлеру, Тренту Макфоллсу, Сулейке Джауад, Джилл Кристман, Кэти Дэй, Энджел Нэфис, Шире Эрлихман, Рейчел Сайм, Дайане Сенат, Зади Смит, Стиви Ваггонеру, Тайсону Моллисону и Бретту Таббсу. И, конечно, Роксане Гей, моей подруге, наставнице и самой яркой звезде. Спасибо тебе, подруга, за то, что расчистила путь.

Аминату Соу, Гленнон Дойл, Саид Джонс, Айзек Фицджеральд, Лори Халс Андерсон и Джон Грин! Спасибо вам за добрые слова об этой книге, моей истории, прежде чем она вышла в свет. Благодаря вам я стала гораздо меньше бояться и мне гораздо сильнее захотелось поделиться своей работой.

И последнее, но не менее важное: спасибо тебе, Келли Глен Стейси, за то, что ты так замечательно любишь меня и оставляешь достаточно места для меня самой, чтобы я научилась любить себя так же сильно. Спасибо, что перестроил свою жизнь, чтобы позволить мне осуществить мою мечту, и за то, что поддерживал меня на каждом шагу. Все становится лучше, когда я с тобой и когда ты здесь со мной.

Об авторе

Эшли Си Форд – автор и внештатный редактор статей для Teen Vogue, New York, The New York Times, Elle, Buzz Feed и многих других журналов, печатных изданий и веб-изданий. Вошла в списки «30 моложе 30 в медиа» журнала Forbes и «Новые силы Нью-Йорка» журнала Variety. Живет в Индиане со своим мужем Келли Стейси и их шоколадным лабрадором Астро Ренегейд Форд-Стейси.

* * *

Content

Эшли Форд
Плохая хорошая дочь. Что не так с теми, кто нас любит

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Благодарности

Об авторе