Аньес Мартен-Люган

Однажды я станцую для тебя

Гийому, Симону-Адероу и Реми-Тарику, озаряющим мою жизнь

Непреднамеренные на вид действия оказываются <…> вполне мотивированными и детерминированными скрытыми от сознания мотивами[1].

Зигмунд Фрейд

After We Meet

I Have a Tribe[2]

Agnès Martin-Lugard

À la lumière du petit matin

Фотография на обложке Daniela Spector

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Éditions Michel Lafon, 2018

© Н. Добробабенко, перевод на русский язык, 2019

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

© ООО “Издательство Аст”, 2019

Издательство CORPUS ®

Глава первая

Четыре года прошло. Четыре года с тех пор, как их не стало. Родители бросили меня четыре года назад. Сегодня, в один из последних дней февраля, как и четыре года подряд, я пришла и села на скамью из кованого железа напротив оливы, которую мама так любила. Все четыре последних года я прихожу сюда, чтобы высказать свое горе и гнев. А заодно и прощение. Если честно, как можно злиться и обижаться на самых потрясающих людей, с которыми мне довелось встретиться?

В моей бесконечной любви к родителям ничего необычного. Помню, слышу, как мама повторяет, что я – их маленькое чудо. Родители безумно любили друг друга, и им долго хватало жизни вдвоем. Но все же однажды они захотели увеличить число обитателей своей любовной башни из слоновой кости. Жизнь припасла для них сюрпризы – как хорошие, так и плохие. Обзавестись ребенком у них не получалось, но эта трудность не отдалила их друг от друга, а, наоборот, сблизила. Они всячески поддерживали легенду, согласно которой я в конце концов выглянула на свет божий благодаря их силе духа. Впрочем, какая разница, почему я существую уже тридцать девять лет. Когда это случилось, они легко и естественно перешли от дуэта к трио. Меня баловали, любили, воспитывали, хвалили, временами ругали. Они дали мне все, чтобы я могла двигаться по жизни правильным путем. Я росла в счастливом доме, где моих друзей встречали с распростертыми объятиями. Благодаря родителям и той свободе мыслей, которой они меня наделили, я могла себя искать, себя найти и понять, кем хочу стать. И вот однажды они узнали, что какая-то дрянь пожирает мамины нейроны один за другим. Скоро мама не будет никого помнить, даже забудет, кто она такая. Желая меня оградить, они, естественно, скрыли это и превратились в замечательных актеров. Мама всегда была рассеянной, а папа, когда я приезжала, все время оставался начеку, так что я долго ничего не замечала. Я жила далеко от них, в Париже, и когда я навещала их в доме в Провансе, они делали все, чтобы сберечь свою тайну. Кто-то скажет, что я была недостаточно внимательной, и, возможно, это правда, но даже если бы я заподозрила неладное, ничто не остановило бы адский водоворот, в который их затянуло. Я поняла это, читая их письмо. В нескольких строчках, которые теперь обратились в пепел вместе с ними, они извинялись за страдания, которые причинят мне, однако, утверждали они, им также известно, что останься один из них на свете в одиночестве, этот оставшийся принес бы мне еще больше мучений. Они просили у меня прощения за эгоизм влюбленных. Их любовь все смела на своем пути, включая единственную дочь.

– Ортанс?

Улыбка осветила мое лицо – я услышала нежный голос Кати, моей лучшей подруги, сестры, которой у меня в семье не было и которую я встретила на своем первом уроке танцев тридцать пять лет назад. Я оглянулась – она приближалась, поеживаясь в толстой шерстяной куртке. И кто сказал, что в Провансе всегда хорошая погода? Сейчас она в точности соответствовала моему печальному настрою: пасмурно, ледяной мистраль пробирает до костей. Я уговорила Кати сесть на скамейку рядом со мной. Она осторожно присела на краешек, взяла меня за руку и, как я, стала неотрывно смотреть на оливу.

– Жаль, что ты не можешь остаться еще на день-другой, – прошептала она. – Ты так редко к нам приезжаешь…

Я тяжело вздохнула, меня накрыла новая волна грусти.

– Согласна, мне тоже недостает нашего общения. Но ты же знаешь, я приезжаю только на свидание с папой и мамой, я не могу отсутствовать дольше.

– Что ж, это хороший признак. Значит, в школе полный набор?!

– Похоже, да.

– Тебе известно, когда ты приедешь этим летом?

– Точно пока не знаю, но не позднее уикенда Четырнадцатого июля. В ближайшие дни начну подготовку к летнему курсу и запущу бронирование комнат в моем доме.

Я отказалась расставаться с родительским домом возле деревушки Боньё, расположенной высоко на одном из склонов Люберона. Когда-то, когда они окончательно перестали надеяться на рождение ребенка, родители вложили все накопленные деньги в эту развалюху, требовавшую восстановления, – старую ферму, которую они шутливо окрестили “Бастидой”[3], – решили уехать из города и поселились там. Этот безумный проект должен был стать их младенцем, но вскоре им и впрямь понадобилось греть бутылочки с молоком и менять подгузники. Все мои воспоминания, связанные с ними и с Кати, относились к этим местам. А когда папе стало ясно, что дочь раз и навсегда подчинилась одной-единственной страсти, он отремонтировал старый, на тот момент пустовавший сарай и превратил его в репетиционный зал ничуть не хуже тех, где занимаются танцоры-профессионалы. Самоубийство родителей в собственном доме не повлияло на мою привязанность к этим стенам. Здесь они любили друг друга, здесь они зачали меня, здесь они любили меня, а их прах покоится у подножия их оливкового дерева. Разве могла я даже мысль допустить, что эта земля и эти камни перейдут в чужие руки?

– Ты проверила дом? – спросила Кати. – Все в порядке?

Всякий раз, когда в феврале я приезжала на встречу с родительской оливой, она и ее муж Матье принимали меня в своем деревенском домике. Было бы нелепо да и слишком сложно открывать “Бастиду”, чтобы пожить там сутки или двое. Я обожала минуты, проведенные у них, наполненные безмятежностью, покоем и душевным теплом. Оба они были наделены талантом делать добро – каким-то жестом, маленьким знаком внимания, скромным и не показным, они возвращали радость самым подавленным и печальным. Пять лет назад у них родился сын, но это никак не изменило их поведение: открытость и щедрость по отношению к тем, кого они любят, стали только заметнее. Я блаженствовала, слушая рассказы об их простой, естественной жизни, которая была для меня воплощением чистоты. Кати занималась пчеловодством, а у Матье было собственное предприятие по уходу за деревьями и кустарниками.

– Мне кажется, “Бастида” хорошо переносит зиму, – ответила я.

– Ты знаешь свой дом… Как только потеплеет, мы будем регулярно открывать его и проветривать.

– Большое спасибо, но вы и так очень заняты. Не тратьте время…

– Мы это делаем с удовольствием, пора бы уже усвоить.

Она встала и протянула руку, чтобы помочь мне тоже подняться.

– Если не хочешь опоздать на поезд, пора идти.

Я вдохнула полные легкие воздуха, чтобы набраться храбрости, потом отпустила ее руку и подошла попрощаться к оливе. Я погладила ладонью кору и прижалась к стволу щекой:

– Я люблю вас, папа и мама. До лета…

По дороге мы с Кати болтали не переставая. Такая себе женская трескотня, чтобы заглушить тоску, заставить отступить пустоту, которая грозила вот-вот накрыть нас. У нас был свой ритуал – мы чирикаем вплоть до выезда со скоростного шоссе. При подъезде к вокзалу, на последних нескольких сотнях метров перед неизбежным расставанием, в машине воцаряется глухая тишина. Кати останавливается рядом с прокатными автомобилями и не выключает двигатель, я выхожу одна, она никогда не провожает меня до платформы – ни она, ни я не хотим лить слезы на людях. Я говорю ей: “Спасибо, поцелуй Матье и береги себя”, она мне отвечает: “Рада была повидать тебя, поцелуй Эмерика, Сандро и Бертий и займись собой наконец-то, черт возьми”. Последний поцелуй в щеку, и я выхожу из автомобиля. Перед тем как войти в здание вокзала, я оборачиваюсь, машу ей, улыбаюсь, а она, отъезжая, жмет на гудок. И только после этого на меня наваливается свинцовая плита, и я живо представляю себе, как Кати смаргивает слезы. Проходили годы, я окончательно уехала отсюда больше пятнадцати лет назад, жизнь в Париже дарила мне радость, счастье и профессиональное удовлетворение. Прежняя привязанность к родному Люберону никуда не делась, но мне бы никогда не пришло в голову покинуть столицу – ее кипящий бурной деятельностью муравейник, ее огни, звуки, зрелища, ночная жизнь покорили меня. И все-таки при каждом отъезде из Прованса душа рвалась на части, в горле появлялся комок и накатывало чувство одиночества. Напоминала о себе вечная брешь в груди, которая никогда не заполнится и к которой смерть родителей не имела никакого отношения. Эта брешь захлопывалась сама собой, как только я ступала на платформу Лионского вокзала, тут меня втягивал круговорот моего существования, настроение резко улучшалось – я была счастлива вернуться в свою школу.

Да, мы были по-прежнему уверены, что идейным руководителем танцевальной школы остается наш наставник Огюст, однако вот уже пять лет, как ею занимались мы с Сандро и Бертий. В двадцать пять я закончила многолетние выступления на разных сценах – маленьких, средних, но никогда не на больших. Я была недостаточно серьезной и дисциплинированной, чтобы удостоиться доступа к этому святому Граалю. Когда после нескончаемых занятий в балетном училище меня от них начало тошнить, я решила путешествовать, получать удовольствие от молодости, заниматься тем и сем, без сожаления захлопнув за собой двери классического танца. Понадобились все более обеспокоенные взгляды родителей, опасавшихся за мое будущее, чтобы я признала очевидное и взялась за ум. Если я буду и дальше вести себя как вечный подросток, я никогда ничего не выстрою. Пора повзрослеть и чего-то добиться, чтобы они гордились мной. Я постаралась понять, способна ли моя страсть дать мне средства к существованию или, к сожалению, придется расстаться с ней. Для этого я пришла на просмотр к Огюсту, о котором мне было известно, что он жесткий, но справедливый. Более двадцати лет он руководил престижной танцевальной школой, после чего решил отдать свои силы исключительно подранкам, нонконформистам, ученикам, которые не вписывались в общепринятые стандарты, и помочь им раскрыть себя. На показе стресс уничтожил все результаты упорных репетиций, и мое выступление обернулось полным фиаско. Тем не менее он взял меня на свой курс. Вот так я и познакомилась с теми, кто станет потом моими партнерами, с Сандро и Бертий.

Сандро тогда только-только прилетел из Бразилии, намереваясь серьезно совершенствовать мастерство. Он высоко ценил свой талант, однако хотел спуститься на пару ступенек с пьедестала, вернуться на грешную землю. В результате он так и остался в Париже насовсем. Когда он шел по улице, все головы поворачивались к нему – конечно, кожа с медным отливом и атлетическое сложение притягивали взгляд, но стоило зазвучать его голосу с теплым акцентом, и сомнений не оставалось: перед тобой не просто красивый мужчина, а благородный человек редкостной доброты, с великолепным чувством юмора. В движении его тело излучало первобытную мощь и чувственность. В день показа все участники пришли в восторг от его хореографического дара, опешили, недоумевая, как такой талант мог очутиться в таком месте, и испугались, что после него трудно будет произвести впечатление на Огюста. Что до самого Огюста, то он, по всей вероятности, учуял в Сандро какой-то изъян и потому принял в свою школу.

Бертий привело сюда уязвленное самолюбие, заставившее попытать счастья. Она тогда была молодой матерью годовалых близнецов, и ее выставила за дверь труппа, в которой она танцевала уже несколько лет. Она обрисовала нам свое положение, а я оглядела ее с головы до ног, ни на миг не поверив, что причиной ее увольнения могла быть неорганизованность. Бертий – огонь под коркой льда. По первому впечатлению крайне сдержанная, она проявляла сильный характер, если не получала то, что хотела, и так, как хотела. С тех пор я не раз имела дело с вспышками ее гнева! А когда она танцевала, трудно было поверить, что это та самая женщина, которая всего несколько минут назад устроила тебе головомойку. Ее тело превращалось в трепетный инструмент, каждое движение передавало головокружительную эмоцию, которая уносила зрителя в волшебные миры.

За этот безумный год под суровой, но доброжелательной опекой Огюста мы подружились и стали поддерживать друг друга. Мы отдавали себе отчет в том, что он взял нас под крыло и привязался к нам, поэтому иногда ощущали себя избранными. Однако от этого он был еще строже и требовательнее и не делал никаких скидок на наше душевное состояние. Мы должны были танцевать, танцевать и танцевать, пока не рухнем. Он подвергал нас тяжелейшим испытаниям, ему было важно оценить наш запас прочности, он постоянно заставлял нас доходить до пределов возможностей. Его кредо: танцуя, ты обязан рассказывать историю. Он ждал от нас, что мы будем улавливать и высвобождать чувства, таящиеся в самой глубине наших душ. Мы имели право на весьма скудный отдых, но Огюст был таким необыкновенным, что мы подчинялись всем его требованиям и никто из учеников – строптивых по природе, заметим – никогда не протестовал. Мы с Бертий и Сандро попросили его о дополнительном годе занятий, но он отказал нам, утверждая, что выполнил свою миссию, однако предложил по очереди ассистировать ему на занятиях. Так мы приобщились к преподаванию, что стало для меня откровением. Огюст заставил нас получить экстерном преподавательские дипломы. Он развернул нас лицом к действительности. Благодаря Огюсту и его настойчивости мы вкалывали как каторжные и в итоге получили свои бумажки. И тогда он отправил нас в самостоятельное плавание. Мы работали в разных школах, но при этом не теряли друг друга из виду, совсем наоборот. Не отдалились мы и от Огюста, у которого регулярно встречались. Однажды, когда мы ужинали у него, он обрушил на нас оглушительную новость:

– Дети мои, я устал. Закрываю школу.

Мы завопили, вскочили со стульев, протестуя против такого решения. Мы были настолько потрясены, что забыли об уважительной сдержанности, которую обычно проявляли в его присутствии.

– Так, стоп, – спокойно произнес он.

Он поднял руку, и мы тут же снова сели, словно послушные ребятишки.

– Я закрываю свою школу, но на ее месте вы откроете свою. В ближайшем учебном году школа станет вашей, и вы будете в ней преподавать. Принимайте каких хотите учеников – детей, подростков, таких стариков, как я. Делайте что хотите, выражайте то, что стремитесь донести своим искусством. Если вы откажетесь, школа будет закрыта окончательно, потому что эту задачу я могу доверить только вам. Вы – мои дети…

Мы надолго утратили дар речи и только смотрели на его взволнованное и довольное лицо. Потом переглянулись, и я прочла во взглядах Бертий и Сандро те же чувства, которые обуревали меня: ужас, ответственность и в то же время желание принять вызов, чтобы наш духовный отец гордился нами. Я почувствовала, что у меня вырастают крылья, идеи хлынули одна за другой, вспыхнул азарт, я больше не могла сдерживаться и заговорила первой:

– Вы не пожалеете о своем выборе, Огюст. Вы можете нам доверять.

С тех пор школа работала достаточно успешно. Едва мы объявляли набор, все места заполнялись. Разные поколения занимались в репетиционных классах или пересекались в коридорах. От трехлетних малышей до самых старших, чей возраст не упоминался… Бертий специализировалась на классическом танце, мы с Сандро – на джаз-модерне, причем он преподавал еще и танцы народов мира. Однако в случае необходимости мы были готовы в любой момент подменить друг друга. Оба репетиционных зала были всегда заняты, и мы пачками получали резюме преподавателей, которые хотели работать с нами и под знаменем Огюста.

Следующий рабочий день я завершала занятием со старшими девочками. Я их обожала. В самом начале учебного года они упросили меня рассказать, что мы будем готовить к выпускному концерту. Я не удержалась и приоткрыла перед ними завесу, а они тут же этим воспользовались и стали клянчить, чтобы я им все показала. Впереди у нас были долгие недели занятий, а мне хотелось поднять планку выше, чем в прошлом году. Девочки были способными, их группа спаянной, так что стоило рискнуть и хотя бы на одно деление повысить уровень сложности. А заодно и мою требовательность к ним. За пять лет некоторые из них раскрылись: своим упорством, терпением и мягкой настойчивостью я смогла разжечь в них еще одну искорку. Я была уверена, что нам удастся сделать нечто интересное. К тому же мне хотелось, чтобы финал был ярким. Большинство учениц должны были вскоре закончить школу и занятия со мной – в семнадцать лет танец был для них лишь вариантом досуга, а дальше их затянет студенческая жизнь, появятся другие заботы. Они выросли на моих глазах, превратились в юных женщин, я считала, что просто обязана в последний раз отдать должное их способностям и увлеченности.

– O’кей! Сейчас покажу вам, девочки, – подняла я вверх руки, сдаваясь.

Они возбужденно захлопали в ладоши и выстроились вдоль стенки класса. Я редко выходила на авансцену, в мои намерения не входило подавлять их своей многолетней практикой, я здесь была для того, чтобы передать им свои знания, помочь понять возможности их собственного тела, почувствовать себя комфортно в нем, начать двигаться и расцвести. Я подготовила музыкальный фрагмент – Blouson Noir группы AaRON, все ближайшие месяцы он будет нашим аккомпанементом, – доверила пульт звуковой системы одной из учениц и вышла в центр зала. Я взглянула на свое отражение в зеркале, потом наклонила голову, сжав ноги, вытянув руки вдоль торса, и подала знак, что можно врубать запись и пусть правит музыка. С этой секунды я отключилась от всего, следуя лишь сигналам собственного тела и смыслу той истории, которую хотела рассказать. Мне нужна была жизнь, энергия, радость. В эти четыре минуты тридцать пять секунд я думала обо всем – о мельчайшем шевелении мизинца, ведь в его движении могут таиться разнообразные смыслы, – о своем взгляде, хоть временами я и опускала веки, о каждом мимолетном жесте, передающем дух композиции. Музыка стала громче, и я с удовольствием заметила Сандро рядом с моими ученицами. Догадавшись, что происходит в классе, он не удержался и пришел. По его мнению, я слишком редко танцевала одна. Сандро идеально угадал с громкостью – ведь он так хорошо знал меня. Именно в этот момент я собиралась попросить своих юных подопечных поддать жару – включить звук на полную катушку. Мне нужен был взрыв энергии – пусть эмоции захватят все пространство, пусть девочки поймут, как важно притянуть восторженные взгляды зрителей своей свободой, и пусть эти ощущения останутся с ними навсегда. Я им это продемонстрировала, и меня саму поразило удовольствие, которое я получила от того, что дала себе полную волю. Когда в зале снова стало тихо, Сандро присвистнул от восхищения. Я благодарно выдохнула “Спасибо тебе”, потому что его похвала всегда согревала мне душу. Улыбка Сандро была лучезарной.

– Продолжайте в том же духе, девчонки! Оторвитесь как следует!

– Что ж, вот этим мы сейчас и займемся, – подбодрила я учениц.

Их сомнения были почти осязаемыми.

– У вас все получится! Я не посылаю вас на смерть – раз я предлагаю вам этот танец, значит, уверена, что он вам по силам.

Полтора часа спустя, держась за станок, я обвела свою группу взглядом и стерла пот – они загоняли меня, эти кровопийцы. Я позволила себе малую толику самодовольства: все я правильно рассчитала, они приняли вызов. Я покосилась на часы и хлопнула в ладоши:

– В раздевалку, девочки! Давайте-давайте!

– До следующей недели, Ортанс!

Они убежали, громко щебеча. Пока мои ученицы переодевались, я успела сделать растяжку, следя за тем, чтобы все мышцы расслабились – в ближайшие часы мне нужно быть на пике формы. Потом я залпом выпила полбутылки воды. Когда мои девицы при полном параде, готовые к свиданию с бойфрендами покинули раздевалку, я проводила их к выходу, не беспокоясь о том, что они будут делать дальше – в этом заключалось одно из преимуществ курсов для подростков и взрослых: никакого контроля, никакого ожидания мамаш, не успевающих забрать детей вовремя. Они по очереди чмокнули меня и умчались.

– Отдохните как следует, птички! – крикнула я им вслед.

– Обязательно!

По дороге в кабинет, который раньше занимал Огюст, я продолжала радоваться их беззаботности. Мы так и не поняли, почему он не оборудовал себе рабочее место поудобнее. Шесть квадратных метров на все про все, но мы тем не менее ухитрились втиснуть туда стол, три стула, два шкафчика, маленький холодильник и наши сувениры. В кабинете были мои друзья-партнеры, Сандро сидел на своем насесте – на шкафчике, а Бертий за столом разбиралась с бумагами (этой неблагодарной работой мы с ней занимались по очереди).

– Справляешься?

– Да, нормально.

– Заканчивай, я доделаю завтра.

Я села и принялась массировать голеностоп, который беспокоил меня в последнее время.

– Похоже, твоя постановка абсолютно гениальная?

– Не знаю, но девочки заценили.

– Не скромничай, это просто смешно! Если честно, ты великолепна, надеюсь, ты станцуешь вместе с ними на концерте, будет жалко, если ты этого не сделаешь.

Я жестом отмела это предложение.

– В любом случае мне хочется поскорее увидеть твою композицию, – не отставала Бертий.

Она удобнее откинулась на спинку стула и бросила на меня изумленный взгляд.

– А что ты вообще тут делаешь, кстати? Разве Эмерик возвращается не сегодня вечером?

Танец и впрямь заставил меня обо всем забыть! Как я могла?

– Ой, пора бежать!

Я вскочила, подвинула Сандро, чтобы вытащить с полки свою старую сумку от Жерара Дареля, с которой никогда не расставалась, надела туфли, пальто и завязала шарф. Они расхохотались, наблюдая за моей спешкой. Я показала им язык.

– Между прочим, мы не встречались целых десять дней!

– Такое случается редко, – прокомментировала Бертий.

– Ну да, к счастью… но на этот раз все было как-то сложно, ему пришлось много куда ездить по работе, ну и вот…

– То есть ты ему устроишь торжественную встречу! – хмыкнул Сандро.

– Если успею подготовиться.

– Могу тебя подбросить до дома, если хочешь, меня тоже ждут, – объявил он, поводя плечами.

Сандро протянул мне мотоциклетный шлем. Я закатила глаза, еле сдержав смех. Сандро был сердцеедом, он жаждал завоевать всех женщин, молодых, не очень молодых и остальных, усердно избегая любых проявлений дискриминации, и постоянно объяснял нам со своим чарующим акцентом, что женщина – это женщина, а всякая женщина красива, загадочна и желанна независимо от возраста, ширины талии или размера бюстгальтера. Время от времени мы с Бертий пытались его урезонить, но тщетно.

Сандро лавировал в густом потоке на своем побитом скутере и насвистывал мелодию родной Бразилии. Нам не понадобилось и четверти часа, чтобы доехать до моего дома. Я встала с его тарахтелки, он поднял щиток, я протянула ему шлем.

– Оставь себе, утром заеду за тобой!

– Неужто проснешься? – Я недоверчиво вздернула бровь.

– У меня выбора нет. А ты в котором часу начинаешь?

– В десять!

– Ах да, завтра же день твоих любимчиков!

Не поспоришь, мне и впрямь не терпелось поскорее встретиться с ними. В последние два года каждый четверг по утрам мы со специалистом по психомоторике занимались с группой детей, страдающих нарушениями развития, помогали разрабатывать гибкость. Платили за это копейки, и Бертий скрежетала зубами, но мне было наплевать.

– До завтра, и спасибо, что подвез!

– Поторопись! Любовь не ждет!

Он умчался, насвистывая. Я же быстро преодолела семь этажей, отделявших меня от моей квартиры.

Я жила здесь уже четыре года, влюбившись однажды в эту келью под крышей. С помощью двух моих соратников и мужа Бертий я отремонтировала ее, и она превратилась в уютное жилище. Я купила его на средства, которые откладывала с первых месяцев работы, плюс финансовая помощь родителей. Я не находила в этой помощи ничего для себя зазорного или удивительного. Они всегда советовали мне вложиться – как это сделали сами – в жилье и очень хотели мне помочь. Едва войдя в обшарпанную сорокаметровую комнату с маленьким балконом, выходящим на крытые цинком крыши, я сразу поняла, что она им понравится и они скажут, что она похожа на меня. Дни напролет я отчищала стены и старый паркет. Чтобы оборудовать кухню, мы организовали набег на ИКЕА, и Сандро впервые в жизни приступил к сборке мебели. Вот почему и сегодня у шкафа недостает одной дверцы. Нужно было отгородить спальню от остального пространства квартиры, и я раскопала старую, тридцатых годов ширму и натянула на нее белый тюль, подчеркивающий мягкую сероватую белизну рамы. Крохотный балкон я украсила двумя – насколько хватило места – цветными декоративными лампами и цветочным горшком, а в хорошую погоду я ставила металлический складной столик на пороге между комнатой и балконом. В остальное время я прятала его за дверью.

У меня оставалось около часа до появления Эмерика, как раз достаточно, чтобы подготовиться. Я так по нему скучала! Встреча с ним окончательно избавит меня от смятения после поездки к родительской оливе. Раздевшись, я походила по комнате, включила музыку – зазвучал теплый голос Алиши Киз, – потом тщательно выбрала белье и идеальное платье, черное, с открытой спиной, и в заключение вытащила из-под кровати высокие сандалии из ремешков. Плевать, что довольно прохладно, главное – впечатление, которое произведет на него мой наряд. Впрочем, его реакция мне хорошо известна. Я услышала сигнал сообщения в тот момент, когда входила в ванную, и, справившись с зародившимся страхом, выдохнула с облегчением, прочитав:

Застрял в пробке, не смогу за тобой заехать, давай встретимся на месте, приезжай скорее! Я соскучился… Целую. Э.

Я успокоилась и встала под душ. Горячая вода освободила тело от напряжения, я расслабилась. Струя ледяной воды, пущенная под конец, взбодрила меня и оживила кожу. Завернувшись в полотенце, я тщательно накрасилась, чтобы подчеркнуть свои серые глаза и выразительные губы. Потом выбрала прическу – ему нравится натуральный светлый цвет моих волос – небрежно закрученный узел с умело высвобожденной, якобы случайно выпавшей прядью. Это его любимая прическа. Затем я нанесла на кожу сухое масло, чтобы она стала бархатистой. И последний штрих: одна капелька духов в ложбинку между грудей. Все, я готова.

Глава вторая

Я пришла первой, ничуть этому не удивившись. Да, Эмерик – самый организованный человек из всех, кого я знаю, и тем не менее он всегда опаздывает: обязательный последний звонок, последнее сообщение по электронной почте, требующее срочной отправки, последняя кризисная ситуация, которую необходимо разрулить. Я не обижалась, потому что он всегда старался заранее, до встречи все уладить по максимуму, чтобы нас не беспокоили. Официант, который нас отлично знал, проводил меня к всегдашнему столику в нише, где никто и ничто не помешает нашей встрече и откуда мы можем видеть всех, тогда как нас не увидит никто. Через пару минут он вернулся, неся коктейль.

– Я ничего не заказывала, подожду его.

– Он звонил перед самым вашим приходом и попросил принести вам выпить, он на несколько минут задержится.

Ну вот, что я говорила?!

– Большое спасибо.

Минут пятнадцать спустя, когда я успела сделать пару-тройку глотков, в проеме ресторанной двери вырос Эмерик с приклеившимся к уху телефоном. Его лицо было сосредоточенным, а пальцы прямо-таки вцепились в мобильник, и я легко представила себе степень его нетерпения и концентрации. Я была счастлива, меня переполняли мечты, и я не отказала себе в удовольствии смотреть на него не отрываясь. Он обладал даром добавлять сексуальности стандартным мужским костюмам из “Прентан”. Черты лица и высокая стройная фигура как будто отходили на второй план, потому что главной была его завораживающая харизма. Важную роль играла и уверенность в себе, которую Эмерик проявлял, однако, очень сдержанно. Все, с кем он общался, сразу чувствовали, что этому человеку удастся все задуманное, но при этом я никогда не замечала в нем желания раздавить партнера. Эмерик просто доказывал, как дважды два, что в своей области обладает высочайшей компетентностью и его ничто не страшит, а все препятствия будут сметены благодаря упорной работе, воле и дерзости.

Выражение его лица смягчилось, когда наши глаза встретились, и Эмерик прикоснулся пальцами к губам, посылая мне воздушный поцелуй. Несколько минут спустя он выключил телефон… наконец-то. Перед тем как подойти ко мне, он обвел взглядом зал ресторана, на его губах играла хищная полуулыбка. Я не шевелясь наблюдала за тем, как он приближается к нашему столику. Когда он очутился рядом, я подставила ему для поцелуя шею, он наклонился, от прикосновения его губ меня охватила дрожь, и он сел напротив меня. Эмерик изучал меня долгие-долгие минуты, как если бы заново открывал для себя. Этот привычный ритуал, похоже, помогал ему сбросить стресс. Я любила мгновения, когда он возвращался из своего мира в мой, я тогда казалась себе центром его вселенной, а он снова становился тем Эмериком, которого знала только я.

– Этот звонок? Ничего серьезного, надеюсь?

– Нет… Скорее хорошая новость! – ответил он с сияющим лицом и блестящими от возбуждения глазами. – Ну, если не считать новую неразрешимую головоломку в моем распорядке дня.

– Могу я узнать, что за новость привела тебя в такое состояние?

Он увлекся, как всегда, когда речь заходила о работе, а я молча слушала, как он со всеми подробностями объясняет суть вновь открывшейся возможности. Его многословная скороговорка забавляла меня.

В какой-то момент Эмерик осознал, что в последние десять минут сам задает вопросы и сам на них отвечает. Он смущенно хихикнул, перевел дух и извинился.

– Ладно-ладно, после поговорим об этом… Теперь я весь твой.

Не совсем, потому что перед нами вырос официант, намеренный принять заказ.

– Как там, в Провансе, прошло? – спросил Эмерик, когда мы снова остались вдвоем.

Я слабо улыбнулась в ответ, эта улыбка наверняка была грустной.

– Кати и Матье просили поцеловать тебя, они надеются, что ты приедешь этим летом.

– Я тоже. А твои родители?

– Я сделала то, что нужно было сделать… А так что ж, это всего лишь еще один год без них.

Он потянулся через стол, взял мою руку и ласково погладил:

– Я бы хотел быть там вместе с тобой.

– Я знаю. Только ты не волнуйся, у меня все в порядке. Сегодня был отличный день в школе, а теперь я с тобой.

И это истинная правда. Сейчас, когда он сидел напротив меня, все шло как нельзя лучше.

– Мы так долго не были вместе. – Он отпил глоток вина и поставил бокал на стол. – Даже слишком долго…

– Согласна, но что ты мог сделать?!

Он отпустил мою руку, откинулся на спинку диванчика с заговорщическим видом и посмотрел мне прямо в глаза. Я была счастлива: наконец-то мы окончательно переключились на нас двоих.

– У меня на днях родилась идея: ты должна время от времени сопровождать меня в поездках, это было бы здорово.

Я с ласковой насмешкой покачала головой и выгнула бровь. Потом наклонилась к нему, будто готовясь кое в чем признаться.

– Эмерик…

Он был явно доволен, на его лице было написано любопытство.

– Да-а-а…

– Ты забыл, что у меня тоже есть жизнь, ученики, уроки, которые надо давать…

Резкая смена настроения. Обиженное лицо. Если Эмерик чего-то хочет, то ведет себя словно капризный ребенок. Однако он быстро взял себя в руки.

– Хуже всего то, что мне нравится эта твоя жизнь… Кстати, мне уже давно не доводилось оценить твой танец…

– Приходи на выпускной концерт!

– Не собираюсь так долго ждать. И, заметь, я не сказал, что хочу увидеть, как танцуете вы все вместе – твои ученики, все остальные и ты… Сегодня вечером, знаешь ли, меня интересует только одна танцовщица.

Разделяющее нас расстояние резко сжалось, он не отрывал от меня взгляда.

– Что-нибудь придумаем, и я станцую для тебя раньше…

– Почему-то я это подозревал.

Обмен репликами позабавил Эмерика, и он восстановил безопасное расстояние между нами.

– Глупая идея пригласить тебя на ужин в ресторан, надо было сегодня вечером приехать прямо к тебе!

– Какой же ты нетерпеливый! – подколола я.

Его пальцы сомкнулись на моем запястье.

– А ты разве нет?

Как только тарелки опустели, Эмерик бросил салфетку на стол, взглянул на часы и махнул рукой официанту, прося принести счет. Я все поняла, его нетерпение позабавило меня, хотя на самом деле я в этом смысле ничем не отличалась от него. Он достал несколько банкнот из внутреннего кармана и протянул официанту.

– Тот же столик на следующий четверг, – напомнил он, выходя из ресторана.

– Уже записал! Хорошего вечера вам обоим.

– Спасибо, – ответила я.

Рука Эмерика прошлась по моему платью и нырнула в вырез на спине. От его ласки по коже пробежала дрожь, а желание, которое я прочла в его глазах, возбудило меня. Он приблизил свое лицо к моему, собираясь поцеловать, но в последний миг отстранился.

– Ты не щадишь мои нервы, – прошептала я.

– Свои тоже… Пойдем.

Едва мы открыли дверь квартиры, платье улетело к противоположной стенке, а мы очутились в постели. Мы не могли сдержать нетерпение. С самой первой встречи между нами проскакивали искры, желание охватывало нас, стоило нам оказаться вместе. Эмерик, с его уверенностью в себе и в своей власти надо мной, занимался любовью агрессивно. Я откликалась, безоговорочно отдавая свое тело в его распоряжение. Нам никогда не удавалось насытиться друг другом. Но долгое ожидание оказалось сильнее нас, и разрядка наступила быстро и внезапно.

– Конечно, мы слишком долго терпели, – прошептал он, уткнувшись в мою шею и все еще задыхаясь.

– Не поспоришь, – ответила я, запуская руку в его светлые волосы.

Он откатился на бок и крепко обнял меня. Мы долго оставались неподвижными, молча прижимаясь друг к другу. Я вслушивалась в биение его сердца.

– Я никогда не смогу без тебя, – в конце концов тихо проговорил он, и в его голосе был едва различимый оттенок грусти.

Я приподняла голову, он погладил мою щеку. Мне было знакомо это выражение лица, означающее, что он сейчас уйдет. Тоска по последним трем часам, проведенным вместе, вот-вот объявится. Слабая надежда удержать его рядом разлетелась вдребезги. Мой разочарованный вздох, разумеется, не прошел незамеченным.

– На следующей неделе все снова станет как обычно. И у нас будет больше времени, Ортанс.

Я кивнула и опустила голову.

– Все в порядке?

– Да… но когда нам удастся быть вместе всю ночь? У меня такое впечатление, будто я не спала с тобой много световых лет.

– У меня тоже…

– Ты бы мог сегодня остаться…

Он отодвинулся от меня. Что ты натворила, Ортанс.

– Мне пора идти.

Не следовало настаивать, пора бы уже запомнить. Он заперся в ванной. Я плотно укрылась одеялом и лежала не шевелясь. Комната была погружена в полутьму, только из-под двери ванной, куда он спрятался, пробивался слабый свет. Я услышала, как открылся и закрылся шкафчик, как несколько минут текла в умывальник вода. Эмерик вышел, избавившись от малейшего намека на мой запах. Он тщательно оделся, внимательно следя за тем, чтобы не осталось никаких следов наших объятий, убрав щелчком даже волосок, прилипший к пиджаку. Он подошел ко мне, ему явно было неловко. Я села, завернувшись в простыню.

– Я стараюсь, как могу, Ортанс.

Знаю…

– Я знаю.

Он положил ладонь на мою щеку, прижался лбом к моему лбу. Мы посмотрели друг другу в глаза. Когда я улыбнулась ему, на его лице нарисовалось облегчение. Мне не хотелось, чтобы он уходил с чувством досады.

– Я сделаю одну вещь, за которую тебе придется простить меня, – заявила я.

Он нахмурился, явно обеспокоенный моими словами. Я уже не могла сдерживаться и страстно поцеловала его. Он тоже поддался порыву и крепко сжал меня в объятиях. Но вскоре прервал наш поцелуй.

– Беги, – велела я.

Он выпрямился, ободренный моим поцелуем и объятием, и, перед тем как уйти, в последний раз проверил, все ли в порядке.

– Эмерик?

– Да!

Он оглянулся.

– Пришлешь смс, когда доедешь?

– Конечно… а ты не забудешь?

– Не беспокойся.

– До понедельника!

Он захлопнул дверь, а я слушала, как он сбегал вниз по лестнице. Когда его шаги стихли, я выбралась из постели и стала готовиться ко сну. После чего легла, положив рядом мобильник. Я прождала его сигнала полчаса. А потом пришло долгожданное сообщение, на которое я, как всегда, не отвечу. Но теперь я могла спать спокойно: Эмерик уже на месте, в своем шикарном загородном доме, вместе с женой и детьми.

Я даже представить себе не могла, что стану однажды номером два, любовницей, возлюбленной, другой, той, что всегда в тени. Мне ситуация не нравилась, очень не нравилась, но что поделаешь, если Эмерик совершенно неожиданно свалился на меня три года назад.

Через год после кончины родителей я еще не пришла в себя окончательно. Нервничала по любому поводу. По вечерам часто оставалась одна в школе и танцевала. В остальное время старалась держать себя в руках и выглядеть спокойной и непринужденной, чтобы не вызывать беспокойства у Бертий, Сандро, Огюста и Кати, которые сдували с меня пылинки, не давая утонуть в пучине горя. Они не знали, до какой степени я потеряна, я просто не понимала, что дальше делать со своей жизнью. Когда родителей не стало, все мои ориентиры разлетелись вдребезги. Но друзьям пора было возвращаться к собственной жизни и переставать тратить все силы на меня. Поэтому, когда боль и тоска по папе и маме, покинувшим меня, становились невыносимыми, я танцевала, чтобы разрядиться, ощутить естественные и простые эмоции и вновь обрести себя. Я позволяла музыке подхватывать и уносить меня, и движения моего тела дарили мне невероятное облегчение. Босиком, с закрытыми глазами, я перемещалась по всему пространству танцзала, не видя и не слыша ничего вокруг. В тот вечер, когда стало тихо, я остановилась посреди зала, наслаждаясь тем, что мои мышцы больше не напряжены, а я смогла, пусть и ненадолго, избавиться от мрачных мыслей. За моей спиной раздалось покашливание. Я обернулась: в зале стоял незнакомый мужчина. Ему наверняка было неловко, однако он не отвел глаза и не обратился в бегство. Я сразу подумала, что он очень, ну очень ничего.

– Добрый вечер, – поздоровалась я, делая два шага к нему. – Вы хотели о чем-то спросить?

Он улыбнулся, и только рука, которой он ерошил волосы, выдавала смущение. Я нашла, что он супер – внешность чистенького и симпатичного пай-мальчика, чуть излишнее увлечение модой, и при этом выражение лица как у нашкодившего ребенка.

– Э-э-э… да… добрый вечер… я ищу некую Ортанс…

Вот это да, оказывается, ему нужна я.

– Она перед вами! Но… разве мы знакомы?

– Подозреваю, что, будь так, я бы помнил, – пробормотал он.

Потом он хихикнул, как будто отвечая собственным мыслям, и полез в сумку.

– Я нашел на улице ваш бумажник, – сказал он, протягивая его.

Я простояла несколько секунд с открытым ртом, ошалело уставившись на него.

– Это не ваш? – забеспокоился он.

Я вздрогнула:

– Мой, мой! Но я и не заметила, что потеряла его.

Я преодолела разделявшее нас расстояние, чтобы забрать бумажник. Заметив его озадаченный вид, я сочла нужным оправдаться:

– Я немного рассеянная в последнее время!

– Вот уж точно! Вы хоть знаете, сколько он весит? Согласен, в бумажнике женщины скрыты сокровища, но не до такой же степени!

– Но он не оборвал вам руку, надеюсь?

Мы одновременно рассмеялись, искренне и непринужденно, продолжая смотреть друг на друга. Я успела заметить ямочку на подбородке, родинку на шее, острый взгляд, задержавшийся на пряди волос, которая свисала на мое плечо. Мы замолчали. Я едва не теряла сознания от участившегося сердцебиения, его присутствие мощно действовало на мое тело. Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз ощущала подобное влечение? Я постаралась, несмотря ни на что, взять себя в руки.

– Огромное спасибо… очень мило, что не поленились прийти.

– Да пожалуйста.

Его улыбка. Как устоять перед ней? Я заметила, что он мысленно раздевает меня, хоть и делает это осторожно, исподтишка. Мне это нравилось, мне хотелось, чтобы он продолжал.

– Можем пойти выпить в бар напротив, если вы не торопитесь, я только переоденусь.

Он снова послал мне улыбку, но мне вдруг показалось, что он спускается с небес на землю. Он сделал шаг назад, провел рукой по лицу, словно пытаясь проснуться. Тут-то я и заметила обручальное кольцо.

– Я бы с удовольствием, но…

Какая несправедливость, подумала я.

– Конечно. Давайте я вас провожу.

Мы прошли по коридору плечом к плечу, как если бы некая магическая сила толкала нас друг к другу, чтобы наши тела непременно соприкоснулись хоть на мгновение. Когда он уже выходил, наши взгляды снова встретились, и мы стояли так, глаза в глаза, долгие секунды. А потом одновременно стряхнули с себя наваждение. Я протянула ему руку, он осторожно взял ее в свою, его кожа показалась мне очень нежной.

– Еще раз спасибо за бумажник… м-м-м… я даже не знаю, как вас зовут.

Его ладонь сильнее сжала мою, я ответила тем же.

– Эмерик.

– Спасибо, Эмерик.

Он раздосадованно скривился, душераздирающе вздохнул и отпустил мою руку. Потом попятился, не отводя от меня глаз. После чего разочарованно покивал, развернулся и ушел. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся. В последний раз он обернулся перед тем, как исчезнуть за углом дома.

В последующие дни меня не оставляли мысли об Эмерике, о котором я не знала ничего, кроме того, что он женат. Воспоминания о нашей встрече заставляли меня замолкать посреди разговора, я витала в облаках и хотела чувствовать себя легкой и веселой. Мне казалось, что ко мне вернулась радость, и я запихнула подальше свои сомнения, мучения и планы на будущее – эти несколько минут с ним пролили бальзам на мою душу, хоть я и была уверена, что никогда больше его не увижу. Однако неделю спустя Бертий зашла за мной в репетиционный класс в перерыве между двумя уроками и сказала, что какой-то мужик хочет меня видеть. Я сразу же подумала о нем, но тут же сказала себе, что лучше бы это был кто-то другой. В любом случае это невозможно. И все-таки именно он нервно выхаживал взад-вперед по школьному коридору. Тут мое сердце едва не выпрыгнуло из груди, и с этим я не могла ничего поделать. Он заметил меня и просиял.

– Насколько мне известно, Эмерик, я ничего не теряла.

Мы приблизились друг к другу, он молчал и только пожирал меня глазами.

– Почему вы здесь? – еле слышно выдавила я. – Вам нужна информация о балетной школе?

Мы оба удержались, не засмеялись.

– Моя дочь уже записана на другие курсы, и я об этом сожалею, поверьте.

– А я нет…

Он внимательно посмотрел на меня:

– Не нужно мне было приходить, да?

– Да, не нужно было. Что вам делать здесь, со мной, в разгар рабочего дня…

– Я знаю, но…

Его прервал Сандро, который громко позвал меня на урок. Продолжая пристально смотреть на Эмерика, я крикнула коллеге, чтобы он попросил учеников подождать. Я так боялась, как бы Эмерик не исчез. Но ведь все равно это было неизбежно. Тогда я схватила его за запястье и потащила к выходу. Он с ужасом смотрел на меня, и я взяла себя в руки:

– А теперь уходите, Эмерик, так будет лучше. Уверена, у вас прекрасная семья и она ждет вас вечером дома.

Он отшатнулся, как от удара, а я решила добить его:

– Так случается в жизни, бывают встречи, которым суждено остаться только встречами.

– Если бы все было так просто, – угрюмо пробурчал он.

– А я и не сказала, что это легко.

– То есть вы, пусть и совсем немного, но все же думали обо мне?

Я едва заметно усмехнулась, он ответил тем же.

– Ортанс, можете считать меня безумцем, но я не могу работать, не могу говорить, не могу спать и нормально жить. Я думаю только о вас. Я всюду собирал сведения о вашей школе, чтобы больше узнать о вас, я хочу знать о вас все-все-все. И я не понимаю, что мне такое сотворить, чтобы избавиться от мыслей о вас.

– Вы поэтому здесь? Решили, что, если вернетесь и увидите меня, вам станет легче?

– Мне нужно было убедиться, что наша встреча – это реальность, что мне не приснилось то, что случилось с нами…

Он встал рядом со мной, прижал меня к стене. Мне он показался предельно уверенным в себе, но от моего внимания не укрылось, что он дрожит всем телом. Я была не в лучшем состоянии, в горле у меня пересохло, ноги подгибались.

– А вы не хотите в этом убедиться? – спросил он совсем тихо.

– Лучше не надо… подумайте о последствиях…

– Считаете, я о них не думал?! – взвился он. – Да я скоро свихнусь! Я не развратник. Я понимаю, что вы меня не знаете и у вас нет никаких оснований верить мне, но я никогда не изменял жене. Я не легкомысленный, совсем не влюбчивый, как по мне, любовь с первого взгляда – это из дамских романов. Но вот что получилось: вы свалились мне на голову, и я теперь не возьму в толк, что мне с вами делать.

– Забудьте меня.

– Давайте вместе поужинаем. Или хотя бы выпьем вина. В конце концов, вы же сами предлагали.

– Это плохая игра… Вы женаты, я только что узнала, что у вас есть как минимум один ребенок, и готова держать пари, что у вашей дочери есть брат или сестра…

Он кивнул, я разочарованно покачала головой.

– Не хочу сбивать вас с пути истинного и не хочу быть той, кто рано или поздно огребет по полной, а я чувствую, что с вами это вполне вероятно.

Я постаралась оттолкнуть его, он схватил мои руки, бешеный стук его сердца потряс меня.

– Отпустите меня, Эмерик, пожалуйста, проявите уважение к себе самому, к своей семье и… ко мне.

Я почувствовала его дыхание на своем лице – оно было таким же прерывистым, как и мое.

– Не могу, Ортанс. Я не в состоянии бороться, не понимаю, что со мной происходит… прости меня…

И он меня поцеловал. Я не сумела противостоять власти этого поцелуя.

С тех пор прошло три года. Мы успели много раз обменяться словами любви, вместе поплакать и поиронизировать над ситуацией, в которую угодили. Эмерик вернул меня к жизни. С ним я хохотала, кровь пульсировала в венах и лихорадка охватывала тело, когда он был рядом. Ловя его взгляд, я чувствовала, что существую, что я любима. Тем не менее я бы никогда не поверила, что стану той, кто ждет, протестует, бьется головой об стенку, когда ее любовник уходит, чтобы вернуться к семье. Как я могла подумать, что однажды буду вызывать отвращение у себя самой. Эмерик превратился в мастера вранья и двойной жизни, в топ-специалиста по лавированию. У нас, как у всякой пары, появились свои привычки и ритуалы. Мы встречались вечером по понедельникам и четвергам и, если наши расписания позволяли, иногда обедали вместе – маленький бонус, как он это называл. Вскоре гостиница показалась нам слишком вульгарной, наши отношения были достойны лучшего. Поэтому Эмерик появился в моей квартире, освоился в ней, и время от времени мы там ужинали, как если бы это был наш общий дом. Иногда ему удавалось остаться у меня на ночь. Летом он всегда находил способ приехать в “Бастиду”, и это были два дня полного счастья. Он был со мной и только со мной, я могла брать его за руку на улице, я целовала его, когда мне этого хотелось, запретов здесь не существовало. Он знал моих друзей и ценил их, они отвечали ему взаимностью, хоть и беспокоились за меня по любому поводу. Но в наших отношениях были, естественно, и свои темные пятна. Меня не существовало. Ни один его друг или знакомый не догадывался обо мне. В моменты паники мне приходило в голову: случись с ним что-нибудь, я об этом никогда не узнаю. Никто не сообщит, что он заболел или ему грозит опасность или еще что похуже… Эмерик избегал малейшего риска, поэтому, несмотря на мои уговоры, отказывался завести второй телефон или использовать в общении какой-нибудь наш личный шифр. Поэтому мне категорически запрещалось звонить ему, отправлять эсэмэски и даже отвечать на его сообщения, я никогда не могла сделать ему подарок или сунуть наше фото в его бумажник, тогда как его фотография всегда была со мной. В самом начале мне казалось, будто я сумею все оборвать, но совсем скоро я убедилась, что не способна на это – я безумно влюбилась в него. И чем больше времени проходило, тем глубже мы увязали в наших чувствах и в наших отношениях, которые иногда казались вовсе и не отношениями. Я ждала. Чего? Если разобраться, не многого. Я так и оставалась той, другой. Только при этом условии я могла его сохранить, так что приходилось смириться, хочешь не хочешь.

Обычный субботний вечер. Перевалило за полночь. Мы с Сандро поужинали в ресторане Стефана, мужа Бертий, а потом направились в ночной клуб, где бывали все последние годы. Я сидела у стойки, потягивая первый за вечер дайкири, за которым последует множество других, и наблюдала за своим другом, который вышел на охоту. Он мог заставить танцевать самых неуклюжих и сделать так, что они казались сексуальными и грациозными. Я обычно выжидала дольше, чем он, перед тем как появиться на танцполе: я знала, что стоит начать, и я уже не остановлюсь, разве что на минутку, чтобы проглотить очередной коктейль, который помешает выйти из транса. И всякий раз, сидя у стойки, я задавала себе вопрос, не сбежать ли. Зачем мне нужно каждые выходные одурманивать себя? Я допила свой дайкири, к этому моменту все вокруг уже было как в тумане, уши заткнуты плотными пробками электронной музыки, включенной на предельную громкость, – отлично, я готова, – я повертела головой, чтобы щелкнули шейные позвонки, и, ни на кого не взглянув, пробилась сквозь толпу ритмично движущихся тел в центр танцпола. И все, я была уже не я, а только движение, пот, полная свобода, я отключилась от всех переживаний. Потеряла контроль над собой. Забыться, создать вокруг и внутри себя вакуум. Я неистово отплясывала, чаще с закрытыми глазами, выходила в параллельное измерение и надолго застревала в нем. Без этого транса мне не обойтись, он создавал иллюзию освобождения. Время от времени, ощутив на своем теле чью-то настойчивую ладонь, я сбрасывала ее, решительно отвергая любые поползновения незнакомцев. Но благодарно откликалась на прикосновения Сандро, обеспечивающего мое спокойствие и ограждающего от приставаний тупых субботних донжуанов, и получала огромное удовольствие, зажигая с ним. Те минуты, когда мы позволяли себе танцевать вместе, были, конечно, своего рода демонстрацией силы, поскольку мы не скрывали свой профессионализм и безудержное стремление к самовыражению, мы были слишком опьянены, чтобы беспокоиться о впечатлении, которое произведем на окружающих. Иногда, в мгновения, когда сознание пробуждалось, передо мной всплывало лицо Эмерика, и мне приходило в голову, что, если бы он увидел меня такой, он бы слетел с катушек. Я была бы не против преподать ему этот маленький урок. Стоя в очереди в туалет вместе с юными барышнями, чья свежесть граничила с наглостью, я регулярно ловила их взгляды, в которых читалось, что я для них старуха. Мое отражение в зеркале наглядно объясняло мне, почему на их лицах читается насмешка: краска потекла, лоб блестит от пота – близость сорокалетия не скрыть. Как следствие, я заказывала очередной дайкири, чтобы совсем забыться и показать, что по выносливости им меня не обставить.

Воскресный полдень. Физические кондиции позволяли мне, естественно, оставаться на сцене до самого утра, однако возраст мешал восстановиться всего за четыре часа сна, в отличие от давешних девчонок, которым накануне я бросала вызов и которые к этому времени наверняка уже были свежими, как весенний ветер. Я не без труда выбралась из постели, раздернула занавески, яркое зимнее солнце ослепило меня, и я едва справилась с желанием вернуться в полутьму под одеялом. Отяжелевшие ноги кое-как донесли меня до ванной. Опершись о край умывальника, я провела тщательный осмотр. Ну и вид у меня – прямо скажем, отвратительный: под глазами черные круги, оставленные тушью, морщины гораздо глубже, чем обычно, серый цвет лица. Единственный выход – не тянуть и быстро залезть под душ.

Погода была солнечной, я открыла окно и подошла к столу. Да, было еще прохладно, но, возможно, свежий воздух развеет это странное ощущение пустоты, охватившее меня сразу по пробуждении. Обернув голову махровым полотенцем, я съела плотный, насыщенный витаминами завтрак. После этого решила, что следует очистить организм от токсинов, надела спортивный костюм, кроссовки и захлопнула за собой дверь. Я бежала рысцой, с наушниками на голове, стремясь не показать выдающиеся результаты, а всего лишь как следует пропотеть. Спрятавшись в свою музыкальную шкатулку, я забывала, что ноют и саднят онемевшие мускулы, забитые ядом после вчерашних злоупотреблений, которые я, впрочем, повторю меньше чем через неделю.

Нужно было наплевать на усталость и как можно полнее выложиться, избавиться от отрицательной и нездоровой энергии, а взамен подзарядиться положительными импульсами. Проще сказать, чем сделать. Я витала в облаках и не замечала никого вокруг, как если бы все парижане покинули город. Я бежала, меня никто не знал, я была одна, я отбросила все свои вопросы, все сомнения. Я чувствовала, как внутри меня нарастает глухой, необъяснимый страх. Он вел себя подло, норовя неожиданно вынырнуть на поверхность, причем проделывал это все чаще, а я не могла его побороть. Я добежала до Люксембургского сада. Жажда вынудила меня сделать остановку. Я купила воду у уличного торговца, села в кресло у пруда и за несколько минут наполовину осушила пол-литровую бутылку. Сухость во рту, не отпускавшая меня с самого пробуждения, наконец-то прошла. Я засмотрелась на детишек, запускающих кораблики, они были такими милыми. Многие расстегнули куртки, радуясь хорошей погоде и ранней весне, значит, некоторые завтра проснутся с простудой, потому что солнце в начале марта обманчиво.

Мои воскресенья были похожи одно на другое, как и субботы. Наблюдая разные семейные или дружеские встречи, я неизбежно задавалась вопросом, чем сейчас занят Эмерик. Достав телефон, я в тысячный раз за эти выходные перечитала его последнюю эсэмэску, ту, что он обычно присылал мне по пятницам около семи вечера, стоя в пробке на кольцевой дороге, когда я проводила свой последний на неделе урок. И каждую пятницу он писал примерно одно и то же:

Я думаю о тебе, я скучаю по тебе, хороших выходных, целую, до понедельника! Э.

Иногда он вспоминал наш вечер накануне, говорил, какая у меня потрясающая кожа, как хороши были наши поцелуи, наш смех. Воскресенья он проводил дома или у друзей в окружении детей, он наверняка с удовольствием входил в роль счастливого отца семейства – а он таким и был, я не сомневалась. Я ощутила привычный, так хорошо знакомый воскресный укол в сердце и сразу узнала его. Мы редко говорили о его семейной жизни, еще реже о его отношениях с женой, я хотела как можно меньше знать об этом – того, что мне известно, более чем достаточно, – я предпочитала держать его другую жизнь на расстоянии, чтобы не подпускать к себе ревность и чувство вины. Тем не менее вопросы в голове вертелись… Есть ли у него проблемы в отношениях с женой? Подозревает ли она что-то? Часто ли он занимается с ней любовью? Такой же он с ней разговорчивый, как со мной? Ходят ли они вдвоем куда-нибудь повеселиться? Прижимается ли он к ней, чтобы вдохнуть запах ее шеи и легонько прижать зубами кожу? Он с ней такой же веселый, нежный, чуть-чуть властный и своенравный, как со мной? Притворяется ли он, чтобы сохранить видимость согласия в семье? Да, конечно, бывало, что я кричала, даже вопила и мне хотелось расколошматить все, что попадется под руку. Когда я бушевала, он не произносил ни слова. Поняв, что я выдохлась, он сдержанно произносил “Я тебя люблю”. И я опять не могла устоять.

Детский визг заставил меня встряхнуться; пора было возвращаться, иначе я так и буду до ночи пережевывать невеселые мысли. Я начала бороться с собой, пытаясь вырваться из плена воскресной меланхолии, и уже собралась побежать домой в хорошем темпе, чтобы окончательно добить себя, как вдруг застыла, почувствовав, что завибрировал телефон. Эмерик. Я уставилась на экран, не веря надписи, высветившейся на нем, и забывая ответить – еще немного, и я бы пропустила вызов. Но я взяла себя в руки и с трудом выдавила тихое “алло”.

– Я уж боялся, что ты не ответишь, Ортанс.

Он говорил нормальным голосом, не шептал, не казался озабоченным, грустным или перепуганным.

– Все в порядке? Что-то случилось?

– Ничего особенного. Просто захотелось услышать твой голос.

– А-а-а…

Это было почти невероятно. Хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать подобные звонки, к тому же в воскресенье. Я сосредоточилась на нем и не замечала ничего вокруг.

– Что хорошего поделываешь?

– Я в Люксембургском саду.

– С кем?

Проснулся инстинкт собственника. Но если я вынуждена ждать его, пусть и он терпит мою независимость и свободу. Я знала, что такое понимание ситуации пробуждает в нем ревность, но одновременно делает меня еще более сексуально притягательной… Я закружилась, танцем выражая ту легкость, которую он только что подарил мне. Пальцы вцепились в телефон, словно стараясь удержать Эмерика рядом, не дать ему исчезнуть.

– Я одна, сражаюсь с похмельем – мы с Сандро вчера погуляли.

– Понятно… К тебе никто не приставал?

Должна признаться, мне нравилось, когда он ревновал. Но ему было не о чем беспокоиться. По иронии судьбы я хранила ему верность.

– Какой ты любопытный…

Я замолчала, сделав загадочную паузу и только потом засмеялась над его реакцией. Вскоре он тоже присоединился к моему веселью:

– Ты знаешь, как я нервничаю, когда ты так себя ведешь.

– Да, знаю, но тебе самому это нравится, и попробуй возразить.

– Я скучаю по тебе, Ортанс.

Меня охватила безумная радость, я заулыбалась так широко, как мне редко удавалось.

– И я по тебе скучаю.

– Я так хотел бы быть с тобой, знаешь.

В его голосе вдруг зазвучало с трудом сдерживаемое раздражение.

– Мне пора, – сказал он, помолчав несколько секунд.

– Хорошо, я тебя целую.

– И я тебя. До завтра.

Этих нескольких минут разговора хватило, чтобы развеять мое тоскливое настроение. У него словно бы имелся радар, улавливающий мою подавленность. Я вернулась домой, успокоенная и умиротворенная.

Глава третья

Каждый понедельник мы проводили утреннее совещание. Хотя, конечно, совещание – слишком громкое слово для неполных двух часов, во время которых мы, не торопясь и попивая кофе, обсуждаем проблемы планирования, расписания или же подготовки к выступлениям. В этот понедельник я прибежала веселая и довольная после неожиданного звонка Эмерика, точно зная, что у нас будет на повестке дня.

– Ку-ку! – пропела я, бросая на стол пакет из булочной.

– Ты чудо! – воскликнул Сандро и послал мне воздушный поцелуй.

– Спасибо, – Бертий ограничилась односложным ответом, произнесенным ее знаменитым мягким тоном.

Нахмуренные брови коллеги не произвели на меня впечатления. Такое бывало нередко, так что я привыкла. Тем не менее я вопросительно глянула на Сандро. В ответ он пожал плечами: ему было известно не больше, чем мне. Несколько минут спустя мы сгрудились вокруг стола, держа кофе в руке и шукетку[4] в зубах. Я взяла слово первой:

– О’кей, для хорошего начала недели давайте поговорим о летних курсах в этом году.

Глядя вдаль, я просияла, заранее представляя себя в “Бастиде”.

Когда мы взяли школу в свои руки, я в самый первый год придумала и организовала в “Бастиде” летние курсы: вела запись, сдавала комнаты, направляла желающих в разные мастерские, распределяла собранную оплату – часть шла в “Бастиду” на ее содержание, а другая причиталась самой школе. Большинство участников были сценическими танцорами, прошедшими через руки Огюста, которым требовалось отшлифовать мастерство, и они предпочитали делать это в приятной обстановке и под ярким солнцем. Первые два лета нас принимали папа и мама. Никогда не забуду, как они были счастливы, когда их большой дом заполнялся танцорами и музыкантами. Они даже взяли на себя близнецов Бертий, которые тоже приехали – мои родители со вкусом изображали дедушку и бабушку. После их смерти я продолжила начатое. Больше всего я мечтала, чтобы это стало традицией. Усадьба превращалась в огромный танцевальный зал; во время уроков как таковых мы по очереди заполняли студию. Кроме того, я проводила занятия на открытом воздухе, а по вечерам мы собирались вокруг бассейна, чтобы повеселиться. Всегда находился кто-нибудь, кто доставал гитару или сакс. Под звездным небом разносилась музыка. Я могла до рассвета танцевать в парке босиком с бокалом в руке. Сколько восходов солнца мы встретили? Ритм занятий был спокойным, комфортным для каждого участника и зависел от того, что он хотел усовершенствовать или отработать. Все вставали, когда хотели, ориентируясь на свою ежедневную программу. Ни Сандро, ни я никогда не брали на себя утренние уроки, все они доставались Бертий, ранней пташке, как и положено образцовой матери семейства. Все было продумано так, чтобы вернуться к простому и естественному наслаждению танцем. Наш девиз: набраться сил, отдохнуть, восстановить свое тело, вернуть связь с эмоциями, обходясь без давления строгого распорядка и парижской суматохи. У нас даже открывались кулинарные курсы, когда приезжал Стефан и становился к плите, чтобы научить всех желающих заботиться о себе и правильно питаться. Как же мне хотелось поскорее там оказаться! Скоро я начну считать дни до отъезда.

– Ау, Ортанс! Ты еще с нами?

Решительный голос Бертий вернул меня в Париж и в настоящее время. Ее напряженное лицо вызвало у меня плохое предчувствие.

– Извини, я уже перенеслась туда! – весело воскликнула я в надежде, что мое хорошее настроение передастся ей.

Оценив выражение лица Бертий, я поняла, что этого не произошло.

– Послушай, хорошо, что ты сама заговорила о лете…

– Почему? Хочешь предложить какие-то идеи? Есть пожелания?

– Я как раз собиралась кое-что обсудить с тобой. Давай будем действовать здраво… Пора подумать о том, чтобы закрыть летние курсы.

У меня перехватило горло. Только что Бертий предала меня, провозгласила не подлежащий обжалованию приговор. Кому? Мне, кому же еще…

– Что? Но… Но почему?

Это неожиданное решение раздавило меня.

– Мне очень жаль, но постарайся понять. Закрывать школу на все лето сразу после выпускного концерта – это несерьезно. Конечно, было супер – проводить в июле летние курсы у твоих родителей, но, между нами, это непрофессионально, там скорее сплошная веселуха, чем учеба. А мы уже вышли из этого возраста.

И она продолжила, не дав мне времени возразить:

– Мы задыхаемся от заявок на проведение летних классов в Париже, можно было бы собрать интересных людей, с более широкими запросами. К тому же они принесут нам больше денег. Мы всегда знали, что курсы в Провансе – временное решение…

– Ну да, конечно, – с трудом выдавила я еле слышным голосом.

– Это не назло тебе, честное слово. Постарайся найти положительные стороны, ладно? Не торопись, обдумай все спокойно и скажи мне, что ты об этом думаешь. Помни, что я рассчитываю на твое участие в моих новых летних программах.

Что я об этом думаю, Бертий? Что ты только что лишила меня одной из самых больших радостей, сославшись на интересы школы, как если бы всем руководила только ты. А ведь до сих пор руководство всегда было коллегиальным. Что я могу тебе сказать?

– Ты права.

– Можно приехать к тебе в августе? – поинтересовался Сандро. – Мне будет не хватать коротких каникул в Провансе.

Уж не знаю как, но я нашла в себе силы улыбнуться ему. Даже Сандро как будто не был шокирован предложением Бертий. Похоже, у меня проблемы…

– Я рада, что ты так к этому отнеслась… Честно говоря, летние курсы – только первый этап, я бы хотела вам предложить еще кое-что. – Моя спокойная реакция ободрила ее.

Что еще свалится нам на голову? Новые планы явно наполняли ее бурным энтузиазмом. Я ни за что бы не подумала, что она может так загореться – от нее практически исходило сияние. Какое у меня право тормозить ее порыв? Даже если я хотела только одного – во весь голос завопить, что я против, – мне оставалось лишь молча выслушать ее.

– Говори, мы готовы, – кое-как выдавила я.

– Почему бы нам не пригласить еще одного преподавателя? Мы могли бы открыть больше классов. Набрать больше учеников.

Я была потрясена. До сих пор нас вполне устраивала маленькая компания, которую мы выстроили. Никогда, совсем-совсем никогда не заходила речь о том, чтобы конструировать что-то другое или изменить масштаб нашей танцшколы.

– По-моему, ты немного забегаешь вперед, давай все спокойно обдумаем, согласна?

На ее лице было написано недоумение.

– Ортанс, я уже пыталась поговорить с тобой, но ты неуловима. Мотаешься между школой и… Эмериком, с тобой невозможно что-либо серьезно обсудить.

Она с вызовом посмотрела на меня, прекрасно зная, что мне нечего возразить. Я сдалась и кивнула, приглашая ее продолжать.

– Нам нужно ответить на требования объективной реальности. Учитывая наш опыт, мы, я уверена, сможем достойно сделать это. Вот уже пять лет мы успешно руководим школой, так что пора нам подниматься на следующий уровень! Мы должны вести себя как серьезные и амбициозные профессионалы – и ради наших учеников, и ради нас самих. Мы обязаны развиваться, показать другим танцевальным школам, что мы существуем и что с нами нужно считаться.

Ее глаза сверкали, в голосе звучала решимость.

– Мне нравится! – Сандро был полон воодушевления и даже вскочил со стула.

– А ты что молчишь, Ортанс?

Бертий не сознавала, какой удар мне нанесло ее намерение отменить летние курсы. Мне казалось, меня бьют молотком по голове, загоняя глубоко под землю. Но я должна что-то ответить. У Сандро и Бертий всегда было больше амбиций, чем у меня, у них лучше получалось заглянуть в будущее. Наверное, пора и мне немного повзрослеть.

– Гениально! – заставила я себя ответить.

– Правда? Отлично! Я боялась, что ты будешь против! Обдумайте, чего бы вам хотелось, и мы вернемся к этой теме в ближайшее время. Я намерена ковать железо, пока горячо!

– Договорились.

Сандро потирал руки, готовый приступить к работе. Я же сдержалась и не высказала свои сомнения, пришлось подчиниться выбору большинства и как-то встряхнуться, невзирая на шок. Возможно, не так уж она не права.

Вечером я собралась уходить, час с лишним провозившись с бумагами. Я устала и все еще не могла прийти в себя от планов Бертий и Сандро по расширению школы. В утреннем разговоре я участвовала с переменным успехом, демонстрируя фальшивый пыл, однако понимала, что подругу мне не обмануть, слишком хорошо мы знаем друг друга. Нужно было срочно взять себя в руки и, главное, найти в себе силы, чтобы искренне поддержать ее планы, а не ломать комедию. Однако в данный момент у меня оставалось единственное желание – поскорее встретиться с Эмериком и отвлечься от этих проблем. Перед самым уходом я увидела на телефоне десять пропущенных вызовов от него за двадцать минут. Когда он такое проделывал, я злилась. Мне было точно известно, что нет никакой срочности или трагедии. Если у него появлялась возможность позвонить мне… он был уверен, что я свободна ровно так же, как и он. И названивал до тех пор, пока я не сниму трубку. Плевать ему, что у меня есть своя жизнь и работа. Однако в этот раз, вопреки установившемуся порядку, он оставил мне сообщение после последнего звонка.

Ортанс, перезвони мне!

Довольно-таки лаконичное послание. Но, несмотря на свою лаконичность, экстраординарное по содержанию: он просил меня перезвонить!

Эмерик немедленно откликнулся:

– О! Наконец-то! – весело сказал он. – Ты где?

– Еще в школе. А в чем дело?

– Отлично! У тебя есть с собой платье и туфли на высоких каблуках?

– Найдутся, я думаю. Так в чем все-таки дело?

– Заеду за тобой через двадцать минут, сбежим ото всех. У нас будут целые сутки вдвоем и только вдвоем… ну, или почти, в Лилле… если честно, мне пришлось назначить там рабочую встречу на завтрашнее утро, но на это время я тебя записал на массаж. Ну как тебе моя программа?

Я онемела. Усталость немедленно улетучилась. Осталось лишь единственное желание – броситься ему на шею и чтобы он поскорее оказался тут, и главное, чтобы мы оба очутились далеко-далеко. Даже если я и догадывалась о возможных осложнениях… Я встретила любопытный взгляд Сандро, прислонившегося к двери кабинета.

– Дай мне время собраться.

– Я примчусь, как только смогу, будь готова, не хочу терять ни минуты из тех, что мы можем быть вместе.

Я зачарованно уставилась на замолчавший телефон, вид у меня был явно блаженный.

– Классный звонок, да? – вкрадчиво спросил Сандро.

Мое смущение забавляло его, он догадался, что я что-то задумала. Подошел ко мне поближе и предложил:

– Признайся дядюшке Сандро.

Я не заставила себя просить и все ему выложила, в мыслях уже с Эмериком, счастливая и полная планов.

– Какой милый сюрприз он тебе устроил. Ты нуждаешься в том, чтобы почаще быть с ним, тебе сейчас тяжело, это очевидно…

Его проницательность привела меня в замешательство.

– Не притворяйся, будто удивлена! Я вижу тебя насквозь.

Замечание Сандро вызвало у меня нервный смешок.

– Не спорю… извини, если я раздражалась по любому поводу.

Он отмел мои возражения взмахом руки.

– Ладно, как я понимаю, мне нужно будет подменить тебя завтра. Я прав?

Я повисла у него на шее и крепко обхватила руками. Он весело покачал меня из стороны в сторону. Я была уже далеко, счастье затопило меня. Мне не хотелось скрывать свою радость в предвкушении приближающейся встречи.

– Не беспокойся, Ортанс. Беру Бертий на себя, если ты не против?

Как здорово, что он есть, я ведь даже не подумала об этом.

– Кто тут меня упоминает?

Катастрофа. Мое бегство может вывести ее из себя. Сандро отпустил меня, заговорщически подмигнул и подошел к ней. Она недоверчиво вздернула бровь, зная нас достаточно, чтобы заподозрить подвох.

– Что это вы затеваете?

– Да ерунда, я ее завтра заменю.

Она сжалась, как тугая пружина, лицо окаменело, словно у статуи.

– На каком уроке?

– Почти на всех. Оставшиеся возьмешь ты!

– Это что-то новенькое, – язвительно среагировала она.

Чтобы умаслить Бертий, он положил ей на плечи свои большие ладони.

– Милый друг устроил ей сюрприз. Надо им помочь! Кстати, у тебя в шкафу не найдется какого-нибудь достаточно сексуального платья?

Она резким движением высвободилась и направилась ко мне, угрожающе вытянув указательный палец.

– Это уже перебор, Ортанс! Ты считаешь, что мы должны стоять на ушах всякий раз, когда Эмерику придет в голову очередная блажь?! У нас с Сандро тоже есть своя жизнь! И с таким подходом школа явно не будет двигаться к успеху!

– Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь?! Ну да, все получилось в последнюю минуту, но я здесь вкалываю не меньше вашего! Тебя что, моя работа не устраивает? А что мы можем поделать?! Раз в кои-то веки подвернулась возможность побыть подольше вместе, а ты пытаешься все испортить!

– Как ты собираешься объяснить свое отсутствие ученицам? С какой стати нам брать на себя твою работу только потому, что вы встречаетесь, когда ему удается сбежать от жены! И как только он это проворачивает?!

Ее жестокость лишила меня дара речи. Использовать двойную жизнь Эмерика, чтобы больно задеть меня, заставить расплачиваться за то, что сегодня утром ее идеи не вызвали у меня энтузиазма, – это так легко и так подло. Она даже не подозревала, как я стараюсь во всем угодить ей, лишь бы избежать конфликтов.

– Но это низко, Бертий.

– Нет, это правда и ничего другого, кому-то надо время от времени возвращать тебя на грешную землю.

– Эй! Успокойтесь, девчонки! – вмешался Сандро. – Иди собирайся, Ортанс, а ты, Бертий, оставь ее в покое!

– Ты ее, как всегда, защищаешь! Бред какой-то, – зло прошипела она.

Она ушла, хлопнув дверью. Я была ошеломлена, ошарашена тем, что только что произошло.

– Не стой столбом, – поторопил меня Сандро. – Эмерик будет ждать. Я ее успокою, не волнуйся. Давай шевелись, потом обо всем поговорим.

На мгновение мне стало стыдно.

– А как же мои ученицы…

– Все в порядке, я разберусь.

Он произнес именно те слова, в которых я нуждалась. Я поблагодарила его, в последний раз стиснув в объятиях, а потом помчалась в свою раздевалку за вещами. Отыскала там платье и туфли на высоком каблуке, в которых иногда танцевала. Перед тем как выйти из школы, я заглянула в стеклянную дверь кабинета Бертий. Двигалась она грациозно, как всегда, однако на лице легко прочитывалась злость, она так и не успокоилась. Ничего не поделаешь, урегулирую проблему, когда вернусь.

Держа над головой сумку, чтобы спрятаться от дождя, я выбежала на улицу и едва не поскользнулась на мокром асфальте. В последнюю минуту я удержалась на ногах, однако правая щиколотка громко запротестовала. Я забралась в машину к Эмерику и почувствовала себя спасенной и защищенной от всех угроз. Он стер дождинки, оставшиеся на моем лбу и щеках, и долго изучал меня. Потом нахмурился, и я различила на его лице подозрение.

– Ты не рада, что мы едем?

– Еще как рада! Просто мы малость поцапались с Бертий. Ты ее знаешь… Да плевать я хотела, главное, мы вместе.

И я поцеловала его.

Прислонившись к спинке кровати, небрежно развалясь и сцепив руки на затылке, Эмерик не отводил от меня глаз, пока я снимала одежду. Я чувствовала его взгляд и купалась в нем. Я всласть использовала свое грациозное тело и его притягательность для Эмерика. Делала вид, что не обращаю на него внимания, но знала, что так его желание становится еще острее. Я непринужденно курсировала между спальней и ванной в изысканном белье. Перед зеркалом поднимала волосы на макушку, обнажая затылок и шею и притворяясь с капризной гримаской, будто колеблюсь. Пока красилась, нарочито выгибалась, осознавая гипнотическое действие, которое оказывает на него изгиб моей талии. Как вдруг я почувствовала, что атмосфера полностью изменилась. Еще мгновение назад Эмерик был готов тащить меня в постель. А теперь в номере воцарился арктический холод. Я обернулась и поняла, что мои опасения подтверждаются: его тяжелый взгляд, казалось, вот-вот раздавит телефон. Я подошла к Эмерику. Никакой реакции. Я села рядом и посмотрела через плечо на дисплей. Три неотвеченных вызова из дома. Я поборола раздражение, нежно провела рукой по его волосам, стараясь успокоить, чтобы мне опять было хорошо с ним.

– Могу помочь справиться с угрызениями совести?

– Извини.

– Дай мне окончательно собраться, на время забудь обо мне. Выйди и сделай то, что нужно, а потом вернешься ко мне, договорились?

У меня нет выбора: он должен перезвонить, а я должна пожертвовать несколькими минутами с ним. Это очень больно, но такие уж у нас отношения. Я делю любимого мужчину с его семьей и не могу позволить себе истерику сегодня вечером, когда он со мной в совершенно потрясающем месте. Эмерик поцеловал меня в шею, встал и глубоко вздохнул, явно чтобы набраться храбрости. Я не шелохнулась. Перед тем как выйти, он обеспокоенно покосился на меня:

– Все будет в порядке, когда я вернусь?

Я нежно улыбнулась ему:

– Что до меня, все будет в порядке, обещаю.

– В таком случае я тоже обещаю.

Спрятавшись за шторой, я следила с нашего верхнего этажа за тем, как он вышагивает по внутреннему дворику. Слова Бертий не шли из головы. Настроение резко переменилось. Мне было противно наблюдать за тем, как он звонит жене, я начала уставать от всего этого. Кто я такая, в конце концов? Женщина, с которой он спит дважды в неделю и которую тайно везет в роскошный отель. Как я могла пасть так низко? Похоже, у меня не осталось ни капли самоуважения… Быть может, я, как дура, продолжаю верить, что однажды он придет ко мне, чтобы остаться навсегда. Но он ведь никогда мне ничего не обещал. Получается, я всегда расшифровывала в свою пользу любые знаки, чтобы убедить себя, будто наша история достойна того, на что я соглашаюсь. Он любит меня – его признания дают мне силу, но одновременно лишают способности трезво оценить ситуацию и усомниться в его чувствах. Все служит мне предлогом, чтобы оправдать его… Я верю каждому его слову…

Почему я все же поддалась в тот единственный раз, когда мне хватило решимости расстаться с ним? Зачем я вернулась, чтобы снова и снова мучиться одиночеством, чувством вины и отвращением к себе?

К тому моменту мы уже полтора года урывками встречались, и я устала от наших отношений: время шло, а он не принимал никакого решения, уклонялся от ответов на мои вопросы. И все же мне не хватало духу порвать, бросить Эмерика. Забыть, подвести черту подо всем, что мы пережили вместе – ведь некоторые моменты были едва ли не совершенными, и я так сильно любила его. Но однажды, когда мы собрались вместе пообедать, я не выдержала. Погода была великолепной, но наш подпольный образ жизни не позволял нам насладиться солнцем и выбрать столик на террасе, как это сделала бы любая нормальная пара. Я уже подошла к ресторану, где была назначена встреча, но в последнюю минуту, когда он еще не успел меня заметить, развернулась и спряталась в нишу дома напротив, чтобы понаблюдать за ним в последний раз. Я стояла и ждала в полутьме, зная, что он в конце концов позвонит. Он и позвонил, как я предполагала. Ему хватило самонадеянности сделать мне выговор за опоздание и за то, что я не предупредила его, как будто напрочь забыл о том, что мне категорически запрещено звонить. И тогда я объявила, что больше не приду, а он тут же запаниковал, едва ли не закричал в телефон, наплевав на конспирацию. Он настаивал на том, чтобы мы встретились еще раз, размахивая, как флагом, силой нашей любви.

– Наши отношения ведут в тупик, – ответила я. – Зачем нам продолжать их? Я уже приняла окончательное решение, и еще одна встреча его не изменит.

Я увидела, как он выскочил из ресторана и забегал по тротуару перед входом. Мое сердце не выдерживало, я сражалась с желанием броситься в его объятия и умолять забыть мои последние слова. Я, однако, не имела на это права.

Все следующие недели он буквально домогался меня: безостановочно названивал, засыпал сообщениями голосовую почту, ежечасно слал эсэмэски, даже звонил в школу. Я старалась вернуться домой попозже, и меня провожал Сандро – из опасений, что Эмерик меня поджидает. Я все время была настороже, потому что сама себе не доверяла, не знала, как поведу себя, если он окажется рядом. Я худо-бедно справлялась с занятиями, но перестала есть, ночью спала мало или вообще не спала, часами отчаянно рыдала, тоска по нему грызла меня. Лежа в темноте, я вновь и вновь слушала его сообщения, объяснения в любви – он говорил, что не может без меня, что живет в аду. Страдание, которое я себе навязывала, было мне необходимо, я чувствовала потребность услышать его голос, полный отчаяния. И вот однажды он перестал подавать признаки жизни. Сандро признался, что серьезно поговорил с ним, когда он в очередной раз позвонил в школу. Попросил оставить меня в покое. Эмерик подчинился, наверняка впервые в жизни. И тут-то, когда я поняла, что потеряла его навсегда, страдание окончательно захлестнуло меня. Поэтому я ослабила бдительность и вернулась к прежней рутине. Эмерик воспользовался образовавшейся брешью, его исчезновение из моей жизни было продуманной уловкой, сознательно выбранной стратегией, чтобы заставить меня сдаться. Однажды вечером, почти ночью, раздались три удара в дверь. Это был он. Меня потряс землистый цвет его лица, ввалившиеся глаза. Я задрожала всем телом.

– Уходи, – прошипела я.

Он ворвался в прихожую и набросился на меня, а у меня не было ни сил, ни желания оттолкнуть его. Мы занялись любовью прямо на полу, это был грубый, мучительный, потрясающий секс. И все началось сызнова.

Мы с ним никогда не вспоминали об этом. Я решила еще усерднее сдерживать свои порывы, избавить Эмерика от бесполезного давления. Мне недоставало воли, чтобы угрожать ему или снова уйти от него – и это факт, с которым я вынужденно смирилась. Когда мы были вместе, я брала то, что он давал, и делала все, чтобы эти минуты были близки к совершенству. Моя жизнь была посвящена тому, чтобы удержать его, сохранить для себя. Я принципиально перестала требовать от него больше, чем он мог мне дать. Иногда в моем воображении всплывала его жена, притом что я даже не догадывалась, что она из себя представляет. Я старалась побыстрее избавиться от этих видений, отогнать их как можно дальше. Когда ревность душила меня, я напоминала себе или убеждала себя, что любовь ее мужа принадлежит мне. Я была бы рада возненавидеть ее, но у меня не получалось. Если чувство вины терзало меня так, что хотелось завыть, я мысленно перечисляла все принесенные мной жертвы. Мне бы очень хотелось не любить Эмерика так сильно, но это тоже было невозможно. Он был моим наркотиком. А я – наркоманкой, не способной отказаться от дозы.

Но вот он закончил разговаривать с домом, и я стряхнула тягостные воспоминания. Перед тем как погрузить комнату во тьму, я в последний раз заглянула в зеркало: я красива, мужчина, которого я люблю, оценит мою красоту, и мы проведем великолепный вечер. Все остальное я постаралась выбросить из головы – его другую жизнь, раздражение и ядовитые стрелы Бертий, – все это казалось мне сейчас пустой мелочью. Он ждал меня возле лестницы. Его сияющие глаза и спокойное лицо подсказали мне, что в ближайшие часы он будет со мной, и только со мной. И черт с ней, с моей гордостью.

Я положила голову Эмерику на плечо, он играл моими волосами, чтобы скрыть растерянность. Наше молчание было тяжелым, тоска уже вступила в свои права, праздник подходил к концу. Вчера казалось, что впереди у нас много дней – пусть и не вся жизнь, если говорить обо мне, – но время утекало между пальцев, и это впечатление быстро бледнело. Энтузиазм испарился. Когда мы сможем сбежать еще раз?

– Что у тебя вчера приключилось с Бертий? Вы поругались из-за нашей авантюрной затеи?

Я печально кивнула, подумала о том, что ждет меня по возвращении, и заранее почувствовала усталость. Я рассказала ему в самых общих чертах о бурной дискуссии с Бертий, умолчав, естественно, о ее замечаниях по поводу наших с ним отношений и о своей, более чем сдержанной, оценке планируемых ею изменений в школе. Потому что когда я раньше упомянула ее идею, он увлекся ею, а я промолчала, не рискнула сказать, что не согласна с ней – боялась его разочаровать. Так что я сделала акцент на последствиях отказа от летней школы. Все так же прижимаясь к нему, я повернулась на бок и погладила его небритую щеку.

– Вот мы и вернулись к реальной жизни. Жаль.

Он поцеловал мне руку, запястье.

– Я что-нибудь придумаю, чтобы нас простили. Дай мне немного времени…

В 16.45 мы уже были в танцшколе и зашли в кабинет. Он настоял на том, что проводит меня, стремясь отдалить расставание. Он просмотрел свою почту, пока я переодевалась и разогревалась. По дороге нам никто не встретился, все были на занятиях. Дверь кабинета распахнулась, и Бертий застыла на пороге, увидев нас.

– Ага… ты уже здесь?

Я подошла и поцеловала ее в щеку – не хотелось возобновлять перепалку, я предпочитала мир и спокойствие.

– Да, твой рабочий день закончен, мы вернулись пораньше, чтобы освободить тебя от моих последних уроков.

– Привет, Бертий, – прервал меня Эмерик. – Рад встрече! Как у тебя дела?

Он подошел к нам и тоже чмокнул ее как ни в чем не бывало.

– Все хорошо, – сухо ответила она.

Он словно ничего не заметил и продолжил дружеским тоном:

– Хотел поблагодарить тебя, что подменила Ортанс, мне очень неприятно, что я вот так свалился на вас в последнюю минуту, но мне удалось утрясти вопрос с рабочей встречей…

– Стоп! Не хочу ничего знать.

Он серьезно покивал, подтверждая, что понял ее мысль. Она отошла и взяла бутылку с водой, не сказав ни слова.

– Хотел бы задать тебе один вопрос, – робко попросил Эмерик.

Она нахмурилась, встретив его слова с подозрением:

– Слушаю…

– Как ты думаешь, в четверг вечером Стефан сможет оставить для нас столик? Мы уже сто лет не ужинали вместе! Я всех приглашаю!

Он придумал, как сделать, чтобы она его простила, и это была удачная идея. По крайней мере, я на это надеялась. Бертий улыбнулась, скорее не нам, а своим мыслям. Мне же она послала взгляд, в котором я уловила нечто похожее на недоумение. Что она пыталась мне сообщить?

– Думаю, это можно сделать…

– Я предупрежу Сандро, – добавила я.

Эмерик подбодрил меня заговорщическим подмигиванием.

– Ортанс, – позвала меня заметно подобревшая Бертий. – Тебе пора, девочки уже в раздевалке.

– Ты права.

Я кивнула Эмерику, позвав его за собой, и он тоже направился к выходу.

– Спасибо, что вернулась, – шепнула Бертий, когда я уже собиралась перешагнуть порог.

Я обернулась к ней с довольным выражением лица.

– Да ну, пустяки.

– До четверга, – попрощался Эмерик.

В коридоре он обнял меня за талию.

– Отлично выкрутились, согласна? – прошептал он, довольный собой.

Я легонько поцеловала его:

– Спасибо, все было великолепно…

Он ответил на мой поцелуй:

– Не хочу уходить.

Я едва удержалась, так и тянуло крикнуть: “Останься! Почему бы тебе не расстаться с ней, если тебе так тяжело без меня?!” Надежда, опять вернулась эта треклятая надежда. Однако я прикусила язык, чтобы не испортить последние минуты нашего приключения. Сейчас не время и не место требовать большего. Сделав над собой усилие, я послала ему лукавую усмешку:

– Мне и впрямь пора работать, они ждут меня!

И действительно, из репетиционного зала доносились оживленные голоса моих учениц. Перед нами как по волшебству возник Сандро и дружески хлопнул Эмерика по плечу:

– Если у тебя есть пара минут, останься и поприсутствуй! Ее последний танцевальный номер – это нечто божественное!

– Прекрати, – запротестовала я, смущенная его комплиментом.

– Нет, я серьезно! Покажи ему!

Эмерик тут же скроил рожицу капризного ребенка, против которой я никогда не могла устоять. Черт с ней, с усталостью! Но Сандро мне за это заплатит.

– Ладно! Давай, будь зрителем! Но только вы оба не мешайте мне работать.

Последний поцелуй, в последний раз его рука сжала мою талию, последний влюбленный взгляд, и я убежала. По крайней мере, я была уверена, что Сандро не скажет Эмерику ничего неприятного. Напротив, они вдвоем обычно смеялись и шутили. Мои старшенькие разогрелись, ожидая меня, и бросились ко мне с поцелуями.

– Кто-нибудь из вас готов станцевать со мной хотя бы начало? Знаю, мы с вами работаем над номером меньше месяца, но можно ведь попробовать, и я уверена, это добавит вам энтузиазма. Имеете право ошибаться, единственное требование – получайте удовольствие.

Самые уверенные в себе вышли на середину, уговаривая остальных присоединиться. Зазвучала музыка. Я была счастлива, что Эмерик смотрит на меня, я любила, когда его внимание было приковано к моему движущемуся телу, я знала, что в танце выгляжу еще более чувственно, а усталость и боль бесследно улетучиваются. Девчонки меня порадовали, я наблюдала за ними в зеркале, и мне нравилась группа, которая в нем отражалась. У них были веселые лица – они наслаждались танцем, как я и хотела. Что за счастье это видеть! Какая прекрасная самореализация!

– Продолжайте без меня, – попросила я после того, как они выстроились за моей спиной. – Я погляжу на вас.

Я следила за положением их рук, кистей, ног, за ритмом, за грацией, необходимой для номера, несмотря на его сверхмощную энергетику. Подмеченные слабые и сильные стороны каждой из них позволили мне точно распределить между ними роли, а также наметить, над чем надо будет поработать в ближайшие недели. Я прочитала реакцию Эмерика – он был околдован и кивал в такт комментариям Сандро, не сводя с меня глаз. Интересно, о чем они говорят? Мои ученицы отошли к стенке на время прыжков, которые пока им не давались. Они смотрели, как я исполняю пируэты, непроизвольно морщась – голеностоп по-прежнему напоминал о себе, – потом снова образовали круг перед последним фрагментом.

– Вы супер! – похвалила я, гордясь ими. – Перерыв две минуты, и начнем сначала.

Я сняла со станка полотенце и вытерла лицо. Сил у меня не осталось. Почувствовав на себе взгляд Эмерика, я повернула к нему голову. Он беззвучно произнес “люблю тебя”, и я задохнулась. Надежда… Потом он знаком показал, что ему пора, приложил два пальца к губам и послал мне поцелуй, а я едва слышно выдохнула “До четверга”, после чего он ушел.

Глава четвертая

Я пришла в ресторан с Сандро – Эмерик из-за неотложных дел в последнюю минуту задерживался, как всегда, и должен был присоединиться к нам позже. Бертий сидела за кассой, а в свободные минуты помогала в зале. Она была в своей стихии в баре, ровно так же, как и в танцевальной школе. Стефан открыл ресторан три года назад. Он мечтал о собственном бизнесе и, чтобы осуществить мечту, ждал, пока наша школа полностью войдет в ритм. Все имевшиеся у них деньги ушли на вступительный взнос за аренду и в особенности на ремонт. Когда они впервые увидели это помещение, оно было настоящей конурой. Сколько слез Бертий пролила на плече у меня или у Сандро в отчаянии от мужниной затеи! Но, приложив уйму труда и стараний, Стефан сделал это место великолепным, теплым и гостеприимным, похожим на него самого. У него получилось самое настоящее бистро, с полом, покрытым цементной плиткой, с отделкой деревом и металлом, с красным цветом в интерьере, с открытой кухней, работу в которой можно было наблюдать из зала. Стены кухни были облицованы белой кафельной плиткой, а в центре красовалась колода для разделки мяса. Меня всегда приводил в восторг стук медных кастрюль – он слышался, стоило войти в зал. Бистро Стефана выражало самую сущность хозяина – бесшабашного парижанина, обожающего незатейливую деревенскую кухню и высококачественные продукты.

Оторвавшись от кассы, Бертий одарила нас сияющей улыбкой. По крайней мере, она была рада нас видеть, наши взаимоотношения постепенно возвращались к норме. Однако я понимала, что нам с ней не избежать откровенного разговора. Нарыв придется вскрыть. Это касается, естественно, Эмерика. Ну, и школы тоже. Она все чаще делала мне мелкие упреки по поводу моего так называемого недостатка энтузиазма. Пора набраться храбрости и выложить все, что меня смущает в ее проектах, заверив при этом в своей заинтересованности в успешной работе школы. Ладно… этот разговор состоится уж точно не сегодня. Мы с Сандро взобрались на табуреты у стойки, а она поставила перед нами бокалы с белым вином, позвала мужа, который оторвался от плиты и приветствовал нас, помахав рукой, потом выкрикнул какие-то распоряжения своим помощникам и подошел к нам. Смачно чмокнул нас с Сандро.

– Что случилось, Ортанс, ты одна? – удивился он.

– Он скоро придет.

Мы чокнулись. Каждый из нас с восторгом предвкушал этот вечер.

– Ну вот, легок на помине, – пробормотала Бертий.

Действительно, Эмерик вошел в ресторан. Вид у него был озабоченный, и я беззвучно спросила у него, что случилось, но он дал мне понять, что все в порядке. Эмерик пожал руку мужчинам и перегнулся через стойку, чтобы поцеловать Бертий. Потом обменялся жарким поцелуем со мной. Ресторан Стефана был единственным местом в Париже, где он не опасался, что нас засекут.

– Что-то тебя не было в последнее время! – заметил Стефан. – Горишь на работе?

Эмерик уже не удивлялся неуместным вопросам мужа Бертий, который обладал раздражающей способностью забывать о нашем положении.

– Не слишком, – ограничился скупым ответом Эмерик.

Сандро прыснул, Бертий недовольно хмыкнула.

– В любом случае буду рад накормить вас сегодня вечером!

Он решил проверить работу, кипевшую на кухне, и нахмурился:

– Ладно, я пошел. Дорогая, я присоединюсь к вам позже.

Он, насвистывая, вернулся к готовке, и как только он снова стал к плите, мы услышали его возмущенный голос:

– Что за дела, парни, я оставил вас на пару минут, и тут уже полный бардак!

Меня растрогал полный нежности и любви взгляд, которым окинула его Бертий. Я почувствовала, как рука Эмерика гладит меня по спине, и подняла на него глаза. Он ласково улыбнулся мне:

– Все хорошо?

– Да, я счастлива, что мы сегодня вечером здесь. А ты как?

– Нормально, не беспокойся.

Бертий вышла из-за стойки и махнула нам рукой. С бокалами в руках мы пошли за ней, лавируя в заполненном зале между столиками и пробираясь к своему. Пока мы ждали, чтобы нам принесли заказанное, Эмерик расспрашивал Бертий о детях. К моему удивлению, она отвечала ему вполне дружелюбно, а потом и все более увлеченно. По сути, это было единственное, о чем они могли говорить на одном языке, поскольку Эмерик мгновенно подхватывал тему домашних заданий, или записи в коллеж, или вечернего сидения с детьми, то есть всего, что касалось семьи и повседневных забот, которые он знал там, в другой жизни. Было так странно чувствовать себя исключенной из их беседы, мы не совпадали по фазе, и я сознавала, что так будет всегда, ничто и никогда не изменится. Бертий не задавала прямых вопросов насчет его детей, но ей все равно удавалось выводить Эмерика на эту тему. Впрочем, она была достаточно тонким человеком, чтобы не ляпнуть что-нибудь невпопад. Зачем она это делала? Хотела донести до меня некую мысль? Зря старается. Мне известно, что у нее есть семья, муж, дети, и у Эмерика тоже семья – жена и дети. Я слушала их вполуха, болтала обо всякой ерунде с Сандро и приходила к окончательному выводу: Бертий терпит наши с ним отношения, но она их не одобряет и никогда не одобряла.

Если не считать последнего времени, она обычно избегала прямой конфронтации. До меня постепенно доходило, что три года она терпела, сдерживалась, даже старалась показать мне, что Эмерик ей нравится. Я вспомнила, как бесстрастно она выслушала мои объяснения насчет нашей с Эмериком связи. Я была слепа, а может, просто предпочла зажмуриться, чтобы защититься, чтобы отгородиться от реальной ситуации. Сегодня передо мной предстала голая правда. Как она, замужняя женщина, мать семейства, несгибаемая, словно само правосудие, могла принять тот факт, что я – любовница женатого мужчины? Наверняка она всякий раз ставит себя на место жены Эмерика, и сейчас, разговаривая с ним, в душе любопытствует, где она, что ей известно, и переживает за нее, а вовсе не сочувствует мне. То, как она с ним общалась, было лишь внешним проявлением вежливости. На самом деле она его не выносила, ненавидела и презирала. Эти ненависть и презрение наверняка зашкалили, когда он непринужденно положил руку мне на бедро и ласково посмотрел на меня. Она едва не испепелила его взглядом, но Эмерик этого не заметил, ведь он знал ее не так хорошо, как я. А я едва не задохнулась от злости. Кто дал Бертий право судить нас? Ей повезло встретить в двадцать пять лет милого, внимательного мужчину, и с тех пор все в ее жизни стало просто и ясно, ей уже не нужно предаваться мучительным размышлениям. Она, что ли, считает, будто я сознательно решила влюбиться в несвободного мужчину, который любит меня? Муж и сыновья обожали Бертий, она никогда не знала, что такое одиночество. Я догадывалась, что жизнь не каждый день кажется ей медом, но это вовсе не давало ей право осуждать меня, считать эгоистичной гадиной, разбивающей семью и к тому же надеющейся, как последняя идиотка, что однажды он бросит жену ради меня. Как же это все банально. И почему именно сегодня она проснулась и решила так явственно выразить свое неодобрение? Почему не сделала этого раньше? Зачем поворачивать нож в ране? Тыкать меня носом в дерьмо? Конечно, я знала, что моей жизни не позавидуешь, что она у меня скорее жалкая и грязная. Но это моя жизнь.

Я устала. С самого начала этой истории всеми своими переживаниями я откровенно делилась с Кати; со стороны Бертий особого интереса я не замечала. К тому же я хорошо знала строгость ее принципов и неуступчивость суждений. Но сегодня вечером что-то было не так: взгляды, которыми Бертий награждала Эмерика, были, как обычно, убийственными, а когда она смотрела на меня, в ее глазах проскальзывала жалость.

– Все готово, дамы и господа! – торжественно возвестил Стефан.

Он принес тарелки и подсел к нам.

Эмерик наклонился ко мне:

– Ты витаешь в облаках. Ничего от меня не скрываешь?

Я на мгновение прислонилась к его плечу, а он поцеловал мои волосы.

– Нет, все в порядке… просто задумалась.

– О чем?

К счастью, мне не пришлось отвечать – Сандро заговорил о лете.

– Слушай, Ортанс, если мы проводим летние курсы в Париже, это не повод отказываться от краткой вылазки на юг!

– Конечно! – радостно подхватила Бертий. – Как же нам без солнца?!

Я едва удержалась, чтобы не расцеловать Сандро. Как же легко он разрядил атмосферу! Он сам не отдавал себе отчета в своем даре гасить тлеющие конфликты. Улыбки расцвели на всех лицах, включая Эмерика, – ему тоже удастся заехать на пару дней в Прованс, как каждый год.

– Я пробуду там весь август! Ты когда закрываешься, Стефан? Мы подстроимся под тебя, чтобы я освободила для вас комнаты.

Заговорив о “Бастиде”, я забыла обо всем, тем более что Стефан открыл новую бутылку вина. Бертий как будто отложила на время свое недовольство и строила химерические планы, перечисляя всех, кто мог бы присоединиться к нашим безумствам. С этого момента ужин принял оборот, на который я уже не рассчитывала. Все мы весело загомонили, перебивая друг друга, подшучивая над собеседниками, а Бертий даже развлекала Эмерика забавными историями. Как будто напрочь распростилась со своим предубеждением. В конце концов я убедила себя, что мои умозаключения были продиктованы исключительно паранойей, успокоилась и наслаждалась каждым мигом этого вечера. Мы дурачились, чокались с Бертий едва ли не перед каждым глотком. Стефан и Эмерик увлеченно болтали о работе и никак не могли остановиться. Сандро валял дурака – рассказывал какие-то несусветные амурные эпопеи, слушая которые мы рыдали от смеха. Все клиенты обернулись к нашему столику, когда кондитер подал десерт – пять тарелочек с кусками великолепного торта-безе “Павлова”, как он объявил, “в честь наших танцовщиц”. Тут поднялся Сандро и заметил, что здесь есть и танцовщик, после чего исполнил несколько па самбы. Все зааплодировали, восторженно завопили, Стефан поблагодарил своего кондитера и нашего артиста, который порадовал всех выступлением, и пошел к стойке за бутылкой особой ромовой настойки в качестве дижестива. Все вернулось в обычную колею, у меня был прекрасный вечер, такой, о котором можно лишь мечтать, с любимым мужчиной и с друзьями. Для полного счастья мне не хватало только Кати и Матье. Такие мгновения были для меня спасением, без них я не сумела бы и дальше верить, что жизнь, которую я веду, того стоит, не смогла бы убаюкивать себя иллюзией счастья. Эмерик и я одновременно подняли глаза друг на друга.

– Спасибо, что придумал эту встречу, – прошептала я.

– На здоровье. Мне очень хорошо. Так приятно делать вместе обыденные вещи.

Мы с трудом сдержали желание поцеловаться. Электрический разряд прошил нас. Эмерик едва заметно ухмыльнулся, потом снова включился в разговор.

– Сейчас вернусь, – прошелестела я ему на ухо.

Он снова погладил мое бедро, перед тем как отпустить. У лестницы я оглянулась и посмотрела на него, внезапно почувствовав себя некомфортно. Ошибаешься, Эмерик, это не называется обыденной жизнью. Вечером мы займемся любовью, после чего ты за пятнадцать минут придешь в себя, обрызгаешься парфюмом и вернешься спать под боком у жены, тогда как я засну в постели, из которой еще не выветрился запах наших объятий.

Я стала спускаться, полуобернувшись к Эмерику.

И сразу поняла, что зря была недостаточно внимательной. Мой высоченный каблук сорвался со ступеньки, и я полетела вниз, словно наблюдая со стороны за своим телом, существующим отдельно от меня. Я тщетно пыталась как-то затормозить движение, но пальцам не за что было ухватиться, они бессмысленно цепляли воздух. Мне чудилось, что падение длится бесконечно долго. Когда оно закончилось, это не положило конец моим мученьям, я почувствовала, как щиколотка – чертова щиколотка, достававшая меня уже несколько недель, – подворачивается, выкручивается и застывает под совершенно ненормальным углом, не сумев противостоять падению. Я проклинала себя за то, что до сих пор не обратилась к ортопеду. Я услышала хруст, словно рвали ткань, и закричала от боли. Стукнувшись головой о стену, я окончательно приземлилась на копчик. В таком положении я оставалась, как мне показалось, целую вечность, вцепившись одной рукой в ступеньку, а другой в стену. Вдалеке раздался шум отодвигаемых стульев, зазвучали испуганные крики. Я подняла голову и поняла, что пролетела практически всю лестницу. Там, наверху, надо мной, царила неразбериха, я была оглушена, но разглядела бросившихся ко мне друзей и Эмерика, а затем и бледное как мел перепуганное лицо Стефана, который остался в зале. Сандро первым оказался рядом, выругался на родном языке и переступил через меня. Бертий загородила проход Эмерику, остановившись на ступеньку выше, и нежно провела рукой по моему лбу:

– Ортанс, ты меня слышишь? Скажи что-нибудь…

Я вся дрожала и всхлипывала, по лицу катились слезы.

– Ужас, – с трудом выговорила я. – Моя… моя нога…

Она опустила голову и увидела мою вывернутую ногу.

– Черт… Стефан! – заорала она. – Готовь лед, Эмерик, подымись к нему и поставь на кухне стул. Где-нибудь, где на него не будут натыкаться!

– Но…

– Не спорь.

Немного поколебавшись, он пошел выполнять ее распоряжение, не понимая, что делать и куда себя девать. Я почувствовала, как Сандро снимает с меня туфли, скривилась от боли и изо всех сил зажмурилась. Надо держаться. Реветь нельзя.

– Ортанс, ты не можешь здесь оставаться. Нужно подняться наверх. Мы поможем тебе встать.

– Не знаю, смогу ли удержаться на ногах… Я так испугалась…

Моя щиколотка раздулась, увеличившись в объеме вдвое, кожа краснела на глазах… Ногу словно резали ножом… Слезы неудержимо катились по щекам, я не могла их остановить. Бертий сжала в ладонях мое лицо, чтобы помешать потерять сознание.

– Посмотри на меня, – мягко уговаривала она.

Я послушалась. Ее взгляд обволакивал, успокаивал, придавал уверенности. Я цеплялась за него, словно за спасательный круг.

– Все позади. Мы с тобой. Ты же не можешь вечно лежать на лестнице у сортира. И там, наверху, ждет Эмерик. Мы отвезем тебя в больницу…

– Только не это! – задохнулась я.

Нельзя же всех напугать и навесить такой груз на Эмерика. Я отчаянно мотала головой из стороны в сторону, несмотря на боль, молотками стучавшую в висках.

– Все пройдет, надо подождать совсем немного, и все пройдет!

Бертий прищелкнула языком, что было у нее признаком сильнейшего раздражения. Наверняка догадалась о причинах отказа. Но моя паника заставила ее уступить:

– Но это же правда неразумно. Ладно, будь по-твоему… Тебе еще где-то больно?

– Нет, все нормально… только немного саднят ягодицы, чуть-чуть руки и стучит в висках. Надо же, что я устроила!

Она ощупала мою голову, нашла место, которым я стукнулась.

– Изрядная шишка. Ладно, пора двигаться.

Сандро просунул руки у меня под мышками и поднял меня.

Я автоматически поставила поврежденную ногу на пол и еле сдержала вопль, уткнувшись ему в плечо:

– Я не смогу. Не могу идти.

– Я понесу тебя на спине.

Нести на руках не позволяла узкая лестница, так что другого выхода не было. Он повернулся ко мне спиной, я обхватила руками его шею. Он поднял меня, как будто я ничего не весила, стараясь не задеть моей ногой стену. Бертий поднималась первой. Я не заметила ни как мы шли по лестнице, ни как пересекали зал ресторана. У меня кружилась голова. Я с трудом разомкнула веки, только когда мы добрались до кухни. Перепуганный Стефан встретил нас и повел в угол к стулу, пряча глаза, Эмерик растерянно смотрел на меня. Я впервые видела его таким – выбитым из колеи, не знающим, что делать. Нужно было его успокоить. Но мне было совсем плохо, и я ничего не соображала. Сандро осторожно усадил меня на стул. Подошел Эмерик.

– Но, Ортанс… послушай, как ты ухитрилась такое сотворить?

Я ожидала чего угодно, но не этого вопроса.

– Эмерик, ты считаешь, сейчас время для расспросов? – оборвала его Бертий. – Подержи ее ногу, а я приготовлю пакет со льдом. Ей нельзя ставить ногу на пол.

Он присел на корточки и осторожно взял в руки мою икру. Он явно боялся дотрагиваться до меня.

– Да я не знаю… Я не нарочно.

– Догадываюсь, – пробормотал он. – Извини… я…

– Подвинься, – резко потребовала Бертий.

Сандро сменил его, и Эмерик стал рядом, ласково гладя меня по волосам, нежно успокаивая. У Сандро было озабоченное выражение лица. Бертий протянула ему лед.

– Сейчас тебе станет легче, – сказала она.

– Я знаю, но…

От жгучего прикосновения льда у меня перехватило дыхание. Нужно было помочь гематоме рассосаться, не дать щиколотке раздуться еще больше. Боль была нестерпимой, она сверлила, пронзала, словно лезвия бритвы, которые загоняли под кожу. Снова набежали слезы, и я прижалась лицом к Эмерику.

– Ортанс, мне так жаль, это я во всем виноват, – ошарашил меня Стефан.

От его немыслимой реакции я на время забыла о своих муках, подняла голову и поискала его глазами – он стоял в стороне и грыз ногти.

– Ну что ты такое говоришь, при чем здесь ты?

– Я сто лет назад должен был сделать перила на этой убийственной лестнице! Рано или поздно такое должно было случиться. Прости меня… черт, черт, черт! Вот ведь как не повезло!

Бертий подошла к мужу, который кружил по кухне, не прекращая упрекать себя, и любовно погладила по руке.

– Прекрати, Стефан, я сама была невнимательна, – сказала я. – Тащи скорее свою целебную ромовую настойку, мне сразу станет легче!

Бертий послала мне благодарный взгляд.

– Да и вообще это полная ерунда, – продолжила я, поймав кураж, и даже почти сумела засмеяться. – Завтра буду скакать, как коза!

Никто из присутствующих не поверил ни единому моему слову. Никто, кроме Эмерика, который явно успокоился. С момента нашего знакомства я всегда старалась скрывать усталость, и у меня не было ни одной серьезной травмы. Иногда, конечно, что-то побаливало то там, то тут, но никогда ничего такого, как сейчас, когда мне, возможно, грозила полная неподвижность. Я чаще задышала, страх проникал в вены словно яд. Я нутром чуяла, что дело плохо. Я не просто споткнулась на лестнице. У этого падения будут последствия.

– Прекрасно! – воскликнул Эмерик. – Выспишься как следует, и тебе станет легче. Я отвезу тебя домой.

Я подумала, что Бертий пристукнет его на месте; Сандро поднял к нему изумленные глаза, продолжая прижимать лед к моей ноге.

– Спасибо за предложение поработать таксистом, – пробурчала Бертий, подходя к нам. – Ты сможешь побыть с ней сегодня ночью?

Он побледнел и стал что-то мямлить. Вот она, последняя капля, я была окончательно раздавлена.

– Бертий, прошу тебя, – умоляла я. – Он здесь ни при чем, не нападай на него хотя бы сейчас.

Она проигнорировала мои слова и продолжила:

– Ты же понимаешь, что ее нельзя оставлять одну, нужно помочь ей лечь в постель, положить лед на щиколотку, а еще следить за тем, что происходит с гематомой… Хочу напомнить, Ортанс – профессиональная танцовщица, так что ее голеностопный сустав не просто помогает ей утолять свою страсть, он – ее орудие производства… Итак, Эмерик, повторяю свой вопрос: ты можешь заняться ею сегодня ночью, да или нет?

– Но… она же сама только что сказала, что все не так серьезно…

– А ты поверил, да? Понятное дело, тебе это не кажется серьезным, но разве ты не понимаешь, как она мучается и как ей страшно? Ты же ее знаешь и должен бы догадаться, что она не хочет нас волновать. Ортанс – она такая, на случай, если ты не в курсе.

Он повернулся ко мне за поддержкой, я опустила голову. Бертий была права. Да, я мучительно нуждалась в нем сегодня ночью. Он присел на корточки возле меня, положил ладонь мне на щеку.

– Я… Ты же знаешь, я бы хотел остаться и позаботиться о тебе… но… я не могу. К тому же уже поздно… Мне очень жаль. Я могу отвезти тебя… но… но…

Добро пожаловать в реальность. Если бы он постарался, то обязательно бы что-нибудь придумал и остался. Всего один раз. Я много не прошу, пусть хотя бы один раз он сочинит ложь покрупнее, чем обычно, чтобы помочь мне. Но, судя по всему, это требовало от него сверхчеловеческого усилия. Я проглотила и слезы, и отчаяние, наклонилась к нему, прижалась губами к его губам.

– Я знаю, тебе надо домой, ничего не поделаешь, – успокоила я его. – Я разберусь сама… и, честное слово, действительно ничего серьезного.

– Но мы-то все тут, – перебил меня Сандро. – Бертий, ты поедешь с ней?

– Конечно.

– Ну а я догоню вас на скутере.

Я попыталась найти силы, чтобы успокоить их, сказать, что справлюсь сама, но мне не хватило смелости, я не хотела и не могла оставаться наедине с собой. Эмерик изо всех сил старался поймать мой взгляд, и мне было трудно вынести его смятение. Безусловно, у него не оставалось выбора, он должен был меня бросить, но я так нуждалась в том, чтобы он обнял меня, прижал к груди, сказал, что все будет хорошо.

– Скажи, что я могу для тебя сделать? – спросил он.

– Помочь встать, – ответила я, и мои слова прозвучали суше, чем мне хотелось.

Дорога домой стала моим крестным путем. Я стиснула зубы, чтобы не стонать при каждом толчке, увеличении скорости или торможении. В зеркале я могла следить за Эмериком, он нервничал, и моих жалких полуулыбок было недостаточно, чтобы его успокоить. Мы приехали, и Бертий сразу распахнула дверцу машины, а я оставалась на заднем сиденье, стараясь, чтобы нога ничего не задела, и чувствуя, как после поездки дает о себе знать ушибленный копчик. Эмерик все так же неуклюже попросил у Бертий разрешения помочь мне выйти из машины – будь я в лучшей форме, я бы посмеялась над ним сквозь слезы. Никогда раньше он не был таким сконфуженным. Он протянул мне руки, я за них схватилась, он донес меня, как невесту, до двери, открытой Сандро, я уткнулась носом ему в шею, а он тихонечко шептал мне “прости” при каждом шаге.

– Поставь меня, – распорядилась я, когда мы добрались до лестницы.

– Но почему?

– Прошу тебя…

Он подчинился, я старалась устоять на здоровой ноге, а он поддерживал меня, обхватив за талию.

– Поезжай, мы разберемся. Ты сам сказал, что уже поздно, к тому же ты все равно не можешь остаться… Так что иди.

– Мне очень…

– Ш-ш-ш… ты уже говорил. Поцелуй меня и беги.

– Давай, пошли, – прервала наш диалог Бертий. – Тебе нельзя так долго стоять.

– Ты права.

Эмерик с перекошенным лицом наклонился ко мне и очень крепко прижал свои губы к моим.

– Я тебе завтра позвоню.

Его сменил Сандро, взяв меня на руки.

– Ничего себе, нельзя трескать столько шоколада!

Я расхохоталась. Какое счастье, что он здесь и может разрядить атмосферу.

– Двинулись! – объявил он.

Я бросила последний взгляд на Эмерика, который пятился, не сводя с нас глаз. О чем, интересно, он думал, видя меня, страдающую, на руках у другого мужчины? Сможет ли он заснуть сегодня ночью? Станет ли искать успокоения в ее объятиях? Нельзя об этом думать. Бертий шла впереди, следом Сандро нес меня, и я потеряла Эмерика из виду. Гнетущая тишина накрыла нас. Сандро был весь внимание, стараясь, не дай бог, не споткнуться и не повторить мой подвиг. Хватало и одного раненого на вечер. Я хотела бы облегчить ему подъем, но это было невозможно. От боли меня тошнило, ныло под ложечкой, я балансировала на грани обморока. Как бы я хотела, чтобы мучения прекратились, однако догадывалась, что это только цветочки и все еще впереди.

Мягкое освещение квартиры было для меня словно защитный кокон, и на время мне стало как будто немного легче. Бертий раскидала на моей кровати подушки и подушечки. Сандро осторожно положил меня, после чего обессиленно свалился в кресло. Бертий тут же протянула мне большой стакан воды с растворенной таблеткой обезболивающего.

– У тебя есть лед в морозилке, сейчас я принесу. Что еще тебе сделать? – спросила она.

– Спасибо… Как тебе сказать… Мне бы наконец-то попасть в туалет.

Оба они в изумлении уставились на меня, а потом разразились хохотом. Невыносимое напряжение в мгновение ока рассеялось. Мы ненадолго поверили, что все уладится.

Полчаса спустя я уже была готова ко сну, моя нога покоилась на подушке, рядом со мной лежал запас льда. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не показать им, как мне больно.

– Идите домой, вы устали, я справлюсь сама. Честное слово!

– Я-то останусь, даже не пытайся торговаться, – ответил Сандро. – А вот ты, Бертий, возвращайся к Стефану и мальчикам и ложись спать.

Я кивком подтвердила, что она может идти. Бертий вызвала такси и присела на кровать рядом со мной.

– Ортанс, я уступила тебе с больницей, но, можешь поверить, жалею об этом. Ты обязательно должна пойти к врачу прямо с утра.

– Посмотрим.

– Не валяй дурака! Ты видела, что с твоим голеностопом? Чего ты хочешь добиться? Чтобы стало еще хуже? Я не позволю тебе, и не надейся! Завтра позвоню Огюсту, пусть пришлет своего врача. Это даже не обсуждается.

– Она права, – поддержал Сандро. – Судя по виду этой штуковины, ты как минимум порвала связку.

На лице Бертий было написано, что она согласна с диагнозом. Значит, нас трое, тех, кто так думает. К тому же они не знали, что моя нога уже много недель шлет сигналы тревоги. Я боролась с подступающим страхом, но он был сильнее, и я ничего не могла с ним поделать. Я пыталась успокоить отчаянно стучащее сердце. Ни за что нельзя показывать, как я напугана.

– Давайте выслушаем врача, прежде чем паниковать, хорошо?

Она встала и нежно поцеловала меня.

– Спасибо, Бертий.

Она открыла рот, чтобы ответить, но спохватилась. Я смутно догадывалась, о чем она собиралась заговорить. К счастью, в последнюю минуту она решила пощадить меня. На сегодняшний вечер.

– Поблагодари от меня Стефана и, главное, скажи ему, пусть перестанет грызть себя. Я и только я виновата, что упала.

Она мне улыбнулась, поцеловалась с Сандро и умчалась к своей семье.

Сандро ушел в ванную, а я, морщась, приняла более удобную позу и на несколько минут погрузилась в созерцание потолка. Я была без сил, у меня все болело, даже зубы, которые я стискивала, чтобы скрыть свои мучения. Я понимала, что уснуть мне будет нелегко. Эмерик забыл прислать традиционную эсэмэску. Этот вечер так и останется странным до конца. Впрочем, может, оно и к лучшему – не придется терзаться из-за невозможности ответить ему, а ведь мне так хотелось поделиться с ним своим страхом, паническим ужасом, который охватывал меня при мысли о том, что может быть с ногой. Мне бы так хотелось вдоволь выплакаться у него на плече, чтобы стало легче, опьянеть от бесконечных слез и уснуть, прижавшись к нему. Он был нужен мне. Его со мной не было.

Мое тело – мой самый верный союзник, я всегда в него целиком и полностью верила, и оно меня ни разу не предавало. Я была к нему внимательна, заботилась о нем, оно было моим рабочим инструментом, как объяснила Эмерику Бертий, более того, мое тело – это я сама. С самого раннего детства оно делало меня счастливой, было моим оборонительным оружием для борьбы с печалями, помогало жить и выражать себя. Оно помогло мне не сломаться после утраты родителей, я цеплялась за него, чтобы удержаться на плаву, справиться с горем, сохранить какие-то силы. Я и представить себе не могла, что оно вдруг подведет меня, покажет, что у него тоже есть свои слабости. Мне казалось, что я погибаю. Последние два с лишним часа, когда меня носили и перекладывали с места на место, были нестерпимы. Зависимость вгоняла в отчаяние. Сегодня вечером, принимая во внимание состояние моего голеностопа, другого выбора у меня не было, но мне казалось, что я вдруг стала вещью, что обо мне говорят так, будто меня здесь нет, и никто не спрашивает моего мнения. У меня чудесные друзья, я знала, что они возятся со мной не по принуждению, но я отказывалась висеть на них мертвым грузом. Меня сводила с ума сама мысль о том, что они должны будут следить за мной, заботиться, как о больной, беспомощной. Не важно, что на меня свалится после визита врача, я разберусь со всем без их помощи, ни о чем не прося.

– Эмерик прорезался?

Я вздрогнула: погрузившись в мрачные размышления, я даже не заметила, как Сандро вышел из ванной.

– Нет.

Он подошел к кровати, держа в руке новый мешок со льдом.

– Можно мне поднять одеяло?

– Перестань валять дурака, не то рассмешишь меня, а мне смеяться больно.

– Ладно-ладно, буду паинькой.

Его выражение лица – сосредоточенное, слишком, пожалуй, сосредоточенное для Сандро – сказало мне о многом. Он придерживался ровно того же мнения, что Бертий. Эмерик только что утратил некоторое количество очков даже в глазах Сандро. И ему нелегко будет набрать их снова. У меня не осталось желания спорить по этому поводу, я и так была достаточно подавлена.

– А теперь постарайся поспать, – распорядился Сандро. – Я прилягу на твоем диване, позовешь, если что-то понадобится.

– Как она? – Я мотнула головой, указывая на свою щиколотку.

– Не очень.

Глава пятая

Утром меня разбудил Сандро. Огюст приедет за мной через час, сообщил он. С виду никакого улучшения не наблюдалось, и вдобавок мои руки и ноги покрылись весьма выразительными крупными синяками. Я очень устала – из-за сильной боли и тревоги мне удалось заснуть только на рассвете.

Огюст ждал на улице возле такси. Он пошел нам навстречу, держа в руке трость – она ему была ни к чему и служила исключительно частью образа денди. Он сохранил привычку к ней со времен преподавательской деятельности. Этот пожилой господин, славящийся легендарной элегантностью, всегда умел подчеркнуть свое изящество и стройную фигуру. Я сразу догадалась, что он очень сердит, и виновато съежилась. Он постоянно предупреждал нас о необходимости быть внимательными и избегать “кульбитов” как на работе, так и в повседневной жизни. Он оглядел меня с ног до головы, увиденное ему не понравилось, и на его лице появилось полуогорченное, полуироничное выражение. Не обращая внимания на меня, он обратился к Сандро:

– Помоги мне посадить ее в машину и беги в школу. Я с вами свяжусь.

Я не закатила истерику только потому, что это был Огюст: опять это ощущение бессилия и исключенности из игры. Я впилась ногтями в руку Сандро, который подавил смешок. Он помог мне устроиться на заднем сиденье, ободряюще подмигнул и захлопнул дверцу. Стоя возле моего окна, он смеялся с Огюстом. Вскоре тот сел вперед, рядом с водителем. Я окончательно почувствовала себя дрянной непослушной девчонкой, которую поставили в угол.

– Поспи немного, – вот и все, что Огюст мне сказал.

После этих слов он, негодуя, замолчал. Моя глупость и неуклюжесть бесили его. Движения пальцев, постукивающих по набалдашнику трости, были достаточно красноречивыми. Если бы Огюст мог меня стукнуть, это принесло бы ему облегчение. Раздражение не помешало ему завести предельно вежливую беседу с водителем и при этом величественно игнорировать меня. Я точно знала, куда он меня везет. Сандро и Бертий уже побывали там, а я до сих пор счастливо держалась на почтительном расстоянии от этого места. Интересно, как мне это удавалось? Скорее всего, до вчерашнего дня я ухитрялась уберечься от худшего или, если получала травму, успешно ее от всех скрывала. Огюста хорошо знали в старой частной клинике на окраине западного пригорода Парижа. По рассказам, она стояла посреди парка и была уже не первой свежести. Выбора мне не оставили, и я постепенно расслабилась и даже задремала.

Дверцу открыл санитар, он протянул мне руку и помог выбраться из машины. Как только я вышла, он подкатил кресло на колесиках. Я раздраженно посмотрела на Огюста, который ответил мне кривой садистской ухмылкой. Он насмехался надо мной и одновременно наказывал за неосторожность. Я подчинилась и с ворчанием плюхнулась в кресло.

– Скоро встретимся, сейчас тебе сделают рентген.

Он, насвистывая, возглавил наш маленький кортеж. Санитар повез кресло вслед за ним. Огюста приветствовал пожилой мужчина с торчащей в разные стороны седой шевелюрой. Если это был его супердоктор, я попала в руки к безумному профессору! Они бурно радовались встрече, обнимались, хлопали друг друга по плечу и не обращали на меня никакого внимания. Снаружи больница показалась мне ветхой, но внутри она оказалась ослепительно новой, а современность медицинского оборудования впечатляла. К моему удивлению, рентгеном правого голеностопного сустава дело не ограничилось, они сделали и снимки левой ноги, а также рук и бедренных суставов. Я казалась себе подопытной морской свинкой. Когда рентгенолог счел, что я уже получила максимально допустимую дозу облучения, он попросил санитара отвезти меня в кабинет к профессору. О состоянии моей ноги никто не сказал мне ни слова. Я была готова взорваться. Но, если задуматься, действительно ли я имею право голоса? Въехав в кабинет безумного профессора, где меня поджидал Огюст, я сразу попала с передовой линии современных технологий в глубины прошлого века. В комнате разило дешевым одеколоном, и, по всей вероятности, в последние лет сорок она оставалась такой, как сейчас. Похоже, ничто здесь за эти годы не меняли и менять не собирались. Не успел доставивший меня санитар закрыть за нами дверь, как профессор вскочил, схватил с моих колен снимки и взмахом руки отпустил его.

Он положил папку со снимками на стол и подкатил мое кресло к кушетке, которая, казалось, чудом еще не сломалась. Профессор постучал морщинистой рукой по растрескавшейся коже – одноразовая стерильная салфетка, наверное, считалась здесь необязательной, – предлагая мне перебраться на нее, а потом оттолкнул кресло в угол комнаты. Я видела его одежду под халатом, он вроде был таким же элегантным, как Огюст, – при условии, что вам нравятся вельветовые брюки, шерстяные кардиганы и галстуки-бабочки. Я улеглась на кушетку. Все так же не говоря мне ни слова, он долго рассматривал мой голеностоп и при этом что-то невнятно бурчал себе под нос или издавал какие-то странные звуки. Потом проверил второй голеностоп, подвигал его, наклонил стопу в разные стороны, даже приподнял мою ногу, чтобы убедиться в ее гибкости. Я с трудом удержалась и не сообщила, что вообще-то легко сажусь на полный шпагат, вот только сейчас, без разогрева и с ломотой во всех суставах после падения, не стоит от меня этого требовать. Потом он вернулся к моей травме, не прекращая издавать ртом и глоткой свои непонятные звуки, от которых меня уже начинало подташнивать. Он легонько ощупал ногу, я сцепила зубы. Время от времени я вопросительно вскидывала глаза на Огюста, который знаками призывал потерпеть. Куда я попала? Сандро и Бертий могли бы меня предупредить! Безумный профессор отошел к шкафу, вытащил из него пару костылей и протянул мне. Продолжая разговаривать с самим собой, он вернулся к столу, включил специальную лампу и стал изучать рентгеновские снимки. Его лампа явно попала сюда из первобытных времен. Я кое-как поковыляла на костылях, заметив при этом, что он наблюдает за моими передвижениями. Мне как-то удалось добраться до кресла рядом с тем, на котором сидел Огюст, но к этому моменту я совершенно обессилела. Огюстов молчаливый друг, бывший все же врачом, внимательно рассматривал мои снимки, а я предпочитала не знать, на что похож мой сустав.

– Ну что ж, барышня, вы не размениваетесь на мелочи, – ворчливо произнес он в конце концов.

Я подняла голову, со своего места за столом он неодобрительно косился на меня сквозь очки. Несмотря на его забавное добродушие, он меня пугал, точнее, я с ужасом ожидала диагноза, который сейчас будет произнесен. Мне было холодно, больно, я дрожала. Если бы я окончательно перестала себя контролировать – а до этого оставалось совсем чуть-чуть, – руки свело бы судорогой. В ближайшие секунды моя жизнь будет подвергнута переоценке. Возможно, она разлетится вдребезги. Как я могла быть такой легкомысленной, такой небрежной и невнимательной?

– Все так серьезно? – робко проблеяла я.

Огюст положил ладонь на мои руки, которыми я вцепилась в колени. Мои опасения подтвердились.

– В последнее время у вас были неприятные ощущения в ногах?

Я опустила голову.

– Ответьте, – мягко поторопил доктор. – Я же вас не допрашиваю, мне просто нужно знать.

Я вздохнула, у меня не осталось сил бороться. Я дошла до того состояния, когда дальше врать невозможно.

– Это началось два месяца назад, может, немного раньше, у меня в щиколотке постоянно что-то дергает, а во время прыжков, и особенно при приземлении, сустав будто блокируется, и нога держит меня хуже, чем всегда. Она слабая… ой, совсем забыла, в начале недели я ее подвернула, когда поскользнулась на какой-то лужице.

– И вы, конечно, не показывались ортопеду? Я уж не говорю о том, чтобы обратиться в травмпункт сегодня ночью?!

Я кивнула. Он стукнул кулаком по столу, послал раздраженный взгляд Огюсту, потом одарил таким же меня.

– Все вы, танцоры, одинаковые. Вам больно, но вы не прислушиваетесь к своему телу… можно подумать, будто вам нравится страдать! Вот что я вам скажу: последние два месяца мелкие растяжения следуют у вас одно за другим! Вы будете утверждать, что “почти ничего не чувствовали”! Когда же до вас дойдет, что, если вы хотите продолжать танцевать, нужно научиться брать паузы и заботиться о себе?!

Я совершенно не ожидала такого взрыва и съежилась на стуле, а он закричал еще громче:

– Я уже сорок лет наблюдаю такое абсолютно безответственное поведение! Иногда мне кажется, что вы делаете это нарочно, как будто, чтобы танцевать, вам надо испытывать боль! Но это же чушь собачья! Все вы, танцоры, отпетые кретины! Но вы! Вы! Это вообще ни в какие ворота не лезет! Не уверен, что вы заслуживаете того, чтобы вас поставили на ноги. И не уверен, что вы не вернетесь к самоубийственному поведению, стоит вам выздороветь!

Его атака, замечания и упреки странным образом находили у меня отклик, бередили рану, которую я отказывалась замечать, а уж тем более осмыслять или лечить. Я не хотела слушать его дальше, пусть приговор будет наконец вынесен.

– Так что у меня, в конце концов? Если нормальное растяжение – это не так уж и страшно.

Он желчно хохотнул и испепелил меня взглядом.

– Соглашусь, на бумаге растяжения связок, включая все те, что у вас были за последние два месяца, действительно кажутся не такими уж страшными. Но вы еще два месяца назад должны были заняться голеностопным суставом! Тогда сейчас вы, возможно, не дошли бы до такого состояния! А теперь все очень и очень серьезно. Вы порвали две связки, и сейчас у вас стадия два плюс. А всего стадий три, милая моя, так что вы понимаете, как все тревожно! На этот раз придется быть крайне осторожной. Потому что, если вы и дальше будете так себя вести, вас ожидает хроническая нестабильность сустава. А это гарантированная операция!

Я потеряла голос, онемела. Дыхание прервалось. Операция. Потеря подвижности, быть может, навсегда. Конец танцам. А что я без них? Ничто. Никто. Земля разверзлась у меня под ногами, и я стала падать, проваливаться все ниже и ниже, в черную дыру, из которой не выбраться. В глазах у меня потемнело.

– Приготовьтесь, я возьмусь за вас всерьез! Больничный на два с половиной месяца, круглосуточное ношение ортеза-лонгеты в течение полутора месяцев, будете ходить на костылях и посещать сеансы реабилитации – чем чаще, тем лучше, это не только принесет вам пользу, но и послужит хорошим уроком.

Я наверняка резко побледнела, меня затошнило, захотелось молотить себя кулаками. Сама во всем виновата. Сама топила себя. Разрушала. Сама и только сама. Без чьей бы то ни было помощи.

– Ну что ж, не будем терять время! Наложим фиксатор, и вам станет легче.

Боль немного утихла, как только щиколотку зафиксировали. Мне выдали костыли, и безумный профессор, имени которого я так и не узнала, проводил нас к ожидающему у входа такси.

– Я на вас надеюсь, дорогая, ведите себя разумно. Пусть детьми занимается муж! Как-нибудь да справится!

Что это ему взбрело в голову? Ну да, в его понимании мой возраст автоматически предполагает наличие мужа и семейной жизни. Сам того не желая, безумный профессор окончательно добил меня. Как если бы я и без этого не была раздавлена. Ничего не поделаешь, придется разбираться самой, не дожидаясь помощи. У Эмерика есть собственная семья, и он о ней заботится. Я для него на втором месте.

– Хорошо, спасибо, – сухо ответила я.

Оставив Огюста прощаться с врачом, я уселась на заднее сиденье. Если он так хорошо знает танцовщиков, его не оскорбит моя невежливость и нежелание разговаривать. Пока я оставалась в клинике, я не догадывалась, что мы просидели там практически целый день. Эмерик настойчиво пытался до меня дозвониться на протяжении нескольких часов. Я надеялась, что до возвращения домой он сделает еще одну попытку. На обратном пути Огюст сел рядом со мной. Воспитательные меры завершены. Я огребла по полной. Первые километры мы проехали в гробовой тишине, я уставилась в окно и не отрывалась от дороги. Затем, чтобы не думать о ближайших неделях и не рисовать себе ужасные картины ожидающей меня неподвижности, я решилась раскрыть рот:

– Вы его давно знаете?

– Многие десятки лет, он спас мое колено, и благодаря ему я продолжал танцевать до солидного возраста.

– То есть он и впрямь так хорош? – В моем голосе прозвучала легкая ирония.

Огюст усмехнулся:

– Я знаю, в это трудно поверить, но да, он один из лучших.

– Нет, поверить не трудно… Просто он в некотором роде оригинал.

– Ты знаешь, что тебе делать?

Я посмотрела вверх, чтобы сдержать слезы, после чего перевела взгляд на Огюста. Его лицо было ласковым.

– Послушайся его, обойдись без глупостей.

Мне как-то удалось засмеяться. Правда, горько.

– Не знаю, что еще мне остается.

– Ты меня поняла, не геройствуй. Потерпи… не порть все. Несколько недель жизни – не так уж много. Жертва того стоит.

– Я знаю…

– Ты прекрасная танцовщица и признанный педагог, ученики тебя обожают. Если ты будешь вести себя разумно и позаботишься наконец-то о себе и своем теле, эта история скоро станет всего лишь неприятным воспоминанием и не более.

– Я не подведу, буду разумной.

Я сказала это искренне, без притворства. Я только что получила невероятно болезненную пощечину. Я страдала не только физически, мне как будто воткнули в грудь нож. На протяжении всей своей жизни я даже помыслить не могла, что однажды не буду танцевать. Невообразимо. Отказаться от танца означало для меня отказаться от себя. Лишить мое тело его естества, смысла его существования. Без танца я буду пустой оболочкой. Все предельно просто: я отказываюсь подвергать опасности свое равновесие, всю мою жизнь. Такой вопрос даже не стоит. Да, я ответственна за то, что со мной случилось, но теперь я обязана нести ответственность за свое выздоровление. Никто не обещает, что мне будет легко, но это уже другой вопрос, придется собраться с силами и хотя бы притвориться, будто я со всем справляюсь, чтобы никого не напрягать. Мой мобильник завибрировал, пришло сообщение от Эмерика:

Ты где? Ответь.

Я написала:

Мы с Огюстом в такси, только что от врача, должна быть дома через полчаса. Созвонимся?

Ответ:

Нет, я заеду.

Стоило мне узнать, что я его увижу, пусть и ненадолго, и тиски, сжимавшие мое сердце, разжались. Мне нужен был глоток его сочувствия, тепло его рук, чтобы поверить, что в ближайшие недели все будет хорошо, что скоро никаких последствий случившегося не останется. Я почувствовала на себе взгляд Огюста и уверенно ответила на него. Он ободряюще дотронулся до моего плеча:

– Если я понадоблюсь, обращайся, не стесняйся.

– Да нет, все в порядке… Ой, есть одна просьба!

– Слушаю тебя.

– Можете сообщить все это Сандро и Бертий?

– Я и сам собирался заехать в школу и обрисовать им ситуацию.

– Большое спасибо. Скажите, я позвоню на выходных, и, главное, пусть они ни о чем не волнуются, к тому же у них и так прибавится работы.

– Похоже, ты никого не хочешь беспокоить.

– Стараюсь, как могу.

Он взял мою ладонь, о чем-то задумавшись. Он держал мою руку так, как мог бы держать отец. Или, быть может, добрый обеспокоенный дедушка.

– Ортанс, воспользуйся передышкой, чтобы все обдумать…

– Вы о чем?

– Ты в последнее время витаешь в облаках… Если честно, я тебя не узнаю… Бывая в школе, я за тобой наблюдаю, ты превратилась в привидение, бродящее по коридорам с потерянным видом. Ты от всего отстранилась… как если бы не знала, что делать дальше… Ты утратила свою искру…

Мне вдруг захотелось броситься в его объятия и заплакать, дать себе волю, и пусть он утешит меня. Но ничего такого я не сделала.

Довольно легко справившись с входной дверью, я подошла к лестнице и облилась холодным потом. О чем я думала, выбирая квартиру на седьмом этаже без лифта?! Наверное, о тренировке мышц и поддержании формы… Блистательная идея… Я набрала полные легкие воздуха и, ковыляя и опираясь на костыли, начала подъем. Я дышала, как в разгар спортивной тренировки, шла медленно – куда мне торопиться, – стискивала зубы, старалась не обращать внимания на боль в руках, в здоровой ноге, в голове. Кровь пульсировала в висках, капли пота выступили на лбу. Добравшись до четвертого этажа, я позволила себе короткую передышку – прислонилась к стене и опустила ресницы. Услышав шаги на лестнице, я решила еще немного отдышаться и не шевелиться: у меня не было ни малейшего желания встречаться с соседями и объяснять им, что стряслось, единственное, чего я хотела, – это чтобы меня оставили в покое.

– Ортанс?

Мое лицо озарилось улыбкой: это был Эмерик.

– О-о-о… черт возьми, – выдохнул он.

Он подбежал по лестнице ко мне. Я едва не потеряла сознание, почувствовала себя где-то в другом мире, а заодно и на грани обморока.

– Ой… не думала, что ты придешь так быстро.

Он без церемоний обхватил мое лицо. Ритуальное тестирование не порадовало его. Напротив, он казался все более озабоченным. Получается, я выгляжу не очень.

– В каком же ты состоянии… И плачешь… ты так редко плачешь…

А я и не заметила. Его беспокойство словно кольнуло меня раскаленной иглой и не позволило отключиться.

– Я просто устала, не обращай внимания. Все это полная ерунда, знаешь ли. Разрыв связок, всего-то.

– Я отнесу тебя наверх.

Он уже схватил меня за талию, но я его оттолкнула:

– Нет, не делай этого.

– Почему? Думаешь, не смогу?

Ну вот, реакция оскорбленного мачо. Это меня огорчило.

– Ты меня поддержишь, понесешь костыли, и я прекрасненько дойду.

Он нехотя согласился, подхватил мои ходули, а я обняла его рукой за шею. Мы не произнесли ни слова. Я дохромала до кровати и наконец-то села. Слезы высохли, и я нервно захихикала:

– Судя по всему, легкая жизнь меня не ждет!

Что до Эмерика, то он и не думал смеяться. Жесткое лицо было словно высечено в мраморе. Он метался взад-вперед по комнате, будто лев в клетке.

– Что случилось?

– Мне не нравится видеть тебя такой, – сухо ответил он.

Бред какой-то: он нападает на меня. Я сразу взъерошилась, сил терпеть такое отношение у меня не было.

– Мне тоже, представь себе! – так же зло ответила я.

– Я с ума схожу, когда ты в таком состоянии!

Мне никак не удавалось ухватить причину его негодования. Можно подумать, это он заливается потом, окончательно измучен, с ни на что не годной ногой в лонгетке, и потому злится на весь мир.

– Могу я попросить тебя об услуге?

– Чего?

– Принеси мне, пожалуйста, стакан воды.

Он раздраженно швырнул пиджак на кресло и сделал то, о чем я просила. Когда я допила, практически вырвал у меня пустой стакан и унес на кухню, не пытаясь скрыть досаду. Он даже не пробовал притвориться, сделать маленькое усилие, чтобы поддержать меня.

– Сколько ты будешь таскать на себе эту штуковину?

– Точно не знаю, но больничный у меня на два с половиной месяца.

Он резко развернулся и подошел ко мне:

– Так долго? Но почему?

– Врач сказал, что так надо.

Он иронично ухмыльнулся:

– А ты утверждала, что это чепуха…

– Но это правда, клянусь тебе. У всех танцовщиков случаются травмы, я не исключение…

– Кто он такой, этот врач? Где ты его отыскала?

Я вконец измочалена и еще должна оправдываться! Я обреченно пожала плечами. Интуиция подсказывала, что не стоит в подробностях описывать безумного профессора, если я хочу покоя.

– Ортопед Огюста, хороший…

– Ты его знаешь? Бывала у него раньше?

– Знаю, и все! Послушай, я провела целый день в клинике. Я разваливаюсь на куски.

– Ладно-ладно. Так какой все-таки диагноз?

– Я же тебе говорила, серьезный разрыв связок. Врач предпочитает перестраховаться, лишь бы избежать операции.

– Операция?! Только этого не хватало!

Он продолжал нервно расхаживать по комнате.

– Как ты справишься? Школа? Мы? Повседневная жизнь? Что ты собираешься делать?

Я больше не могла сдерживаться, нервы были на пределе, он давил, хоронил меня.

– Хватит! – заорала я.

Он резко остановился и уставился на меня, моя реакция явно его поразила. Но ведь и его реакция была неадекватной, чтобы не сказать иррациональной. Пора было выбираться из кошмара, в котором Эмерик кричал на меня. Комком нервов должна была быть я, а вовсе не он. Тем более что этот комок нервов еще и яростно нападал на меня. Чтобы немного взбодриться, я провела ладонями по лицу и оттянула волосы назад. После этого вонзила в него свой негодующий взгляд. И перебила еще до того, как он заговорил:

– Замолчи, Эмерик! Больше ни слова. Нечего отчитывать меня, словно девчонку! Что я буду делать в ближайшие дни? Подумаю об этом в понедельник. Я упала меньше суток назад и только что вернулась из клиники. Я измотана, ночью почти не сомкнула глаз, мне больно и будет больно еще долго. Все это неудобно и хлопотно, не спорю. Но ты дополнительно все усложняешь. Не понимаю, почему ты винишь меня! Ты же не думаешь, что я нарочно расшиблась?

– Это будет настоящий ад! – выплюнул он.

– Для кого?

Мы сверлили друг друга глазами. Впервые за всю нашу любовную историю он вызывал у меня отвращение. Мне хотелось, чтобы у меня достало сил выгнать его, но я сидела на кровати и была такой слабой, а он смотрел на меня сверху вниз с высоты своего роста, возвышался надо мной, казался сильным, мощным и способным раздавить. Звонок его телефона разорвал тишину. Он раздраженно отошел от кровати и достал телефон из кармана. Перед тем как ответить, сделал знак не шуметь. Его наглость потрясала, не говоря уж о том, что страшно ранила меня.

– Э-э-э… ты спрашиваешь, где я?

Я едва ли не видела, как мысли на бешеной скорости вращаются в его голове; он ведь всегда все предусматривал, все наши свидания были заранее запланированы и обеспечены легендой, а сегодня он действовал импульсивно, придя вечером проведать меня. Мне захотелось заорать, сказать, что я здесь, вот она я, что я существую. Его растерянность продлилась недолго, голос стал гораздо мягче, вернулось хорошо знакомое мне самообладание.

– У меня деловая встреча. Не в офисе… нет, я не вернусь на работу после нее… Хорошо, сразу позвоню тебе из машины, я скоро освобожусь.

Он нажал отбой.

– Мне пора.

– Я не глухая.

Он закатил глаза и надел пиджак, потом подошел ко мне и раздраженно вздохнул:

– Ладно…

– Спасибо, что пришел. Не опаздывай из-за меня. Хороших тебе выходных.

Он поцеловал меня в лоб.

– Не думай, что мне легко, – прошептал он.

Его самоуверенность, эгоцентризм и полное отсутствие понимания с его стороны просто-напросто парализовали меня. Перед тем как закрыть за собой дверь, он окинул меня хмурым взглядом, от которого я похолодела.

– До понедельника.

Я услышала, как он быстро сбегает по лестнице. Я откинулась назад и, помогая себе здоровой ногой, свернулась калачиком и уткнулась лицом в подушку. Это не Эмерик, он не в себе, вот и все, что я могла придумать. Что на него нашло? Наша романтическая поездка случилась всего пару дней назад, но мне казалось, что сегодня я разговаривала с другим человеком. Мне была непонятна его жестокость. Если в двух словах, он считал меня виноватой в том, что произошло. Впервые за три года я отчаянно нуждалась в его поддержке, пусть и самой незначительной, в том, чтобы он был со мной, рядом, а он, как выяснилось, на это не способен. Этот незначительный эпизод показал, что мне нечего ждать от него, и, боже ты мой, как же это было больно, гораздо больнее, чем разрыв связок, – на эту боль, в конце концов, я могла наплевать. Ущербность наших отношений ошеломила меня. Да и существуют ли они в реальности, эти отношения? От острого чувства одиночества я задохнулась. Мои глаза блуждали в пустоте и неожиданно остановились на фотографии родителей, стоявшей на ночном столике. Я смотрела, как они улыбаются в объектив, и у меня подкатил комок к горлу, я каждый день скучала по ним, но сегодня тоска была сильна, как никогда, по щекам покатились слезы, с которыми я не могла справиться, настоящие слезы тоски и страха, тяжелые, заливающие лицо, оставляющие на нем соленые дорожки, первые по-настоящему освобождающие слезы. Я была готова все отдать, лишь бы снова стать маленькой девочкой с разбитой кровоточащей коленкой, которая только что упала во дворе “Бастиды”, а в ее ране застряли кусочки гравия. Мне хотелось вновь пережить эти ощущения. Мама усадила бы меня, рыдающую, на стул в кухне, вышла бы на минуту и тут же вернулась с ватой и перекисью водорода, я бы крикнула своим детским голоском: “Не надо, мама, будет щипать!”, папа бы присоединился к нам с кларнетом в руках и принялся играть, мама бы потерпела музыку несколько минут, а потом отчитала папу: “Хватит, дорогой, а то она опять начнет танцевать”. И именно это я бы и сделала: спрыгнула со стула и затанцевала вокруг стола, словно принцесса, которой мечтала быть, и даже не заметила бы, что мама успела обработать разбитую коленку. Мне хотелось очутиться вместе с ними, в нашем доме, и тогда вечером после падения мама уложила бы меня в постель, а я бы уютно зарылась в простыни. Родители занялись бы моим лечением и напоили целебным лекарством от сердечных ран. А теперь в качестве волшебного бальзама мне остались лишь воспоминания о них. Но этого было недостаточно, чтобы забыть о том, что я обречена на долгие недели без танцев и что мне страшно, как бы окончательно не разорвалась протянувшаяся между мной и Эмериком нить любви, природа которой лежала вне пределов моего понимания.

Сандро и Бертий заявились в воскресенье вечером с полными руками – покупки, вкусные блюда, приготовленные Стефаном, и бутылка отличного красного вина. Они не позволили мне встать и сами накрыли стол. Я была очень рада их видеть, поужинать вместе с ними – они выдернули меня из потока депрессивных мыслей, хотя мне пришлось изрядно постараться, чтобы они ничего такого не заметили. За ужином я сначала веселила их рассказами о безумном профессоре, потом они тоже смешили меня какими-то забавными историями. В какой-то момент я заметила, что Бертий наблюдает за мной.

– В чем дело?

– Эмерик объявился?

– Э-э-э… после вечера пятницы нет.

Я надеялась, что он хоть как-то прорежется, подаст знак – пришлет, например, сообщение, – но нет, ни слуху ни духу. Ну да, он никогда, естественно, не звонил мне в выходные, но, с учетом того скандала, который он мне устроил, и вообще ситуации, я ожидала, что он так или иначе свяжется со мной.

– Он придет завтра вечером? – забеспокоился Сандро.

– Да!

Я постаралась растянуть губы как можно шире – может, даже с излишним усердием, судя по скептическому выражению лица Бертий.

– То есть все к лучшему в этом лучшем из миров, – прокомментировала она с явным сомнением в голосе.

Они с Сандро переглянулись и неожиданно стали более серьезными. Я догадалась, какой будет следующая тема разговора.

– Нам нужно кое-что тебе сказать…

– Знаю, вы хотите поговорить о школе.

Бертий повернула ко мне погрустневшее лицо.

– Ты все поняла, – печально констатировал Сандро.

Последние сутки я непрерывно об этом думала, знала, что у них нет выбора, но услышать это от них было гораздо тяжелее, чем думать самой. Школа работала на полную мощность десять месяцев в году, мы приближались к концу учебного года, то есть к выпускному концерту и новому набору. Они не могли справиться вдвоем, без меня. Кто-то мне неведомый неминуемо займет мое место, заменит меня у моих учеников, расположится в моей гримерке, где после моего ухода стало пусто, подхватит или отменит предложенные мной хореографические решения, а я даже не смогу высказать свое мнение. Еще одно следствие. Я получила травму по собственной небрежности, значит, я должна отойти в сторону и принять как должное, что незаменимых не бывает. Что еще я могла сделать, кроме как согласиться со своей ответственностью за ошибку и поддержать их? Поэтому я первым делом успокоила коллег:

– Все нормально. Я бы сделала то же самое на вашем месте.

Они с заметным облегчением перевели дух.

– У вас уже имеются какие-то наводки? Идеи?

– Мы попросили Огюста все разузнать для нас. У тебя есть какие-то особые требования?

Мы составили в общих чертах портрет идеального кандидата, и я постаралась действовать методично, продуманно и на время забыть об эгоизме.

– Надеюсь, вы найдете замену достаточно быстро. Держите меня в курсе.

– Мы бы хотели, чтобы ты присутствовала на собеседованиях, это кажется нам необходимым.

Бертий успела обо всем подумать.

– Не знаю, не знаю… Вам же работать с новым преподом в ближайшие два месяца.

– Конечно, но это твой класс и твои ученики.

– Посмотрим. – Я не стала спорить.

На несколько минут повисло тяжелое молчание, я вжалась в спинку дивана, уставившись в никуда, позволив себе быть несчастной. И не скрывать грусти. Я имела право. По крайней мере, на это.

– Это все ненадолго, – подбодрила меня Бертий.

– Хочется надеяться. Я так злюсь на себя за то, что была неосторожна и всех подставила.

– Эй! Не волнуйся за нас, мы справимся.

Тем лучше для вас. Я вам этого искренне желаю. Но я-то как из всего этого выпутаюсь?

Не слушая протестов, я проводила их до входной двери. Сандро обнял меня, Бертий тоже прижала к груди и заглянула в глаза:

– Без тебя атмосфера будет совсем не та.

– Вы будете слишком заняты, чтобы скучать по мне!

– Но ты же будешь навещать нас время от времени?

Не знаю, найдутся ли у меня силы наблюдать за тем, как школа работает без меня. Так что я, пожалуй, вряд ли приду.

– Конечно! Обещаю хорошенько врезать вам костылем, если дело не пойдет!

Мне удалось их насмешить. Потом они поцеловали меня в последний раз и ушли. Я не стала ничего убирать и сразу легла.

Глава шестая

Во второй половине дня понедельника я позвонила Кати и рассказала, что со мной приключилось. Мне непременно нужно было услышать ее нежный успокаивающий голос. Я была в состоянии разговаривать только с ней.

– Разве ты сейчас не должна быть на занятиях? – без всякого вступления, в лоб спросила она.

В точку…

Она выслушала повествование о моих злоключениях, ни разу не перебив. И долго молчала после того, как я закончила.

– Бедняжка, как ты все это выдерживаешь? Небось полный сумбур в душе, – мягко сказала она.

– Есть немного, не скрою.

– Хочешь, я приеду? Матье сумеет обойтись без меня несколько дней.

Звучало соблазнительно, однако я не могла просить ее оставить мужа и ребенка, чтобы побыть моей сиделкой, в особенности из-за “простого” разрыва связок. В сорок лет я способна сама позаботиться о себе…

– Нет! Я отлично справлюсь. Не волнуйся. Я кажусь подавленной, но это потому, что сегодня первый рабочий день. Завтра все будет лучше!

– Ну-ну… Но Эмерик сможет хоть немного помочь?

Судя по тону, она была настроена весьма скептически. Как ей объяснить, не пугая ее и не вызвав раздражения, что его забота обо мне сегодня свелась к вызову эсэмэской на вечер в ресторан?

– Конечно! Мы с ним вот-вот встретимся!

В нашем всегдашнем ресторане ко мне бросился официант:

– Что с вами приключилось? Могу я вам помочь?

– Спасибо. Я сама. Налейте мне что-нибудь, мне надо взбодриться! – попросила я с натянутой улыбкой.

Спуск по лестнице от квартиры съел всю мою энергию, так как я изо всех сил старалась не рухнуть и не разбиться. Я была почти готова съехать вниз на попе, и только остатки чувства собственного достоинства удержали меня. Придется максимально урезать свои перемещения, и даже если мне вдруг захочется зайти в школу, я не рискну, чтобы не преодолевать полосу препятствий. Сегодня вечером испытание усугубилось выматывающей болью в щиколотке. Я нарушила предписание. Это была плохая идея – снять лонгетку и изогнуть ногу, чтобы натянуть узкие джинсы. Но что-то мне подсказывало, что спортивные штаны не во вкусе Эмерика.

– Задержали на работе, – коротко объяснил Эмерик, появившийся, когда я допивала второй бокал вина.

Он сел и первым делом потянулся за меню. До того как углубиться в него, осмотрел меня и довольно кивнул, явно удовлетворенный увиденным:

– Похоже, ты в форме!

Через пару минут он подозвал официанта, чтобы сделать заказ.

– Мне показалось, тебе полезно выйти из дома, ты же, наверное, с выходных сидишь взаперти.

– Ты прав. Спасибо, что подумал об этом.

За ужином ко мне как будто вернулся тот, кто когда-то покорил меня. Он много болтал, посмеивался, был обаятельным и соблазнительным. Меня забавлял его взгляд, который неизбежно соскальзывал в мое декольте, радовало настойчивое поглаживание моей ладони. В общем, он вел себя так, будто ничего не случилось. Если бы я ждала извинений за его поведение в пятницу, я была бы разочарована. Но я хорошо знала Эмерика – слишком он гордый, чтобы просить прощения.

Когда мы ехали ко мне, он все время клал руку на мое бедро. Мне было хорошо от его ласки, она придавала уверенности. Обида понемногу забывалась. Быть может, прав как раз он? Какой смысл возвращаться к нашей ссоре? А что до моего состояния, я сама многократно убеждала его, что со мной ничего серьезного, и было бы смешно требовать сегодня, чтобы он сдувал с меня пылинки в ожидании улучшения.

– Давно пора, – попыталась я пошутить, когда мы вошли в квартиру.

Эмерик прислонил к стенке костыли, пока я избавлялась от куртки и сумки. Когда, опершись на спинку дивана, чтобы поберечь щиколотку, я обернулась к нему, я наткнулась на пустой взгляд, который до сих пор был мне незнаком.

– Иди ко мне. – Я протянула к нему руки.

Мне показалось, что на его лице я уловила скептическое выражение, однако я постаралась поскорее прогнать это впечатление. С другой стороны, обычно он бывал более предприимчивым. Он подошел ко мне, и как только оказался рядом, я вцепилась в его талию и просунула руки под пиджак. Я гладила его по спине, его тепло, его аромат пробудили желание, я хотела почувствовать прикосновение его тела к своей коже. Я целовала его, все сильнее прижимаясь к нему. Он отвечал на поцелуи без особого энтузиазма. Потом провел ладонью по моим волосам и оторвался от моих губ:

– Ортанс, ты едва держишься на ногах.

Он высвободился из моих рук и отодвинулся. Я похолодела. Он не хотел меня и поставил об этом в известность, не особо деликатничая.

– Давай будем благоразумны.

Благоразумны? Но, Эмерик, ты же никогда раньше не был грубым. Да что с тобой?

Хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать все случаи за три года, когда мы, встретившись, не занимались любовью. Я вдруг почувствовала себя жалкой уродиной, неспособной вызвать влечение, полным ничтожеством. Мне пришлось призвать на помощь все свое умение притворяться, чтобы он не заметил, как сильно ранил меня.

– Отдыхай, а я пойду.

– Как скажешь.

И чтобы окончательно добить меня, он прижался губами к моему лбу:

– До четверга, спокойной тебе ночи.

Эмерик послал мне воздушный поцелуй и ушел, захлопнув дверь. Зерно сомнения понемногу прорастало, напоминая о беспокойстве, зародившемся несколько дней назад. Эмерик изменился. Мне казалось, что он потерял интерес ко мне из-за этой мелкой, пустяковой травмы. Нет, это невозможно. Он любит меня, он же все время это повторяет. Но как избавиться от неприятного чувства, тем более что он отказал мне даже в минимальной поддержке?

Утром четверга я села в такси и поехала в школу. Огюст развил устрашающую активность и невероятно помог в предварительном отборе претендентов. Нам с Сандро и Бертий был отведен день на то, чтобы окончательно утвердить идеальную замену. По дороге я тренировалась – привыкала максимально убедительно демонстрировать хорошее настроение. Я не имела права отравлять атмосферу, я и так была виновата в сложившейся ситуации.

Школа без учеников была непривычно тихой, с пустыми коридорами. Меня радовало, что не придется быть сторонней наблюдательницей активной школьной жизни. Веселый гомон, девичья разноголосица раздражали бы меня, прожившую последние дни затворницей. Услышав вдали, в репетиционном зале, голоса Бертий и Сандро, я пошла на них, не глядя по сторонам. Сохраняй концентрацию. Не обращай ни на что внимания, чтобы не дрогнуть. Сегодня перед тобой стоит задача, и ты обязана ее выполнить. Почему коридор такой длинный? Не смей думать о том, как раньше ты преодолевала его вприпрыжку. Сохраняй концентрацию. Ну вот я и пришла…

– Ку-ку!

Они как раз расставляли в углу стол и стулья.

– Эй! Привет!

Я подошла к ним, не слишком уверенно чувствуя себя на костылях, которые скользили на паркете. Они расцеловали меня, и Сандро очень осторожно помог мне сесть. Я была тронута его заботой, но снова почувствовала себя бесполезной развалиной.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Бертий.

– Прекрасно! Как велел вчера мой физиотерапевт-реабилитолог, я даю своему телу передышку!

– Вижу-вижу, как тебе это нравится, – подколола она.

Я искренне рассмеялась, потому что накануне я и впрямь чуть не вцепилась в глотку врачу, когда он это сказал. Но он не знал и никогда не узнает, что я всерьез намеревалась делать дополнительные упражнения для своей здоровой ноги, рук и брюшного пресса, чтобы компенсировать недостатки его дурацкого массажа. Я не имею права окончательно потерять форму. А сброс лишней энергии заодно даст разрядку нервам.

– Кофе? – предложил Сандро.

– Да, спасибо. А я могу быть чем-то полезной? Не хочу сидеть с приклеенной к стулу задницей, пока вы тут суетитесь!

– Не беспокойся, мы выпьем кофе вместе с тобой.

Сандро не было пять минут, после чего он пришел с нашим кофе и заодно протянул мне большой пластиковый пакет, появившийся у него в руке, словно по взмаху волшебной палочки. Узнав в понедельник о моей травме, ученицы стали приносить письма, открытки, самые маленькие несли свои рисунки, а кто-то притащил даже шоколад Galak – им была известна моя маленькая слабость.

– Какие же они милые… У них все хорошо? – спросила я, взволнованная до слез.

– Они полны сил и энергии, но им тебя будет не хватать… Видела бы ты, какую истерику нам закатили девочки постарше, когда до них дошла новость! Мы чуть не оглохли!

Я отвела глаза, почувствовав, что окончательно пала духом, не могу больше бороться с тоской и отчаянно скучаю по своим девчонкам.

– Все наладится, Ортанс, – мягко сказала Бертий, стараясь успокоить меня. – Извини, но нам пора приниматься за работу.

– Ты права, рассмотрю их подарки позже.

Я задышала медленно и глубоко и постаралась взять себя в руки.

– Знаешь, мы хотим рассказать тебе кое о чем, что мы придумали, – объявила Бертий.

И я стала слушать: им с Сандро пришло в голову, что это, возможно, как раз удобный случай, чтобы взять кого-то на работу, планируя расширение в дальнейшем нашей танцевальной школы. Я не произнесла ни слова: машина уже завертелась, и я ничего не могла с этим поделать.

– Как ты к этому относишься? – спросил в конце концов Сандро.

Я взяла себя в руки.

– Вы совершенно правы… Даже странно, как мы раньше об этом не подумали! Надо воспользоваться случаем… И вообще, кто его знает, вдруг я не восстановлюсь окончательно к летним курсам, у вас тогда будет человек под рукой…

Моя последняя фраза, похоже, совсем сбила их с толку. Я сама с трудом верила в то, что произнесла ее.

– Как это? – заорал Сандро. – Ты же должна вернуться на работу через два месяца или чуть больше! К лету будешь в полной форме.

– А если нет? Надо быть предусмотрительными.

День промчался на световой скорости, претенденты являлись один за другим, но нам никак не удавалось найти того, кто нужен, – всем им не хватало того душевного отклика, который помог бы установить между нами полное взаимопонимание. А это было важно, даже если новый педагог должен лишь ненадолго подменить меня. Раздражение Бертий становилось все ощутимее. Нам осталось встретиться с последним кандидатом.

– Никогда не думала, что будет так трудно кого-то найти! – нервничала Бертий.

Нам не хотелось в этом признаваться даже себе, но мы подрастеряли нашу прекрасную уверенность. Тут в зал вошла молодая женщина:

– Извините за опоздание, я Фиона.

Мы все повернули головы к нашей последней претендентке. Она была растрепанная, вся в поту, совсем не готовая производить впечатление на потенциальных работодателей. Тем не менее от нее исходила какая-то свежесть и непосредственность, которые мне сразу понравились. Когда она появилась, даже Бертий вдруг как будто успокоилась. Девушка представилась и стала рассказывать о себе. У нее это получалось забавно, потому что она перескакивала с одной темы на другую, выплескивала на нас идеи, признавала, что еще молода – ей двадцать пять, – но демонстрировала искреннее желание развиваться. Новое видение самых разных вещей и динамизм Фионы зацепили моих партнеров, которые завязали с ней настоящую беседу. Я самоустранилась, наблюдала за ними, будто спрятавшись за стеклянной ширмой, и меня охватило странное чувство непричастности. Очаровательная Фиона была идеальной кандидаткой и на временную замену, и на постоянную работу в школе. Танец, который она показала, подтвердил, что она и есть та, кого мы искали. Она была потрясающе эмоциональна и глубоко тронула меня. Причиной моего волнения был во многом ее талант, но, кроме того, мне безумно хотелось оказаться на ее месте. Закончив танцевать, она широко улыбнулась нам и произнесла только “ну вот”. Потом, сражаясь со своими сумками и пакетами, вышла в коридор ожидать нашего решения. Я перегнулась через стол, обменялась взглядом с Бертий, у которой на лице появилась редкая для нее кривая усмешка.

– Сандро, верни ее, это точно она, наша училка, – распорядилась я.

Через пятнадцать секунд он вернулся, держа за талию так понравившуюся нам Фиону, у которой лицо было как у маленькой девочки рождественским утром. Мы с Сандро доверили Бертий объяснение наших условий, в том числе финансовых, потом Бертий дала слово мне.

– Вы готовы приступить? – спросила я Фиону.

Та от радости переминалась с ноги на ногу. Я коротко познакомила ее с моими методами работы, а также с общими характеристиками каждой из моих групп, она слушала внимательно, сосредоточенно и серьезно и делала разумные замечания по поводу того, что я ей объясняла.

– Я вам доверяю, Фиона, вы как следует позаботитесь о моих девочках. Не забывайте о моих любимицах из группы, занимающейся по четвергам, они для меня очень важны. Обязательно звоните, если появятся какие-то вопросы.

– Спасибо, Ортанс…

Бертий снова подключилась к обсуждению, чтобы урегулировать вопросы расписания, после чего Фиона бурно поблагодарила нас за доверие и ушла. Она безоговорочно понравилась мне, я тоже поддалась ее обаянию. У Бертий и Сандро будет отличная партнерша на ближайшие месяцы.

– О лучшем мы и не мечтали, – провозгласила Бертий. – Свежая кровь будет полезна! Забавно, она мне напомнила тебя тех времен, когда мы только познакомились…

Я так устала, что, вернувшись домой, сразу рухнула на кровать. Я совсем пала духом, хотя и была довольна, что удалось подыскать хорошую замену. Школа менялась. Я притворилась, будто полна воодушевления, но меня все сильнее пугал риск разрушения механизма, который до сих пор безупречно функционировал. Новые, возросшие амбиции Бертий объяснялись ее желанием полностью посвятить себя школе, ведь близнецы уже подростки и меньше нуждаются в ней, бизнес Стефана процветает, и она хочет полнее реализоваться. Это нормально. Нам обеим почти по сорок, но нетрудно прийти к выводу, что у нас разные ситуации и что мы с ней неодинаково переживаем кризис сорокалетия. Как я должна поступить? Как справиться с печалью, которая все чаще охватывает меня, как бороться с ощущением застоя? Я без сил распласталась на кровати, понимая, что я на пределе как физически, так и морально. Чем мне занять свою голову и где отыскать необходимую мотивацию для выздоровления теперь, когда я не уверена, что найду свое место в этой новой школе? Смогу ли я вписаться в нее? Хочу ли я этого? Звонок Эмерика прервал мои черные мысли.

– Привет, – выдохнула я. – Как дела?

– Все в порядке, просто хотел тебя предупредить, что сегодня вечером встречаемся в другом ресторане, я заказал столик в новом симпатичном месте, незаметном и спокойном. Подумал, тебе понравится.

От слов “незаметном и спокойном” мне стало не по себе.

– Прикольно, что ты решил сменить ресторан, но…

– Но что?

На новое испытание лестницей мне вряд хватит духа, однако, едва начав это объяснять, я сразу почувствовала его недовольство.

– С чего это ты вдруг так устала? – возмутился он. – Ты же целыми днями ничего не делаешь!

От агрессивности Эмерика и его полной бесцеремонности у меня перехватило дыхание, и я изо всех сил зажмурилась.

– Ну да, по сравнению с тобой я сейчас не вкалываю в поте лица! – съязвила я.

Он помолчал несколько секунд, вздохнул:

– Ладно, сделаем, как скажешь.

– До скорого.

Дрожащей рукой я выключила телефон. Мне понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Да что же с нами такое, в конце концов? Страх опять сдавил мне горло, но мне не хотелось верить в плохое. Я обязана сделать все, чтобы вечер прошел хорошо. Волоча ногу, я немного прибрала в комнате, потом нашла легкое платье, в котором можно было оставаться босиком, правда, теперь в глаза бросалась лонгетка, отвратительная штуковина, уродующая ногу. Затем я занялась собой с обычной тщательностью и сделала все, как любит Эмерик.

Надежда вернулась ко мне, когда он перешагнул порог квартиры с охапкой роз.

– Прости, я вел себя с тобой как последняя свинья…

Я не ответила, схватила букет и укрылась в его объятиях. Я могла сколько угодно обижаться на него или ждать от него большего, но единственное, чего я хотела, – это чтобы он вернулся. Чтобы мы снова начали нашу жизнь с того момента, на котором она остановилась, когда я упала. Он взял меня на руки и подошел к дивану.

– Я ошибаюсь или ты говорила, что устала? Тебе лучше прилечь.

Эмерик положил меня на диван, потом склонился надо мной и легонько поцеловал, и я не успела привлечь его к себе, потому что он сразу отошел от меня.

– Отличный выбор, – похвалил он, заметив на низком столике поднос с японскими блюдами, которые я заказала.

Мы поужинали в молчании, а потом я вытянула ноги на диване и прижалась к нему. Он рассеянно потрепал меня по плечу.

– Хочешь знать, почему я поленилась сегодня идти в ресторан? Или тебе неинтересно?

– Что ты, очень даже интересно! Я тебя слушаю.

– Я была днем в школе.

– Ух ты! Возвращаешься на работу? – Он вдруг резко повеселел.

– Не говори ерунды, – возразила я, бросив на него недовольный взгляд. – Как я могу снова начать танцевать? Нет, я была там как раз в связи с моей заменой…

– А-а-а… ну и?

Впервые он проявил интерес к тому, что я рассказывала о расширении школы и о Фионе. Заметив мое раздосадованное выражение лица, он спросил:

– Похоже, ты не в восторге?

– Сама толком не понимаю…

Я выпрямилась, чтобы заглянуть ему в глаза, у него на лице было написано недоумение.

– Да в чем дело?

– Тебе пора взять себя в руки, – заявил он через секунду. – Масштабно мыслить – это правильно, надо уметь поймать шанс… А ты утратила нюх, потому что перестала танцевать…

– Но это же временно… Ты как будто забыл.

– Да, ты права… Извини, когда я вижу, что тебе так плохо, я просто о тебе беспокоюсь, вот и все.

Чего он добивается? Хочет сунуть меня головой под холодную воду? Намерен окончательно подорвать мой дух? Он даже не обратил внимания на мое замешательство и спокойно посмотрел на часы. Я окаменела, не решаясь поверить в то, что он скажет.

– Ортанс, мне пора.

Я прикусила язык, не позволив себе крикнуть “Нет! Не сейчас!”. Он встал с дивана, не поцеловав, не приласкав меня, и выпил большой стакан воды.

– В последние две недели я сильно запустил работу, – произнес он в свое оправдание.

– Ну да…

– Мне надо ехать, поработаю дома.

Дома… Никогда раньше он не произносил этого слова. Оно ударило меня, как внезапная пощечина, как коварная и болезненная оплеуха. Мои кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони. Эмерик ничего не заметил, он в это время надевал пиджак и доставал из кармана ключи от машины. И вот он уже готов к выходу, в ванную ему ни к чему, он ведь толком даже не дотронулся до меня, практически не поцеловал, так что нет опасности сохранить на теле следы наших объятий. Не считая замеченного на плече волоска, который он сбил щелчком, словно жалкую пылинку.

– Понимаю, – с трудом выдавила я.

Опершись ладонями о диван, я сумела встать. Он подошел с удовлетворенной улыбкой на губах, обнял меня за талию.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Спасибо за что? – едва не рявкнула я. Спасибо за ужин? За то, что не устроила истерику? Спасибо, что позволила спокойно, без заморочек вернуться домой? Он погладил меня по щеке и поцеловал, слегка мазнув губами. Куда делись наши страстные, пылкие, ненасытные, обжигающие поцелуи?

– Спокойной ночи, – пробормотал он. – До понедельника, столик я закажу.

Значит, мы опять пойдем в ресторан, потому что он этого хочет. Еще один рассеянный поцелуй, и он меня отпустил. И вышел не оборачиваясь. Мои руки бессильно повисли, я сохраняла самообладание, а может, просто оставалась оглушенной несколько долгих секунд. А потом разозлилась, мне захотелось все крушить, вопить так, чтобы напугать соседей и порвать голосовые связки, колотить по всему, что попадется под руку, разбивать, уничтожать. Хотелось прокричать о своем одиночестве, о своей боли. А еще – танцевать, чтобы выразить все, что разрывало мою душу. Выплеснуть то, что грызло меня изнутри, предъявить миру все свои страдания. Почему я не могу вернуться назад? Нет, не для того, чтобы избежать падения, а чтобы не пойти на поводу у Эмерика, никогда не влюбляться в него, не отдавать свою жизнь в его руки и никогда ничем не жертвовать ради него. Что же он сейчас со мной делает? Он бросает меня, оставляет на обочине, потому что я теперь не такая, как ему хочется. Я чувствовала, что становлюсь ему в тягость, превращаюсь в обузу, от которой ему не удается отделаться. Он капризен, как ребенок. Может, он считал меня своей игрушкой? Из меня вытащили батарейки, и я тут же стала ему неинтересна. Любил ли он меня по-настоящему? Или ему нравилось то, чем я была? Неужели я для него всего лишь учительница танцев, которая украшает его жизнь, потому что дома она скучна и лишена сексуальности?

Следующие несколько дней я провела взаперти, с задернутыми шторами, отменив даже визиты к реабилитологу – невелика потеря, от него не много толку, – я не хотела никого видеть. Кати я регулярно отправляла эсэмэски, чтобы она ничего не заподозрила. Во время нашего последнего разговора я почувствовала, что подруга о чем-то догадывается, а мне совсем не хотелось, чтобы она неожиданно ко мне заявилась, на что Кати вполне способна.

Я снова и снова прокручивала весь сценарий нашей любовной истории. Мои опасения подтверждались: впервые в дополнение к трудностям с организацией встреч и невозможности открытых отношений, возникло мелкое осложнение, и его оказалось достаточно, чтобы сломать привычную жизнь нашей грешной пары. Эмерик не готов к таким помехам и не справляется с ситуацией. Он категорически не способен поддержать меня, позаботиться обо мне. Такое впечатление, что я действую ему на нервы. Мне казалось, будто я схожу с ума, живу бессмысленной жизнью, задыхаюсь. Когда меня накрывала очередная волна гнева, я хватала телефон, чтобы немедленно позвонить ему, потребовать объяснений и чтобы он все бросил и тут же примчался. К счастью, в такие минуты срабатывал рефлекс безумно влюбленной женщины, и я понимала, что должна его защитить, да-да, именно защитить и именно его. Подумать о его интересах. Не подвергать риску. Дать ему возможность выполнять свои обязательства перед семьей. А как же я? Да ладно, я, как обычно, на втором месте. Очередное доказательство моей второстепенности подоспело уже в понедельник, когда пришло лаконичное сообщение:

Задерживаюсь на работе, сегодня вечером встреча отменяется, целую. Э.

Утром четверга я проснулась в тревоге; ночь была тяжелой – меня преследовали кошмары, и хотя я не помнила, что именно мне снилось, горький привкус сохранился. На телефоне высветилось сообщение Эмерика: он уверенно назначал мне свидание в нашем обычном ресторане в 20.30. Так-то лучше.

Чуть позже я пила кофе, сидя в кресле у окна, глядя на парижские крыши и дрожа от страха при мысли о том, что меня может ожидать сегодня вечером. Углубившаяся пропасть между нами? Молчание? Упреки? Равнодушие? Новое унижение? Подал голос телефон. У него прорезались угрызения совести или нашлось занятие на вечер поинтереснее? Я с облегчением увидела фотографию сада “Бастиды”, которую мне прислала Кати. Цвела сирень и фруктовые деревья. Сама о том не догадываясь, она подарила мне глоток кислорода. Я не раздумывая позвонила ей.

– Я была уверена, что тебе не устоять против сирени!

Ее замечание развеселило меня, она знала меня как облупленную.

– Как у тебя дела, Кати, дорогая?

– У нас все хорошо, у нас всегда все хорошо, ты же знаешь. А ты как?

Я ругала себя последними словами за чертову импульсивность. Теперь придется ей врать, а я этого не выношу.

– Трудно выполнять все предписания… А как там “Бастида”?

– Ничего нового. Я зашла сегодня утром и открыла окна, ведь стоит такая прекрасная погода. Сезон стартовал! Можно мы у тебя поживем на выходных?

– Ну сколько раз повторять?! Дом ваш – когда хотите и на сколько хотите.

– Спасибо, я знаю, но мне там как-то неловко без тебя.

– Как поживают Матье и Макс?

– Отлично…

Я слушала рассказ о ее семье рассеянно, но не потому, что мне было неинтересно, как раз наоборот, мне их безумно не хватало, просто я как будто ощущала некий зов, которому не могла сопротивляться.

– А что ты скажешь, если я приеду? – перебила я Кати.

Она помолчала несколько мгновений, а потом:

– Ты это серьезно?!

– Пока не знаю, только что пришло в голову, если честно. Мне будет легче дотерпеть до конца больничного в родном доме, чем взаперти в моих сорока квадратных метрах. Я загибаюсь от скуки, рискую свихнуться, если не вдохну свежего воздуха!

– Вот уж не буду возражать! Давай, приезжай!

Я едва сдержала смех: нетерпение в мгновение ока охватило нас обеих.

– Когда ты появишься? – полным энтузиазма голосом спросила Кати.

– Не имею представления… Посмотрю расписание поездов, и есть две-три вещи, которые мне надо сделать до отъезда.

– Как хорошо, что я забежала в “Бастиду”! Воспользуюсь случаем и приготовлю для тебя комнату.

– Нет! Я сама все сделаю, когда приеду. Не лишай меня этого удовольствия.

– Конечно-конечно, но я так рада, что скоро ты будешь с нами!

– Я тоже.

Пролетел тихий ангел.

– Ортанс?

– Что?

– Ты правда приедешь?

Я на пару секунд задумалась:

– Думаю, да! Целую тебя.

Мы распрощались. Я дрожала как осиновый лист от возбуждения и сомнений и не могла успокоиться. Хватило одного звонка, и я сразу послала все к черту и вдруг подумала о себе. Мне захотелось, чтобы чемодан был уже собран, а я сама очутилась в поезде, нет, прямо там… на месте, в своем доме. С самого начала я тосковала по родителям, мне их мучительно не хватало, поездка в “Бастиду”, понятное дело, их не вернет, но там я буду рядом с ними. Я должна трезво оценить свою жизнь, расставить все точки над і и, главное, оказаться подальше от Эмерика, даже если мысль о расстоянии между нами приводит меня в ужас. Но уехать, не побывав перед этим в школе, я не могла.

В час дня я приехала в школу, чтобы пообедать вместе со всеми. Я услышала голос Сандро и музыку Бертий, каждый из них, значит, был в своем классе, и меня передернуло от зависти. Пока я была поглощена переменой в отношении ко мне Эмерика, я на время забыла, как мне недостает танцев. Но жгучее желание танцевать, следовать ритму, выражать эмоции движениями, порывами всего тела, чувствовать напряжение мышц, передавать ученикам свое искусство, видеть, как они растут, и получать от этого удовольствие – это желание никуда не делось, оно жило во мне. Не успела я глазом моргнуть, как у меня все это отняли, оставив внутри пустоту. Я зашла в кабинет и отшатнулась: там находилась моя заместительница. Отныне она имеет на это полное право. Скоро она не просто будет заменять меня, а станет моей партнершей.

– Добрый день, Фиона, – тихо сказала я.

Она оторвалась от расписания, которое внимательно изучала, и ее рот раскрылся от удивления.

– Ортанс!

Она весело вскочила со стула:

– Садитесь! Поберегите ногу.

– Спасибо, все нормально, пойду гляну на занятия.

– Понятно!

Я оставила в кабинете сумку, куртку и костыли. Они мне были нужны, но я их просто не выносила и уж тем более не хотела идти с ними по школе, я и так чувствовала себя достаточно приниженной. О риске я предпочла не думать… Перед тем как выйти из кабинета, я обернулась к Фионе:

– Расскажете за обедом о моих девочках?

– С удовольствием!

Я шла по коридору и рассматривала развешанные на стенах фотографии – память о концертах последних пяти лет, о часах славы Огюста, – потом я сделала крюк, завернула в раздевалку и присела на скамейку. Еще вчера это была моя повседневная жизнь, а сама школа – как бы продолжение моей квартиры. На утренние занятия приходят взрослые ученики, поэтому сейчас здесь не было обычного бардака. Тем не менее повсюду валялись вещи подростков – трико, пуанты, гетры. Когда я снова надену танцевальный костюм и включусь в школьную суету? Я отдавала себе отчет в том, что даже с выпускным концертом вряд ли что-то получится, поскольку я подрастеряла навыки. От этих мыслей усилилось ощущение, что я приняла правильное решение, отстранившись от школьных проблем, ведь мазохизм меня никогда не привлекал. Возможно, я стану спокойнее ко всему относиться?

Несколько минут спустя я зашла в репетиционный зал Бертий. Осторожно проскользнула в уголок. Она была сконцентрирована на занятиях, однако заметила меня и сдержанно улыбнулась. Давно я не любовалась ее работой. Грациозность и изящество Бертий гипнотизировали. Она предложила ученицам перейти к растяжкам, а потом подошла ко мне:

– Присоединяйся к нам, тебе будет полезно.

– Нет, не хочу мешать…

– Дамы, у нас почетная гостья.

Все танцовщицы обернулись к нам, они знали меня и постарались подбодрить, приглашая жестами.

– Не заставляй себя упрашивать!

– О’кей!

Я сдалась и несколько секунд постояла у станка, не шевелясь, вытянув руки вдоль тела ладонями вниз, покрываясь гусиной кожей. Удовольствие в чистом виде. Я представляла себе глухой стук ног, соприкасающихся с полом после прыжка. Я отдала бы все, лишь бы как следует поработать у станка, поднимать поочередно ноги, тянуть стопы, усиленно разминать, а потом закружиться в вихре пируэтов и снова испытать чувство невесомости, когда ты уже не касаешься пола. Мои кулаки сжались, губы вздрогнули. Я почувствовала на талии руки Бертий. Не произнося ни слова, она стала направлять мои движения, ощущения были волшебными, узлы развязывались, мышцы оживали. Мое тело радостно подчинялось аккуратным, но четким подсказкам Бертий и одновременно наполнялось жизнью. Продолжая заниматься мной, она назначила своим ученицам встречу на следующей неделе.

– Как мило, что ты навестила нас, – сказала она, когда зал опустел. – Как у тебя дела?

– Скорее хорошо…

– Но вид у тебя все же не ахти.

– Я не часто выхожу из дома.

– Тебе не хватает ультрафиолета! А как настроение?

– Справляюсь…

– Как всегда, гордая и независимая…

Я посмотрела на Бертий, оценив ее проницательность.

– А почему ты не пришла ко мне? – заорал Сандро, перебив наш диалог. – Сегодня днем я тебя похищаю!

– Не думаю! – засмеялась я с облегчением.

За обедом мы искренне веселились. Я решила вести себя так, будто в присутствии Фионы нет ничего экстраординарного и оно никак не влияет на привычные ритуалы и не нарушает наше взаимопонимание. Странно, но у меня не было чувства соперничества, мне казалось, что она всегда была с нами или что за столом напротив сижу я сама, но только гораздо более мотивированная. Когда-то во мне тоже горел этот огонь. Свежее восприятие Фионы помогало многое увидеть по-новому и подсказывало идеи, которые без нее никогда бы не пришли нам в голову. Несмотря на то что мы неизбежно чувствуем себя старше в присутствии молодежи, есть в их появлении и нечто хорошее! Мы обсудили тему нового учебного года, стартующего в сентябре. Они планировали отремонтировать старые репетиционные классы в глубине двора. В период бурной деятельности Огюста эти помещения были рабочими, а мы их никогда не использовали. Попросту не нуждались в них. Я вдруг вспомнила о предостережении Эмерика. Если я буду продолжать жаловаться на жестокую судьбу и скромно стоять в сторонке, не останусь ли я в результате с носом? Разумно ли уезжать? Я быстро прогнала эти сомнения – из-за Эмерика меня одолевает паранойя. Почему общение с ним вдруг стало так вредить мне? Фиона ушла, когда нам принесли кофе, – ее ждали ученицы. Я попросила передать привет, но отказалась от предложения зайти на урок. Мне не хватило смелости с ними встретиться.

– Она и впрямь хороша, – сказала я своим друзьям, когда Фиона ушла.

Бертий заявила столь же решительно, сколь и бестактно:

– Ладно, хватит тебе ходить вокруг да около, ты наверняка хочешь что-то нам сказать, иначе бы не явилась! Ты выступаешь типа “у меня все хорошо, все такие милые, все прекрасно”, но я тебе ни капельки не верю.

Я натянуто улыбнулась:

– Не так все просто. Время еле-еле ползет… вот я и решила побыть пока в Провансе, потому что нуждаюсь в солнце. Но я хочу быть уверена, что это никак не нарушит ваши планы.

– Конечно, не нарушит! – ответила она.

– Обидно не воспользоваться такой возможностью, – поддержал Сандро. – На твоем месте я бы уже давно был там!

– Ты собираешься туда до конца больничного? – поинтересовалась Бертий.

– Может быть.

Не дав мне время обеспокоиться легкостью, с которой они меня отпустили, Бертий продолжила:

– А как к этому отнесся Эмерик?

Я мигом ощетинилась.

– Ортанс? – забеспокоился Сандро.

– Он еще не знает… сообщу ему сегодня вечером. Посмотрим, что он мне скажет. – Я пожала плечами, делая вид, будто мне все равно.

– У вас с ним все в порядке? – спросила Бертий, и ирония в ее голосе была густой, хоть ножом режь.

Она явно приготовилась ужалить. Еще мгновение, и она выложит все, что у нее на душе, а ведь последнее, в чем я нуждалась сегодня, – это сцепиться с ней и ждать, пока она одержит легко предсказуемую победу.

– С какой стати что-то должно быть не так?

Бертий покачала головой, похоже, она была огорчена больше обычного.

– Не знаю, кого ты хочешь убедить, но со мной можешь не стараться, я про него все уже решила, причем давно.

– Мне это хорошо известно, – в том же тоне ответила я.

Мы с вызовом уставились друг на друга.

– Ну вы и зануды, девчонки, какого черта вы ссоритесь?! – остановил нас Сандро.

Я выдавила из себя смешок и взглянула на часы:

– Вы опаздываете! Бегите, готовьтесь! Сегодня я угощаю.

Я встала и похромала к стойке, чтобы оплатить счет.

– Может, вернешься в школу? – предложил Сандро.

– Нет, я домой.

Он обнял меня, крепко прижал к себе:

– Отдохни как следует! Набирай форму и возвращайся!

– Обязательно.

Потом пришла очередь Бертий.

– Нельзя же обо всем думать одинаково.

Кто бы спорил…

– Я давно поняла, что ты недолюбливаешь Эмерика. Но вот чего я не понимаю, так это зачем ты так долго ждала, чтобы поделиться со мной своими сомнениями…

– Как только речь заходит о нем, ты становишься глухой и слепой… Просто будь осторожнее. Ты права, что решила вырваться на волю, отдыхай, сколько захочешь. Школа будет ждать тебя.

Я обняла ее и поцеловала:

– Скоро позвоню.

– Обязательно звони.

И они ушли. В школу, к своим ученикам. А я снова осознанно сделала шаг в сторону.

Я понимала, что веду себя глупо. Подвергаю себя пытке, безрассудно рискую, но мне нужно было проверить Эмерика, а главное, я стремилась заставить его страдать, излить на него яд. Поэтому я тщательно причесалась и накрасилась, надела платье с обнаженной спиной, взяла босоножки на высоком каблуке и выпила максимальную дозу обезболивающего. Потом оставила дома костыли, но не сняла лонгетку и босиком, чтобы хоть на время пощадить щиколотку, вышла из квартиры и захлопнула за собой дверь. Осторожно спустилась по лестнице и дохромала до такси.

Лонгетку я отстегнула только возле ресторана, сунула ее в свою огромную сумку и, наплевав на опасность, застегнула ремешки босоножек. Первый шаг – и я с трудом сдержала стон. Ярость и решимость помогли сделать второй шаг. Меня приветствовал наш официант:

– Вам уже значительно лучше, это прекрасно! И у меня для вас сюрприз, представьте себе!

– Какой такой сюрприз?

– Он уже пришел и ждет вас.

Я была ошеломлена. Он пришел раньше? Такого никогда не случалось. Я быстро взяла себя в руки, сообразив, что с нашего привычного места он меня видит.

– Спасибо! Пойду к нему, можете меня не провожать.

Я направилась к нашей нише, улыбаясь и изо всех сил стараясь нормально идти, что оказалось гораздо труднее, чем я себе представляла. И все же мне это удалось. Но я показалась себе такой нелепой. Я пала так низко, что перестала уважать свое тело. Зачем? Я же делаю невероятную глупость! Я встретила обжигающий взгляд Эмерика. Мне показалось, что в нем проскочила искра желания. Я подошла, и он встал, осмотрелся по сторонам, проверяя, нет ли в поле зрения какого-нибудь знакомого, и сделал два шага по направлению ко мне. Когда наши тела соприкоснулись, он наклонился и дотронулся губами до моей шеи. Я не сумела удержаться, вцепилась в него и не отпускала несколько секунд. Свою слабость я восприняла как пощечину. Мне захотелось плакать, я разжала пальцы и села. Голеностоп получил заслуженный отдых.

– Ортанс, что с тобой? – обеспокоенно прошептал он.

– Ничего. – Я уткнулась носом в меню. – Я по тебе скучала, вот и все.

Я почувствовала его пристальное внимание.

– Ты сумела выбраться из дома, мне кажется, будто я вновь обретаю тебя. Тебе настолько лучше, просто не верится! Еще две недели назад ты не могла ходить!

Он подумал, что в игрушку вставили новые батарейки. Но нет, он ошибается, мне не лучше, и я бы предпочла, чтобы он наорал на меня, сказал, что я не должна рисковать своим здоровьем ради него. А он даже не подумал об этом. Мне полагалось быть стопроцентно прочной, красивой, чувственной и всегда готовой ответить на его зов. Я решила сыграть до конца роль, которую сама себе назначила на этот вечер, и окинула его самым зазывным взглядом:

– Надо бы мне чаще к тебе прислушиваться. Ты всегда прав.

Он самодовольно ухмыльнулся. Пока официант принимал у нас заказ, Эмерик продолжал пожирать меня глазами. Он хотел меня, и я была готова поверить, что моя власть над ним ничуть не ослабела. Эмерик гладил мою руку, и в этом жесте явственно сквозило чувство собственника, разбавленное изрядной дозой желания, однако временами какие-то мысли отвлекали его, и он тогда выглядел озабоченным. Я насторожилась. Что он собирается мне сказать? На его лице проступила извиняющаяся улыбка.

– Я… Я хотел бы попросить прощения за вчерашнее, я никак не мог освободиться. – Он сокрушенно покачал головой и продолжал: – Меня это очень расстроило, клянусь тебе… Не представляешь, как мне жаль, но мы не сможем увидеться в ближайшие десять дней. У меня командировка на следующей неделе, а потом пасхальные выходные с нерабочим понедельником.

Ну да, в праздники любовнице положено отдыхать…

– Без проблем, возражений нет.

Он озадаченно нахмурился. Такого он не ожидал.

– На самом деле все складывается очень удачно, – подчеркнуто небрежно бросила я.

– Почему?

– Я уезжаю на некоторое время в “Бастиду”.

Он отпустил мою руку и откинулся на спинку банкетки.

– Надолго?

В его голосе явственно слышалась легкая паника.

– Еще не знаю… Но не могу же я ничего не делать и сидеть взаперти. Лучше мне пожить там, пока с ногой не будет все в порядке.

Он бледнел с каждой секундой, я сделала ему больно. Как раз как задумала. Подманить его с помощью своих чар, а потом быстро все отобрать.

– До конца твоего больничного? То есть ты можешь уехать на целых два месяца?

– Да! Да, это будет потрясающе, я смогу в полной мере насладиться отдыхом.

Он облокотился о стол и обхватил голову руками.

– Когда ты это решила? – выдохнул он.

– Сегодня утром.

Нас прервал официант, который принес заказ. Эмерик выпрямился, лицо его стало замкнутым, он сделал глоток вина.

– Правильно делаешь, что уезжаешь, – выдавил он, съев несколько кусочков с тарелки и глядя мне прямо в глаза. – Мне сейчас придется уделять больше времени работе и всему остальному… В последнее время я все запустил.

Мы закончили ужин в молчании, каждый из нас погрузился в свои мысли, которые наверняка были не самыми позитивными. Эмерик страдал, и его страдания доставляли мне удовольствие. Он же в ответ, словно чтобы отомстить, выдал мне свое “все остальное”, прекрасно зная, как это меня ранит. Почему мы с таким упорством мучаем друг друга? Зачем, в конце концов?

К тому моменту, когда Эмерик нашел место для парковки рядом с моим домом, мы успели обменяться лишь несколькими банальными фразами. Он выключил двигатель, и настал момент истины.

– Ты спешишь, тебе пора возвращаться или поднимешься?

Вместо ответа он открыл свою дверцу. Да, сегодня вечером все спровоцировала я, но наша история и сама по себе становилась грязной, уродливой. Перед лестницей я сняла босоножки, потому что нога причиняла мне нестерпимую боль, которую я больше не могла скрывать. Он обнял меня за талию:

– Обопрись на меня.

Закрыв за нами дверь, я не стала включать свет. Он прижался к моей спине и крепко обнял меня, уткнувшись лицом в шею. Я цеплялась за державшие меня руки.

– Когда ты уезжаешь? – прошептал он.

– Завтра утром, – так же шепотом ответила я.

Это вырвалось у меня само собой. Нужно было уезжать быстро, как можно быстрее. Он сжал меня еще крепче, мне даже стало трудно дышать. Губы тронули мой затылок, легонько куснули, я застонала. Я знала его достаточно хорошо, чтобы догадаться, что, разжигая мое желание, он пытается заставить меня изменить решение. Он развернул меня лицом к себе и положил ладони на щеки:

– Помни, я люблю тебя.

Этими словами он как будто просил меня остаться, быть всегда у него под рукой. Но я ему не поддамся. Потому что уверена: я права, надо уехать. Это вопрос выживания. Продолжая целовать Эмерика со всей силой своих противоречивых желаний, я потянула его к постели. Мне хотелось оттолкнуть его, но при этом я ждала, что он будет меня любить. Эмерик не торопясь раздел меня, нежно касаясь моей кожи – он отлично знал, как разжечь во мне желание. Он занимался со мной любовью так, будто хотел оставить на мне несмываемую печать, чтобы я не забывала его и продолжала сходить по нему с ума. Он был хозяином моего тела и моего удовольствия, и сегодня вечером он играл ими, использовал их и не щадил меня. Он демонстрировал мне размах своей власти надо мной и моими чувствами. Я улетала, теряла остатки разума и ненавидела себя за свою слабость. Я сдавалась, покорялась ему, подталкиваемая надеждой на искренность его любви.

Он изучал меня в темноте, и на его лице была написана грусть.

– О чем ты думаешь? – совсем тихо спросила я.

– Мне будет не хватать тебя…

Он сейчас был искренним, я это чувствовала.

– А мне тебя. Но ты настолько занят и озабочен разными проблемами, что тебе просто некогда будет скучать по мне.

– Не говори глупости… я не выношу, когда ты далеко.

Несколько секунд он нежно дотрагивался губами до моих губ, а потом поцеловал так, что у меня закружилась голова.

– Мне пора.

Он оторвался от меня и заперся в ванной. Я сдерживала слезы, мне хотелось поскорее одеться, нагота нервировала меня, из-за нее мне казалось, что я для него всего лишь тело. Я скользнула под одеяло и свернулась клубочком. Моя отвага ослабевала, я сомневалась в себе. Во что выльется расставание, которое я затеяла? Не следствие ли это случившегося в последние дни полного затмения моего разума? Сегодня-то он любил меня, я снова существовала для него и все еще дрожала от наслаждения, которое он мне дал. Не создаю ли я сейчас проблемы на пустом месте? Возможно, я сама протягиваю палку, которой меня побьют? Но сегодня вечером я показала ему себя такой, какой он хотел меня видеть. К тому же он сам упомянул “все остальное”, которое временно забросил. Конечно, он специально сказал это, чтобы ранить меня, но не крылась ли в этих словах доля правды? Откуда это неожиданное беспокойство о жене и семье? Не происходит ли в его жизни нечто, что он от меня скрывает? Я почувствовала на своей щеке ладонь Эмерика и подняла глаза. Он присел на корточки передо мной и улыбался. Недавняя грусть как будто покинула его лицо. Я огорчилась, мне бы хотелось, чтобы его грызла тоска.

– Ты права, что уезжаешь, Ортанс, судя по твоему лицу, ты в этом нуждаешься. Возвращайся, когда окончательно придешь в норму. И у нас все снова будет так, как было раньше… до твоего падения.

Ошибаешься. Ничего уже не будет как раньше. Сам того не заметив, ты только что однозначно подтвердил это.

– Постараюсь, – пробормотала я.

Он наклонился ко мне, я уцепилась за его шею и в последний раз прижалась к нему:

– Я люблю тебя, Эмерик. Мне будет тяжело без тебя.

Я сдавалась самым жалким образом, не могла я отпустить его, не сказав напоследок о своей любви.

– Ничего не обещаю, но постараюсь приехать к тебе.

– Договорились, – едва слышно прошелестела я.

Я немного разжала объятия, а он придвинул свой лоб к моему и легонько поцеловал меня в губы. Тут я окончательно отпустила его.

– Засыпай поскорее.

Эмерик медленно отошел от кровати, продолжая всматриваться в меня. Кивнул и повернулся к двери. В последний раз обернулся, перед тем как выйти из квартиры.

– Я позвоню тебе.

Он бесшумно закрыл за собой дверь.

Глава седьмая

– Можешь остановиться? – попросила я Кати, когда машина свернула на дорогу, ведущую к “Бастиде”.

– Зачем?

– Хочу дойти пешком.

– Ты ведешь себя неразумно.

– Мне это необходимо, поверь.

Она вздохнула, смирилась и выключила двигатель.

– Спасибо.

Проверив лонгетку, я сделала первые шаги. Подняла лицо к небу и зажмурилась. Я глубоко дышала. Ароматы природы – смесь эфирных масел сосны, дикого чабреца и лаванды – вместе с кислородом, которого мне уже давно не хватало, наполнили мои легкие. Мне стало легче дышать. Глаза засияли. Передо мной выросли большие ворота из кованого железа: я сняла навесной замок и толкнула врата рая. Их скрежет напомнил мне о папе и его маниакальной привычке постоянно смазывать маслом дверные петли. Я инстинктивно распахнула настежь обе створки.

Не обращая внимания на щиколотку, я зашагала по аллее, обсаженной кипарисами, а потом решила срезать путь по полю. Я пробивалась, как могла, сквозь высокие травы, весна уже вступила в свои права, землю здесь давно не обрабатывали, и она была густо утыкана маками. Деревья вроде были в порядке, зимняя прохлада пошла им на пользу, миндаль цвел, оливы казались еще крепче, чем обычно, они прочно держались корнями за свою почву. Люберон – невысокий горный массив, мой порт приписки – возвышался передо мной, напротив дома. Его близость не давила, а, напротив, защищала, давала уверенность, успокаивала мягкостью форм, которые хотелось назвать чувственными. Я обожала любоваться им вечерами, на закате, когда очертания гор становятся еще более плавными и окрашиваются в красновато-оранжевый цвет. Казалось, их можно погладить и они будут на ощупь словно нежная кожа. Я хлопнула себя по бедру, неожиданно разозлившись на ногу, мешавшую пробежаться по траве. А потом я даже развеселилась, подумав, что, не упади я, работа в школе продолжалась бы, не понадобилось бы убегать от Эмерика и его угасающей любви и, значит, меня бы сейчас здесь не было. Папино и мамино оливковое дерево звало меня к себе, я мысленно адресовала им поцелуй и пообещала, что завтра приду поздороваться. Пора было встретиться с домом.

Входная дверь, как всегда, капризничала, так что пришлось как следует подергать ее, и только тогда она поддалась. Я знала, в каком месте нажать плечом, чтобы она открылась. Запах “Бастиды” наполнил мои ноздри, знакомый, слегка затхлый, родной аромат деревенского дома, который успокаивает, показывает, что все осталось на своих местах, ничего не изменилось, и пробуждает воспоминания о счастливых часах. Запах с легкими оттенками древесного дыма – напоминанием об огне, который мы разжигали в камине этой зимой на Рождество вместе с Кати и Матье. Я едва успела открыть ставни в гостиной, когда подошла Кати, неся мой маленький чемодан и костыли. Я вышла на террасу и доковыляла до подруги, чтобы забрать вещи.

– Спасибо. – Улыбка не сходила с моего лица.

Она схватила меня за руку и потащила к стоящим на террасе глубоким креслам. Я села в самое большое, к великой радости моего голеностопа, а Кати устроилась рядом со мной на подлокотнике.

– Ну и?.. – спросила она, прижавшись виском к моей макушке.

– Мне уже лучше, ты даже не представляешь себе насколько.

– Я была не права. Твоя маленькая прогулка вроде бы не навредила тебе. Я бы даже сказала, что ты шла лучше, чем сразу после поезда.

Действительно, когда мы с ней встретились на перроне, я была не очень-то в форме. Я промаялась два с половиной часа в экспрессе, будучи не в состоянии уснуть, хотя накануне почти не спала, проплакав полночи.

– Когда ты поедешь за Матье и Максом?

– Скоро, но ты уверена, что хочешь собрать нас всех сегодня вечером?

– Кати, дорогая, вы же не будете менять свои планы из-за меня. К тому же мы слишком давно не проводили выходные вместе.

– Согласна.

Она запечатлела материнский поцелуй на моих волосах и поднялась. На прощание окинула меня нежным взглядом.

– Ничего, я подожду, пока ты будешь готова, – сказала она. – Расскажешь, когда захочешь.

Я громко рассмеялась:

– Знаю-знаю. Но не волнуйся, я не заставлю тебя ждать слишком долго.

– Все, побежала!

Когда ее машина скрылась за поворотом, я вернулась в дом. В каждый мой приезд он казался мне больше, чем в моих воспоминаниях. Как будто он рос вместе со мной, но при этом меня обгонял. Я оставила французские окна в гостиной и в столовой нараспашку. Впустила свет в кухню, которую мама оформила в деревенском стиле. Она никогда не поддавалась соблазнам современной моды, ни в одной из комнат не было и намека на последние дизайнерские веяния. “Бастида” была такой, какой ее придумала мама. Вся мебель была из светлого, покрытого патиной дерева. И никаких гарнитуров, только разномастные предметы. На диванах и креслах лежали пледы и подушки мягких пастельных тонов, тех же, что и занавески. Потом я поднялась на второй этаж, где были гостевые спальни.

Мои родители задолго до меня решили оборудовать часть дома под маленькую гостиницу типа bed and breakfast. Не удивительно, что я подхватила идею. Я всюду открыла ставни и задержалась лишь в комнате, где на выходные устроится Кати со своими мальчиками: мне хотелось, чтобы к их приезду все было готово. Я достала из шкафа белье и застелила большую и маленькую кровати. Вернувшись на первый этаж, я собрала всю свою храбрость.

Войти в спальню папы и мамы.

Я пошла к окну, собираясь открыть его, а потом погрузиться в их мир. Здесь ничего не изменилось с момента их ухода. В каждый приезд я прибирала эту комнату и меняла постельное белье, используя только любимые мамины простыни. Кроме меня, никто не имел права этим заниматься, и никто никогда не спал в этой комнате. Я провела рукой по комоду, в пыли на его поверхности остался след. Я поочередно брала фотографии в рамках, на которых мы все трое были счастливы. Одна из них особенно привлекла мое внимание. Лица на ней сияли такой сильной любовью, что даже смерть не могла их разлучить, любовью, преодолевающей все препятствия, готовой справиться со всем и пережить и лучшее, и худшее. Что они подумали бы о своей дочери и ее любовной истории с мужчиной, который не желает переживать с ней ничего, кроме лучшего, потому что и лучшее, и худшее уже есть у него в другой жизни? У них бы болела за меня душа, но они бы меня не судили, точнее, они меня никогда бы не осудили. Для них любовь неподвластна суду, с ней просто живут, и важно лишь, чтобы она была искренней. Чтобы Эмерик отравил мое возвращение в “Бастиду”, много времени не понадобилось… Я погладила деревенское стеганое покрывало на их кровати и вышла из комнаты. Зайдя в свою спальню, я сразу почувствовала себя лучше. Я погрузилась в созерцание прекрасного вида на оливковые деревья и лавандовые поля, который открывался из окна. Несмотря на прохладу начинающегося вечера, я не стала закрывать окно, пока не застелила кровать. Мне всегда так хорошо спалось здесь, что даже захотелось лечь прямо сейчас.

Мои мечтания прервал оглушительный сигнал автомобиля. Я похромала в сад – приехала маленькая семья в полном составе.

– Крестная! – завопил Макс.

Я радостно протянула ему руки. Он помчался ко мне, подпрыгнул и вцепился в мои ноги. Я скривилась и пришла к выводу, что немного перестаралась с момента выхода из поезда.

– Как у тебя дела, малыш?

– Супер!

– Макс, отпусти Ортанс, с ней надо аккуратно, у нее ножка болит, – остановила его подошедшая мама.

Я знаком показала Кати, что все в порядке. Она покачала головой и закатила глаза. Тут появился Матье, нагруженный сумками, как для серьезного переезда. Он остановился рядом со мной, и я чмокнула его в щеку.

– Можно зайти и положить все это барахло, а потом уже приветствовать тебя, как положено?

– Давай, будь как дома.

Я услышала его удаляющееся ворчанье по поводу “этой кучи невесть чего”, которое жена заставила его приволочь.

– Хочешь не хочешь, а твоего сына нужно чем-то занять, да и есть нам надо, любимый, – хихикнула она.

В ответ раздался его громкий заразительный хохот. Потом он вернулся к нам, облапил меня и поднял в воздух. Матье был богатырем, угрюмым по первому впечатлению, но на самом деле большим сентиментальным плюшевым мишкой.

– Ну что, с возвращением в отчий дом! Что может быть полезнее, чем пожить в родном месте, если надо стать на ноги.

Он со вкусом расцеловал меня – три поцелуя, как принято здесь на юге, – а потом осторожно поставил обратно на твердую землю.

– Так, Макс, ты идешь со мной, вы, девочки, накиньте что-нибудь теплое и отдыхайте, а мы, мужчины, займемся аперитивом и ужином!

Он посадил сына на плечо, и они исчезли в доме.

– Садись и положи ногу повыше, – распорядилась Кати. – Я и не знала, что костылями ты можешь пользоваться по желанию.

Мы обе оценили по достоинству ее деликатный упрек.

Мы наблюдали за тем, как сгущается ночь, и прихлебывали местное красное вино, крепкое, пропитанное солнцем. Макс спал сном праведника. Матье и Кати пересказывали мне деревенские новости – о соседях, о старых друзьях. Все эти люди, как и всё вокруг, казались мне близкими и родными, как будто они часть меня, невзирая на расстояние, разделяющее нас в повседневной жизни. В круговороте парижских забот я частенько забывала об этом, но стоило мне вернуться, и я чувствовала, что меня решительно призывают к порядку. Ради моей же пользы и к моему удовольствию. Друзья начали подшучивать надо мной, называя ледышкой в пледе. Оказавшись в “Бастиде”, я как-то не представляла себе, что можно находиться не на улице, а в помещении. Поэтому мне с трудом далось предложение “Пошли в дом”, хотя я окончательно замерзла. А они, хоть и привыкли к мягкости здешнего климата, легко переносили температурные перепады и одинаково хорошо чувствовали себя и в жару, и холод. Словно их тела саморегулировались в соответствии со сменой погоды.

– На сколько ты явилась? – спросил Матье.

– Э-э-э…

– Оставь ты ее в покое, она только что приехала! – оборвала его жена.

– Да ладно, мне просто интересно, сколько вечеров нам придется торчать на улице!

– Если хочешь сидеть взаперти, вот тебе ключи от моей парижской квартиры, – засмеялась я.

– Да лучше сдохнуть! И как ты можешь существовать в таком курятнике?

Матье родился здесь и здесь умрет. В своей деревне. Так начертано на небесах. Он избегал города, скопления людей, всего, что так или иначе напоминало толпу. Он смог бы жить в хижине в самой чаще канадских лесов, в нем было много от диковатого траппера. Даже хорошо знавшие Матье местные жители временами побаивались его, когда он бывал не в духе. Он предпочитал общество деревьев, хотя и рубил их в щепки. Кати еще в лицее “по уши втрескалась” в него, как она это тогда называла. Сколько часов я провела на школьном дворе рядом с ней, пока она пожирала его глазами и томно вздыхала, не решаясь подойти! А потом они приручили друг друга – Кати, красивая хрупкая любительница классического танца, и Матье, будущий дровосек, влюбленный в пчел.

– Нет, ну серьезно, – вернулся он к своему вопросу. – Ты приехала на все лето или собираешься скоро умотать?

– Мне придется вернуться через какое-то время. Но в данный момент я никому в Париже не нужна…

Кати нахмурилась.

– По-моему, ты слишком категорична, – недовольно заметила она.

Ну вот, теперь без объяснений не обойтись.

– Мы только что взяли на работу нового человека, школа развивается.

– И…

Я прекрасно понимала, к чему она клонит. Давай, Ортанс, скажи уже.

– Эмерик… как бы это объяснить…

Матье что-то проворчал, он всегда вел себя со мной как старший брат-защитник. Ни разу он не сделал ни одного замечания по поводу Эмерика, но родом они явно были с разных планет. Что до Кати, то она терпеливо ждала.

– Он сейчас очень занят, и…

Им хотелось знать, но они проявляли деликатность, и я решила, что пора рассказать им правду, пусть для начала и подслащенную.

– Мне нужно немного побыть без него и попытаться взглянуть на все объективно, со стороны. Моя травма – отличный предлог! – объяснила я, демонстрируя неискреннее веселье и смирение.

– Сколько еще ты собираешься ждать? – заволновалась Кати, и ее голос прозвучал мягко, без намека на агрессивность.

Я потянулась за бокалом и отпила глоток, обратив вдруг внимание на накрывшую нас колдовскую черную ночь.

– Хорошо, что ты здесь, – произнес Матье после минутного молчания. – В эти выходные мы проинспектируем сад и дом вместе.

Он знал о “Бастиде” достаточно, чтобы оценить ее состояние, к тому же разговоры о сложных личных отношениях вызывали у него чувство неловкости. Поэтому Матье было комфортнее сменить тему, обратиться к тому, что он любит. Он регулярно следил за усадьбой и делал это, еще когда были живы мама с папой. Такое решение устраивало обе стороны. Мой отец из-за возраста уже не справлялся и предложил Матье взять заботы об усадьбе на себя, а взамен он получал право на использование земли и одной из служебных пристроек. Матье с удовольствием принял предложение, поскольку у них не было средств на покупку чего-либо кроме маленького деревенского дома без нормального участка. Он и так был целыми днями при деле, но дополнительная работа была ему в радость. Единственный раз, когда он, наверное, пожалел о заключенном соглашении, это в день смерти моих родителей: именно Матье нашел их в постели уснувшими навек. Мы никогда об этом не говорили, но с тех пор стали еще ближе, и наша дружба приобрела братский оттенок.

– Все хорошо?

– Конечно. Так, обычная текучка, и только. Можешь не волноваться, случись что, я бы тебе сразу сообщил!

Тут на меня напала неудержимая зевота, накатила усталость.

– Пошли спать, – объявила Кати.

Через несколько минут, когда ее муж был уже наверху, она прижала меня к себе:

– Хороших тебе снов. Поговорим обо всем, когда ты захочешь.

– Спасибо.

Она отпустила меня и стала подниматься по лестнице. Ее изящная фигурка вскоре исчезла из виду, но перед этим она успела помахать мне. Я выключила последнюю лампу и зашла в спальню. Вынула из чемодана, валявшегося в углу, косметичку с туалетными принадлежностями. В “Бастиде” у меня была одежда, и я всегда уезжала из Парижа, захватив только самое необходимое, как если бы меняла кожу, перемещаясь из одного места обитания в другое. Скользнув под одеяло, я блаженно охнула. Как хорошо очутиться в своей кровати, в своей спальне. Как будто сам факт пребывания здесь помог мне сбросить груз с плеч. Мне казалось, будто я далеко-далеко от всего и покинула Париж давным-давно. Все отдалилось от меня. Нога удивительным образом беспокоила меньше – я, конечно, привыкла к боли, но здесь она на самом деле стала слабее. Ну да, голеностоп был теперь защищен и приходил в себя, уже две недели покоясь в лонгетке, однако после приезда я и сама чувствовала себя лучше, как-то спокойнее, увереннее, а мои вечные сомнения отступили. Кати и Матье обладали даром умиротворения. Их простота и любовь помогали мне сбросить стресс. И мне стало легче, после того как я призналась в некоторой запутанности отношений с Эмериком. Довериться, не опасаясь жесткой реакции, я могла только им. Именно в этом я и нуждалась: знать, что могу выговориться, если мне захочется, и меня выслушают. Веки уже готовы были захлопнуться, когда я сообразила, что забыла телефон в гостиной. Я не проверяла его ни разу, с тех пор как вышла из поезда! Сейчас я тоже оставила его там, где он лежал.

Выходные пролетели весело – с шутками, чтением и играми с Максом, хлопотами на кухне и болтовней с Кати на солнце. И конечно, я в компании Матье обстоятельно осмотрела сад и дом, чтобы удостовериться, что все в порядке. “Бастида” чувствовала себя хорошо, хотя мне надо будет в ближайшие месяцы организовать небольшой косметический ремонт. До конца сезона, впрочем, можно подождать, но дальше откладывать нельзя. Чтобы избежать серьезных проблем, кое-что придется сделать до наступления зимы. В воскресенье утром Матье объявил за завтраком, что сейчас самое время наполнить бассейн водой, а я не возражала. Погода стояла благодатная, и в ближайшие дни мы могли бы порадовать себя купанием в бассейне. Матье позвал сына и приступил к работе. Кати, провожавшая глазами любимых мужчин, растрогала меня до глубины души. Она обернулась ко мне с робкой улыбкой на губах.

– Что?

– Я заметила, что ты еще не переступила порог танцевального зала.

– Ну ты даешь! Я даже побаиваюсь тебя! – притворно возмутилась я.

Я страдала от невозможности его использовать и нарочно оттягивала этот момент. Боялась, что это будет мучительно…

– Хочешь, откроем его вместе? Можно мне пойти с тобой?

Ее предложение избавило меня от тяжкого груза. Одна бы я не сумела встретиться с воспоминаниями, связанными с этим местом.

– О да, супер!

Сколько часов мы провели с ней, отрабатывая батманы и жете? Наверняка набежали месяцы и месяцы, причем не считая тех случаев, когда мы приходили в зал, просто чтобы разрядиться!

– Сиди, я пошла за ключом.

Меньше чем через пять минут я нашла его в буфете в столовой. Когда я снова вышла из дому, Кати как-то странно глянула на меня:

– Скажи, пожалуйста, разве тебе не нужно ходить на сеансы реабилитации?!

– Упс…

Я ухмыльнулась, смутившись. Она строго посмотрела на меня – так она обычно реагировала на шалости сына.

– Да что с тобой? Ты что, не ходила к реабилитологу?

– Ходила пару раз, а потом прекратила…

– Почему? Что за глупость? С чем ты играешь? Я тебе этого не позволю, предупреждаю: уже завтра пойдешь к врачу.

– Я в состоянии сама разобраться, ты так не думаешь?

– Ты врач? Нет! Значит, будешь слушаться меня, и точка! Надо будет, я тебя подвезу.

– Нет, я, наверное, сама доеду, если это не слишком далеко.

– Тогда считаем вопрос закрытым! А теперь пошли.

Она взяла меня за руку и потянула от дома. Мы шли, я положила голову ей на плечо, у меня было радостно на душе, я действительно взбодрилась впервые за несколько недель, если не месяцев.

– Спасибо, Кати, дорогая моя, спасибо, что возишься со мной, – пробормотала я едва слышно.

– Подозреваю, что я первая, кто этим занялся.

Я крепче сжала ее руку. Мы остановились перед “моим” танцевальным залом. Какое-то время мы постояли не двигаясь, а потом вошли внутрь.

Папа отремонтировал и оборудовал старую полуразвалившуюся пристройку, вставил огромные окна, но не тронул обвивавшую старые стены вековую глицинию, которая дарила тень и прохладу в разгар лета. Получились абсолютно уникальные декорации для танцев на лоне природы, но вдали от сильной жары. Папа целый год занимался отделкой интерьера и добился исключительного результата. Могла ли я забыть, с какой гордостью он открыл передо мной двери в первый раз… Мне было тогда пятнадцать лет, и отец подарил мне мою мечту и свой восторг. Я была потрясена его работой и красотой зала, и мне захотелось станцевать для него. Мама, конечно же, тоже присутствовала. В качестве аккомпанемента я выбрала фрагмент партии кларнета, хоть и не привыкла танцевать под такую музыку. Но он страстно любил этот инструмент. Так что я импровизировала. Это был мой способ выразить свою благодарность и, главное, сказать “я тебя люблю”. Именно в этот момент я окончательно осознала, насколько у меня золотые детство и отрочество, как меня балуют и носят на руках. Я танцевала, но не могла не наблюдать украдкой за ними – за мамой, которая вцепилась в папину руку, а слезы радости заливали ее красивое лицо, и за папой, у которого сияли глаза, и он, в свою очередь, цеплялся за жену. Господи, как же они сияли, его глаза… Их любовь потрясла меня. Когда музыка закончилась, я бросилась папе на шею и изо всех сил обняла его, передавая ему все, что стучало в моем сердце. Я шептала: “Папа, мой любимый папочка”.

Я перешагнула порог вместе с Кати, которая не отходила от меня ни на шаг, и увидела, каким старым стал зал: стены испещрены трещинами, краска облупилась. Грустно. Папа следил за моим залом до последней минуты. Краску он освежил в то лето, которое предшествовало их уходу. Из соображений экономии зал зимой не отапливался, и вот результат – влажность сделала свое дело. Во всех углах свили гнезда пауки, огромные паучьи сети затянули окна, от запаха пыли першило в горле, и это была не легкая симпатичная пыль, а пыль запустения и заброшенности. Я осторожно оторвалась от Кати и сделала несколько шагов вперед, внимательно изучая каждый квадратный сантиметр помещения. В большом зеркале, несмотря на грязные пятна, я четко отразилась в полный рост, с лонгетой, моей подругой-врагом, на ноге, и получила шок, вполне адекватный жалкой фигуре, которая нарисовалась в раме. Шорты и старый растянутый свитер болтались на мне. Цвет лица был, понятное дело, мертвенно-бледным, но и тело, которым я так гордилась, было ничуть не лучше: оно стало серым, тусклым, худым, лишенным всякой жизненной силы, всякого света. Упадок в зале был под стать моему упадку. Мы друг друга стоили, и нам обоим было плохо. Я провела рукой вдоль станка, последнего свидетеля тех времен, когда все было хорошо; почувствовала, какой он прочный, готовый послужить опорой для растяжек и для долгих часов занятий, я вцепилась в него что было сил, чтобы почерпнуть немного энергии. Я не позволю сломить себя.

– Здесь есть над чем поработать…

– Матье сюда не заходит, считает, что это твоя вотчина.

– Эй! Я никого ни в чем не упрекала. Придется искать решение…

Она подошла ближе и остановилась у меня за спиной.

– Я тебя не спрашивала, но у меня есть некая догадка… Избавь меня все же от сомнений, в этом году не будет летних курсов?

– Нет… Это часть изменений в формате школы. Мы будем расширяться и становиться более профессиональными. Похоже, других вариантов не существует…

Она немного помолчала, поскольку мои слова вызвали у нее некоторое сомнение, потом спохватилась:

– Постарайся во всем найти хорошее, теперь у тебя будет время, чтобы привести зал в порядок!

– Ты права.

Я не хотела поддаваться ни печали, ни беспокойству, поэтому быстро взяла себя в руки:

– Ладно, мне осталось проверить еще одну вещь!

Я подошла к тумбе, на которой стоял музыкальный центр, и включила его. Порылась в ящиках, нашла диск, который искала – воспоминания о наших школьных годах, I wanna dance with somebody Уитни Хьюстон, – и, сияя, обернулась к Кати. Она энергично покачала головой, словно говоря: “И речи быть не может!”

– Да! Да!

– Нет! Я не буду танцевать без тебя!

Кати не танцевала уже лет десять, поэтому, приезжая, я всегда старалась уговорить ее вернуться к танцам.

– Ну пожалуйста! – упрашивала я.

Она наморщила нос – а у нее это всегда значило, что она что-то задумала – и подошла ко мне.

– Хочешь, чтобы я станцевала?

– Да!

– Хорошо, ты идешь к реабилитологу, заканчиваешь все процедуры, а потом я станцую вместе с тобой.

Я хлопнула в ладоши:

– По рукам!

Какое же это счастье – обедать на солнышке под аккомпанемент пока еще робкого пения цикад и звонкого детского смеха Макса. И все же я была озабочена: оценив необходимые мелкие ремонтные работы в совокупности, я пришла к выводу, что реальный бюджет превзойдет планируемый. А если по-простому, у меня, как ни крути, нет таких денег. Придется ограничиваться самым срочным, отказываться от необязательного, прекрасно понимая, что необязательное в этом году станет срочным в будущем.

– Размышляешь о состоянии зала? – спросила Кати, почувствовав, что я приуныла.

– Не только… обо всем, что надо отремонтировать и что влетит в копеечку.

– Я поучаствую, – предложил Матье.

– Спасибо, очень мило с твоей стороны, но ты и так уже много делаешь, а в ближайшие месяцы у вас обоих будет дел выше крыши.

Весна и лето всегда были для них периодом повышенной, чтобы не сказать сумасшедшей, активности. Матье был засыпан заказами на вырубку и обрезку кустарников и деревьев – помимо того, что мы в пожароопасной зоне, нельзя забывать и о владельцах дач, которые в последнюю минуту решают, что им необходимо срочно срубить несколько деревьев. Кати же должна собирать мед и пользоваться наплывом туристов, чтобы побольше продать, и при этом заниматься Максом. По утрам она торговала на рынках, а днем открывала свой магазинчик в деревне. Так что и речи быть не могло о том, чтобы я лишила их части краткого отдыха в кругу семьи. Ко мне они будут приходить только для того, чтобы бездельничать и купаться в бассейне, – так я планировала.

– Я тут кое о чем подумал, – сказал Матье. – Ты здесь на два месяца?

– Да, а что?

– Сейчас пасхальные каникулы, приезжают парижане, а потом еще в мае будут длинные выходные. Почему бы тебе не открыть гостевые комнаты? Сможешь малость подзаработать.

Это предложение нелепым не назовешь, однако…

– Уже слишком поздно.

– Всегда найдутся те, кто тянул до последней минуты. Попробуй!

– Не самая удачная идея, мне кажется, – сухо прервала мужа Кати.

Так, сейчас мы огребем…

– Почему? – растерянно спросил Матье.

– Сам подумай: Ортанс приехала, чтобы отдохнуть.

– Хватит тебе изображать из себя мамашу-наседку, дай ей спокойно вздохнуть! Со всеми ты пытаешься вести себя как клуша!

– Если тебя это раздражает, могу перестать заботиться о тебе, интересно, как это тебе понравится?!

Он что-то проворчал, а я едва сдержала ухмылку. Без Кати Матье бы просто пропал. Он сразу умолк, а Кати повернулась ко мне:

– Не перегружай себя, если хочешь быстро вернуться к танцам.

– Ты, конечно, права, но, чтобы застелить постели, чуть-чуть прибрать и приготовить простенький завтрак, много сил не нужно, а все остальное время я буду вести себя благоразумно.

На самом деле я так не считала, помня о прошлых летних месяцах, когда я бывала совершенно измотана.

– Удивлюсь, если туристы начнут штурмовать ворота.

– Ты права, – вынуждена была признать Кати. – Но потерпи до встречи с реабилитологом, а потом уже принимай решение. Мне будет спокойнее…

– Так и сделаем.

Матье расстроился из-за недостатка пыла, с которым было встречено его предложение, и из-за того, что жена поставила его на место. Он поднялся из-за стола и одним глотком допил свое вино.

– Если честно, вы цепляетесь к мелочам! Пойду закончу с бассейном, сможешь написать в объявлении, что он с подогревом!

Наблюдая за ним, удаляющимся решительным шагом и что-то бурчащим себе под нос, мы окончательно расслабились и расхохотались.

На следующий день я вышла с сеанса реабилитации обладательницей волшебного ключа, открывающего “Бастиду” туристам. Пока я здесь, буду ходить на процедуры дважды в неделю. Через две недели смогу окончательно избавиться от лонгетки. Реабилитолог заявил, что никаких осложнений нет. Мне стало спокойнее. Но как же безответственно я себя вела, снимая лонгетку только для того, чтобы произвести впечатление на Эмерика. Боль тогда снова вернулась, и я нервничала вплоть до сегодняшнего визита, опасаясь, что окончательно все испортила. Впрочем, все было не так уж благостно, поскольку врач повторил запрет безумного профессора: никакой физической нагрузки, кроме ходьбы. Не бегать, не делать зарядку, не танцевать… если я хочу вернуться к танцам. Мне оставалось лишь в точности следовать рекомендациям и решить, открывать ли гостевые комнаты в ближайшие недели.

Матье нажал на нужную кнопку. Как только мне дали зеленый свет, я загорелась его идеей. Я сама буду управлять своим маленьким бизнесом. И пусть отношения между хозяйкой и гостями весьма поверхностны, новые лица в моей сегодняшней ситуации – это хорошо. С того момента, как я потеряла подвижность, меня угнетало чувство собственной никчемности, а теперь у меня найдется занятие на весь день, причем хлопоты будут полезными. Я забрала с маленькой парковки свою машину – старую бирюзовую “панду” с внутренней обивкой в пурпурную клетку, – ее аккумулятор Матье зарядил накануне, в конце выходных. Я купила ее, когда мне было двадцать пять лет, на последние сценические гонорары, чтобы оставлять ее здесь и чувствовать себя независимой, когда приезжала повидать родителей. Она никогда не покидала “Бастиду” и окрестности. Естественно, я не требовала от нее невозможного – она обеспечивала мне необходимой минимум безопасности, но превышение на ней семидесяти километров в час могло плохо кончиться. И все-таки она позволяла мне ездить за покупками, перемещаться из одной деревни в другую, если, конечно, они находились на небольшом расстоянии друг от друга. Так, я никогда не отваживалась пересекать на ней лощину, и если мне хотелось съездить на южную сторону Люберона, приходилось искать добрую душу, которая меня подбросит или одолжит свой автомобиль.

Когда я наконец-то вернулась домой, было больше семи вечера. Смогу полюбоваться закатом. Я включила музыку – альбом Love & Hate Майкла Кивануки – и устроилась в глубоком кресле напротив моей горы с бокалом розового вина. Я сделала большой глоток, и тут зазвонил лежащий рядом телефон. Я вздрогнула от неожиданности. Это была Кати.

– Ку-ку! Что врач сказал?

– Обрадую тебя, голеностоп плавно восстанавливается.

– Прекрасная новость! Когда снова к нему?

– Через два дня.

– Что ты решила насчет комнат?

– Да, я сделаю это! Сегодня вечером займусь объявлением и посмотрю, что из этого выйдет…

– Но только будь осторожна, ладно?! Мы с Матье тоже оповестим знакомых. Никогда не знаешь, что сработает!

– Спасибо за рекламу.

– Не за что. Скажи, забежишь завтра на кофе?

Вдали раздалось “мама!”.

– Что он еще сотворил?! – заворчала Кати.

Я четко представила себе Макса, который опять набедокурил, и расстроенное лицо его матери, и меня разобрал смех. Сейчас она небось готова задать парню хорошую трепку, но стоит ей увидеть его хитрую рожицу, и она тут же оттает.

– Беги к сыну, пока он не разобрал дом по кирпичику.

– Он меня достал, честное слово. Встречаемся завтра?

– Да, целую.

Я сделала еще глоток вина и вернулась к созерцанию своего мобильного телефона. В последние дни я отодвинула его в сторону и не ждала от него ничего особенного. Однако, когда я взяла его сегодня утром, мне не удалось подавить надежду хоть на какой-то знак от Эмерика. Между прочим, он даже не поинтересовался ни как я доехала, ни как я себя чувствую. Все это время я тем не менее чего-то ждала.

В выходные я держалась, не желая показать свою слабость друзьям. Я скучала по Эмерику, моему телу его не хватало, я тосковала по нему, по его рукам, шуткам, его перепадам настроения и капризам, однако не имела права даже позвонить, чтобы получить свою кроху, кроху его присутствия. Мне бы так хотелось рассказать ему о доме и о моих планах. Внутреннее напряжение от постоянного ожидания звонка сводило меня с ума. Я сознательно уехала от него подальше, потому что чувствовала, что он от меня ускользает, не любит больше так, как должен был бы или, точнее, как я это себе представляла. Но запретить себе ждать я не могла. Когда речь заходила об Эмерике, я становилась такой слабой… У меня в ушах все еще звучали обидные, но справедливые слова Бертий: “Ты становишься глухой и слепой”. Она права. Но что я могу сделать?

Я легла спать ближе к полуночи, довольная, что выложила объявление. “Бастида” и раньше была на всех сайтах, мне оставалось лишь обновить сведения о свободных комнатах. Единственная серьезная правка касалась танцевального зала, который я не могла открыть гостям из-за его жалкого состояния. После всех уточнений мне оставалось только ждать. Я уже засыпала, когда телефонный звонок заставил меня подпрыгнуть на постели. Я была удивлена, но не решалась поверить, что Эмерик наконец-то прорезался.

– Алло…

Я тут же разозлилась на себя за жалкие, просящие интонации.

– М-м-м… как у тебя дела?

Я села на кровати.

– Все отлично, – заговорила я более твердым голосом. – Твоя командировка проходит по плану?

Сохраняй спокойствие.

– Я мотался целый день, только вернулся в отель, чуть живой. Но все складывается удачно, я доволен.

Судя по его голосу, он действительно устал, но был удовлетворен сделанным.

– Прекрасно, теперь тебе будет легче.

– Ну да, а как ты? Греешься на солнышке?

– Конечно, здесь прекрасная погода, и мы с Матье даже наполнили бассейн.

– Отлично, то есть в программе – полное безделье.

В голосе явно прозвучал упрек.

– Скорее выздоровление… Сегодня я была у врача.

– Зачем?

– Мне надо пройти курс реабилитации.

– Да, действительно, я совсем забыл. Значит, ты пробудешь там до конца больничного, да?

– Ага, тем более что я попробую сдать комнаты.

– А это к чему?

– В доме нужно кое-что отремонтировать, и мне понадобятся деньги.

Я услышала, как он что-то недовольно промычал в трубку.

– Имение твоих родителей – финансовая дыра. Я вообще не понимаю, как ты и дальше будешь справляться.

– Твоя цель – подорвать мой моральный дух?

– Нет, прости, я понимаю, что это место тебе дорого, но боюсь, как бы ты не взвалила на себя неподъемную ношу, беспокоюсь о тебе. Почему ты не поговорила со мной, перед тем как принять решение?

И откуда столько наглости?! Он не дал мне ответить и продолжал:

– Это как с твоим отъездом! – Он занервничал. – Ты ставишь меня перед фактом.

Да что с ним такое? Он слетел с катушек, честное слово!

– Подожди-ка минутку… Ты издеваешься надо мной?

– Отнюдь! Говорю то, что думаю.

– Нет, это невероятно! Ты даже не поинтересовался, хорошо ли я доехала. Звонишь после полуночи и как ни в чем не бывало упрекаешь меня, что я скрываю от тебя свои планы! На всякий случай, если ты вдруг забыл: я не имею права отправить тебе даже закодированную эсэмэску, сообщить, что у меня новости и надо кое-что обсудить.

Он молчал несколько секунд, показавшихся мне вечностью, но слова, которые я услышала, были еще хуже его молчания.

– Послушай, Ортанс, я позвонил тебе не за тем, чтобы мы ругались. Пожалуй, лучше закончить разговор.

Меня охватила паника, я ведь четыре дня ждала, что он объявится, не может все так закончиться.

– Погоди, Эмерик… что происходит?

– В любом случае я валюсь с ног, а завтра у меня тяжелый день. Надо постараться поспать. Целую тебя.

Он закончил разговор. Я сникла, на глаза набежали слезы. Мне вдруг стало холодно, и я свернулась клубочком, как в детстве, проснувшись от кошмара. Теперь у нас не получалось, не повздорив, даже обменяться банальными фразами.

Прошло два часа, а я все еще не спала. Но слезы иссякли. Ночной столик завибрировал. Я схватила телефон.

Мне не нравится то, что с нами происходит. После твоего падения я тебя не узнаю. Мне тебя не хватает, и это сводит меня с ума, я люблю тебя. Э.

Как ему удалось всего в трех фразах предъявить мне и лучшее, и худшее, что есть в нем? Я убедилась, что он отдает себе отчет в трещине, пробежавшей по нашим отношениям, а также признает, что скучает по мне и любит меня. Но в то же время он нашел способ свалить на меня вину за травму, окончательно продемонстрировав неспособность взять на себя ответственность хоть за что-то. Не раздумывая ни секунды, я ему позвонила – никакого риска, он ведь в отеле. Сразу включилась голосовая почта. Мне оставалось только ждать, когда он снова соизволит позвонить. Волна ярости накатила на меня, моему терпению пришел конец.

Два следующих дня я неистово готовила “Бастиду” к приему гостей, что помогало мне приглушить гнев и тоску. Я раз за разом запускала стиральную машину с постельным бельем и полотенцами. Спасибо мистралю и солнцу – лучшим на свете средствам для сушки белья. Делая перерывы на отдых для ноги, я тщательно вылизывала каждую комнату, каждую ванную. Туристические буклеты я выложила в прихожей, где буду встречать гостей, ключи спрятала в ящик. Я проверила всю посуду для завтрака и приобрела то, чего недоставало. Заодно купила продукты и сделала запасы. На тот случай, если клиенты все-таки объявятся, у меня будет все необходимое. Я обменялась эсэмэсками с Бертий и Сандро и не узнала ничего нового. Они прекрасно обходятся без меня, а мои ученицы в отличной форме. Я была рада за них, но все это как будто меня не касалось. В обществе Кати я притворялась женщиной, которая со всем справляется, но не обманывалась на ее счет— знала, что подруга за меня беспокоится.

В четверг ближе к концу дня я бросила уборку, чтобы ответить на звонок домашнего телефона “Бастиды”.

– Алло!

И тут же услышала, как в другом конце комнаты зазвонил мобильный.

– Алло, добрый вечер. Знаю, что обращаюсь в последний момент, но решила попытать счастья. Не найдется ли у вас одной, а лучше двух свободных комнат на эти выходные?

Спасибо, Матье!

– Да, вам повезло, у меня есть две свободные комнаты! – ответила я.

– Правда?

Мой мобильник снова зазвонил. Наверняка Эмерик.

– Да, да! Сколько вас?

– Две пары.

– То есть две комнаты. Когда вы приедете?

– Завтра. А уедем в понедельник.

Еще один звонок по мобильному.

– Отлично. Сейчас забронирую на ваше имя.

Я записывала данные этой милой девушки, потом объясняла, как добраться до “Бастиды”, и все это время прислушивалась. Раздался сигнал голосовой почты. Больше он не позвонит.

– Итак, до завтра, удачного вечера и хорошо доехать!

Повесив трубку, я пошла слушать сообщение Эмерика. Я еле переставляла ноги, внутри шевелился страх.

Это я… хотел услышать твой голос. Какое-то время мы не сможем общаться, я сейчас ухожу из офиса и еду за женой и дочками, нам предстоит отпуск с друзьями.

Я почувствовала, что сейчас заплачу, ведь я даже не знала, что он берет отпуск.

Развлекайся со своими туристами. Целую.

Да, тоска по мне не только сводила его с ума, но и делала злым. Радость от скорого приезда первых гостей померкла.

Глава восьмая

Назавтра Кати доставила мне мед и домашнее варенье. Я буду подавать к столу только ее продукты, ясное дело. В прошлые годы клиенты не раз спрашивали меня, где можно их купить. Поэтому я предложила ей оставить маленький запас на случай, если меня опять спросят, что весьма вероятно. Мы с ней оборудовали в вестибюле маленькую витрину и удовлетворенно подмигнули друг другу.

– Выпьешь кофе перед уходом?

– С удовольствием!

Пять минут спустя мы сидели в креслах на крытой террасе. Солнце припекало, и с каждым днем становилось понемногу теплее. Весна была необыкновенная.

– Какие-нибудь новости от Эмерика? – спросила она без преамбулы.

Мне вдруг показалось, что в последние три года все мои знакомые постоянно задают этот вопрос, он мне даже поднадоел.

– Вчера вечером он оставил мне сообщение, – слабым голосом произнесла я.

– Ну и?..

– Злится, что я уехала, по крайней мере, я так думаю. С одной стороны, мое отсутствие вроде его устраивает, а с другой – он заставляет меня расплачиваться за него…

– И как ты к этому относишься?

Кати обычно доносила свою мысль и пыталась что-либо выпытать с тысячей разных предосторожностей! Но всегда добивалась цели…

– Не могу тебе сказать… я растеряна. Скучаю по нему, это да, но перестала его понимать… чем дальше, тем все запутаннее. Я теперь не знаю, чего он от меня ожидает.

– А ты? Чего ждешь от него ты?

Она послала мне ободряющую ласковую улыбку.

– Хотела бы я знать…

– Воспользуйся своим пребыванием здесь, чтобы прояснить.

– Я так и собиралась… но теперь сама себе не доверяю.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда я с ним, я такая слабая… поэтому все мои великие решения впустую… все может вернуться на круги своя, как только я снова буду в Париже.

– Но сейчас же ты здесь… значит, вдали от него!

Я тяжело вздохнула.

– К приему клиентов подготовилась?

Смеркалось. Я спокойно ужинала, слушая хрипловатый голос Фила Бо Ривы. Судя по всему, моим гостям понравился прием, который я им устроила, а теперь они отправились ужинать в рекомендованный мной ресторан. Общаясь с ними, я все время вспоминала родителей и гордилась тем, что гости пришли в восторг от своих комнат и от сада “Бастиды”. Их комплименты поднимали мой моральный дух и удерживали на расстоянии печаль и ностальгию. Я сознавала, что это помогало мне не думать о моих истинных проблемах. Чтобы держать голову высоко поднятой, я хваталась за то, что было под рукой, и могла сорваться из-за любой ерунды. А мне необходимо выстоять. Зазвонил мобильный. Матье. Чего он от меня хочет? Телефонные звонки не его стихия.

– Привет! Что случилось?

– Хотел узнать, осталась ли у тебя еще одна комната.

– Да, конечно. А что?

– Слушай, я сейчас привезу к тебе клиента.

– Гениально! Они у тебя прямо с неба падают!

Его рокочущий смех едва не оглушил меня.

– На сколько ночей?

– Понятия не имею! Он тут налетел в лощине на дикого кабана, и на данный момент его тачка вообще никакая.

Тем хуже для него и тем лучше для меня! Я была довольна за свою кассу, но, честно говоря, жалела этого человека. Чертова дорога, такая опасная в сумерки, если ее не знаешь.

– Через сколько будете?

– Перекусим в “Террайле” и приедем. Хочешь с нами?

“Террайль”… Любимое кафе Матье. Если оно открыто, он может пропадать там и утром, и днем, и вечером, не говоря уж о пиве с друзьями, когда показывают футбол. Сколько раз Кати подшучивала над ним, предлагая поставить там кровать!

– Нет, я сейчас как раз ужинаю, а потом приготовлю комнату.

– Как знаешь. Тогда до скорого!

Я предложила возвратившимся гостям выпить со мной травяного чая на террасе. Мы обсуждали здешние края, я советовала, куда пойти, что нужно обязательно увидеть, а они засыпали меня вопросами.

– Ой… к вам посетители! – сказал вдруг один из них.

На аллее остановился грузовичок Матье. Несмотря на ночную тьму, я разглядела его в сопровождении мужчины, ненамного уступавшего ему ростом, который нес в руках объемистую дорожную сумку.

– Это скорее по работе!

– Тогда мы вас оставим, еще раз спасибо.

После обмена ритуальными формулами вежливости и пожеланиями доброй ночи я вышла навстречу Матье и поцеловала его.

– Как у тебя дела? – поинтересовался он.

Судя по его озабоченному лицу, Кати не скрыла от него беспокойство из-за моих нарушений режима.

– Отлично! – уверенно ответила я, после чего повернулась к своему новому гостю. – Добро пожаловать в “Бастиду”!

– Добрый вечер, – невнятно пробурчал он.

– Очень они коварные, эти кабаны из лощины.

– Кто бы спорил.

У него был крайне недовольный вид. Что, впрочем, неудивительно.

– Ладно, Ортанс, оставляю тебе Элиаса и еду домой.

– Да, конечно, поцелуй от меня Кати и Макса.

Он обратился к моему новому клиенту, который терпеливо ждал:

– Завтра заеду за тобой, и отправимся к автомеханику, о котором я тебе говорил.

– Спасибо. – Они обменялись рукопожатием. – Очень любезно с твоей стороны!

– Нормально, – небрежно махнул рукой мой друг, как бы говоря, что не находит ничего необычного в том, что делает.

Матье в своем стиле, я так себе все и представляла. По всей вероятности, он случайно проезжал мимо попавшей в аварию машины, остановился, водитель показался ему симпатичным, и он решил стать для него добрым самаритянином, даже поужинал с ним и пообещал не бросать, пока проблема не будет урегулирована. За внешней нелюдимостью Матье скрывался добрый и отзывчивый человек. Он помахал нам и ушел.

– Матье говорил, ваш автомобиль в ужасном состоянии?

– Завтра буду знать больше.

Не очень-то он разговорчив.

– Пойдемте, я покажу вам вашу комнату.

Он кивнул и последовал за мной. Я взяла ключ в вестибюле и прошла по гостиной к лестнице.

– Куда вы ехали?

– Да так, пока не решил.

По его тону я поняла, что он не намерен поддерживать беседу. Поэтому я решила ограничиться минимумом в рамках требований вежливости, тем более что я тоже была не прочь сократить общение и пойти лечь. Открыв комнату, я отошла в сторону и пропустила его. Он швырнул сумку в угол и стал перед окном.

– Завтра утром будет виднее.

Ответа не последовало.

– В котором часу подать вам завтрак?

– Я только выпью кофе, – ответил он, не оборачиваясь.

– С восьми утра кофе будет готов.

Молчание.

– Кладу ключи на комод. Спокойной ночи.

Я услышала нечто похожее на “спасибо”, закрывая за собой дверь. Преимущество таких клиентов в том, что вас не раздражает шум.

Я легла и сразу выключила свет. По привычке проверила мобильный. Эмерик не подавал признаков жизни. Я даже не догадывалась, когда он объявится, и это буквально изводило меня. И еще временами нападали сомнения, правильно ли я сделала, что уехала. Известно же: с глаз долой – из сердца вон. Факты говорят сами за себя: уже прошла целая неделя с тех пор, как я уехала из Парижа, и за это время мы разговаривали всего один раз, да еще и поругались. Он сказал, что проводит отпуск с семьей, а до моего отъезда даже не упоминал о таких планах. Мне все чаще казалось, что я не представляю для него ценности, что я какая-то безделушка, которую берут, используют и выбрасывают. Игрушка… Я все время возвращалась к этой мысли. Я уже почти уснула, когда услышала шаги на лестнице, а затем входная дверь открылась и закрылась. Сон тут же слетел. Не мой ли новый гость решил среди ночи размять ноги? Я была настороже и не могла заставить себя не прислушиваться. Чем он может там, на улице, заниматься? Он вернулся спустя добрых полчаса. Я мысленно обругала его за позднюю прогулку и за то, что сон окончательно ушел от меня – мне так и не удалось толком заснуть, и значительную часть ночи я крутилась и вертелась в постели.

Когда в шесть сорок пять зазвонил будильник, я была окончательно измочалена. Не скрою, столь раннее вставание никогда не входило в мои привычки. Если я хочу достойно принимать гостей и не чувствовать себя полудохлой уже через три дня, мне придется встряхнуться. Я встала под почти ледяной душ, чтобы окончательно проснуться. К приходу булочника я была уже в порядке, аромат хлеба и свежих круассанов достиг моих ноздрей и разжег аппетит. У меня оставалось время на завтрак, поскольку накануне я сообразила накрыть столы с вечера. Я обрадовалась и решила, что отныне буду использовать любые, пусть и самые короткие мгновения, способные доставить удовольствие, а на остальное не стану обращать внимания. Потому что меня не отпускала тревога из-за перемен в школе, происходивших без моего участия, и доводили до отчаяния отношения с Эмериком. Казалось бы, пустяк – выпить в саду “Бастиды” чашку кофе с теплым круассаном, щедро намазанным маслом, но такой завтрак стоил всех антидепрессантов мира. В половине восьмого сон еще не окончательно улетучился, и я в полудреме оперлась спиной о раковину, убаюканная звуками капающего в чашку кофе.

– Извините, пожалуйста, – услышала я за спиной.

Я узнала голос последнего клиента, хотя накануне почти его не слышала. Мне захотелось послать его подальше, ведь это из-за него я не выспалась, а теперь он решил испортить последний спокойный момент дня. Я же сказала, после восьми! Я обернулась, и его жалкий вид сразу погасил мою агрессивность.

– Здравствуйте, – воскликнула я в ответ, притворяясь бодрой.

Встряхнись, Ортанс!

– Как вам спалось?

Вопрос вырвался сам собой и был крайне неудачным. Я поняла это, когда он скептически пожал плечами в ответ.

– Хочу извиниться за вчерашнее невежливое поведение.

По крайней мере, я имела дело не с отъявленным грубияном.

– Ничего страшного! Я все понимаю, если учесть то, что на вас свалилось… Хотите позавтракать?

– Кофе будет достаточно.

Судя по черным кругам под глазами, он его вкалывает внутривенно. Он прошелся по кухне:

– Можно я себе налью?

– Нет, это моя обязанность.

Он вроде как не знал, куда себя деть. Мне даже показалось, будто ему неловко, что его обслуживают.

– Садитесь в столовой, сейчас принесу.

– А можно на улице?

– Конечно.

Он кивнул и вышел.

Я нашла его за столом в саду, он сидел лицом к Люберону, совершенно игнорируя горы, обхватив голову руками и едва не рвал на себе волосы.

– Вот, пожалуйста, – тихо сказала я, чтобы не испугать его.

Он поднял голову, посмотрел на меня измученными глазами, увидел кофейник.

– Спасибо.

– Не за что. Если проголодаетесь, не стесняйтесь.

Он кивнул и снова погрузился в свои мысли. У этого человека явно были проблемы посерьезнее, чем покалеченный диким кабаном автомобиль.

На два следующих часа мое внимание захватили другие клиенты, которые пользовались шведским столом без всякого стеснения, чтобы не сказать на грани приличия, и я даже не заметила, как прошло время.

– Хорошего дня! – хором пожелали они, отправляясь без пятнадцати десять на свою сегодняшнюю экскурсию.

– Спасибо…

Как только они ушли, мне стало спокойнее. Я была одна, и меня разобрал смех – на нервной почве и от накопившейся усталости. Я хотела открыть гостевые комнаты, и вот пожалуйста, они открыты, осталось только со всем справиться, иначе говоря, у меня на все должно хватить энергии. Если повезет, меня не побеспокоят до середины дня. Поэтому я подумала, что наконец-то могу позволить себе кофе с единственным круассаном, спасенным в последнюю минуту от прожорливых туристов. Я села за большой стол, чтобы особо не приближаться к подопечному Матье. Он по-прежнему сидел там, где я его оставила пару часов назад. Интересно, о чем он размышляет? Только я опустилась в кресло, чтобы дать заслуженный отдых своей ноге, как зазвонил телефон “Бастиды”.

– Достали меня сегодня! – возмутилась я.

Мой клиент вздрогнул. Причем так сильно, что я заподозрила, что разбудила его. Хромая, я побрела в дом.

– Ортанс, это Матье! Я тебе дважды звонил на мобильник, но ты не отвечала!

– Что-то стряслось?

Я сразу забеспокоилась. Матье пытается связаться со мной два раза подряд, тут что-то не так.

– Нет, ничего серьезного. Просто я должен был утром заехать за Элиасом…

– За кем?

– Ну за Элиасом! За мужиком, которого я тебе вчера вечером привез.

– Ну и?.. Ты, что ли, опаздываешь, хочешь, чтобы я его предупредила?

– На самом деле я застрял. Сегодня ночью у нас были кое-какие заморочки с ульями, и я сейчас с этим разбираюсь, потому что Кати на рынке.

– Что-то серьезное?

– Скорее нудное.

– Ладно, не беспокойся, я скажу, что у тебя возникли непредвиденные трудности.

– Можешь одолжить ему свою тачку?

– Ты о чем?!

Издевается он, что ли? Только не мою машину!

– Ему сегодня утром нужно обязательно поехать к автомеханику в гараж. Дорогу я ему нарисовал вчера.

– Но не могу же я ему отдать свою “панду”!

– Слушай, Ортанс, прекрати вести себя как парижанка, которая никому не доверяет, тебе это совсем не идет! Я весь вечер был с этим парнем, ему можно верить, и потом, кто позарится на твою груду металлолома?

Он засмеялся своей шутке, а я – нет.

– О’кей, я пошел!

Он повесил трубку. А я как будто попала в дурную комедию! Огромное тебе спасибо, Матье. Но вообще-то, должна признаться, я расстроилась из-за того, что он назвал меня недоверчивой парижанкой, сделала себе выговор и отправилась за вышеупомянутым Элиасом. Он допивал остывший кофе и курил. Почувствовал, что кто-то идет к нему, и едва не подпрыгнул – наверняка он все время настороже.

– Вот, держите, чтобы было где погасить сигарету. – Я поставила на столик захваченную по дороге пепельницу. – С пожарами надо быть аккуратнее.

– Я знаю, знаю.

Он вынул из кармана джинсов портативную пепельницу.

Это произвело на меня впечатление, я покачала головой:

– Ого, вы предусмотрительны.

– Ничего особенного.

Я понаблюдала за ним пару секунд. Несмотря на стройную фигуру, он выглядел болезненно, возможно потому что горбился или из-за изможденного и бледного лица. Белки залила краснота, поэтому трудно было определить цвет глаз.

– Вы что-то хотели сказать?

– Э-э-э… да, прошу прощения. Только что звонил Матье, тот, который вас…

– Да-да, я понимаю… Ну и…

– Он извиняется, его задержали, и он не сможет вас подвезти.

– О…

Он явно расстроился, запустил руку в темно-каштановые, уже и без того взъерошенные волосы.

– Подозреваю, что пешком туда не доберешься.

Я хихикнула и тут же сдержалась, чтобы ему не показалось, будто я смеюсь над ним.

– Нет, действительно никак, но не волнуйтесь, возьмете мою машину.

Он словно получил инъекцию адреналина, которая вывела его из оцепенения.

– И речи быть не может!

– Почему?

– Она вам самой нужна.

– Нет, не сегодня. Послушайте, если хотите быстро вернуть свой автомобиль, у вас нет выбора.

Он шумно задышал, ему было безумно неловко.

– Знаете, я смущен, честное слово.

Ну и ну!

– Не валяйте дурака, я же сказала, что все в порядке. Идите за документами, а я принесу ключи.

Я не дала ему времени отказаться или завести бессмысленный спор и направилась к дому. Нашла связку ключей в сумке и стала ждать, пока он спустится из своей комнаты. Элиас появился через пару минут, держа в руке бумажник.

– Она вас ждет, вы ее легко узнаете. Вообще-то она старушка, так что… не слишком утомляйте ее. Мне она еще понадобится.

– Понял, постараюсь не врезаться в кабана.

– Будьте осторожны и с ланями тоже, – пошутила я с серьезным видом.

Он слабо улыбнулся:

– Постараюсь все сделать побыстрее, Ортанс.

– Не беспокойтесь. Скажите, что вы от Матье, это должно подействовать. Удачи.

Я поймала в его взгляде странное волнение, как будто он был потрясен, что кто-то хочет ему помочь. Этого человека изрядно потрепало. Я разозлилась на себя задним числом, из-за того что не хотела одалживать машину: пора бы мне знать, что, если Матье кому-то доверяет, можно следовать его примеру не задумываясь. Он бы никогда не подставил меня и не позволил рисковать.

– Большое спасибо, – шепнул мой гость.

Через две секунды его уже не было. Способность этого человека появляться и исчезать словно по волшебству потрясала. Было бы неприлично пойти вслед за ним, поэтому я только прислушалась и отметила про себя, что моя “панда” мягко тронулась с места и спокойно покинула “Бастиду”.

Я была в восторге: несколько человек позвонили мне, чтобы забронировать комнату. В свободное время я занималась разборкой вещей. Мне хотелось воспользоваться тем, что я приехала надолго, и кое-что прибрать, поменять разные мелочи. Нет, я не собиралась устраивать в “Бастиде” революцию, но сама назревшая необходимость ремонта навела меня на мысль, что можно немного приспособить дом под себя. Родителей не стало четыре с лишним года назад; я чувствовала себя в этом доме как в своем, естественно, и все же, все же… ощущение, будто я в гостях, не исчезало. Впервые у меня возникла потребность создать обстановку, которая чуть больше походила бы на меня, чтобы их отпечаток проступал не так явственно. Мне предстояло как следует потрудиться – такое за один день не делается – и при этом избежать слез и сожалений, что нелегко. Однако я в этом нуждалась, мне это было необходимо, чтобы идти вперед и вновь обрести себя, можно и так сказать. Теперь я стала понимать, что в последние годы как-то себя подрастеряла. Это не значит, что прав Эмерик, утверждая, будто не узнает меня, нет, я понимала, что проблема гораздо глубже. Как если бы я слишком долго сама себя обманывала.

Около трех часов дня я по звуку двигателя узнала свою “панду” и невольно испытала облегчение. Он ее возвращал, и она была на ходу. Я надеялась, что он все разузнал насчет своего автомобиля. Ради него прежде всего, я же не законченная эгоистка, но и ради себя тоже, потому что хотела знать, сколько держать за ним комнату. Я встретила его на террасе, он шел к дому, опустив голову, с большой сумкой через плечо.

– Какие новости?

– Не такие плохие, как я предполагал. Нужно всего лишь поменять радиатор и выправить вмятины на кузове. Благодаря вашему другу весь ремонт сделают в срочном порядке. Вы были правы, хватило его имени, чтобы они зашевелились.

Меня его ответ позабавил! Наверняка Матье позвонил в мастерскую и своим суровым голосом потребовал, чтобы они не канителились.

– Что ж, тем лучше! Когда вы ее забираете?

– Если все будет хорошо, в среду. Могу я оставить за собой комнату до утра четверга или ее уже забронировали?

– Нет, все нормально. Можете оставаться.

– Спасибо.

Он протянул мне ключи, и я сжала их в кулаке как драгоценность. Мы с моей “пандой”… Я просто-напросто смешна.

– Я залил полный бак.

Его предупредительность потрясла меня.

– Ой… спасибо вам, но не стоило. Если хотите поездить по окрестностям в выходные, можете еще раз взять ее.

– Нет, спасибо, не хочу злоупотреблять вашей любезностью. Могу пройтись пешком.

Его ответ прозвучал вежливо, но твердо: решение было бесповоротным.

– Вы откажетесь, даже если я буду вас уговаривать?

Он промолчал, а поскольку я мешала ему пройти, он обогнул меня и вошел в дом. Я услышала его тяжелые шаги на лестнице. Потом – полная тишина. Я бы предпочла, чтобы он принял мою помощь, не собирается же он торчать дома все четыре дня?! Не хотелось бы, чтобы этот человек путался у меня под ногами, даже если он совсем ненавязчивый. Преимущество гостевых комнат заключалось в том, что, как правило, в течение дня дом был в моем распоряжении. Некоторые клиенты с утра задерживались, чтобы поплавать в бассейне, на час или два, но редко дольше. Если он будет сидеть дома, неделя окажется длинной, ведь пешком он далеко не уйдет, как ни крути. Когда он через полчаса спустился, держа в руках большую бутылку воды, я была на террасе и решила выложить свой последний козырь.

– Элиас!

Он с удивлением обернулся, не ожидая, что я позову его по имени, как если бы мы были давно знакомы, и настороженно нахмурился:

– Да?

– А как насчет старого велосипеда, согласитесь взять его для прогулки? С моей ногой я вряд ли смогу им пользоваться в ближайшее время! – добавила я, показывая ногу в лонгетке.

Он очень внимательно и серьезно посмотрел на мою щиколотку:

– Что с вами случилось?

– Разрыв двух связок.

Он сделал шаг по направлению ко мне, но резко затормозил. На несколько мгновений он погрузился в свои мысли и даже прикрыл веки. Потом провел рукой по лицу, чтобы прийти в себя, и снова встретил мой взгляд. Он спустился с небес на землю, но выглядел еще более мрачным, чем раньше. Я ничего не понимала!

– Ну так как, – настаивала я. – Согласны?

– Почему бы и нет.

Просто море энтузиазма!

Я поманила его за собой и пошла к гаражу. Мы проникли в папины владения, и я показала ему угол, где были сложены велосипеды.

– Можете выбирать, сами проверьте, в каком состоянии шины. Здесь где-то есть насосы и заплатки. Пороетесь и найдете, если что.

Я протянула ему ключ.

– У меня есть дубликат, – уточнила я. – Только не забудьте вечером закрыть, не ровен час, какой-нибудь незваный гость заявится. Хорошего вечера.

Я уже почти вышла на улицу, когда он остановил меня.

– Ортанс?

Я оглянулась на него через плечо и увидела уже знакомое мне выражение печальной благодарности.

– Спасибо. Хорошего вечера.

Два дня кряду я была очень занята. Но не из-за пресловутого Элиаса, который объявлялся лишь изредка, проносясь как порыв ветра. С ним как раз все было просто: выпив последний глоток кофе, он уезжал с рюкзаком за спиной и снова был здесь только вечером, после того как стемнеет. И напротив, приходы и уходы остальных гостей, уборка, завтраки, советы по туризму – все вместе не оставляло времени на раздумья, и это меня вполне устраивало. Я могла выбросить из головы Эмерика, которого мне не хватало, который терзал меня и, возможно, прямо сейчас уходил из моей жизни, бросал меня. Стоило потерять бдительность, и в воображении всплывали довольно реалистичные сцены его отпуска с семьей, не имевшей для меня лиц. Я чувствовала себя несчастной и одинокой в своем большом доме, полном незнакомцев, приехавших, чтобы отдохнуть в пасхальные каникулы под ласковым небом Прованса. Страшный удар, хуже, чем если бы меня стукнули кулаком, обрушился на меня, когда мама из только что заселившейся семьи подошла ко мне субботним вечером. Я сидела на террасе, закутавшись в плед, и пыталась утопить одиночество в бокале вина.

– Я могу чем-то помочь? – спросила я, собираясь встать.

– Нет, вовсе нет, все прекрасно. Я только хотела спросить, не разрешите ли нам с мальчиками устроить завтра охоту за пасхальными яйцами?

Я растроганно улыбнулась:

– Конечно, с удовольствием, играйте, сколько хотите, чего-чего, а места здесь хватит.

Я очень плохо спала. Впрочем, не я одна – Элиас опять надолго уходил из дому посреди ночи.

На следующий день меня добил вид двух мальчишек, которые как сумасшедшие носились по “Бастиде”, выискивая шоколадные яйца под подросшей лавандой и под деревьями. Реальная жизнь настигла меня. У всех моих знакомых – кроме Сандро, который, если честно, не мог служить ориентиром, – были семьи, их собственные семьи, а не только те, что у ближайших друзей. Все они – и Эмерик первый – создали семейный очаг. Он никогда не останется в одиночестве. Даже если его жена вдруг узнает о нашей связи и решит бросить его, у него все равно будут его дочки. А у меня детей не будет. Никогда. Мне вот-вот исполнится сорок лет, я упустила свой шанс и никогда не увижу, как мои собственные дети носятся по саду покойных бабушки и дедушки или прыгают в их бассейн. Я отказывалась замечать уходящее время, не следила за тем, как оно утекает сквозь пальцы, и вот что я сегодня имею. Я всегда буду всего лишь крестной, лишенной собственной семьи. Я казалась себе жалкой, потому что пришла к такому финалу.

Назавтра я отказалась проводить день в тоске, как накануне. Поэтому, как только дом с утра опустел и у меня появилась минута передышки, я позвонила Кати и пригласила всех троих к себе на обед.

Семья в полном сборе объявилась в полдень: Макс с плавательными очками на макушке, Кати с вишневым пирогом в руках и Матье с ящиком розового вина под мышкой. День, проведенный с ними, порадует меня и избавит от грустных мыслей, к тому же мы с Кати заключили тайный договор: никаких вопросов об Эмерике, пока я сама не затрону эту тему – чего я совершенно не собиралась делать. Вчерашняя хандра прошла, я чувствовала себя в форме. Беззаботный отдых в их компании и с соломенной шляпкой на голове станет для меня глотком кислорода. Я подумала, что, по крайней мере, в этом мне повезло: у меня есть они. Они – мой фундамент, надежный якорь, порт приписки. У этого дня будет вкус каникул. Как я и ожидала, “Бастида” опустела, Элиас уехал еще на рассвете, и можно было надеяться, что до позднего вечера или хотя бы до захода солнца он не вернется. Итак, сегодня буду бездельничать.

За обедом у всех было прекрасное настроение, мы много веселились. Матье готовил мясо на гриле, которое мы сопроводили помидорами с моцареллой и печеной картошкой – спасибо папе, что догадался соорудить мангал на сухой каменной кладке, можно было не опасаться пожаров, – и все это с литрами вина. Я чувствовала легкое блаженное опьянение, мне было хорошо, я задышала глубже. Макс проглотил десерт в мгновение ока, чтобы поскорее вернуться в воду. Я посмеялась над безуспешными попытками Кати удержать его, пока переварится обед. После заведомо проигранных переговоров она в конце концов сдалась.

– Никакого авторитета у сына! – пошутил Матье.

– Зато у тебя его с избытком, он запросто водит тебя за нос.

Я захохотала еще громче.

– Смейся-смейся… А мне вот что интересно: ты-то сама когда намерена окунуться? – спросил Матье с ехидной улыбочкой на губах.

После приезда я ни разу не искупалась – не хотелось, не было настроения. Вообще-то, когда мои гости были дома, я обычно не пользовалась бассейном, оставляя его в их распоряжении. Что ж, Матье еще не знал, что я намерена жить по-новому. Да с ним купание все равно неизбежно: или я сама решусь, как взрослая девочка, или мной займется он. А учитывая его силу, долго я не продержусь. То есть все было ясно заранее. Чтобы набраться храбрости, я отхлебнула глоток вина. Потом встала, сняла платье, под которое еще с утра надела купальник, отстегнула лонгетку. Вид лодыжки, лишенной привычной защиты, вызвал странные ощущения: вместо ожидаемого, казалось бы, чувства освобождения меня охватила легкая паника – нога осталась без поддержки, без спасительного барьера. От пережевывания неоднозначных впечатлений меня избавил Матье, который вскочил и принялся колотить себя кулаками по груди, издавая тарзаньи вопли. Снова забыв о лодыжке, я стала удирать, как могла, прихрамывая, – спасибо вину, которое позволяло выделывать невесть что, – и прыгнула головой вперед в бассейн. Купание немного протрезвило меня. Солнце и жара ощущались все сильнее. Но главное, благодаря воде я на несколько мгновений почувствовала себя в невесомости, как во время исполнения прыжков. Я поплыла наперегонки с Максом, и он обогнал меня из-за моей травмы, после чего я, взбодрившись, вышла из бассейна. К столу под обширным зонтом я вернулась спокойная и гордая собой, снова надела на голову соломенную шляпу, отпила вина и обратила внимание на счастливое лицо подруги.

– Душа радуется, когда ты такая веселая, – прокомментировала она. – Здешняя жизнь тебе на пользу.

– Несомненно…

Я посмотрела вдаль, и веселье резко покинуло меня.

– Что случилось?

Я механически надела и застегнула лонгетку. В самом начале я ее проклинала, а теперь нуждалась в ней как в защите от любой внешней агрессии. К сожалению, она не защищала меня от душевных мук. Я подняла глаза на Кати:

– Начинаю кое-что понимать, и это совсем не просто.

Она удрученно покачала головой:

– По-прежнему ничего?

– Нет… сегодня выходной, – с иронией ответила я.

Она взяла меня за руку и сжала ее. Я растворилась в ее обволакивающем взгляде.

И если бы только это, Кати, милая. Знаешь, я в ужасе. Представь себе на минутку, что я уже никогда не смогу танцевать… что со мной тогда будет? Ты же сама об этом думаешь, у тебя на носу написано. Не сдавайся, Ортанс! Ничего не говори ей, не волнуй ее еще больше. Не сегодня. Не сейчас. Ведь ты проводишь прекрасный день с самыми дорогими людьми…

– Да что это с вами, девчонки? Наверное, я слишком примитивен, чтобы понять, о чем вы, – прервал нас Матье.

Я со смехом привалилась к плечу Кати. Именно в такой простоте и непосредственности я и нуждалась.

– Обожаю твоего мужа!

– Ну да, он невероятный!

– Так, девушки, больше не пьем.

И на этой пугающей фразе он снова налил нам, не забыв и себя. И неожиданно заворчал, вытаскивая телефон из кармана бермудов.

– Да что ж он и сегодня меня достает? – возмутился Матье, увидев на дисплее имя собеседника.

– Кто это? – поинтересовалась Кати.

– Парнишка, которого я только что нанял. И могу заранее сказать, что это очередной геморрой!

Он отошел от стола, чтобы ответить. Через пару секунд его зычный голос разнесся по всей долине.

– Что это с папой? – спросил Макс, который в этот момент чудом вылез из бассейна.

– Не знаю, любимый, иди играй, так будет лучше.

Макс тут же убежал. Кати вроде бы не слишком беспокоилась, она своего Матье хорошо знала. Он вернулся через несколько минут, швырнул мобильник на стол и одним духом допил вино.

– Ну и? – уточнила она.

– Этот придурок хотел произвести впечатление на девиц в ночном клубе и разбил локоть. А теперь объясни мне, как обрезать деревья и прореживать кустарник с забинтованным локтем? Я сам отвечу: никак ты этого не сделаешь, зато благодаря тебе твой хозяин по уши в дерьме! Увидишь завтра лица парней, когда я им объявлю, что у нас теперь на пару рук меньше!

Столько фраз подряд Матье произносил крайне редко. Пусть я ни в чем не виновата, все равно я съежилась на стуле и скрестила пальцы, чтобы гроза побыстрее миновала.

– А ты не можешь взять временного работника? – предложила Кати с восхитившими меня мягкостью и спокойствием.

– Всех уже разобрали!

– Ты найдешь, я уверена. Подумай, вдруг ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы выручить тебя?

Положив сжатые кулаки на стол, он усердно размышлял и пристально смотрел на Кати в ожидании озарения.

– Да-а-а… кажется, знаю.

Его жена тихонько посмеивалась.

– И кто этот счастливый избранник?

– Элиас!

Он выпрямился, довольный собой, и выпятил грудь.

– Это тот, кому ты помог с машиной и кто остановился у Ортанс? – уточнила Кати.

Он кивнул.

– Почему он? – Вопрос вырвался у меня сам собой.

– У тебя с ним были проблемы? – задал встречный вопрос Матье.

В его голосе был такой напор, что я даже отпрянула.

– Скажи, если что-то не так, потому что я несу за него ответственность! – Матье готов был кинуться на мою защиту.

– Да нет! Я его почти не вижу! Но могу тебе сообщить, что он забирает свою тачку в среду – благодаря тебе, замечу, – после чего уезжает. И…

– И что? – рявкнул он.

– Ты его не знаешь, тебе даже неизвестно, сумеет ли он выполнять такую работу.

– А я тебе говорю, что сумеет.

– Откуда ты знаешь? – не отставала Кати.

– Чувствую! Этот тип – работяга, можешь мне поверить.

– Но откуда он взялся?

– Понятия не имею! Не в моих привычках задавать вопросы.

– Не поспоришь!

Довольный Матье хлопнул в ладоши.

– Ладно, Ортанс, вопрос снят! Когда он сегодня вечером вернется, скажи, чтобы позвонил мне.

Я ждала возвращения будущего дровосека под увитым зеленью навесом. Из полумрака террасы я различила его силуэт на велосипеде. Он на мгновение застыл, заметив меня на улице.

– Добрый вечер, – пробормотал он.

– Добрый вечер.

Он собрался сбежать в дом.

– Подождите, Элиас, – попросила я, выбираясь из кресла. – Мне нужно с вами поговорить.

Он резко остановился и стал ждать продолжения, втянув голову в плечи, словно ребенок, приготовившийся к нагоняю. Неужели он меня боится? Вот уж никогда бы не подумала …

– Какая-то проблема? – решился он в конце концов.

– Нет, никакой проблемы, не волнуйтесь, – как можно мягче успокоила я. – Просто сегодня я виделась с Матье, и он попросил вас позвонить ему вечером.

Он успокоился:

– Еще не слишком поздно?

– Нет, он ждет вашего звонка. Вы знаете его номер?

– Нет, и… э-э-э… на самом деле я почти никогда не пользуюсь мобильным, он остался в машине, в гараже.

– Позвоните из дома, по городскому, он в вестибюле, пойдемте…

Он покорно последовал за мной, я продиктовала ему номер Матье и протянула трубку. Посмеиваясь про себя, вышла. На террасе я прислушалась, сгорая от желания узнать, чем завершится разговор. Впрочем, разговор – это громко сказано, потому что Элиас в основном слушал и почти не отвечал. Я услышала только “можешь на меня рассчитывать”. Несколько минут спустя он вышел из дома, немного походил по саду, массируя затылок. Потом издал неизвестно что означавший вздох и закурил. По всей вероятности, вспомнив, что я тоже здесь, он обернулся ко мне.

– Вы избавили его от сильной головной боли.

– Тем лучше, если я смогу ему помочь, хоть как-то отблагодарю его.

– Будете у него долго работать?

– Это вы так хотите выведать, сколько я еще буду жить у вас?

За кого он меня принимает? Не настолько я корыстная.

– Нет! Вовсе нет!

– Я бы еще ненадолго остался, если комната свободна…

Мне показалось, что я заметила нечто отдаленно напоминающее улыбку, которая растворилась в воздухе, не успев добраться до его губ. Я смягчилась.

– Комната пока свободна.

– Отлично, скажете, когда надо будет съезжать.

Он подошел к журнальному столику, на который я положила сильно уставшую за день ногу. Погасил в пепельнице сигарету и направился в дом.

– Спокойной ночи, Ортанс.

Глава девятая

Визиты к реабилитологу приносили плоды, он был в восторге от моих успехов. Через месяц после падения я снова обрела подвижность, стала реже чувствовать дискомфорт и уязвимость. Мне осталось всего неделю проходить с лонгеткой. Услышав это, я испугалась. Мне разрешили надеяться. Надеяться, что я не расстанусь бесповоротно с танцами. С другой стороны, чтобы окончательно снять все опасения, реабилитологу нужно было узнать мнение моего ортопеда, и я пообещала дать координаты клиники безумного профессора. Придется связаться с Огюстом и предъявить подробный отчет. А ведь Огюст – это значит школа! В любом случае торопиться некуда, буду тянуть до последнего. Особого желания возвращаться к неприятным воспоминаниям у меня не было. Всякий раз как я думала об этой консультации, а заодно и о последних днях в Париже и в танцевальной школе, меня пронизывала дрожь, наваливалось глухое отчаяние, как будто мне грозила опасность. Какая опасность? Ответа на этот вопрос у меня не имелось. В последние дни ни Бертий, ни Сандро не объявлялись, и я тоже им не звонила. Должна была подать признаки жизни, но была на это не способна. Я полагала, что у них полно работы, и это предположение стало идеальным оправданием моей трусости. Как и отпуск – оправдание глухого молчания Эмерика, которое длилось уже почти две недели.

Подъехав к парковке “Бастиды”, я увидела на ней незнакомый автомобиль и остановилась рядом, чтобы осторожно заглянуть внутрь. Учитывая возраст моей машины, я не вправе быть особо требовательной, но и новичка нельзя было назвать юным, на его счетчике наверняка изрядное количество километров. Правда, мы с моей “пандой” принадлежали к совсем другой компании. Этот был чем-то вроде темно-синего внедорожника – я не очень разбираюсь в автомобилях, – весьма импозантного и довольно пыльного. Машина прожила не одну жизнь, о чем свидетельствовало множество следов на кузове. Однако в недоумение меня поверг царящий внутри бардак: там валялись еда и питье, вместительные сумки, сваленные как попало книги, бумаги, дорожные карты, подушка и одеяло. Можно было подумать, что хозяева живут в машине. Отсюда вывод: они наконец-то решили выспаться по-человечески, в нормальной кровати и заявились… ко мне!

Я ждала новых клиентов, они собирались быть как раз сегодня вечером и оставаться до конца недели. Я решила дольше не задерживаться, чтобы меня не поймали на подглядывании. К своему удивлению, я встретила у гаража Элиаса, который обычно возвращался, только когда совсем стемнеет.

– Добрый день!

– Здравствуйте, Ортанс.

Я уже хотела пройти мимо, но в последнюю минуту остановилась:

– Элиас, вы, случайно, не знаете, где хозяева этого автомобиля?

– Знаю.

– Ой! Наверное, ждут в холле? Надо поторопиться.

Я двинулась к входу.

– Не спешите, это мой.

Я резко остановилась и посмотрела на него округлившимися глазами. Он что, живет в машине? Я ничего о нем не знала, и все же такой вариант казался мне невозможным. Тут я спохватилась, поняв, что таращусь на него словно на инопланетянина.

– Ну да, сегодня же среда! Какая я рассеянная! Значит, они его отремонтировали.

– Похоже на то.

– Прекрасно! У вас гора с плеч свалилась, не так ли?

Он безразлично махнул рукой. Как будто был выше этого. А ведь когда он только приехал, поломка автомобиля безумно волновала его…

– Значит, теперь все в порядке? – спросила я, пытаясь завязать разговор.

Он отвел глаза, устремив их куда-то вдаль:

– Да…

За этим последовал один из тех долгих вздохов, на которые Элиас был мастер, после чего он снова обратил на меня внимание. Этот человек выглядел утомленным жизнью, измученным непосильной тяжестью, которая беспрерывно давила на него.

– Сейчас я с вами расплачусь, я же здесь уже неделю живу. Полагаю, вас это устроит.

– Как хотите, но можете не торопиться.

– Нет, я должен это сделать.

Он пошел за мной в дом. Я все проверила и показала ему счет. Он нахмурился.

– Какая-то ошибка? – забеспокоилась я.

– Думаю, да, я вам должен больше. Матье назвал цену за ночь, и если умножить…

– Он вам назвал стоимость комнаты с завтраком, – прервала я его. – Пусть завтраки будут моим подарком.

– Я могу их оплатить!

Если он подумал, что я занимаюсь благотворительностью, то глубоко заблуждается.

– Не сомневаюсь. Но ваши круассаны и джем мне ничего не стоили… Впрочем, если вам не терпится заплатить за пачку кофе, можете добавить 3,90 евро к счету! – сыронизировала я.

Я чувствовала, что он с удовольствием посмеялся бы над моей шуткой, но ему как будто что-то мешало. Казалось, печаль навсегда поселилась в его душе.

– Спасибо, очень мило с вашей стороны, – наконец-то с усилием выдавил он.

– Мне самой приятно. И потом, кто его знает? Может, в ближайшие годы, когда Матье выпустит вас на свободу, вы захотите еще раз вернуться сюда!

Я подозревала, что он никогда не появляется дважды в одном и том же месте. Его молчание подтвердило мою догадку. Он положил на стойку старый кожаный бумажник, который когда-то был черным. Из него торчали водительские права. Розовая картонка с загнутыми углами была кое-где порвана. Наверняка он получил их в ранней молодости, и мне захотелось увидеть, каким он тогда был. Интересно, узнала бы я его? Он оставил бумажник на стойке и стал рыться в карманах своих джинсов. Вытащил комок смятых банкнот, разгладил одну за другой. Его руки потрясли меня: они были в ужасном состоянии, на внутренней стороне ладони вздулись пузыри, кожа пальцев ободрана едва ли не до крови, а на предплечьях жилы и вены вздулись – я умела распознавать судороги. Мне стало жаль его.

– Все правильно? – спросил он.

– Да, спасибо.

– Хорошего вечера.

Он уже собрался уходить.

– Подождите!

Он снова обернулся ко мне. Я указала на его руки кивком головы:

– Дать вам что-нибудь для рук? Думаю, вам больно, а у меня в аптечке есть нужные средства. Если хотите и дальше работать, нельзя оставлять руки в таком виде.

Мое предложение тронуло его, он пристально посмотрел на меня, а потом унесся мыслями куда-то далеко. Такое, впрочем, случалось с ним часто. По крайней мере, так я это себе представляла. Его губы сложились в саркастическую – а может, и разочарованную – усмешку, и он снова поймал мой взгляд.

– Спасибо, очень мило с вашей стороны, но я справлюсь, я знаю, что делать.

Элиас выскочил на улицу, как будто за ним гнался черт. Я последовала за ним, так получилось само собой. Этот человек был очень странным. Он проявлял чудеса изобретательности, только бы никого не подпустить к себе. Избегал любых отношений, обходясь необходимым минимумом, требуемым правилами вежливости. Если подумать, мне даже неизвестно, узнал ли Матье что-то о нем после того, как нанял на работу. На полу лежал клочок бумаги, закатанный в пластик, который он наверняка выронил, когда копался в барахле из карманов и бумажника. Я подняла бумажку и засеменила за Элиасом. Он уже был готов захлопнуть дверцу – наверняка его бегство спровоцировал наш мимолетный разговор, – но, заметив меня, хромающую к нему, выбрался из машины, демонстрируя явное недовольство тем, что из-за меня придется задержаться. Поэтому я постаралась сразу его успокоить:

– Вы что-то потеряли!

Я протянула ему свою находку и сразу заметила, как он побледнел. Я знала этот символ: красная змея, обвившаяся вокруг посоха. Получается, этот знак – часть коллективного бессознательного, поскольку он как будто всегда был мне известен, даже если я не умела объяснить его смысл. Я не выпускала из рук маленький пластиковый квадратик, хотя Элиас безуспешно пытался его отнять, но я была не в состоянии отдать его. И тут мой мозг наконец-то снова заработал. Я переключилась с документа на его владельца:

– Вы врач?

Он с болью смотрел на посох, его рука дрожала, челюсти сжались.

– Был им раньше, – прошипел он сквозь зубы.

– Раньше чего?

– Не важно…

Он потянул посильнее, и я выпустила свою находку.

– Спасибо, что вернули.

– Это нормально, но…

Он больше не обращал на меня внимания, сел в автомобиль, рванул с места, яростно зашвырнув за спину драгоценный документ, за который так упорно боролся, и исчез из виду в облаке пыли. Я вернулась в дом и рухнула на диван в гостиной, взволнованная и озадаченная сделанными открытиями: Элиас раньше был врачом, и он, судя по всему, живет в своем автомобиле. Последние полчаса были какой-то фантасмагорией. Тайна, окружавшая этого человека, сгущалась. И сколько я ни пыталась справиться с любопытством, оно одолевало меня все сильнее, и в голове у меня роились какие-то неправдоподобные истории.

Около девяти вечера звонок телефона оторвал меня от самых безумных предположений. Отчаянно надеясь, что это Эмерик, я вскочила с дивана. Увы, меня ждали разочарование и стресс. Разочарование – потому что это по-прежнему был не он. Стресс – потому что это была Бертий. Я ответила. А что еще я могла сделать?!

– Привет, Ортанс!

– Добрый вечер, как дела?

– Прекрасно! Фиона отлично справляется, выпускной концерт готовится, и набор на будущий год идет полным ходом.

Прямо в яблочко, огромное спасибо тебе, Бертий.

– Супер.

– А ты как? В Провансе хорошо?

– Ну, я не бездельничаю…

– Как это? – настороженно спросила она.

Вот что ты такое сейчас сказала, Ортанс?!

– Я открыла гостевые комнаты, дом требует ремонта.

– А-а-а, чудесно, превосходно…

У меня начал заплетаться язык, когда я осознала, что не работаю в школе, но при этом работаю в “Бастиде”. Как бы выбраться из неловкой ситуации? Сменить тему?

– Как там девочки? Хорошо танцуют?

– Замечательно, но им тебя не хватает… Все время интересуются, как ты там.

От ее слов мне стало грустно, и я не знала, что сказать. Молчание затягивалось.

– Как твоя лодыжка?

Вопрос что надо… Я принялась изучать свою ногу, опухоль совсем спала, да, щиколотка еще была защищена лонгеткой, но я теперь ходила быстрее, лучше и не чувствуя боли. Я твердо и все более уверенно стояла на ногах.

– Понемногу восстанавливается, но я не форсирую события… Мне она пока не кажется совсем надежной.

– Ой… черт возьми, но ты справляешься? Тебе, наверное, страшно? Может, поговоришь с Огюстом, пусть снова отвезет тебя к врачу.

– Подожду еще немного… И, знаешь, я здесь усердно лечусь.

Я услышала, как она неодобрительно прищелкнула языком. Моя так называемая безответственность наверняка действовала ей на нервы.

– Ортанс, мне очень жаль, что приходится затрагивать неприятную тему, но ты, я думаю, и сама понимаешь, что с учетом количества заявок на это лето пора принимать решение. Если через месяц твоя нога не будет в норме, не понимаю, как ты сможешь работать на июльских курсах. Страшный риск – брать на себя обязательства, если ты нас бросишь. Не говоря уж о том, насколько опасно вернуться к работе слишком рано. Ты сама говорила это! Согласна, да?

Бертий, как обычно, шла напролом. Я не обижалась. Я не только не претендовала на особо бережное отношение – кстати, вряд ли у меня было такое право, – но мне даже стало легче, когда я поняла, что она не просит меня побыстрее вернуться.

– Ты безусловно права… Прости меня.

Я была абсолютно искренней, но вот что меня озадачило: наверное, я должна бы возмутиться, закричать, что это безобразие, воровство, но я ничего такого не чувствовала.

– Зачем мне твои извинения, Ортанс, если тебя сейчас все это не интересует?! Не торопись, уладь свои проблемы, причем, когда я так говорю, я подразумеваю не только ногу. Не надо возвращаться, если ты через пару дней свалишься.

До сентября моя обычная жизнь не возобновится. Несмотря на то что было обидно оставлять своих учениц и вообще работу в школе надолго, эта мысль успокаивала меня, хотя и покоилась на обмане.

– Только у меня к тебе просьба, – продолжила она.

– Слушаю.

– Приезжай хотя бы на концерт. Сделай это для своих учениц. Они усердно трудятся с Фионой, чтобы ты гордилась ими.

Я почувствовала себя неловко, получается, я всех бросила. Бертий умеет надавить на больное место, но в данном случае я ничего не могу изменить. Я не в состоянии вернуться к прошлому. И даже захотеть этого.

– Конечно! Обязательно приеду, я так и собиралась.

– Отлично, а пока набирайся сил к новому учебному году. Хочу, чтобы ты была на пике формы.

– Как же иначе! А теперь придется заканчивать, приехали новые клиенты.

Наглая ложь… Мне хотелось прервать разговор любой ценой.

– Ладно! Целую тебя.

– А я тебя.

И я быстро выключила телефон.

Я сразу легла. Не потому, что устала, а чтобы спрятаться, скрыть свой стыд от того, что соврала Бертий насчет ноги и от всех отреклась. Вскоре я провалилась в сон, полный кошмаров, в которых я пыталась убежать, в ужасе мчалась по темному коридору, а он никак не кончался, потом выскочила на сцену, где меня заставили танцевать, и я танцевала как робот, а меня слепили прожектором, направленным прямо в лицо. В конце концов я различила в зале Эмерика и его семью. Их семейное счастье и любовь сразили меня. Не удостоив меня взглядом, они встали и вместе ушли.

Во сне я звала Эмерика, но, внезапно проснувшись, подавила крик. Я вскочила вся в поту, меня мутило, сердце колотилось. Я схватила будильник, было три часа ночи. Я провела рукой по лицу, стирая пот со лба, запустила пальцы в липкие от пота волосы. Мне было невероятно жарко, но при этом меня трясло. Я вылезла из-под влажной простыни и, не включая свет, доковыляла до кухни, где залпом проглотила один за другим два больших стакана воды. Нехотя возвращаясь обратно в спальню, я заметила приоткрытую входную дверь и включенную лампу на крыльце. Я удивилась, ведь перед сном я собственноручно всюду выключила свет. Однако страшно мне не было. Я сделала несколько шагов под навесом и проскользнула в сад. Тут раздался какой-то звук. Я помассировала виски, чтобы заработала голова, а потом стала прислушиваться, целиком сосредоточившись на доносившихся до меня всхлипах. Да, это было то, о чем я подумала. Кто-то плакал. Мужчина. Не различая его в непроглядной тьме, я сразу поняла, почувствовала, что это Элиас. Это мог быть только он. Что так терзало его? Что случилось с бывшим врачом, что довело его до такого состояния? Его рыдания было больно слышать. Мои собственные беды показались вдруг полной ерундой. Я сделала шаг по мокрой траве, собираясь подойти к нему, меня подталкивало желание утешить, помочь… Однако я быстро спохватилась – не посмела навязываться. Прислонившись к стене дома, невидимая в темноте, я постояла не шевелясь несколько минут, сознавая свое бессилие. Потом мне пришло в голову, что я шпионю за ним, нарушаю его тайну, и я бесшумно вернулась в дом. Задремать мне удалось лишь два часа спустя, после того как я услышала, что он наконец-то ушел из сада.

Когда утром зазвонил будильник, я чувствовала себя как после бессонной ночи. Я с трудом выбралась из кровати и в этот момент вроде бы различила шум автомобильного двигателя. Выйдя на кухню после душа, я почувствовала сильный запах кофе, нашла на кухонном столе записку и приложила максимум усилий, расшифровывая слова, накорябанные как курица лапой:

Позволил себе порыться в буфете. Хорошего дня. Элиас.

Сомнений быть не может. Настоящий почерк врача. Возможно, сегодня ночью он заметил мое присутствие и предпочел сбежать пораньше, понимая, что я теперь знаю о нем немного больше? А на его вкус, может, и слишком много. Пока мои гости завтракали, эти мысли все время вертелись у меня в голове, и я никак не могла от них избавиться. Сосредоточиться на Элиасе – неплохой способ увильнуть от собственных проблем, хотя мне действительно хотелось узнать, из-за чего он так страдает. Гораздо комфортнее задавать себе тысячи вопросов о нем, чем думать об Эмерике или о моем бегстве из школы. Эта навязчивая идея овладела мной настолько, что я решила зайти к нему в комнату. На случай его неожиданного возвращения у меня было заготовлено правдоподобное объяснение. Он живет здесь уже неделю – накануне он за эту неделю расплатился и собирался побыть еще, – вполне логично, что я убираю у него в комнате и меняю постельное белье и полотенца. Я бы так сделала для любого клиента.

Тем не менее я вошла неслышным шагом, мне было неловко, что я вторглась в его вотчину из любопытства. Состояние постели меня не удивило. Она была такой, будто он никогда не забирался под одеяло: слегка смятые простыни подсказывали, что он просто ложился поверх одеяла и ждал, пока придет сон, а тот не торопился. Вещи громоздились в углу рядом с дорожными сумками. На столе я заметила школьную тетрадь и рядом с ней ручку, заставила себя отвернуться от них и пошла в ванную, в которой витал древесный аромат геля для душа. На умывальнике лежала зубная щетка и одноразовый станок для бритья. Как и в комнате, здесь тоже возникало ощущение, что хозяин вот-вот упакует вещи. Элиас был настороже, проездом, готов с минуты на минуту двинуться в путь – или сбежать, – хотя и предполагалось, что он останется здесь на неопределенное время. С его появлением комната, которая до сих пор была такой теплой и уютной, вдруг стала голой, тоскливой. Он делал все, чтобы от него и его пребывания здесь не осталось ни следа. Элиас не хотел шуметь, беспокоить, прятался в тень. Не стану врать, я умирала от любопытства, тетрадь на столе притягивала как магнит. Желание узнать, что скрывает этот молчаливый и явно страдающий мужчина, превратилось в неодолимую потребность. Перед тем как выйти из комнаты, я вернулась к письменному столу. Села на стул и погладила обложку тетради для черновиков, вроде той, что была у нас в начальной школе. Странный и трогательный знак детства посреди моря отчаяния взволновал меня. Я стыдилась своего желания открыть тетрадь. В конце концов, почему я должна там что-то найти?! Только загляну, чтобы больше не сгорать от любопытства. Ни он, ни вообще никто об этом не узнает. Вопрос только моих отношений с собственной совестью. Я вдруг заволновалась и высунулась в окно, желая удостовериться, что во дворе нет ни одной машины, потом распахнула дверь, чтобы услышать любой шорох. Затем вернулась к столу, сделала глубокий вдох, чтобы справиться с неловкостью, и только после этого открыла первую страницу. Я бы предпочла не узнать его корявый почерк, с которым познакомилась не далее как сегодня утром, – будь это не он, мой порыв, возможно, затормозился бы. Но я его узнала…

Не знаю, что на меня нашло, зачем я купил эту тетрадь. Мальчишкой я никогда не вел дневник. Мне это казалось идиотизмом и девчачьей забавой. И вот теперь в свои сорок два года я пишу все подряд, чтобы заполнить одиночество и сделать вид, будто у меня есть близкий попутчик. Черта с два! Теперь я чувствую себя еще более жалким! Что за кретинизм! К тому же мне даже не хватает смелости пересказать события последних месяцев. Только подумать, в подобных случаях я первым советовал своим пациентам записаться на консультацию к психологу, а сегодня даже не решаюсь признаться, кем я работал до того, как весь этот геморрой свалился на меня.

Только что я сделал еженедельный ритуальный звонок брату, чтобы дать знать, что жив. Достал он со своей навязчивой идеей любой ценой изображать главу семьи и вернуть меня к нормальной жизни, как он это называет. А между прочим, старший брат – как раз я. Но он считает и всегда считал старшим себя. Он никогда не принимал мой выбор, теперь он шишка в хирургии, и меня достало его снисходительное отношение к общей медицине. Мой младший братец не так уж и плох, временами он просто глуповат, но я его очень люблю. Я знаю, он делает все, что может, чтобы помочь мне. Но когда же он поймет, что я не хочу его помощи? Я растерял свою жизнь. Ту, которой я для себя желал. Ничего не осталось. И нет мне прощения. Я это усвоил. Пусть же и он свыкнется с этой мыслью, черт его подери!

Я проглатывала страницу за страницей, то, что я читала, все больше захватывало меня. Он в дороге уже несколько месяцев. Мотается по всей Франции, понемногу подрабатывает на заводах, в фермерских хозяйствах, где ему чаще всего платят наличными, вчерную. Старается останавливаться на ночлег и покупать еду с минимальными затратами. Иногда спит в машине. В общем, от своей профессии он отказался. Стучится в двери, предлагает поработать, его нанимают или не нанимают. А максимум через десять дней он отправляется дальше. Он рассказывал об одинокой жизни день за днем, о своем молчании и работе, главная цель которой, судя по всему, – постараться окончательно вымотаться, загнать себя до изнеможения, отдыхая по нескольку часов в сутки, чтобы организм выдержал такое существование. Он с симпатией, уважением и глубоким интересом описывал тех, с кем работал, однако не завязывал никаких отношений, во всяком случае, в своем дневнике он об этом не упоминал. Как вдруг одна дата, можно сказать знаковая, привлекла мое внимание.

23 декабря. Звонил брату. Поругались. Он не понимает, почему я отказываюсь приехать к нему на праздники. Огреб от него по полной. С его точки зрения, я сошел с ума, одичал и неисправим. Я должен вернуться к работе, открыть новый кабинет, снова заняться медициной. Он так стремится вернуть меня к “нормальной жизни”, что даже предложил замолвить словечко за меня перед коллегами, помочь найти место. Его несчастный непутевый брат потерпел катастрофу. Пусть он оставит меня в покое! Пусть не мешает мне сидеть по уши в дерьме один на один с собственной профессиональной ошибкой! Их открыточное Рождество! Да меня стошнит, если я буду на нем присутствовать. Он, что ли, забыл, что из-за меня целая семья лишена своего лубочного Рождества? Я вот не забыл и никогда не забуду, что облажался, что однажды дал слабину… Блин, сдохнуть от этого хочется!

24 декабря. В качестве рождественского подарка я снял номер в убогом отеле, в промзоне. Я настолько торможу, что даже не запомнил название города, в который заехал. Больше поселиться было негде. Из-за рождественских каникул мне нечем заняться до третьего января. Сегодня шатался по улицам, глазел на людей, делающих последние покупки, выбирающих последние подарки. Потом суета сама собой стихла. Я остался один и, как идиот, останавливался перед окнами, где мерцали огоньки рождественских елок. В прошлом году я работал допоздна, занимался поносами и начинавшейся эпидемией гриппа. А потом я поехал к месье и мадам H., паре старичков, которые были мне очень симпатичны. Они никогда не покидали свою ферму, а их дети жили далеко. Они пригласили меня остаться и провести с ними рождественский вечер, догадавшись, что у меня ничего не запланировано. Как сейчас помню, они мне тогда сказали: “Наш добрый доктор не должен быть один в такой вечер, оставайтесь у нас”. И я с благодарностью принял их тепло и выцветшие гирлянды, с радостью согласился занять место их отсутствующих сыновей. Я доставил удовольствие и им и себе. До сих пор не забыл, с какой головной болью проснулся из-за пойла месье H. наутро. Вспоминают ли они меня сейчас, год спустя? Они тоже отвернулись от меня, как и все.

2 января. Завтра покину эту дыру, где торчу уже целую неделю. Сяду опять в тачку и еще немного удалюсь от мира людей. Я себе противен. Празднуя окончание худшего года своей жизни, я торчал в барах, главным образом вокзальных, куда стекаются все одиночества, чтобы утопить тоску в недорогом алкоголе под звуки паршивой музыки восьмидесятых. И я туда нырнул. Пил до одури, чтобы не вспоминать о новогодних праздниках прошлых лет, проведенных в моей деревне, где, не спрашивая моего согласия, меня сначала считали героем, а потом пригвоздили к позорному столбу. И мне отчаянно захотелось нежности, захотелось прикоснуться к женскому телу, обладать им. В таких местах никто особо не возражает: достаточно встретить остекленевший взгляд, подать сигнал, завязать подобие пьяной беседы, и вскоре будешь трахаться в сортире бара, прижав партнершу к грязной стене. Я действительно достиг дна. Все, на что я могу рассчитывать, – секс без всяких чувств, без души, без реального желания, просто чтобы стало легче или чтобы на несколько минут забыть о жизни, которая больше ничего не стоит. После чего, как выяснилось, пребывать в еще большей растерянности, чем раньше. Мне нечего ждать от других, я не хочу никогда ни к кому привязываться, у меня больше не будет ни друзей, ни любовных увлечений. Одиночество. Я продолжаю свои бессмысленные блуждания, все глубже погружаясь в них, с тех пор как сложил вещи в машину и сбежал, чтобы затеряться, чтобы забыть, кто я такой.

Пора было перевести дух, чтение угнетало меня. Элиас оставался незнакомцем, хоть я и получила доступ к его самым интимным мыслям, его страданиям, изгнанию из мира людей, к которому он сам себя приговорил. Только я не знала, в чем истинная причина происходящего. Он считал себя в чем-то виноватым и наказывал. Я машинально взглянула на часы у себя на запястье. Мы с Кати должны встретиться за обедом. Но перед тем как положить тетрадь на место, я поддалась искушению и открыла следующую страницу. Если навскидку, промежуток между записями составлял несколько недель…

Я застрял в деревушке в Провансе. Из-за недостатка сна я на пару секунд прикрыл глаза, и именно в этот момент на шоссе выскочил дикий кабан. Я подумал было, что на этом все и кончится, что тут я и завершу свою жизнь на фоне красивого пейзажа и дьявольский круг наконец-то замкнется. Но нет. Там, наверху, меня не хотят видеть. Животному повезло, оно скончалось на месте, мне не пришлось его добивать, и я позавидовал ему. Но от вида крови, плоти, кишок, намотавшихся на бампер и подгоревших на радиаторе, меня стошнило. Я выблевал все внутренности в канаву. Меня подобрал здоровенный парень, симпатичный и отзывчивый. Я постарался убедить его, что не надо со мной возиться и пусть он оставит меня в покое. Но мне это не удалось. Он ни за что не хотел бросать меня. А ведь я дал ему понять, что предпочел бы, чтобы он свалил. Он прикинулся дурачком, и хоть я и не поверил ему, в результате он все же добился своего. И вот я в домашней гостинице, принадлежащей его приятельнице. Если честно, он ей не оставил выбора. Она любезно встретила меня, а я повел себя как последний невежа. Сколько я еще пробуду здесь? Я так устал, больше не могу. И мне не удается уснуть.

Любой ценой нужно положить тетрадь на место. Если продолжить чтение, речь зайдет о “Бастиде”, его жизни у меня, отношениях с Матье. Действительно ли я хотела сейчас это знать?

Я заехала за Кати в магазин и припарковалась на площади Гамбетта, пообедать мы собрались в “Террайле”. Мне было трудно отвлечься от прочитанного, от всего, что я узнала, и я думала совсем не о нашем обеде. Направляясь к террасе, я заметила на пороге ресторана мощную фигуру Матье.

– Смотри, кто тут!

Кати повернула голову, ее лицо озарилось улыбкой, и она позвала мужа своим певучим нежным голосом. Он ответил ей приветственным взмахом гигантских лапищ. Они так хорошо чувствовали и любили друг друга, что само присутствие этих двоих вселяло оптимизм, а их любовь напоминала мне ту, что связывала моих родителей.

– С кем это он? – спросила Кати, повернувшись ко мне.

У меня подогнулись ноги, когда я поняла, кто стоит рядом с Матье.

– Э-э-э… это Элиас.

– Потрясающе! Я его еще ни разу не видела.

Радостный Матье подошел к нам, увлекая за собой Элиаса.

– Привет, Матье! – преувеличенно весело поздоровалась я.

Он поцеловал жену, потом чмокнул меня. Лицо Элиаса было усталым, и он ограничился кивком. Я покраснела. Вспомнила его слезы этой ночью, жизнь проштрафившегося врача, желание со всем покончить и мое собственное непристойное любопытство.

– Здравствуйте, – тихо произнесла я.

– Познакомишь? – спросила Кати.

Матье понадобилась пара секунд, чтобы понять, чего она хочет, потом он решительно ухватил Элиаса за руку и подтащил к нам:

– Ага! Моя жена Кати.

Она взяла Элиаса за плечи и трижды звонко поцеловала, как это принято в здешних краях.

– Счастлива с вами познакомиться, я столько слышу о вас в последнее время.

Его как будто окончательно сбило с толку приветливое и теплое отношение моей лучшей подруги, и он явно не знал, как реагировать.

– Очень приятно, – выдавил он наконец.

– Ну вот, вы пришли, как раз когда мы уходим. – Матье был разочарован. – Что за невезуха, могли бы пообедать вчетвером.

– Случай еще представится! – Кати была полна энтузиазма.

Не уверена, что мне бы этого хотелось, и мои недавние открытия тут ни при чем. Как-то странно все получалось: впервые клиент общается с моими друзьями. Обычно это были два непересекающихся мира – с одной стороны, мы, с другой – туристы. Вот только одна маленькая подробность – Элиас вообще-то здесь не в отпуске.

– Ладно, нам пора! – объявил Матье, хлопнув в ладоши.

Элиас уже уходил, низко опустив голову.

– До свидания, – сказал он Кати, заставляя себя быть вежливым.

Я на мгновение поймала его взгляд, и в нем мне почудилась мольба.

– До вечера, – механически попрощалась я, не вдумываясь в смысл своих слов.

Он ушел. Я на пару секунд оставила друзей поговорить наедине, а сама направилась к нашему столику. Села лицом к горе Ванту. Матье и Кати обменялись привычным поцелуем влюбленных подростков, после чего сияющая Кати присоединилась ко мне.

– Какой он печальный! – сказала она, сев за столик.

– Ты тоже это заметила!

– Доверься моему муженьку, уж он-то его развеселит!

– Он тебе что-нибудь о нем рассказывал?

– Слушай, ну что он скажет, кроме того, что твой клиент пашет как вол и никогда ни от чего не отказывается?! Как ты понимаешь, Матье это больше чем устраивает.

– Тем лучше.

– Он хочет понаблюдать, как все сложится в эту неделю, и подумывает о том, чтобы предложить ему остаться хотя бы до конца июня.

– Правда?

– Ну да, как он и подозревал, он так никого и не нашел на временную работу. Если этот Элиас уйдет, у них будут серьезные проблемы.

Я опять подумала о том, что в его комнате витает дух бегства, этот человек привык отовсюду исчезать через несколько дней. Мне бы поделиться своим беспокойством с Кати, рассказать ей, что я узнала, но я не чувствовала себя вправе раскрыть сокровенную тайну Элиаса и даже просто сообщить ей, что раньше он был врачом. К тому же мне было совестно, что я рылась в его вещах.

Мы доели салаты и ждали кофе, и тут Кати затронула тему, которой я изо всех сил избегала. Заодно она нарушила наш с ней уговор.

– Есть новости от Эмерика?

Я опустила голову:

– Тишина. Даже не знаю, скучает ли он по мне…

Мой голос надломился, подкатили слезы.

– Не знаю, что тебе сказать, Ортанс… Ты не можешь и дальше так жить, он тебя изведет…

Я робко кивнула:

– А еще звонила Бертий.

– Там какие-то новости?

– Я их бросила на все лето, и мне стыдно, но это выше моих сил. Я останусь здесь до нового учебного года.

– Правда?!

– Да, – с удовольствием подтвердила я.

– Это жуткий эгоизм, но я так рада. Ты встряхнешься и придешь в себя…

– Посмотрим…

В конце дня раздался звонок Эмерика, которого я уже не ждала. Я отреагировала взрывом гнева, ярости. Как же я злилась на него! А за что именно? Трудно точно сформулировать. Не нужно было отвечать, но я слабая.

– Ортанс…

– Привет…

– Так приятно слышать твой голос… Думал, мне никогда не удастся сбежать…

– Ты где?

Зачем я задала этот вопрос? Не хотела и дальше обманывать себя, что-то выдумывать.

– На Атлантическом побережье, знаешь, я сейчас на пляже. А ты? Как идет бизнес в “Бастиде”?

– Пожалуй, хорошо. Все время кто-то приезжает.

Он подбирал слова, я это почувствовала.

– Отлично… А как твоя нога?

– Средне…

Неловкое молчание.

– Я скучаю по тебе, Ортанс, – тяжело вздохнул он.

– Я тоже.

– Знаю, ты в это не поверишь, но, клянусь тебе, я раньше не звонил, потому что меня взяли в осаду, я вообще не остаюсь один, ну или на пару секунд. Ты где-то совсем далеко… Мне так хочется тебя увидеть…

Сердце забилось сильнее. Его слова по-прежнему действовали на меня. Какая же я идиотка, если цепляюсь за них, принимаю за чистую монету. Но разве я не должна верить в его любовь? Верить в нас? Я решила умолчать о том, что меня не будет в Париже все лето, – так можно будет избежать ссоры.

– Не хочешь заехать ненадолго в Париж до окончания больничного?

– Нет, у меня клиенты…

На самом деле я легко могла бы заскочить на сутки в Париж: достаточно попросить, и Кати подменит меня, поверив, что это мне во благо. Хотелось бы знать, действительно ли это будет во благо. Сомневаюсь…

– Но если ты захочешь приехать ко мне, встретиться со мной здесь…

Новое молчание. Способен ли он на поступок, чтобы спасти нас? Чтобы удержать меня?

– Ох, это будет очень сложно.

Я получила ответ, и он причинил мне боль.

– Я так и думала, если честно… Очень жаль…

Я услышала, как его громко позвали. Он крикнул: “Я здесь, сейчас приду!”

– Извини, мне надо идти. Послушай, Ортанс, я… я подумаю, может, что-то получится. Но ничего не обещаю.

Его снова позвали. На этот раз девчоночий голос звал папу.

– Черт, – сквозь зубы выругался он.

– До свидания, Эмерик.

Я нажала отбой. Лучше б я была глухой и не слышала этот жизнерадостный голосок, требовательно подзывавший отца. Да, действительно, он пошел на риск, позвонив мне, но что это дало? И ему и мне? Меня затошнило от неожиданного насильственного вторжения в его семейную жизнь. Я кипела, казалось, еще немного – и я взорвусь. Я побежала в танцевальный зал, не слушая жалоб моей щиколотки. Вихрем ворвалась в него, врубила на полную громкость первый попавшийся под руку сборник. Обувь полетела в угол, свитер я сняла и тоже отбросила. Я задыхалась. Слезы смешались с горьким смехом, когда я узнала первые пугающие ноты Ocean группы Kid Wise. Мне надо было срочно прийти в себя, избавиться от чувства вины, отвращения к себе самой, а заодно и от любви к нему. Мое тело было напряжено, вытянуто в струну, когда я выпрямилась перед пыльным зеркалом. Я вцепилась в перекладину изо всех сил, вцепилась так, что суставы побелели. Зияющая дыра внутри становилась все глубже, боль пожирала меня, и я ничего не могла с этим поделать. Танец – единственный способ дать выход чувствам – пока мне запрещен. Больше я не буду подвергать опасности свою ногу из-за Эмерика и тех мук, которые он мне причиняет. Я рухнула на пол, не отрывая пальцев от станка.

Я утратила ощущение времени, запись проигрывалась снова и снова, а я лежала скорчившись, ничего не понимая и ни о чем не думая. Стемнело. Я вздрогнула, услышав, как стучат в приоткрытое панорамное окно. Как некстати. Потом я узнала за стеклом Элиаса, опомнилась и отложила на время свои переживания. Может, он догадался, что я рылась в его вещах? Я с трудом поднялась, сделала первый шаг, скривившись от боли, и уменьшила громкость музыки, которая по-прежнему гремела на всю катушку.

– Вам что-то нужно? – спросила я настороженно.

Подошла к нему, слегка прихрамывая – так я расплачивалась за свой яростный бег, а теперь, вполне возможно, расплачусь и за более чем неуместное любопытство. Но на его лице не было враждебности, и я успокоилась.

– Я хотел вас спросить…

Его взгляд задержался на моей щиколотке, он нахмурился, подтверждая, что я действительно была неосторожна. Рефлексы медика у него сохранились.

– Да? – Я постаралась побыстрее отвлечь его внимание.

Он пристально посмотрел на меня налитыми кровью глазами:

– Вы рассказали своей подруге, жене Матье, о том, что вам известно?

Не уверена, что правильно поняла его вопрос…

– Что вы врач?

Он обеспокоенно кивнул.

– Нет.

– Не могли бы вы оставить эту информацию при себе?

– А почему? – не удержалась я. – Матье был бы в восторге заполучить врача для своей бригады на случай травм!

– Я больше не врач! – громче и резче, чем надо, возразил он.

– А разве врачом не становятся на всю жизнь?

Он ощетинился.

– Не пытайтесь настаивать, я больше не практикую!

– Объясните мне…

Я сделала шаг назад, заметив, каким жестким стало его лицо. Он одним махом преодолел разделявшее нас расстояние и остановился, взбудораженный, готовый наброситься.

– Моя жизнь вас не касается!

Он был вне себя, но при этом странным образом казался окончательно потерянным, напуганным собственным агрессивным порывом.

– Извините, Элиас, я не собиралась… Я не должна была…

По причинам, не до конца понятным мне самой, я не хотела обижать его. Это был человек с оголенными нервами, и я сочувствовала ему с каждым днем все больше. Я постепенно проникалась мощью его страдания. Он поднял руки, потянулся к моим плечам, я нервно вздрогнула, он сделал успокаивающий жест, как будто был готов коснуться меня, однако быстро спохватился и виновато отступил назад.

– Я не хочу огорчать вас или пугать.

– Я знаю, – прошептала я.

– В любом случае я надолго не задержусь.

– Вы не будете больше помогать Матье?

– Когда-нибудь он наконец кого-то найдет. И будет лучше, если я уеду…

Мне удалось поймать его страдальческий взгляд. Я понимала, что нашпигована предрассудками, однако неожиданно меня осенила вроде бы разумная идея насчет причин его поспешного отъезда. И, чтобы помочь Матье, я была готова ухватиться за любую возможность.

– Постарайтесь меня правильно понять, – осторожно начала я. – Пусть сказанное не покажется вам неуместным любопытством.

Он снова насторожился.

– Если вы собираетесь уехать из-за стоимости комнаты, я могу сделать вам скидку.

– В честь чего? Мне не нужна милостыня!

Он снова негодовал, его дыхание стало прерывистым. Нужно было продвигаться крайне осторожно и изобретательно. Казалось, в нем кипит с трудом сдерживаемое неистовство.

– Ничего общего с какой бы то ни было благотворительностью, адресованной лично вам. Матье и Кати – мои лучшие друзья, моя семья. Я им многим обязана. Вы нужны Матье, причем не на два-три дня. Оставайтесь на весь сезон, если он вас об этом попросит. А если дело в деньгах, я с удовольствием поучаствую.

Он чуть-чуть расслабился. Я продолжала убеждать его:

– Вы не турист, так что мне не резон брать с вас плату по тарифам высокого сезона.

– Ненавижу быть кому-то обязанным.

– Не беспокойтесь, я это делаю не для вас, а для своего друга.

Он старался не встречаться со мной глазами.

– Оставайтесь…

Он растерянно помолчал.

– Хорошо, останусь еще на какое-то время, но насчет дальнейшего ничего вам не обещаю.

И он ушел, не сказав больше ни слова. По моей щеке скатилась слеза.

В следующие дни он, как мне казалось, избегал меня. С раннего утра, проглотив свой кофе, исчезал и возвращался только вечером, всегда очень поздно. Я даже думала, что он, возможно, ждет и не приходит, пока в “Бастиде” не погаснет свет. Интересно, где он проводит вечера? Насколько мне известно, он никого здесь не знал, кроме Матье, Кати и меня. Если бы он был с моими друзьями, я была бы в курсе. И каждую ночь, несмотря на его осторожность, я слышала, как он спускается в сад. У меня, конечно, были и другие заботы, но атмосфера становилась тягостной, и мне это не нравилось. Я не хотела, чтобы он меня боялся, и мне было ни к чему опасаться его. Поэтому однажды утром я поддалась искушению и снова зашла в его комнату. Тетрадь лежала на том же месте, что и в прошлый раз, а комната была в таком же состоянии. Она источала ту же тоску, то же отчаяние, ту же безысходность. Я нашла страницу, на которой прервала чтение, и заново погрузилась в его записи.

Впервые с тех пор, как я все бросил и стал никем, кому-то известно, кто я такой. Думал, потеряю сознание, когда она мне протянула мою карточку с кадуцеем. Как я мог уронить ее? Я действительно на пределе. Сплю все меньше и меньше. Если так будет продолжаться, однажды я покалечу себя пилой. Мне бы уехать отсюда, но не охота бросать этого Матье, который по-настоящему хороший человек, благородный и щедрый, я давно таких не встречал. Подобные люди сразу внушают доверие, с ними хочется подружиться. Он не задает вопросов. Принимает меня таким, как есть, вместе с моим молчанием. Я добросовестно работаю, он доволен, рассказывает о себе, о своей семейной жизни, пробуждая мои мечты, но это все не для меня. Сегодня я познакомился с его женой, она бросилась мне на шею, как будто мы с ней давние друзья. Она была с Ортанс, эта троица как будто неразлучна, они внимательны друг к другу. Матье, похоже, волнуется за Ортанс, вопросов о ней он мне не задает, но я чувствую, что он все время начеку. Он мог бы быть ее братом, во всяком случае, взял на себя роль старшего брата-защитника. Мне надо уехать, уйти от этих людей, чья доброта заставляет меня вновь почти поверить в человеколюбие. Но не хочется подставлять его. И с другой стороны, я до некоторой степени рад, что кто-то теперь знает, хоть я и рыдал из-за этого, как никогда раньше. Уверен, Ортанс меня видела.

Я на мгновение оторвалась от корявых строчек, догадавшись, что сейчас он заговорит обо мне. Но теперь, когда я уже столько прочла, почему бы не дойти до конца.

Она знает, она задавала мне вопросы, это нормально. Я бы на ее месте поступил так же. Она сражается с любопытством. Но мне не кажется, что она стала относиться ко мне по-другому. Она просто готова на все, лишь бы я остался помогать ее другу, даже предложила снизить плату за комнату. Сколько денег она из-за меня теряет, подумать только! Ну что ж, я готов принять ее щедрое предложение, не собираюсь капризничать. Да, я вызываю у нее любопытство, но и я тоже задаю себе вопросы насчет нее. Как она очутилась в этом громадном домище? Что может делать здесь одинокая женщина? У нее озабоченный, временами грустный вид. Не могу не наблюдать за ней издалека, она часто кажется растерянной или витающей в облаках. Наверняка я никогда не узнаю почему. Мне нужно любой ценой поскорее отдалиться от нее, от ее друзей.

Я закрыла тетрадь убежденная в том, что Элиас может исчезнуть в любой момент.

Этим вечером после ужина я устроилась в саду. Было тепло, и мне захотелось насладиться одним из благодатных вечеров, которые с каждым днем становились длиннее. Я блаженно смаковала каждый глоток воздуха. Цвела лаванда, и ее аромат накатывал волнами, успокаивающими душу. Небо было окрашено в теплые вечерние тона, делавшие его сияние еще более нежным. Я поглубже уселась на диване и любовалась открывающимся передо мной пейзажем, прихлебывая вино. Как мне раньше удавалось так долго, на протяжении всего года, обходиться без этого? Ответ очевиден. Даже отпуск я чаще всего проводила в Париже, чтобы не расставаться с Эмериком. Если задуматься, вся моя жизнь строилась вокруг него. “О нет, не уезжай, мне будет плохо без тебя!” – говорил он, когда я упоминала о возможной недельной поездке, и я легко, слишком, пожалуй, легко уступала. Мне всегда нравилось, что он имеет надо мной власть, нравилось, что он мной распоряжается. Меня поддерживала мысль, что я не одна и что я живу для него. Однако факты свидетельствовали о другом: в действительности я была целиком и полностью подчинена ему. Сам он никогда не стеснялся уезжать, если хотел, и не имело значения, как долго мы не увидимся. Если вдуматься, решив провести какое-то время в “Бастиде”, я едва ли не впервые поступила вопреки его желанию, и мой поступок смутил даже меня. Как будто я отбросила привычные ориентиры. До того звонка, когда его дочка вмешалась в наш разговор, он вообще не давал о себе знать. А я опять привычно терпела и ждала, грустя и теряя надежду.

Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, я сунула нос в счета и попыталась прикинуть, какую прибыль в итоге может принести аренда комнат. Звук паркующейся машины Элиаса отвлек меня от подсчетов. Он обвел взглядом сад, заметил меня и, к моему изумлению, направился ко мне. Я не знала, чего ждать: наш последний разговор особо удачным не назовешь.

– Добрый вечер, – поздоровалась я.

– Добрый вечер, Ортанс.

Пора было брать ситуацию в свои руки; не будем же мы все время злиться друг на друга. И я должна быть бдительной, постараться на время забыть о прочитанном.

– Присаживайтесь! Места хватит.

Он немного поколебался, потом подошел.

– Спасибо, – пробормотал он.

Он сел в кресло, не говоря ни слова, вероятно поглощенный открывшимся перед ним видом.

– Хотите выпить? – Я не стала ждать ответа. – Сидите, сейчас принесу.

Я умчалась, как заяц, если можно так сказать, учитывая мою щиколотку, – мне не хотелось упустить возможность поговорить с ним, пусть это и будет всего лишь проявлением вежливости. Меньше чем через три минуты я вернулась с бутылкой, которую открыла некоторое время назад. Протянула ему бокал.

– Спасибо.

Он покрутил вино в бокале, понюхал его, попробовал.

– Вам нравится работа с Матье?

– Я нашел в ней серьезное преимущество. Когда пилишь ветки, по крайней мере, не задумываешься ни о чем, кроме того, чтобы не покалечиться.

Он инстинктивно дотронулся до левой руки, на которой красовалась огромная, слегка кровившая гематома.

– Наверное, все же задумались, – заметила я.

– Угадали.

Он посмотрел на меня умоляющим взглядом. Я мягко улыбнулась, стремясь успокоить его. Нет, я не собираюсь подвергать его допросу. Я поняла, о чем он попросил. А живущая во мне любительница подсматривать за чужими секретами шепнула, что я, пожалуй, больше узнаю, если продолжу читать дневник. Он не отрывал от меня глаз, в которых мелькали симпатия и грусть.

– Э-э-э… хотел извиниться за прошлый вечер. Я безобразно вел себя с вами… Как вспомню, что накричал на вас… Сам не понимаю, что на меня нашло.

Я была уверена, что агрессивность действительно не в его характере.

– Не переживайте… У всех бывают неудачные дни. Я уже все забыла. Не будем больше об этом, ладно?

Он кивнул, на его лице опять появилось легко читаемое выражение благодарности. Кто же его так ранил?

– Но поскольку я не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством…

Я подняла руку, призывая его замолчать.

– Ну уж нет! – возмутилась я. – Не начинайте все сначала. Тема закрыта!

Он слабо запротестовал:

– Мне просто хотелось бы отплатить вам тем же.

– Это ни к чему, я вам уже объясняла.

– Не знаю, скажите… Может, пока я здесь, я бы мог помочь вам с ремонтом?

Он не только странный, но еще и жуть какой упрямый!

– Речи быть не может, вы и так выкладываетесь по полной у Матье, не хватало, чтоб вы еще и вечером вкалывали!

– Но если я как раз этого и хочу, – произнес он решительно и в то же время едва ли не весело.

– В любом случае в сезон ремонтом не займешься, не хочу беспокоить гостей.

– И все-таки подумайте, вдруг я что-то могу сделать?

Мне удалось освободиться от его давления, я отпила вина и сразу, естественно, подумала о репетиционном зале.

– Вам что-то пришло в голову? У вас на лице написано.

Я заворчала, борясь с подступающим смехом. Сперва упрямец, теперь прозорливый и все подмечающий наблюдатель.

– Постройка, в которую вы заходили прошлым вечером.

Он нахмурился, показывая, что не понимает, о чем я.

– Ну вы знаете… когда… когда мы пришли к компромиссу насчет вашей комнаты.

Его рот изогнулся, изобразив едва заметную кривую ухмылку.

– Забавное понимание компромисса… Однако должен признаться, что не обратил особого внимания на это помещение. Покажите мне, и я скажу, смогу ли им заняться. Годится?

– Договорились.

Он встал, оставив бокал, к которому едва притронулся, и с подозрением покосился на меня. Я не шелохнулась.

– Пойдемте?

– Да, конечно, пошли.

У меня было какое-то странное чувство: никогда бы не подумала, что кто-то, кроме папы, может приводить в порядок этот зал, такой дорогой моему сердцу. Я не успела взвесить все за и против, все произошло слишком быстро. Мне, однако, не следовало капризничать: он предлагает помощь, я не имею права отказываться. В то же время, согласившись на нее, я не смогу следить за каждым его шагом, за всем наблюдать, проверять, контролировать, как я делала бы, если бы наняла мастера.

Элиас шагал, засунув руки в карманы, в нескольких метрах от меня.

– Для чего это предназначено? – спросил он, когда я открыла большое окно в пол.

– Это танцевальный зал.

Я зажгла свет и повернулась к нему лицом. Он прошел вперед, осмотрел стены, зеркало, перекладину станка, потрогал ее, потом переключил внимание на меня. Впервые я прочла на его лице любопытство.

– Вы танцовщица?

– Да, точнее… преподаю танцы.

– Здесь?

– Нет.

– Вы сейчас не используете зал из-за своего голеностопа…

“К сожалению, нет”, – чуть не крикнула я.

– Его уже больше четырех лет не приводили в порядок.

– А что именно вы хотели бы здесь сделать?

– М-м-м… полагаю, хорошо бы подкрасить стены, прошлогодняя зимняя сырость подпортила их, кое-где пошли трещины.

Он кивнул и поднял голову к потолку:

– А балки? Будем красить?

Папа хотел это сделать, но я сочла, что в его возрасте опасно забираться на такую высокую лестницу.

– Не знаю.

– Потом скажете.

– То есть вы действительно намерены этим заняться?

– Думаю, я справлюсь.

На его лице вдруг проступило очень мягкое выражение, резко контрастирующее с тем, что я видела до сих пор.

– Прошу вас, позвольте мне оказать вам услугу.

Я не сумела возразить, его готовность помочь тронула меня.

– Спасибо.

Он отошел к двери:

– Спокойной ночи.

– И вам.

Он был готов исчезнуть.

– Элиас!

Он обернулся.

– Здесь все сделал мой отец… и тут ничего не ремонтировали, потому что моя мать и он умерли, с тех пор прошло…

– Четыре года. Не волнуйтесь, я буду аккуратен.

Он казался отрешенным и безучастным, но слышал все, фиксировал все. Права ли я, разрешив ему работать в зале? Я не имела понятия, но это, по крайней мере, разбило лед между нами.

Назавтра с утра, как только “Бастида” опустела, я тут же рванула в его комнату, горя желанием узнать, что он написал о вчерашнем. Я не позволила себе захихикать, прочитав первую фразу:

Надо же было вляпаться в такое дерьмо! И все-таки я с удовольствием окажу ей услугу. Мало того что меня загнал в угол лесоруб, так теперь еще и хозяйка гостиницы. Это пришло мне в голову неожиданно, когда я остался один, а она пошла за вином. Мне показалось, что она все время взвинчена, за все хватается, а ей бы поберечь свой голеностоп… Черт возьми! Это сильнее меня! В ее отсутствие я заглянул в бумаги на столике, ей не хватает денег на содержание этого дома, звездные часы которого давно в прошлом, после смерти родителей все посыпалось. Поэтому мне и пришло в голову что-нибудь починить и отремонтировать в благодарность за почти бесплатное жилье… Себя не переделаешь…

Глава десятая

– Я в машине, еду в офис, захотелось с тобой поговорить.

Пришлось ждать утра понедельника, чтобы Эмерик соизволил объявиться. Я знала, что он когда-нибудь позвонит, тем не менее удивилась, прочитав его имя на экране. Удивилась? Или испугалась? Или продолжала злиться? Не знаю. Не удержалась и заставила его немного подергаться. Он перезванивал пять раз подряд, и на шестой я ответила. В моей битве с собой победила моя же слабость.

– Я хотел извиниться за тот раз, ну ты знаешь… когда… когда дочка позвала меня… Мне очень жаль, что так получилось.

– Что ты хочешь от меня услышать?

Молчание показалось мне бесконечным. Наконец он раздраженно нарушил его:

– Что же с нами происходит?

– Это ты должен сказать…

– Ты уверена? Не хочешь приехать в Париж, хотя бы на несколько дней?

– Нет, и потом, что это даст… Ты выделишь для меня вечер? Я хочу большего, Эмерик.

– Понимаю… Знаешь, я тоже.

Новое молчание, потом в трубке пискнуло.

– Что еще? – дернулась я.

– Параллельный вызов, я должен ответить, это моя…

– О’кей, все в порядке!

– Целую тебя…

Я прервала разговор, не дослушав. Зачем мне очередные дурацкие извинения? Незачем. Разве чтобы ощутить боль. Бесполезную.

Несколько дней спустя я вернулась от Кати и Матье после ужина, который помог мне ненадолго забыть о новом молчании Эмерика. И особенно об устроенной Огюстом выволочке. Я схлопотала от него по телефону головомойку, которую запомню надолго. Мой уход “в подполье” вывел его из себя. Он обвинял меня – наверняка справедливо – в том, что я отношусь к своей травме спустя рукава, что я безответственная и подвергаю неразумному риску свое выздоровление. Когда он пригрозил, что приедет за мной, чтобы “притащить за шкирку” в Париж и уложить в клинику к безумному профессору, я выложила свой козырь – реабилитолога и предложила позвонить ему и получить подробный отчет о моем восстановлении. Огюст смягчился, правда, совсем чуть-чуть, и, выслушав мои обещания, что я буду побольше отдыхать, повесил трубку.

Когда я вернулась в “Бастиду”, голова моя упала на руль, и я могла бы еще долго просидеть, размышляя о печальном состоянии своей личной жизни и угрозе появления Огюста, если бы не заметила свет в саду. На террасе я обнаружила Элиаса, он сидел на диване и курил. Мне удалось сдержать любопытство, и в последние дни я не поднималась к нему в комнату. Поскольку разговаривать не хотелось, я ограничилась приветственным взмахом руки, он ответил на него, а я вошла в дом.

Я была взвинчена, нервы на пределе, мне не удавалось заснуть. Ближе к часу ночи я услышала, что Элиас поднялся к себе. Я привыкла к его ночным хождениям, они мне больше не мешали, став просто частью успокаивающих ночных звуков. Тишину нарушил шорох шин на гравии. Я раздраженно охнула. Что еще на меня свалилось? Единственное, что успокаивало, – в такое время это не мог быть Огюст. Я не боялась, мне никогда не было страшно в “Бастиде”, даже когда я оставалась одна, а сейчас в двух комнатах жили клиенты. Вдали хлопнула дверца автомобиля. Делать нечего, пришлось вылезать из-под одеяла, теперь меня точно ждет бессонная ночь.

Я включила свет на террасе и вышла. То, что я увидела, заставило меня застыть на месте: Эмерик. Он шел ко мне, в строгом офисном костюме, с торжествующей улыбкой на губах. Мое сердце стучало как бешеное. Странная грусть охватила меня, заглушив все прочие чувства: всего лишь несколько месяцев назад я завопила бы от радости, бросилась к нему, зарыдала от счастья, а сейчас я не могла и шага сделать, я смотрела на него так, словно передо мной появился чужой человек. Его неожиданный визит парализовал меня, напугал. Эмерик ускорил шаг, и по мере того, как он приближался, выражение его лица, которое я бы назвала самонадеянным, постепенно менялось.

– Ты мне не рада?

Как я могла не обрадоваться его появлению? Я же все время надеялась, что он мне устроит такой сюрприз.

– Конечно рада! Просто растерялась, вот и все.

Тут тело отказалось подчиняться разуму и среагировало, не дожидаясь его сигналов. Я бросилась в объятия Эмерика и крепко прижалась. По привычке я втянула носом его духи, они показались мне не такими, как обычно, я вцепилась в него, наслаждаясь его телом, прильнувшим к моему. Мне почудилось, что руки на моей спине не такие властные, как раньше. Наши губы инстинктивно нашли друг друга. Почему в этом поцелуе явственно ощущался привкус печали? Я отстранилась от него, он осторожно убрал прядь волос с моего лба.

– Я скучал по тебе, – сказал он.

Его голос, как мне показалось, звучал неубедительно, и я ответила, чувствуя, что вру:

– Я тоже.

– Я воспользовался возможностью, в полдень у меня назначена рабочая встреча в Эксе.

– Значит, ты приехал всего на одну ночь…

– Нет, я буду с тобой и завтра вечером.

Я же все время хотела, чтобы он постарался ради нас, так что теперь я должна бы растрогаться до слез. Он поцеловал меня.

– Нам нужно время, чтобы побыть вместе, ты сама это говорила, и была права.

Я слабо улыбнулась ему.

– Пойду за вещами, сейчас вернусь.

Когда он уже не мог меня слышать, я перестала сдерживаться и озабоченно вздохнула. Мной овладела тревога, суть которой была непонятна мне самой. Во что выльется новая встреча? Передо мной замелькали картинки последнего вечера, когда мы заставили друг друга отчаянно страдать. Он вернулся, неся на вешалке пиджак, накрытый чехлом, и маленькую дорожную сумку. Не сказав ни слова, последовал за мной в дом, его взгляд задержался на лежащих в вестибюле туристических буклетах, ключах от комнат и баночках с медом и вареньем от Кати. Думаю, мой маленький бизнес показался ему страшно далеким от его серьезных забот. Он внимательно следил за каждым моим движением, пока я закрывала дверь, гасила всюду свет и шла к своей комнате.

– Я разбудил тебя, – заметил он, реагируя на разобранную постель.

– Не беспокойся… Покрутиться придется только завтра утром, у меня тут люди, надо будет рано встать.

Он погладил меня по щеке и, обняв за талию, притянул к себе. На этот раз он поцеловал меня со всей страстью, однако я не удержалась от мысли, что он себя заставляет. Возможно, из-за того, что я сама немного заставляла себя и не была способна на инициативу. Заметив недостаток энтузиазма с моей стороны, он опрокинул меня на кровать и приподнял майку, лаская грудь. По идее, меня должно было захлестнуть безумное желание, которое прежде накатывало всякий раз, когда он до меня дотрагивался.

– Я хочу тебя, Ортанс. Я соскучился по твоему телу.

Пока мы занимались любовью, мне казалось, будто я нахожусь, где-то в стороне и наблюдаю за нами. Нет, мои чувства не притупились, я получала удовольствие или, по крайней мере, так мне казалось, но я была будто автомат, и хотя мои жесты, мои ласки вроде бы ничем не отличались от тех, что были несколько недель назад, теперь им недоставало жадности. А его лицо, обычно искаженное желанием, сегодня было совсем другим, словно он играл роль любовника, озабоченного тем, чтобы быть на высоте и привести меня к оргазму, но при этом он был как бы не со мной, а сам по себе. Как если бы мы чувствовали себя обязанными заняться любовью после долгих недель разлуки, чтобы убедиться, что все в порядке, успокоиться.

После наших прохладных объятий он прижался к моей спине, положил руку мне на живот, пробормотал что-то грустное. Неужели он почувствовал то же, что и я? Почувствовал это отчуждение между нами, непонятно откуда взявшееся? Я с самого начала была права: нам нужно провести вместе какое-то время, а не просто одну ночь… ну, наверное.

– Сладких снов, – прошептал он.

Я поудобнее устроилась в его объятиях, я нуждалась в тепле его рук, чтобы удержаться рядом с ним и удержать наши воспоминания. Его дыхание постепенно выровнялось, он уснул. Я смогла подремать лишь урывками. Всякий раз я вздрагивала, просыпаясь, и, ощутив руку Эмерика на своем теле, как будто удивлялась его присутствию.

Прозвенел будильник. Эмерик не шевельнулся, когда я бесшумно выскользнула из постели. Не рискнув посмотреть на него, я скрылась в ванной. Что бы я увидела? Эмерика, спящего у меня дома. Крайне редкая картинка, но сегодня она привела меня в замешательство. Я приняла горячий душ, пытаясь согреться, прогнать ощущение засевшего внутри ледяного холода. Потом я получила свежие багеты и круассаны, и мне даже кое-как удалось улыбнуться доставщику. Я нехотя приступила к своим утренним делам, поставила три прибора для завтрака и приготовила первый кофейник кофе. Потом принялась мужественно ждать, опасаясь того момента, когда проснется Эмерик.

– Доброе утро, Ортанс.

Я вздрогнула, услышав голос Элиаса.

– Доброе утро, Элиас… Как спалось?

И сразу пожалела о своем вопросе. Он ведь почти не спал. Накануне он едва успел уйти к себе в комнату, как явился Эмерик. Спускался ли он еще раз ночью? Что он слышал? Я сильно смутилась. Он был здесь, находился в самом центре моей личной жизни. Но что могла возразить я, не постеснявшаяся читать его дневник.

– Я слышал, как ночью подъехала машина…

– Неожиданный гость.

Он кивнул, да, он знает.

– Хотите пить кофе на улице? – сухо спросила я, чтобы сменить тему.

– Давайте сегодня я сам себя обслужу.

И тут же перешел от слов к делу: взял с буфета чашку, налил себе кофе и быстро вышел.

Я занималась остальными клиентами, которые надоедали мне подробным описанием своей сегодняшней программы. На самом деле они очень симпатичные, но мне сейчас было не до светских бесед.

– Доброе утро всем.

В дверях вырос Эмерик, уже готовый отправиться на работу – в безупречной сорочке, рукава которой он поддернул. Он сонно подмигнул мне и вышел.

– Приятного аппетита, я оставлю вас, – сказала я гостям.

Я набрала побольше воздуха, перед тем как открыть дверь кухни. Эмерик налил себе кофе и взял круассан.

– Ты совсем устала, мне кажется, – жуя, сказал он.

Я справилась с собой и с усилием выдавила улыбку:

– Не выспалась.

Его внимание сосредоточилось на моих ногах.

– Ты уже без лонгетки?

Я ему даже не сказала. Совсем недавно ему это было безразлично, причем настолько, что мой голеностоп перешел в разряд запретных тем.

– Ага.

Я подошла ближе, чтобы налить себе кофе, задела Эмерика, но даже не подняла на него глаза, потом прислонилась к столу напротив и опустила голову, уставившись в свою чашку.

– Ортанс, что происходит?

Слова толпились, стремясь вылететь изо рта, но эти слова я произносить не хотела. Я повернулась к нему: он постукивал ногой по полу, и я поняла, что он сильно напряжен. Обеспокоен, нервничает.

– Не знаю.

Он поставил чашку в раковину и вернулся ко мне. Обхватил мое лицо ладонями. Теперь мне не сбежать.

– Мы снова будем вместе, обещаю, – прошептал он и страстно поцеловал меня, стремясь показать свою власть надо мной, вновь подчинить меня.

Он хотел верить любой ценой, что все будет как прежде. Я опять не устояла и ответила на поцелуй, хотя понимала, что он ничего не решает. Эмерик оторвался от моих губ, а потом, зажмурившись, прижался своим лбом к моему.

– Я постараюсь максимально сократить встречу и поскорее вернуться.

Он вышел, словно борясь с желанием остаться. Я постояла несколько секунд, приходя в себя, затем возвратилась в столовую. Гости были в хорошем настроении и с удовольствием поглощали завтрак.

– Все в порядке?

– Да! Ортанс, у вас очаровательный муж.

От этого невинного замечания у меня подкосились ноги.

– Спасибо. – Я выскочила из дому.

Я зашагала по саду, яростно отбросив назад волосы, как если бы этот жест мог вырвать меня из кошмара, в котором, в отличие от страшных ночных снов, я не могла даже закричать. И вдруг нос к носу столкнулась с Элиасом.

– Вы еще не на работе? – не удержалась я от вопроса, в котором явственно прозвучал упрек.

– Матье предложил мне сегодня прийти попозже.

Он держал в руках чашку, которую собирался отнести на кухню, но я его остановила:

– Не надо, я сама…

Я замолчала на полуслове, заметив Эмерика, который искал меня. Он подошел к нам, уже в безукоризненно сидящем пиджаке, с мобильником и ключами от машины в руке. Его идеальный образ динамичного сорокалетнего топ-менеджера, который очаровывал и покорял меня в Париже, здесь казался неуместным, в особенности рядом с Элиасом и его помятым лицом, потертыми джинсами, старой толстовкой с капюшоном и не слишком новыми кроссовками. Эмерик повернулся к нему и представился, протянув руку:

– Эмерик, рад познакомиться.

Он был вежлив в любых обстоятельствах и всегда образцово вел себя, даже если атмосфера накалялась.

– Элиас, – только и прозвучало в ответ.

Я почувствовала, что он его оценивает. Быстро, но при этом очень тщательно пройдясь глазами по Эмерику, он потерял к нему интерес и обратился ко мне:

– Оставляю вас, хорошего дня.

– Спасибо, Элиас, вам тоже.

Он стремительно отошел, бросив перед этим взгляд на Эмерика, который несколько мгновений пристально изучал его.

– Это кто? – спросил он меня.

– Клиент, работает у Матье.

Он погладил меня по щеке с удрученным видом.

– Надо поспешить, я тогда смогу раньше вернуться, и у нас будет больше времени.

В ответ я кивнула.

– До скорого.

Он наклонился ко мне и легонько поцеловал в губы. Я не сумела остановить руку, которая вцепилась в его пиджак. Он осторожно высвободился и пошел к машине. Дверца хлопнула, и он тут же тронулся с места. Я спрятала лицо в ладонях, мне хотелось сбежать к себе в комнату и зарыться в постель, наглухо закрыв ставни, и пусть все оставят меня в покое.

Следующие часы я прожила как в тумане, проклиная щиколотку, которая не позволяла в танце выплеснуть мои внутренние конфликты. Я сгорала от желания включить музыку так, чтобы лопались барабанные перепонки, и танцевать, танцевать, танцевать, пока не свалюсь от усталости, пока не сдамся, обливаясь потом. Поскольку танцы были мне недоступны, я оглушала себя генеральной уборкой комнат: выметала пыль изо всех углов, меняла постельное белье – в том числе у Элиаса. В его комнате я задержалась: мне нужно было узнать, что он услышал, что подумал. И эта потребность была сильнее меня.

Я не собирался сегодня ничего записывать, впрочем, я уже несколько дней не открывал эту тетрадь. Меня слишком пугает то, что я пишу в ней. Из-за этого я многое начинаю понимать, и ко мне возвращаются воспоминания, которые я хотел бы забыть. Мне не нравится, что мне здесь хорошо. Не люблю, когда я начинаю обживаться где-то, когда у меня появляются собственные привычки, для меня это опасно. И все-таки я взялся за тетрадь. Вчера вечером я подумал, что смогу уснуть, и уже едва не задремал, когда услышал, как останавливается машина, и испугался за Ортанс, встал и, не зажигая свет, открыл окно и прислушался. Из моей комнаты прекрасный вид на террасу. Из автомобиля, красивого пикапа топ-класса, вышел мужчина. Я даже в комнате учуял запах кожи из салона. Мужик, похоже, любит производить своей тачкой впечатление. Приехавший не был похож на местного, слишком уж прилизанный для деревенской жизни. Я сразу заметил, что Ортанс нервничает, по-моему, она дрожала. У этого типа на губах играла самодовольная улыбка, взгляд, которым он сверлил ее, мне не понравился, он словно снимал с нее одну оболочку за другой, как упаковку с какой-нибудь вещи. Я уже решил вернуться в кровать, когда заметил, что они целуются, и получилось, что я веду себя как дешевый любитель подглядывать. Но я остался у окна, потому что они заговорили, а я не сумел побороть нездоровое любопытство. Хватило нескольких фраз, чтобы мне все стало ясно, да и вообще я навидался таких, как он. Мой брат первый. Этот тип обманывает жену с красивой танцовщицей. Если завтра утром я его увижу, у него на безымянном пальце, сто пудов, будет красоваться обручальное кольцо, широкое, кричащее, из сияющего золота. Несчастный мужик. Нет, мерзавец! Его тачка и его неуместный здесь наряд позволили мне быстро сделать определенные выводы. Возможно, он хочет, чтобы все поверили, будто он несчастен в семье. Тогда как у него наверняка милая славная семья, чистенькая и хорошая во всех отношениях. Однако главе ее требуется еще и любовница, для солидности! Каким же мачо он себя чувствует благодаря тому, что спит с танцовщицей, это позволяет ему поигрывать мускулами, считать себя круче окружающих. Уверен, ему наплевать на нее. Бедная Ортанс… Сколько лет она, интересно, ждет, что он бросит жену? Он этого никогда не сделает… Наверняка она страдает. И должен сказать, меня это удивляет, потому что, несмотря на кажущуюся хрупкость, она все же похожа на сильного человека. С другой стороны, возможно, именно поэтому она такая уязвимая. И потом, я же ее вообще не знаю. Кто она такая, в конце концов?

Я яростно захлопнула тетрадь. Мне следовало бы немедленно выгнать его за то, что он написал такие гадости об Эмерике. Однако победил здравый смысл, и я признала, что в его словах есть доля правды, он достаточно справедливо оценивает и Эмерика, и меня. Что я за человек, если задуматься? Чего хочу? Как прожила последние несколько лет? Я была с Эмериком, причем была такой, какой он хотел меня видеть. Я потеряла себя в любви к мужчине, от которого мне нечего ждать. Я заново лепила себя, подстраиваясь под его вкусы, под его капризы, потому что он заполнял пустоту моей жизни. Во всяком случае, до сих пор я именно так это ощущала. В действительности же я из кожи вон лезла, чтобы удержать его рядом, и только еще больше изолировала себя от окружающего мира. Я скрывала тоску от утраты родителей, даря ему веселые, соблазнительные и легкие стороны своего характера, и даже не отдавала себе отчет в том, что подавляла остальные составляющие своей личности. Ради него я, сама того не сознавая, вывела свою жизнь за скобки. Она остановилась в тот день, когда не стало моих родителей. Благодаря Эмерику я ожила, но при этом не повернулась лицом к реальности, не оценила ее и тщательно избегала брать на себя обязательства по отношению к самой себе. Я позволила годам утечь между пальцами и теперь снова очутилась в исходной точке.

Эмерик приехал к шести, с виноватой миной.

– Извини, задержался дольше, чем предполагал.

– Ты же здесь по работе, ничего удивительного, что ты ею занимаешься.

– Хватит, Ортанс, тебе хорошо известно, что я тут ради другого.

– Ты бы не приехал, не будь этой деловой встречи. И попробуй возразить.

– Я могу обнять тебя?

Вместо ответа я прижалась к нему.

– Хочешь, поедем поужинаем где-нибудь? Или ты ждешь клиентов?

Я выбралась из его объятий, меня растрогали его попытки вернуть то, что было между нами. Эмерик намеревался действовать по парижскому сценарию, для чего требовался ужин в ресторане, который ослабит мою оборону. По-другому он не умел.

– Нет, у меня только вчерашние гости. Можем куда-нибудь пойти, если хочешь.

Я догадалась, что моя реакция его разочаровала, но была не в состоянии проявить бурный восторг. Он протянул мне руку:

– Пойду приму душ. Составишь мне компанию?

– Нет, я только переоденусь.

– Как хочешь.

Он вошел в дом. Я подождала несколько минут, уверилась, что он включил воду в душе, и только потом пошла в спальню. Я быстро натянула маленькое, простое, скромное платье. Мне хотелось еще раз предстать перед ним красивой, но я и не подумала превращаться в роковую женщину, каковой он хотел видеть меня. Поэтому я решила не подвергать свою ногу риску и надела сандалии на плоской подошве. Ограничилась легким макияжем и была готова еще до того, как он вышел из ванной. Ожидая его, я заняла свое привычное место на террасе. Присоединившись ко мне, Эмерик внимательно оглядел меня и мягко спросил:

– Мне нужно сделать один звонок, и поедем, годится?

У него на лице было написано, кому он собирается звонить. Я изо всех сил постаралась скрыть огорчение. А ведь он мог бы позвонить из машины, когда возвращался в “Бастиду”. Однако он не был намерен щадить меня.

– Давай.

Эмерик открыл было рот, собираясь что-то сказать.

– Помолчи, пожалуйста, – остановила я его.

Он опустил голову, как будто его поймали на чем-то нехорошем, и ушел подальше в сад. Там он ходил взад-вперед, прижимая телефон к уху, но не нервничал, его походка была пружинистой, легкой, никакой скованности в движениях. Я сделала несколько шагов, чтобы лучше рассмотреть его. Мне почудилось, будто мистраль стих, а цикады замолчали, чтобы я лучше различала его интонации – оживленные, ласковые, нежные. Он улыбался. Потом рассмеялся, а я поднесла ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Эмерик был счастлив, просто счастлив, что разговаривает с женой! Возможно, они вспоминали дочек, или последнюю поездку на выходные с друзьями, или же планы на следующий уикенд. А может, он рассказывал ей, как удачно прошла его деловая встреча, делился радужными перспективами. Никогда не видела у Эмерика такого непринужденного и веселого лица. Он не был ни властным, ни капризным, ни нетерпеливым. Пребывал в полном согласии с собой, оставался совершенно спокоен. Чувство вины, которое уже давно не показывало носа, вдруг вернулось ко мне. И как раз вовремя. Что Эмерик делает здесь, со мной? Он тут не на месте. Не может он и дальше разыгрывать эту комедию, притворяясь счастливым, но сам в это не веря. Он любит жену, никогда не переставал любить ее и обязан всегда оставаться с ней. Он должен был обернуться на скоростном поезде за один день, чтобы спать сегодня вечером в ее объятиях, а вовсе не с любовницей, с которой он пытается склеить разбившиеся вдребезги отношения. Я следила: вот он закончил разговор, ненадолго уткнулся взглядом в землю, рассеянно покивал и взъерошил волосы. Я не стала прятаться или делать вид, будто ничего не видела. Зачем? Я у себя дома. Подойдя ко мне, он вопросительно глянул на меня:

– Готова? Можем идти?

– Я ждала тебя.

Мы направились к стоянке, молча шли плечом к плечу, не произнося ни слова. У входа в усадьбу я заметила автомобиль моих говорливых гостей и ускорила шаг.

– Быстрей, – бросила я Эмерику.

– Зачем?

– Если они нас заметят, мы проторчим тут весь вечер!

Я взяла его за руку и потянула к автомобилю. Он сразу тронулся с места, благодаря чему нам удалось сбежать от болтливых клиентов, которым я помахала рукой, облегченно переведя дух. Выехав из ворот “Бастиды”, мы оба не сдержали смеха. Только мой вскоре стал горьким и закончился всхлипом, который я не сумела подавить. Эмерик положил руку мне на бедро:

– Ортанс, скажи мне, в чем дело…

– Сегодня утром они приняли тебя за моего мужа, – с трудом ответила я сдавленным голосом.

Он резко затормозил, не убирая ладони с моего бедра. Вцепился в руль, с размаху ударил по нему.

– Прости меня, – прошептал он.

– Не стой посреди дороги, это опасно.

Я отвернулась и уставилась в окно, ничего не видя. Эмерик снова завел двигатель, и остаток пути мы проделали в молчании. В деревне Эмерик легко нашел место для парковки. Выйдя из машины, он подошел ко мне и взял за руку. Крепко сжал, будто опасался, как бы я не сбежала. Но нам все время встречались знакомые, и ему пришлось отпустить меня, чтобы я могла с ними поздороваться. Я расцеловалась с кассиршей из супермаркета – мы с ней учились в лицее, и она взяла с меня слово, что я заеду за ней и мы выпьем, после я целовалась с владельцем ресторана и продавщицей из магазина одежды. Эмерик отошел в сторону и наблюдал за тем, как я смеюсь и что-то обсуждаю с людьми, с которыми он никогда не познакомится. Он был явно озадачен, как будто я превратилась для него в незнакомку, хотя как раз сейчас я и была самой собой. Это впечатление усилилось, когда после моего “выхода к народу” он увлек меня на крытую террасу ресторана с заоблачными ценами из-за наличия звезды в Мишленовском путеводителе. Естественно, обстановка тоже была впечатляющей – ресторан стоял на маленькой улице-лестнице, петляющей вдоль старых каменных стен, – блюда были шикарными, и я не сомневалась в их качестве. Просто мне здесь было неуютно, не нравилось, что он собирается произвести на меня впечатление, соря деньгами, я хотела чувствовать себя обычной местной жительницей, а не туристкой, каковой меня упорно считал Эмерик. Пока у нас не приняли заказ, мы не обменялись ни единым словом. Перед нами словно по волшебству возникла бутылка вина, наши бокалы наполнились, и мы, не чокаясь, сделали по нескольку глотков. Не станем же мы поднимать тост за разочарование. Мои глаза блуждали по сторонам, не желая останавливаться на Эмерике.

– Ты где? Кажется, что где-то совсем далеко, – не выдержал он.

Я спокойно посмотрела на него. Он, судя по всему, нервничал.

– Хотела бы я знать, где я… Пора мне найти себя…

– Я-то знаю, кто ты…

Мы разговаривали тихо-тихо, словно наши голоса были призваны приглушить смысл наших слов.

– В последнее время я многое поняла… Ты воспринимаешь меня не такой, какова я на самом деле…

– Почему ты так считаешь?

– Это довольно печальный вывод, но за три с лишним года ты так и не научился меня понимать.

Он был ошеломлен.

– Да что ты такое говоришь! Как бы я смог любить тебя, не понимая?

– Я тебя ни в чем не обвиняю, наверняка во всем этом есть и моя вина… Я поддерживала миф, общаясь с тобой, всегда скрывала грусть, усталость, раздражение и даже мечты… В последнее время я ежечасно сражалась за то, чтобы тебя удержать, чтобы постоянно соблазнять тебя, чтобы не превратиться для тебя в рутину. Специально для тебя я играла роль танцовщицы. И в результате все это обернулось против нас…

– Не говори так…

Придется мне признаться в том, что мучило меня после падения.

– Когда я порвала связки, ты никак не поддержал меня, а я ведь на это надеялась… Я чувствовала себя совсем одинокой, Эмерик. Ты, конечно, был сбит с толку: ты видел меня совсем не такой… И вдруг обнаружил, что я не только учительница танцев, которая всегда в форме. Если бы ты любил меня так, как мне казалось, ты бы сделал все, чтобы помочь мне, ты бы обязательно понял, что я отчаянно нуждаюсь в тебе. Но ты и пальцем не шевельнул. И после этого наши отношения усложнились…

Мы не отрывали друг от друга глаз, я ощущала, как мои наполняются слезами по мере того, как все представало передо мной в новом свете. В его взгляде мелькали сомнение и печаль. Нас прервал официант, он принес тарелки, поставил их перед нами и подробно отрекомендовал каждое блюдо, а я не поняла ни слова из его пафосной речи. Мне было больно – за нас, за Эмерика, за наш роман. Я взяла вилку автоматически или из соображений приличия, Эмерик сделал то же самое. Заставила себя проглотить несколько кусочков, но это далось мне с трудом. Отказавшись от дальнейших бесплодных попыток, я положила на стол вилку и нож. Эмерик резко оттолкнул свою тарелку.

– Извини, что разочаровал тебя… но скоро этот этап окажется позади?

– Может, да, а может, нет… Я должна решить, что буду делать со своей жизнью.

Он побледнел, озабоченно выгнул бровь.

– Как это?

– Я ничего не выстроила, ничего не создала, последние три года я только и делаю, что жду тебя.

– Не понимаю…

– У меня нет семьи, нет ребенка и никогда не будет.

– Но…

– Этим летом мне исполнится сорок лет, я упустила свой шанс… Тебе это известно не хуже, чем мне. Я устала.

– А как же мы?

– Мы…

– Я люблю тебя, Ортанс. Ты же это знаешь?

Я никогда не подвергала сомнению его чувства, по-своему он меня любил, но сообщал об этом словно об итоге некого логического построения. Я тебя люблю – ты остаешься…

– Да, но… хватит обманывать себя, Эмерик. Будь честен с самим собой. Ты должен поразмыслить …

– Над чем?

Я схватила его руки. Ему тоже нужно повернуться лицом к реальности.

– Осталось ли в твоей жизни место для меня?

Он отвел глаза:

– Как ты можешь спрашивать?

Он ответил машинально, просто потому, что, не умея сдаваться, должен был бороться до конца.

– Я хочу тебе кое-что сообщить, – сказала я.

– Слушаю тебя …

– Я попробую принять решение без оглядки на тебя, только ради себя самой, ради моего будущего…

– Понимаю.

– Не упрекай меня, как ты упрекнул меня за то, что я уехала и стала сдавать комнаты, предварительно не посоветовавшись с тобой.

Эмерик поднялся и пошел в зал расплачиваться. Несколько минут спустя он протянул мне руку, и я вложила в нее свою. Он помог мне подняться, обнял за плечи, прижал к себе. Я потеснее прильнула к нему и обхватила за талию.

– Извини меня за ту боль, что я причинил тебе в последнее время. Мне кажется, я так же растерян, как и ты…

Ну вот, он наконец-то готов поделиться своими вопросами и сомнениями.

– Посмотри на меня, Ортанс.

Я посмотрела.

– Не могу себе представить, что ты уйдешь из моей жизни… Ты еще меня любишь?

– Конечно, я тебя люблю… И буду любить всю свою жизнь. Но, к несчастью, этого не всегда достаточно.

Его челюсти сжались.

– Мы снова обретем друг друга, – произнес он едва слышно.

Он проговаривал это снова и снова, чтобы убедить и себя, и меня заодно. Я даже не была уверена, что он слышит и понимает собственные слова. Они повторялись и повторялись, словно музыкальная фраза на поцарапанном диске. Он еще раз сжал меня в объятиях, на его лице читалась боль, а я быстро сморгнула слезы.

Когда мы вернулись, в “Бастиде” как будто все спали, включая Элиаса. Стоило нам выйти из машины, и наши руки соединились.

– Когда ты завтра уезжаешь?

– На рассвете.

Мы поднялись в комнату, и он сразу сложил чемодан. Я закрылась в ванной. Смыв косметику и почистив зубы, я несколько секунд собиралась с духом, а потом все же встретилась взглядом со своим отражением в зеркале. Мне показалось, что я за вечер постарела или, может даже, обрела зрелость. Я была измотана, но при этом совсем не хотела спать. Я разделась, натянула пижамные шорты и майку. Не хочу я заниматься любовью по обязанности. Я надеялась, что одежда послужит барьером и поможет мне высказать свое нежелание. Эмерик дождался, пока я выйду из ванной, и занял мое место. Я выключила свет и легла. Вскоре он присоединился ко мне, обнял меня за талию и притянул к себе. Я всхлипнула и повернулась в его объятиях, изо всех сил вцепившись в него. Мы провели ночь, прижавшись друг к другу, я почти все время обливалась слезами, а у него осунулось лицо, и он впивался пальцами в мою кожу, будто хотел удержать меня и превратить в свою пленницу. Мы обменялись несколькими поцелуями, вот и все.

Когда прозвенел его будильник, я вздохнула с облегчением, потому что эти тягостные часы наконец-то закончились. Я встала первой, обернулась к нему – он сидел на краю кровати, обхватив голову руками, и вид у него был удрученный.

– Хочешь выпить кофе перед дорогой? – прошептала я.

– Не знаю…

– Пойду сварю, мне без кофе не обойтись.

Я включила кофеварку и вышла в сад. Было шесть утра, на улице прохладно, но небо чистое, день будет прекрасным, солнечным. Ноги сами собой понесли меня к оливе родителей, я приложила ладонь к стволу, он был сильным, теплым – живым. Я стерла слезу со щеки и медленно, едва переставляя ноги, вернулась к дому. Услышала стук закрывающегося багажника. Эмерик был готов к отъезду. Он не станет пить кофе.

– Будь осторожен на дороге.

Он обхватил руками мое лицо и заглянул в глаза:

– Какого числа выпускной концерт?

– Двадцать девятого июня.

– Ты приедешь?

– Да. А что?

– Постараюсь тоже быть…

– Я подумаю…

Он молча принял удар, челюсти напряглись. Он поцеловал меня и с силой прижал к себе. Потом отпустил и сел в автомобиль. Я отступила на несколько шагов, он включил зажигание. Несколько минут он сидел, уткнувшись лбом в руль, и только после этого выпрямился и тронулся с места. Я следила за его машиной, пока она не скрылась за поворотом. Чувствуя себя потерянной, я вернулась в дом и налила кофе. Села на террасе, где диванные подушки были мокрыми от росы, обхватила себя руками, рассветное солнце понемногу согревало меня, и я сделала первый обжигающий глоток. Я сбилась с жизненного курса, не могла состыковать реальность с тем, что случилось со мной и Эмериком меньше чем за сутки. Меня отвлек щелчок открывающегося окна, я повернула голову и увидела Элиаса.

Бинго! Обручальное кольцо помощнее танка. А она такая грустная. Сегодня утром мне показалось, будто передо мной погасшая свеча. Она не похожа на ту женщину, которую я наблюдал с момента приезда. Я встречал много таких, как она, – женщин, которым морочат голову разные мудаки, и мне всегда было больно за них. Ведь ужасно любить человека, осознавая, что ты понапрасну тратишь свою жизнь. Вчера я резковато обошелся с этим типом. Он вроде не такой уж плохой, и она для него важна, это по всему заметно. Но лучше бы он засунул свой эгоизм в карман и оставил ее в покое. Я ее не знаю, но она заслуживает лучшего, чем такая фигня.

Впрочем, что до фигни, пора мне трезво оценить свою ситуацию. Я нашел в багажнике телефон… пришло время набраться смелости и включить его… Я уже почти два месяца не подавал никаких признаков жизни, не связывался с братом. Подумываю, не стоит ли сказать ему, что я намерен ненадолго остаться здесь. Возможно, это его успокоит… Вот только я не должен слишком верить в то, что расскажу ему.

В час дня, после визита в комнату Элиаса, я без всякого аппетита обедала на террасе, позволив себе такую роскошь, как бокал розового вина. Я вслушивалась в тишину, прерываемую пением цикад. Легкий ветерок гулял в ветках деревьев и шевелил белые простыни, сохнущие в глубине сада. Яркое солнце согревало меня, заряжало энергией. Я не знала, что будет завтра, но чувствовала, что освободилась от груза, как будто провела прошедшие сутки, принимая целебные процедуры, которые очистили мой организм, а заодно и давно загноившуюся рану. Я вылечилась от скверного одиночества. Все последние годы я была с Эмериком, оставаясь при этом одинокой, и это подтачивало меня. Теперь же я была просто одинока, без него. То есть по-настоящему одинока. И это хорошо для меня. Я двигалась в тумане, не зная, куда направляюсь. Я летела в свободном падении, и мне не за кого было ухватиться. Я должна заново учиться жить – жить без него, без его присутствия, пусть даже не физического, в моей жизни. Единственное, в чем я уверена: я больше никогда не буду ждать его. Сомнения, в которых он признался, лишили меня надежды – если она еще недавно у меня оставалась, то сейчас ее точно больше не было. Нужно заново оценить свою роль в случившемся: легко упрекать Эмерика за то, что он любил меня не так, как надо, любил ради себя, а не ради меня, однако и моей вины тут тоже немало.

Для начала надо присмотреться к себе, разобраться, как и почему я его полюбила. Он свалился на меня в худший период моей жизни, когда я была совсем одна и некому было позаботиться обо мне. Не потому ли я его полюбила, что мне показалось, будто отныне я кому-то нужна? Или потому, что он позволял мне верить в некую смутную идею любви? Или так было проще? Я постепенно приходила к выводу, что три последних года сражалась во имя химер, в которые сама не верила, и делала это ради того, чтобы спрятаться от реальности, от настоящей жизни.

К середине дня я почувствовала, что надо встретиться с Кати. Я подъехала к магазину, вышла из машины и спокойно направилась к входу. Подруга заметила меня, вскинула брови и послала мне подозрительный взгляд. Я прогуливалась по ее маленькой лавке и слушала, как она дружелюбно и терпеливо отвечает клиентам, объясняет, сколько у нее ульев, рассказывает, как по ночам их переносят на новые места для сбора цветочного нектара и как откачивают мед. Она давала попробовать разные сорта и делала все это со свойственной ей доброжелательностью. Покупатели достали чековые книжки. Готовность щедро делиться своей страстью приносила плоды, и я была счастлива за нее. Когда мы остались вдвоем, она исчезла в маленькой подсобке, вернулась с двумя пластиковыми ящиками и поставила их на улице перед магазином вместо табуретов. Похлопала ладонью по одному из них, приглашая сесть. Я подчинилась. Ожидая Кати, я следила за автомобилями, которые приезжали из лощины и пересекали Боньё. Невероятное сочетание проезжающих автомобилей развеселило меня: от роскошного авто некого туриста, слегка обалдевшего от немыслимого количества виражей на подъеме и обеспокоенного предстоящим проездом через деревню с ее узкими извилистыми улочками, до старого драндулета с сидящим за рулем древним дедом, который вряд ли видит дальше своего носа, но при этом прекрасно ориентируется. И как вы думаете, кто кому возмущенно сигналит? Турист деду, конечно! А старый упрямец качает головой, как бы говоря “эх ты, мой нетерпеливый козлик, так быстро из этого лабиринта тебе не вырулить”. Кати села на ящик рядом со мной и протянула дымящуюся чашку:

– Выпей, тебе полезно.

Я не возражала. Мне показалось, будто я глотаю расплавленный мед.

– Что это ты мне налила?

– Чай с медом.

– Мед с чаем, если быть точнее!

Я радостно засмеялась. У Кати мед подходил для всего, не удивилась бы, если бы она соорудила из него компресс для моей лодыжки. Я продолжила пить мелкими глоточками, уткнувшись взглядом в некую воображаемую точку. И вдруг почувствовала, как маленький острый локоть вонзился мне в ребра.

– Что-то случилось? Давай, рассказывай!

– Эмерик нанес мне неожиданный визит…

Лицо Кати перекосилось. Она постаралась скрыть досаду, но ничего не получилось. Ее замешательство бросалось в глаза.

– А-а-а… Ну и?.. Ты рада, что повидалась с ним? Он тебе сказал что-то важное?

Я собралась с духом:

– Думаю, мы находимся на этапе расставания…

Фраза вырвалась сама собой и ошеломила меня. Причем вырвалась легче, чем я могла вообразить. Слово “расставание” прозвучало, оно обрело самостоятельное существование, стало реальным. Я произнесла его вслух, тем самым подарив жизнь принятому накануне решению, и сделала это не раздумывая, не пытаясь понять, не анализируя. Кати слабо улыбнулась. Не с облегчением ли, спросила себя я.

– С самого твоего приезда я чувствовала, что ты готова запустить этот механизм. Тебе для этого понадобилась лишь хорошая встряска…

Я уткнулась носом в ее плечо и стерла стекавшую по щеке слезу.

Глава одиннадцатая

Сегодня один из парней поранился, глубоко порезал руку. Ему было очень больно. Матье работал с другой бригадой. Когда-то один из работяг, обладатель диплома об окончании курсов первой помощи и к тому же силач, легко ворочающий огромные стволы, предложил себя в качестве ответственного за аптечку. Он тогда, скорее всего, даже не догадывался, что однажды ему придется иметь дело с кровью. Это напомнило мне мой приезд на вызов, когда беременной фермерше понадобилась внеплановая консультация. Будущий отец потерял сознание, услышав, что пора ехать в роддом. Одним словом, я стоял и наблюдал за тем, как наш санитар сражается с бинтами и антисептиком и на землю, в грязь и пыль, попадает гораздо больше лекарства, чем на руку раненого. За долгие месяцы я не сделал ни одного движения, имевшего хоть какое-то отношение к медицине. Ну да, ничего страшного не случилось, но я все же решил вмешаться. Не хотелось, чтобы в рану попала инфекция и возникли осложнения. Лесорубы, с которыми я работал плечом к плечу, не могли прийти в себя от изумления, когда я предложил помощь. Вначале руки у меня дрожали, а потом я успокоился. Я дезинфицировал порез, сделал перевязку и дал ему лошадиную дозу обезболивающего. Мне, правда, не удалось убедить его обратиться к хирургу и наложить швы. Он пришел в себя, порозовел, что порадовало меня. Они спросили, где я этому научился, я ушел от ответа, а незадачливый санитар тут же переложил на меня ответственность за оказание первой помощи в дальнейшем.

Когда рабочий день закончился, они настояли на том, чтобы меня угостить, их уважение ко мне резко выросло. Так бывает всегда – сначала недоверие, потом двери слегка приоткрываются, и тогда достаточно какого-то пустякового происшествия, небольшой травмы, оказанной помощи или медицинского совета, которого никто не ждал, чтобы стать уважаемым человеком, значимым членом коллектива. При некотором везении ты вообще попадаешь в ранг героев. Им я и стал в той дыре, где вздумал обосноваться. А ведь я к этому не стремился, когда решил стать деревенским врачом. Все, чего я хотел, – это приносить пользу, служить людям в условиях суровой, настоящей жизни.

Но когда вас ставят на пьедестал героя, спасителя, когда вас на него возводят вопреки вашему желанию, вы в конце концов принимаете этот дар, соглашаетесь с особым статусом, а в качестве бонуса получаете уверенность, что нашли свое призвание. Мне нравилось, что я всех знаю, что осторожно вхожу в их жизнь, разделяю с ними радости и горести, становлюсь советчиком для молодежи, не умеющей найти свое место в деревне, которую они ненавидят и обожают одновременно. Меня устраивало, что у стариков я занимаю место их детей и внуков, уехавших в город, что мне приходится выступать среди ночи в роли ветеринара или выслушивать тайны измученной жены деревенского труженика, которая просит поговорить с ее молчаливым мужем, раздавленным долгами и непомерными трудностями.

Вот уже почти две недели прошло с тех пор, как моя жизнь приняла иной оборот, я перевернула некоторые ее страницы, причем более или менее легко. Что до страниц дневника Элиаса, то их я перелистывала с большим усердием: каждое утро, сгорая от любопытства, заходила в его комнату, чтобы узнать, написал ли он накануне хоть несколько строчек. После того, как он оказал помощь раненому лесорубу, что, видимо, разбудило его воспоминания, Элиас стал рассказывать в тетради о том времени, когда он был деревенским врачом. Целыми днями он мотался между своим кабинетом и визитами на дом к пациентам – теперь было понятно, отчего его машина в таком состоянии. Записи позволяли судить о его самоотверженности: все время Элиаса, вся его жизнь были посвящены больным. Он отличался поразительной скромностью, знал, что в глазах тамошних обитателей он герой, однако для него именно они были героями в своей повседневной жизни. А делом самого Элиаса было лишь лечить их физические и душевные болячки самым лучшим доступным ему образом. Я читала дневник его жизни, словно глотала взахлеб увлекательный роман, временами даже забывая, что рассказчик живет здесь, у меня, – я редко его видела. Чтение его дневника было для меня отдыхом, своеобразным ритуалом, который я позволяла себе и без которого уже не могла обойтись.

Две последующие недели Эмерик звонил часто, чего я совсем не ожидала. Стоило мне прочитать высветившееся на экране имя, и внутри что-то обрывалось. В этом заключалась ирония ситуации. Я по-прежнему была уверена, что мы расстаемся, но при этом все-таки не прощаемся окончательно. Парадоксальным образом нам стало легче разговаривать друг с другом, в общении появилась свобода, которой нам не хватало в последнее время. Эмерик спрашивал, как дела с моей щиколоткой, появились ли в “Бастиде” новые клиенты. Он звонил по вечерам из машины после отъезда из офиса. Я вовсе не чувствовала себя на дне пропасти, как во время нашего единственного разрыва, когда мне казалось, будто мир вокруг меня рухнул. Сегодня все было не так. Впрочем, и у него все было по-другому. Я чуяла нутром, что он тоже догадывается, что происходит между нами. И не реагирует ни слишком бурно, ни со злостью, как это было два года назад. Нет, он принимал случившееся. Мы оба принимали. Возможно, в эти три года мы помогли друг другу стать более зрелыми, повзрослеть. Наша связь давала нам иллюзию юности, беззаботной, но только на самом деле давно прошедшей. Мы оба, и он и я, избегали ответственности.

Мы начали наш роман со страстью, стремительно и не раздумывая, а теперь продвигались очень медленно и осторожно, шаг за шагом привыкая к жизни врозь. Мы смягчали синдром абстиненции, чтобы избежать лишних мук. Впервые мы действовали по правилам… сознательно.

Что до моего профессионального будущего, я пока откладывала решение. Как бы то ни было, пока врачи не дадут мне зеленый свет, заглядывать вперед бессмысленно. Желание танцевать было всепоглощающим, я изнывала от тоски, которую невозможно было утолить ничем. Я училась быть терпеливой. Мой реабилитолог поддерживал контакт с безумным профессором, после того как связался по телефону с Огюстом и представил ему свой отчет. Мой учитель, со своей стороны, больше не атаковал меня требованиями приехать в Париж. Я обменялась несколькими сообщениями с Бертий, которая заверила меня, что в школе все хорошо, у нас надежное будущее, мои ученицы молодцы и Фиона отлично с ними справляется. Я воспринимала эти новости как бы отстраненно, да, конечно, я была рада за них, но все это казалось мне каким-то далеким и не имеющим отношения к моей жизни. Как будто слушала рассказ о планах другого человека, которые не касаются меня напрямую.

Субботним утром, как только гости уехали на весь день – включая Элиаса, некоторые привычки никогда не меняются, – я отправилась на закупки. Поскольку супермаркет в Боньё не отличается богатым ассортиментом, я остановила свой выбор на Кустеле. Посещение этого маленького средоточия потребления утомило меня. А ведь это всего лишь деревенский супермаркет! Но, как по мне, там было слишком много людей, слишком много машин, туристов и шума. Я даже забеспокоилась, не одичала ли я. Может, Матье меня заразил? Я задыхалась, вернувшись в свою старую “панду” без кондиционера. В половине первого было уже больше двадцати семи градусов. Впечатляет, если вспомнить, что сейчас только начало июня. Я ехала в “Бастиду” с опущенными до упора стеклами, пытаясь – увы, безуспешно – впустить в душный салон хоть немного свежего воздуха. Вся в поту я приехала на свою парковку, где застыла в изумлении при виде машины Элиаса. Впервые он был в “Бастиде” днем. Сегодня чтения у меня не будет. Я выбралась из своей душегубки и открыла багажник, чтобы достать покупки. Подходя к дому, я сделала небольшой крюк, потому что меня озадачил шум передвигаемой мебели, доносившийся из танцевального зала. На пороге я застыла, потрясенная. Там был Элиас, голый по пояс. Насвистывая, он перекрывал пленкой паркет, чтобы не повредить его при ремонте. Я заметила сдвинутую в углы мебель, а также папину стремянку, которую он наверняка нашел в гараже. Элиас приступил к ремонту, а я из-за всех последних событий вообще забыла о нашем уговоре. В душе полыхнула радость.

– Ой…

Он вздрогнул и быстро вскочил:

– Извините, я напугал вас, но…

– Нет, все в порядке. Просто я не знала, что вы уже начали.

– Вас это не устраивает?

– Вовсе нет. Но вы уже купили материалы? – спросила я, указывая на банки с краской.

– Да, я сегодня утром съездил в Апт.

– Надо было мне сказать, я бы сама поехала, и, главное, я бы сама расплатилась.

– Зачем морочить вам голову из-за такой ерунды, тем более что вы были заняты с клиентами на завтраке.

– Спасибо, но…

– Со всякими мелочами разберемся потом, Ортанс.

Мне нечего было возразить.

– Вижу, у вас все схвачено… удачи…

– Думаю, я справлюсь.

Я развернулась и пошла в дом, где наконец-то избавилась от пакетов. Не скрою, я была рада, что он начал ремонт. Радовало меня и то, что ему здесь комфортно, тогда как до сих пор он был скорее настороже. Но меня привело в замешательство неожиданное открытие: впервые при встрече с ним мне показалось, будто он живет здесь и не пытается сбежать, чувствует себя едва ли не как дома. Я догадывалась, что он из тех, кто держит слово, и, взяв на себя определенные обязательства, не уедет, пока их не выполнит.

К восьми вечера Элиас так и не появился. Он работал в танцевальном зале уже много часов. Мне было неловко. Не собирается же он проторчать там весь вечер! Я пошла посмотреть, чем он занимается. Приблизившись, я услышала звук шлифовальной машины. В зале было жарко, как в печи, густое облако тончайшей белой пыли плавало в воздухе, который трудно было признать пригодным для дыхания. Еще немного – и он тут задохнется. Я видела спину работающего Элиаса и ждала, пока он обернется и заметит меня. Стоя на последней ступеньке стремянки, он обрабатывал верхнюю часть стены, и я боялась его напугать. Меня тронуло, что он не забыл перекрыть зеркало и станок. В носу и горле у меня защекотало, я пыталась сдержаться и все-таки громко чихнула. Мои глаза наполнились слезами, но я успела заметить, что он оглянулся. На нем была бумажная маска, которую он снял, перед тем как спуститься со своего насеста.

– Решили проверить, как я продвигаюсь? – спросил он, выгнув бровь.

Мне стало неловко.

– Что вы, нет… э-э-э… вовсе нет, я…

Ну и идиотка… Я почувствовала, что бледнею. И тогда случилась нечто совершенно невероятное. Помолчав несколько секунд, он вдруг искренне заулыбался. Его лицо раскрылось, явив мне другого человека – приветливого и веселого. Изменился и взгляд – засиял, заискрился, в нем проступила некоторая теплота, приправленная капелькой иронии. Неожиданная метаморфоза Элиаса заставила улыбнуться и меня.

– Я, по-вашему, выгляжу нелепо?

Мой вопрос вызвал у него смех. Настоящий, искренний, заразительный.

– Извините меня, Ортанс. Но мне показалось, будто я объявил вам о конце света!

Я расхохоталась в свою очередь. Он шагнул ко мне:

– Могу я что-то сделать для вас?

– Да!

– Что? – Он был явно заинтригован.

– Заканчивайте! Уже поздно, вы целый день пашете в этой духоте. Если не бросите сейчас же, я реально буду чувствовать себя мучительницей. В выходной надо немного отдохнуть! Вы бы хоть сделали перерыв днем, чтобы окунуться!

– В таком виде я бы не рискнул испачкать ваш бассейн.

Ну да, он был чудовищно грязен.

– На улице есть душ.

– У вас на все найдется ответ!

Я улыбнулась, довольная собой. Он отошел в сторону и надел майку.

– Может, позже сбегаю в автолавку за пиццей.

– Если вы действительно хотите пиццу, то я сегодня ездила на закупки, и у меня в морозилке лежит пицца.

Мое предложение захватило его врасплох. Ничего удивительного – я сама не ожидала, что приглашу его на ужин.

– Хотите проверить, умею ли я плавать?

Меня его вопрос позабавил, я покачала головой, развернулась и ушла.

– Поступайте как знаете, а я пойду включу печку.

Пять минут спустя я была на кухне, а моих ушей достиг всплеск от прыжка в воду. Я удовлетворенно кивнула и достала второй прибор. Не желая смущать его, я, пока пицца готовилась, не выходила на террасу. Чтобы не терять время зря, я накрыла столы для завтрашнего завтрака. Все комнаты заняты, то есть мне надо будет накормить восемь человек. Я только-только вынула из печки пиццу, когда в дверь постучали.

– Могу я вам помочь?

– Ну, как вам, понравилось? – спросила я, покосившись на него.

Элиас переоделся, волосы у него еще были влажными, я никогда не видела его таким раскрепощенным. Это мое впечатление он тут же и подтвердил:

– Мне было так хорошо, спасибо, что настояли. Отнести поднос?

Не дожидаясь ответа, он подхватил его и пропустил меня вперед. С доской для нарезки пиццы я прошла к столу под навесом. Но не к большому, потому что это было бы слишком официально. Мы попросту решили поужинать пиццей вдвоем, и я сочла, что низкий столик в этом случае подойдет лучше.

– Спасибо за сегодняшний вечер.

– Хватит меня все время благодарить, вы же вкалывали целый день.

– Ладно, ладно!

Мы молча ели. Я очень быстро насытилась, он умирал с голоду и тоже быстро съел свою порцию. Взял бутылку.

– Налить вам еще вина? – предложил он.

Мне показалось, что он как будто отпускает вожжи, снимает избыток контроля, излишнюю сдержанность.

– С удовольствием, спасибо.

Элиас кивнул, щедро наполнил наши бокалы, взял свой и поудобнее устроился на диване. Он внимательно рассматривал горы Люберона, потом тяжело вздохнул, задумавшись о чем-то своем.

– Впервые я так надолго остаюсь в одном и том же месте, – тихим голосом сообщил Элиас, изумив меня.

Он резко выпрямился, как будто признание удивило и его тоже. Он на миг потерял бдительность и, похоже, уже сожалел об этом. Ну и ладно, я все равно решила рискнуть.

– Вы давно в пути?

Он вытащил из кармана пачку сигарет и взглядом спросил разрешения закурить, я кивнула, молча подтверждая, что мне это не помешает. Он затянулся, его рука дрожала. Я зашла слишком далеко и разозлилась на себя.

– А вы? Вы давно открыли пансион?

Несмотря на разочарование, мне нечего было возразить: он играл по правилам, и я обрисовала ему в общих чертах историю дома и моих родителей.

– Храбрая вы девушка, если в одиночку этим занимаетесь.

Я пожала плечами:

– Храбрость тут ни при чем, я люблю этот дом. Мне повезло, что он у меня есть. Такое дано не многим. К тому же очень помогают Кати с Матье.

– Но если я правильно понял, вы не живете здесь круглый год?

– Нет.

Он вздрогнул.

– Я живу в Париже. Вас это как будто удивляет?

– Не знаю… Мне трудно представить себе вас в каком-то другом месте. Получается, вы приехали сюда на лето?

– Как и вы… если Матье будет держать вас до конца сезона!

Он потер веки, на него явно навалилась усталость, он поднялся и принялся убирать со стола.

– Оставьте, я сама, – попыталась я его остановить.

– Нет, я в любом случае пойду спать. Так что сначала сделаю хоть такую мелочь в благодарность за ужин. Хорошего вам вечера.

Он мгновенно заполнил поднос, оставив мне мой бокал.

– Спокойной ночи, – пожелал он и направился в дом.

Выходило, что он сбежал, удрал безо всякой причины, кроме неожиданно напавшей сонливости. Что ж, я надеялась, что хоть на этот раз он сумеет уснуть. Через несколько минут я увидела, как зажегся свет в его окне, которое он открыл. Я прождала добрых двадцать минут… Чего я ждала, если честно? Интересно, пишет ли он дневник прямо сейчас? Потом свет погас, и наступила тишина.

Пусть он как был скрытным, так и остался, все равно я чувствовала, что сегодня вечером выиграла битву. Заставить его в течение нескольких секунд сначала улыбнуться, а потом и засмеяться было сродни чуду. И мне это нравилось. Вскоре я тоже легла. На душе у меня было легко, и я быстро уснула. Увы, среди ночи меня, как всегда, разбудил скрип лестницы под ногами Элиаса. Я услышала, как он вышел в сад, и мне стало жаль его, потому что найти покой ему не удавалось.

В следующие дни установился некий рутинный порядок. Каждое утро мы с Элиасом вместе завтракали на террасе, причем он по-прежнему обходился одним только кофе. И каждое утро я едва сдерживалась, чтобы не спросить его о причинах бессонницы, ведь по ночам я слышала, как в два часа он спускается в сад. Иногда я открывала глаза, когда он возвращался в свою комнату незадолго до рассвета, но чаще спала в это время как убитая. По утрам мы говорили о том о сем, обо всяких пустяках, он рассказывал о работе на участках, где Матье расчищал лес, я – забавные истории о своих клиентах: они его веселили, он улыбался, иногда даже смеялся. И ни разу ни словом не обмолвился о том, кто он такой, как жил раньше, откуда приехал. Наш ритуал всегда оканчивался одинаково: он поднимался, шел на кухню, мыл свою чашку, возвращался на террасу, желал мне хорошего дня и исчезал. Мне нравились эти утренние встречи, начало дня в его компании.

Наше странное сосуществование под одной крышей было настолько приятным, что я стала бояться момента, когда он объявит о своем отъезде. Но ведь однажды такой день наверняка должен был наступить.

Вечером он возвращался, естественно уже где-то поужинав, и обязательно спрашивал меня, удачным ли был день, после чего закрывался в танцевальном зале и выходил из него, только когда я выключала свет и шла спать. И я безмятежно опускала веки, успокоенная его присутствием в усадьбе. Возможно, потому, что у него была своя, особая манера проявлять внимание.

Всякий раз, когда мои гости уезжали на очередную экскурсию или прогулку, я поднималась в комнату к Элиасу, садилась за стол и приступала к чтению. Он с каждым днем становился все откровеннее в дневнике и подробно рассказывал о своей жизни в “Бастиде”, которая как будто шла ему на пользу. Он ценил меня, но оставался настороже, его преследовало пережитое, но об этом он по-прежнему умалчивал.

Сегодня вечером я ужинал с Ортанс. Я утратил бдительность, мне было хорошо, хотелось довериться ей, о многом рассказать. Однако это бессмысленно, и я вообще на это не способен, лучше уж отводить душу в тетради. Не буду врать, с ней приятно проводить время, она красивая, мягкая, а в ее взгляде мелькает волнующий надлом. Смерть родителей наверняка оставила в ее сердце незаживающую рану. Она как будто все время хочет от чего-то убежать. Ну да, кто бы говорил! Я подумал, что мне было бы гораздо легче пережить последние месяцы, если бы рядом со мной была такая женщина, как она. Вместе с ней я бы, возможно, справился. Вот только ни одна из женщин, которых я встретил, когда занимался медициной, не была готова к предложенным мной условиям существования. Могу их понять. Кому нужен мужчина, который лишь изредка мелькает дома, посвящает все свое время другим и, как правило, не возвращается раньше девяти вечера? И какая женщина готова согласиться с особым положением жены врача? До сих пор помню предостережения человека, открывшего мне мое призвание, вызвавшего желание жить так, как это призвание велит. Он мне сказал: “Когда у тебя появится жена, огради ее от своих пациентов: они захотят с ней общаться и при этом неизбежно замучают своим любопытством. Защити ее от сплетен и т. п.”. Я успел с этим столкнуться. Единственный раз, когда я сблизился с незамужней женщиной, все взоры устремились на нас, на меня. Старушки записывались ко мне на прием с единственной целью – узнать, как у нас продвигаются дела. Невыносимо ощущать, что за тобой постоянно следят, даже если это делается из лучших побуждений. А еще они любили заниматься сватовством: вызывали врача на дом, но их недомогание оборачивалось ловушкой: случай – мастер на все руки, если юная племяшка ухаживает за своей старенькой больной тетей. Я стал чемпионом мира по ускользанию от попыток заарканить меня. А те женщины, с которыми я знакомился в поездках или на отдыхе, странным образом утрачивали ко мне интерес, стоило им узнать, где я живу и чем занимаюсь. В конце концов я к этому привык, хотя мечтал совсем о другом…

Я нервничала. Днем позвонил реабилитолог и предупредил об отмене завтрашнего сеанса, то есть мне придется ждать целую неделю. Я злилась, что мне не дают разрешения танцевать, и вместе с тем боялась получить его. После этого звонка я не могла усидеть на месте, переходила из гостиной в сад, а из сада обратно в гостиную. После девяти вечера, не зная, чем себя занять, решила почистить бассейн. Взяла в гараже сачки и вернулась, ворча, к бассейну. Я проклинала чешуйки шишек, насыпавшиеся в воду, когда, к моему удивлению, рядом вдруг вырос Элиас.

– Добрый вечер, Ортанс.

– Добрый вечер, – ответила я, не отрывая глаз от бассейна.

– Не помешал?

Я подняла голову и неуверенно улыбнулась ему – то, что нарисовалось на моем лице, скорее всего, смахивало на гримасу.

– Вовсе нет.

Он нахмурился и подошел поближе:

– Могу я помочь? Что-то у вас не получается.

– Это так заметно?

Он был обеспокоен.

– Не переживайте. – Я махнула рукой. – У вас был удачный день?

Он довольно кивнул. Его взгляд был доброжелательным и внимательным.

– Вы не обязаны рассказывать мне, что вас огорчает или беспокоит. Но я уверен, что скрести дно, конечно, можно, только проблему это не решит.

– Вы правы…

Я отбросила свой инструмент подальше, потом обернулась к нему:

– Если я выпью вина, вы ко мне присоединитесь?

Мое неожиданное предложение удивило меня саму, но я надеялась, не очень понимая почему, что он его примет. Впрочем, я все же сумела найти причину… мне хотелось побыть с ним.

– Если вы приглашаете…

– Я вас не заставляю.

– Мне это доставит удовольствие, – заверил он. – Идите к столу, я сейчас буду. Вы позволите мне заняться вином?

Я кивнула. Он пошел на кухню, а я устроилась на диване в саду. Через несколько минут он протянул мне бокал и сел рядом. Я сделала глоток и поежилась, почувствовав усталость.

– Теперь лучше?

– Нет… но скоро будет.

Он тоже отпил вина. Потом покосился на меня:

– Что у вас случилось?

Я сбросила сандалии, подтянула колени к груди и повернулась к нему. Его взгляд скользнул по моим ногам.

– С удовольствием отвечу на ваш вопрос, но с одним условием. Если вы ответите на один из моих…

Он улыбнулся, не позволив себе растеряться:

– Мне казалось, вы не такой жесткий переговорщик… Но что вы хотите знать?

– Сколько времени вы уже странствуете?

– Ну вот, опять… В ноябре будет год.

– А почему вы выбрали такую жизнь?

– Мы договорились об одном вопросе, Ортанс, не о двух, – шутливо проворчал он.

Ну да, меня постигло разочарование, но я улыбнулась:

– С вами нелегко познакомиться…

– Однако вы мне доверяете, во всяком случае достаточно, чтобы позволить жить в своем доме.

– Это правда.

– Я бы спросил почему, но так у меня сгорит вопрос!

Мы оба рассмеялись.

– Ладно, пусть меня сочтут слишком щедрой, но я попытаюсь убить двух зайцев.

Он удобнее уселся на диване и приготовился слушать:

– Что ж, давайте.

– Позволите провести параллель с вашей бывшей профессией?

Он сразу стал серьезным, слегка выпрямился, сконцентрировался на том, что я собираюсь сказать, и кивнул, давая разрешение.

– Почему-то одним врачам доверяешь, а другим нет. Вот в вас я чувствую настоящего врача, врача, которому я бы доверилась. Одного такого я встретила два месяца назад, он консультировал меня – старый ортопед, похожий на безумного ученого, но я, несмотря ни на что, ему поверила, послушалась его, хоть он и перевернул всю мою жизнь. Ну да, он учинил в ней полный кавардак, хотя скорее виноват не он, а разрыв связок, который я себе устроила! Потом я пришла к выводу, что связь с женатым мужчиной, которая длилась три года, не принесла мне ничего, кроме того, что я прошла мимо собственной жизни, и в придачу прослыла полной кретинкой в глазах всех знакомых. Я больше не вижу себя в танцевальной школе, которой руковожу вместе с партнерами, я даже бросила их перед самым окончанием учебного года, потому что ощущаю себя не на своем месте. Я подыхаю от желания танцевать, но одновременно мне страшно. Вы спросите: почему? В следующий четверг я иду к врачу, и велика вероятность, что он наконец-то даст добро. И мне страшно, потому что в тот день, когда я снова начну танцевать, я окажусь лицом к лицу с самой собой.

Высказав все это, я задохнулась. Отпила немного вина и бросила осторожный взгляд на Элиаса, который не отводил от меня глаз.

– Вы действительно невероятно щедры в своих ответах.

Мне вдруг стало очень неловко. Я выложила ему все, ничего не стесняясь и не сдерживаясь. Как будто слетела с тормозов. Однако, если честно, мне стало легче, оттого что я выговорилась, а заодно я частично избавилась от чувства вины за ежедневное вторжение в его комнату. Я была обескуражена своей откровенностью, но довольна, что он теперь знает обо мне немного больше.

– Вы правы, сама не понимаю, что на меня нашло…

– Только не надо извиняться, но, знаете… я никогда не сумею конкурировать с вами…

– А я от вас этого и не требую. Вы действительно ничего не хотите сказать?

Он слегка растерялся, постарался уйти от ответа:

– Нет, ничего интересного, поверьте. Вы будете разочарованы.

– Я уверена в обратном… И не теряю надежды, что однажды вы мне больше расскажете о себе.

Я наблюдала за ним несколько секунд, он не шевельнулся.

– На самом деле я ошиблась, по всей вероятности, вы не мой доктор, вы – мой психоаналитик, поскольку вам всегда удается заставить меня сказать то, что я хотела бы скрыть, – весело подытожила я.

Он усмехнулся и отхлебнул еще вина.

– Ортанс, можно я задам вам последний вопрос?

– Валяйте, что уж теперь!

– Хотите, я приторможу ремонт, чтобы у вас был предлог не возвращаться к танцам?

На меня напал безумный хохот, я уже давно так не веселилась.

– Отличная идея, я учту. Но мой духовный отец, узнав, что запрет снят, способен заставить меня танцевать прямо в саду!

– Будь я вашим врачом, я бы вам не разрешил танцевать в саду, чтобы снова не подвернуть ногу на торчащих корнях.

– Тогда я вас послушаюсь! Не тормозите ремонт, пожалуйста, потому что на самом деле танцевать – это все, чего я хочу, но и не торопитесь, вы и так очень много делаете. Договорились?

– Как скажете…

Его пристальный взгляд смутил меня, пришлось побороться с собой, чтобы отвести от него глаза. Я встала, он тоже.

– Пойду лягу.

– Спокойной вам ночи, я уверен, что все будет хорошо.

– Я тоже так считаю. Спокойной ночи, Элиас.

На полпути к дому я не удержалась и обернулась: Элиас нервно тер затылок, потом почувствовал мой взгляд и обернулся, и тогда наши глаза встретились, и он мне улыбнулся. Я помахала ему и вошла в дом. К своему удивлению, я чувствовала себя абсолютно спокойной, когда улеглась в постель. Я уснула, не успев додумать последнюю мысль.

Проснувшись, я первым делом вспомнила Элиаса, и это меня насторожило. Тем не менее и под душем я продолжала думать о нем. Меня радовало, что мы снова будем вместе за завтраком. Этот незначительный каждодневный ритуал предстал передо мной в ином свете. Сколько раз я завтракала в его компании? Намного чаще, чем с Эмериком, если задуматься. Я прокручивала в памяти последние дни, последние недели, и для меня становилась очевидной близость, ощутимая связь, возникшая между нами. Все эти милые пустяки, приятные моменты, которые я мечтала разделить с Эмериком, зная, что этого никогда не будет, я разделяла теперь с Элиасом. Что может быть более интимным, чем минуты после пробуждения, наши утренние встречи?

Судя по моему огорчению, когда я не нашла его утром на кухне, я увлеклась этими встречами больше, чем следовало. Мне доставили хлеб и круассаны, а Элиас все не появлялся. Я с трудом удержалась, чтобы не спросить у булочника, нет ли во дворе старого темно-синего внедорожника. Все больше нервничая, включила кофеварку. Я вздрагивала от малейшего шума и каждый раз чувствовала разочарование от того, что это не его шаги на лестнице. Когда кофе был готов, я стала задыхаться в четырех стенах, налила себе чашку и вышла в сад – за воздухом и светом, в которых отчаянно нуждалась.

Я уже собралась пойти посмотреть, на месте ли машина, как вдруг заметила неясные очертания какой-то фигуры на диване в глубине сада. Я приблизилась на цыпочках: Элиас спал, свернувшись клубочком. Сколько времени он здесь? Неужели он провел целую ночь под открытым небом? Я села рядом с ним, чувствуя одновременно беспокойство и любопытство. Он зашевелился, слегка расслабился, попытался перевернуться на другой бок, но ему не хватило места. Веки начали вздрагивать, нужно было уходить, оставить его, но я не могла. Хотелось дотронуться до него, погладить по лицу, подарить ему спокойное пробуждение. Я встретила его сонный взгляд. Элиас казался совершенно потерянным. Настолько сбитым с толку, что не сразу понял, где находится. Он глубоко вздохнул, это был длинный, старательный, вдумчивый вдох. Садясь, он постарался не задеть меня ногами.

– Держите. – Я протянула ему свою чашку. – Горячий.

Он взял кофе:

– Спасибо и… извините, что уснул здесь.

– Не извиняйтесь. Вам удалось хоть немного поспать?

Элиас сделал глоток:

– Я задремал на рассвете.

Он всматривался в кофе с напряженным лицом.

– Что вам мешает спать?

Он встал, сделал несколько шагов, потянулся, и я услышала, как хрустнули суставы. Он покосился на меня:

– Призраки, не дающие жить…

– И кто они, эти признаки?

– Не сейчас, прошу вас…

– Хорошо… только скажите, не могу ли я помочь вам прогнать их.

Он грустно пожал плечами со знакомым выражением печальной благодарности, которое я заметила в первые дни после его приезда – когда одолжила ему машину и когда подарила бесплатные завтраки. Не оборачиваясь, он пробормотал:

– Вы уже начали это делать.

Я застыла на месте и онемела.

Меньше чем через полчаса он уехал на работу. Послал мне очередную тоскливую улыбку, не произнес ни слова и испарился. Я обслуживала остальных гостей и думала только о том, как брошусь читать его тетрадь. Тень в глазах Элиаса заставляла меня опасаться худшего.

Зайдя наконец в его комнату, я остолбенела: тетради на столе не было. В панике я искала ее повсюду. Меня лишили того, без чего я уже не могла обойтись. Дневник я нашла на кровати. Села рядом, и меня одолели сомнения. Что я для себя открою? Кто эти фантомы, о которых он говорил два часа назад? Как бы то ни было, я обязана узнать! Прислонившись к спинке кровати, я вытянула ноги, набрала побольше воздуха в легкие и вернулась к чтению с того места, на котором его прервала. По всей вероятности, он посвятил записям значительную часть ночи.

Я уверен в положительном результате ее визита к реабилитологу. Будь я ее врачом, я бы велел ей танцевать, бегать, прыгать – ясно, что она уже здорова. Она и не подозревает, насколько грациозно малейшее ее движение, даже когда она не танцует, какой свет она излучает, гипнотизируя каждого, кто наблюдает за ней. Она снова начнет танцевать, и ее улыбка наверняка станет шире. Ортанс – женщина, которую хочется видеть счастливой. Вспоминая, что она мне сказала, я понимаю, что все правильно угадал. Получается, я не совсем лишился проницательности. У нее действительно связь с женатым мужчиной, и она сознает, что ломает свою жизнь. Это приводит меня в отчаяние. Я себя спрашиваю, что она будет делать дальше, когда снова сможет работать и займется своим настоящим делом… Я должен быть осторожным. И покончить с нашими завтраками вдвоем.

Быть может, я хоть что-то для него значу? Вдруг он привязался ко мне? Меня бросило в жар, дыхание ускорилось…

Давно уже я не радовался за другого человека. Оказывается, такая радость приятна, она утоляет печаль. Но не стоит играть в эти игры. Я рискую в очередной раз слишком дорого заплатить. Она ждет ответов на свои вопросы, хочет познакомиться со мной поближе, но я боюсь ее разочаровать. Она воспринимает меня как человека, которому можно доверять. Я считал себя таковым, может, я таким остаюсь и по сей день, но оскорбления, которые продолжают время от времени сыпаться в мою голосовую почту, свидетельствуют об обратном.

За что его оскорбляют? В чем таком страшном могут упрекать? В профессиональной ошибке?.. Но к несчастью, даже медики имеют право ошибаться. Почерк неожиданно стал менее ровным, более нервным, некоторые фразы зачеркнуты.

Черт, я уснул! Вернулись эти проклятые кошмары! Почему тем вечером я был таким уставшим и ленивым? Почему не прислушался к внутреннему голосу, советовавшему поехать, несмотря на поздний час? Я был таким легкомысленным, неорганизованным. Как сейчас вижу себя: сижу в машине, отвечаю на звонок, веки сами собой захлопываются – я с самого утра мотался по вызовам. На этот раз мне звонили из-за неожиданно поднявшейся температуры. Малыша я знал с самого его рождения, он был крепким и отнюдь не болезненным. На часах было больше десяти вечера, и мне пришлось бы проехать добрых сорок километров по ухабистым проселочным дорогам, к тому же лил ливень. Поездка с большой долей вероятности закончилась бы для внедорожника в кювете и в больнице для меня, после чего я бы уже никого не смог лечить. По телефону я задал матери множество вопросов, я отлично знал эту семью, даже не раз по вечерам приходил к ним в гости, и мы вместе смеялись, болтали о том о сем. Словом, мы считали себя друзьями. Я поставил диагноз на расстоянии: зуб режется. Она успокоилась, а когда я пообещал ей приехать завтра прямо к семи утра, обрадовалась. Дома мне не хватило сил даже добраться до кровати, я рухнул на диван и на автопилоте завел будильник. Ровно в семь я припарковался перед их домом и, едва выйдя из машины, услышал, как кричит от горя мать, ее вопли вонзились в меня и навек застыли в памяти. Я до сих пор чувствую удары, которые на меня обрушил отец малыша, он не сдерживался, он бил меня, бил и снова бил. Я на него не в обиде, он имел полное право… Он считал и всегда будет считать меня виновным в смерти своего сына. А женщина осыпала меня пощечинами, орала на меня так, что едва не лопались барабанные перепонки. Я нарушил клятву всего один раз, но этот раз был лишним.

Какой ужас! В моих глазах стояли слезы. Я не знала, кому я так сочувствую. Родителям, потерявшим ребенка? Хуже того, что они пережили, не бывает, и я понимаю, что им нужно было найти виновного любой ценой. Я не могла даже поставить себя на их место. Но у меня болела душа и за Элиаса. Я была внутренне убеждена в том, что он хороший врач, всегда готовый откликнуться и прийти на помощь, проявляя здравый смысл в любых ситуациях.

Эти ужасные обвинения должны быть для него невыносимыми.

И он действительно не в силах их вынести.

Его поведение, его слова доказывали это: он не мог простить себе эту ошибку. Сохранилось ли за ним право заниматься медициной? Сказав, что он врач, Элиас уточнил “раньше был”. Лишили ли его этого права? Или он сам себя его лишил? Что произошло после смерти ребенка? Мне бы так хотелось, чтобы он сам все мне рассказал – ему стало бы легче. Ему необходимо избавиться от непосильного груза, который он несет в одиночестве, от всего того, что пожирает его жизнь. Он не разрешал себе жить, а это несправедливо. Возможно, мне следовало быть более честной с ним? Признаться, что я каждый день читаю дневник, пытаясь понять его, проникнуть в его тайну. Но я рисковала, что, узнав об этом, он сразу сбежит. Я обманывала Элиаса и одновременно сознавала, что все больше дорожу им. Его присутствие много значило для меня, я не хотела, чтобы он уезжал. И не только потому, что стремилась ему помочь.

Надеюсь, у тебя все хорошо. Целую. Э.

Эсэмэска Эмерика, которую я заметила, выйдя из комнаты Элиаса, не вызвала у меня никаких эмоций. Весь день я размышляла о том, что узнала, и не могла ни на чем сосредоточиться. Я не позволила себе позвонить Матье и спросить, все ли в порядке у Элиаса, как он себя чувствует. Я не сделала этого, уважая его тайну. Что до звонков, то вскоре позвонила Бертий, резко вернув меня к реальности:

– Привет, Ортанс! Как дела?

– Все хорошо. А как у тебя? Как школа? Девочки?

– Кстати, о школе и девочках, поскольку ты не объявлялась, я решила, что надо бы напомнить: концерт состоится на будущей неделе. Не забыла?

Ничего удивительного, что со всеми заботами и событиями, связанными с Эмериком, “Бастидой”, Элиасом, концерт вылетел у меня из головы. К счастью, я уже несколько недель назад поставила бронирование гостевых комнат в стоп-лист.

– Конечно нет!

– Останешься в Париже на несколько дней?

– М-м-м… не больше чем на сутки.

– Ладно… лучше, чем ничего, по крайней мере, ты приедешь.

– Ни за что на свете не хотела бы пропустить это событие. Можешь мне поверить.

Впрочем, верить мне не следовало.

– Ты вернулась к танцам или как?

– Пока нет, но, возможно, мне разрешат на следующей неделе.

– Потрясающе! Поделишься с нами радостной новостью. Заодно спрошу: это ничего не меняет применительно к июльским курсам?

– Нет. Лучше перестраховаться.

– Так я и думала. Что ж, мне пора.

– Давай прощаться, я тебя целую.

– И я тебя.

Я повесила трубку, пребывая в растерянности. Вернуться в Париж. Присутствовать на концерте и воочию оценить перемены, произошедшие в школе. Опять встретиться с Эмериком. Разве он не говорил, что придет? Я заранее чувствовала себя усталой и напуганной. В “Бастиде” мне хорошо. И мне совсем не хотелось разрушать очарование, лишаться защиты, которую мне давал этот дом.

Не говоря уж о том, что нужно будет сообщить о своем отъезде Элиасу. Расставание с ним, когда ему так плохо, приводило меня в ужас. Я боялась за него.

Глава двенадцатая

Все выходные Элиас избегал меня. Он снова стал где-то пропадать, забросил, похоже, работу в танцевальном зале и даже больше не пил со мной кофе по утрам. Мне его не хватало. Я беспокоилась. Но, невзирая на исчезновение Элиаса, я не поддалась искушению и не перешагнула порог его комнаты. Я вовсе не собиралась приставать к нему, преследовать, но мне обязательно нужно было предупредить его о моем отъезде. Поэтому в воскресенье вечером я решила не ложиться, пока он не придет. Желая быть уверенной, что он не станет дожидаться моего ухода в дом, чтобы объявиться, я устроилась в гостиной, где всегда оставляла свет для гостей. Я услышала, как подъехала машина Элиаса, потом на террасе раздался его голос. С кем это он говорит, интересно? Когда он наконец-то вошел в дом, в руке у него был телефон. Я впервые видела Элиаса с телефоном – зрелище едва ли не шокирующее.

– Добрый вечер, Элиас, – тихо поздоровалась я.

Увидев меня, он сделал шаг назад:

– Ортанс, я думал, вы уже спите.

Я была права, он уклонялся от встреч со мной.

– Вы меня избегаете?

Его плечи опустились, он словно капитулировал.

– Нет, – печально ответил он. – В эти выходные мне нужно было передохнуть.

– Не беспокойтесь, я не слежу за вами.

Он робко усмехнулся:

– Я знаю…

– У вас все в порядке? – спросила я.

– Вы меня ждали?

– Да…хотела предупредить, что в конце недели меня не будет дома. Я уезжаю в пятницу утром и вернусь во второй половине дня в субботу.

– А-а-а… вы хотите, чтобы я съехал?

– Нет! – воскликнула я. – Вовсе нет!

Он хмыкнул, а потом на его лице проступила насмешка.

– Значит, вы полагаете, что я нуждаюсь в няньке?

От его шутки мне стало легче, я улыбнулась.

– Вы уже взрослый мальчик, как мне кажется.

– Похоже на то…

– Дом на вас. Вы останетесь здесь один, других клиентов не будет.

Он удивленно нахмурился:

– Вы уверены, что это правильно?

– Я уже сказала, что доверяю вам. К тому же Матье – настоящий сторожевой пес.

Он засмеялся:

– Я так понял, что, если я трону хоть волосок на вашей голове или вздумаю польститься на чайную ложечку, он станет преследовать меня в самой геенне огненной.

– Надеюсь, он вам не угрожал?

Ну и дурак, подумала я, хотя меня глубоко тронуло, что Матье так усердно меня защищает.

– На его месте я бы сделал то же самое. Так что не переживайте. Спасибо, что разрешили остаться.

Он пересек комнату, стараясь не приближаться ко мне.

– Спокойной ночи, – сказал он, стоя на первой ступеньке лестницы.

– Спасибо, – прошептала я, тоже направляясь к себе.

Элиас скрылся на втором этаже. Неспроста он повторял в своем дневнике, что должен держаться от меня подальше. Возможно, он считал, что слишком привязался и что ему пора готовиться к отъезду.

Я плохо спала этой ночью, однако не слышала, чтобы он выходил. Звук его шагов, его бессонное присутствие в доме и саду встроились в мой сон и в мои ночные видения. Когда я проснулась, мне было грустно. И только встреча с Элиасом на кухне, где он варил кофе, вызвала вспышку радости. Я не могла понять: он казался отдохнувшим, что же произошло? Может, этой ночью он спал? Что я узнаю, если зайду в его комнату и почитаю дневник? Он мне широко улыбнулся:

– Доброе утро, Ортанс, как вы себя чувствуете сегодня?

– Отлично. А вы?

– Пожалуй, хорошо.

Мне казалось, будто все это мне снится. Его оптимистичный ответ поразил меня. Я было собралась попросить его рассказать все подробнее, как нас прервал негромкий автомобильный гудок – приехал булочник. Я напомнила ему, что в ближайшие выходные доставка не потребуется, поэтому задержалась возле фургона дольше обычного. Когда я вернулась на кухню, Элиас мыл свою чашку.

– Уже уезжаете?

– Сегодня я начинаю раньше – большой заказ…

– А-а-а…

Ты великий мастер поддерживать разговор, Ортанс!

Он долго всматривался в меня, а потом кивнул:

– До вечера.

– Да…

Я ждала до середины дня и только тогда зашла к нему. В комнате мне потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с нервами. Впервые постель была разобрана, то есть он спал в своей кровати, а дневник лежал на прикроватной тумбочке. Волнуясь, я взяла его в руки и села на край матраса.

Черт возьми! Только что я сделал большую ошибку, позвонив брату! Ему удалось разговорить меня, он в этом деле мастак, скотина! Нащупал брешь, ту самую, которую мне не удается закрыть. Она постоянно расширяется, и чтобы ее заполнить, я как раз и ездил все выходные куда глаза глядят. Только что мне пришлось признать, что прием не сработал… Интересно, сказал ли я ему, в какой деревне нахожусь? Не помню. Но если ее название вырвалось у меня, он способен начать стучаться во все двери, звонить всюду, давать мой номер телефона кому ни попадя. Упомянул ли я название “Бастида” и имя Ортанс? Не хочу, чтобы ее втянули в эту историю. И я слишком боюсь надеяться. Все стало каким-то неопределенным, когда он объявил, что будет узнавать, не нужен ли врач в тех краях, где я сейчас обитаю.

На меня словно потолок обрушился, потрясение было таким сильным, что я выронила тетрадь. Неужели он бросит якорь у нас?

В частной клинике, где его золотые руки защищены всеми мыслимыми и немыслимыми страховками, он лицо неприкосновенное. Ему не понять, что я перенес там в последние месяцы. Сошествие в ад, нарастающая изоляция, насилие, агрессивность, оскорбления, общественное осуждение. После похорон малыша все завертелось очень быстро. Я хотел присутствовать на них, проявить уважение, как я бы это сделал для любого из моих пациентов. В деревне так принято. Но меня вытолкали за дверь. Мне понадобилось несколько дней, чтобы заметить, что мой телефон звонит реже, а то и вообще сутками молчит. Я знаю, от горя можно обезуметь, но не настолько же. Они всех настроили против меня, убедили, что я во всем виноват. Я перестал быть человеком, которому можно доверять, а тем более врачом. Каждое мое действие, каждое слово выворачивалось так, чтобы свидетельствовать против меня. Поползли самые нелепые слухи. Можно подумать, что они ждали от меня полной непогрешимости! Это было невыносимо, все от меня отвернулись, жители, завидев меня, переходили на другую сторону улицы. Хуже всего, пожалуй, было, когда я отправился с еженедельным визитом к месье и мадам H. Я звонил в их дверь, звонил и звонил. Я знал, что они дома. Они мне не открыли. Они больше не хотели иметь со мной дела. В это время сосед заехал за ними на машине, и они вышли, не удостоив меня взглядом, рассматривая что-то у себя под ногами, а сосед из автомобиля не преминул прокричать, что везет их к новому врачу, принимающему в пятидесяти километрах отсюда. Что с ними стало, с этими милыми старичками? Живы ли они еще? Как бы я хотел об этом узнать…

Родители мальчика подали на меня в суд и намеревались лишить права заниматься медициной. Но окончательно меня добили недели судебных слушаний, когда я безвылазно сидел дома, а моим процессом занимался адвокат брата. На какое-то время ожесточение пошло на спад. Тогда-то мне и нужно было уехать, я ведь почти не сомневался в своей невиновности и был готов к тому, что Национальный совет коллегии врачей оправдает меня. К несчастью, смерть не всегда имеет объективное объяснение. Но все получилось совсем ужасно: разбирательство обернулось против истцов, меня тошнило от того, что проделывала моя защита – напирала на ошибки самих родителей, как будто смерть малыша недостаточно мучила их. Им объявили, что они должны были вызвать неотложку, скорую или отвезти ребенка в больницу, а не полагаться исключительно на деревенского врача общего профиля, который не всемогущ. Меня оправдали, и, несмотря на несправедливые обвинения в адрес несчастных родителей, на какое-то время мне стало легче, но передышка оказалась краткой. Травля началась с новой силой. За мной охотились. После того как мой внедорожник разбили бейсбольной битой, а дом забросали камнями, я принял единственно возможное, хоть и мучительное решение. Как сейчас вижу себя: я вытаскиваю из дома сумки и чемоданы, забрасываю в машину, скрестив пальцы, чтобы она завелась и ей достало сил увезти меня подальше от этого места. Сцена наводила на мысль об обитателях загоревшегося дома, вынужденных в спешке покидать его – хочется забрать все, но не знаешь, что хватать. Вспоминаю это чувство отчаянной гонки на выживание, когда я рылся в своих вещах, что-то вытаскивая, что-то отшвыривая. Мне кажется, я забыл там главную часть своей жизни, хоть я и не знаю, чем вообще владею. Впрочем, мне известно, что ничего, кроме самого себя, у меня нет. Так что мой брат может утверждать все, что ему заблагорассудится, но я отказываюсь еще раз пережить такое. Даже если… опять появляется надежда, и я не в силах прогнать ее… Нет… невозможно… Не смей предаваться мечтам, Элиас!

Я так устал, я хочу, чтобы все прекратилось, чтобы эти мысли ушли из моей головы. Я опустошен. Может, стоит хотя бы раз попытаться лечь в постель…

Я спал, проспал пять часов подряд… а ведь я без сна уже несколько месяцев, по крайней мере, без нормального сна в расстеленной постели, так что следует это событие зафиксировать, чтобы во время очередной бессонницы напомнить себе, что такое возможно…

Читая, я прилегла на кровать Элиаса, подушка еще хранила его запах, а я закрыла дневник и прижала к груди, словно стараясь защитить Элиаса – его мужество потрясло меня. Испытание исключением из сообщества, тягостный судебный процесс – все это он сумел пережить в одиночку, без поддержки, никого ни о чем не прося, никого ни в чем не обвиняя и не ненавидя, ни против чего не протестуя. И это вызывало уважение. Становилось понятным его стремление держаться на расстоянии от новых знакомых, нежелание привязываться. Да, я понимала Элиаса, но не хотела с этим мириться. Он заслуживал лучшего, я догадывалась, что в нем таятся неисчерпаемые богатства – бездна нежности, юмора и щедрости.

Неделя промчалась так быстро, что я ее и не заметила. Мы вернулись к нашему с Элиасом привычному распорядку – кофе по утрам и обмен новостями по вечерам. Что до моей тайной привычки, то тут я осталась ни с чем, поскольку он не написал больше ни строчки. В четверг утром, проснувшись, я поняла, что натянута как струна. Через сутки я поеду в Париж, а этим вечером меня ждет реабилитолог. На кухне стоял Элиас с кофейником в руке, и я наконец улыбнулась. Он казался оживленным.

– Сегодня большой день, Ортанс!

– Вы не забыли?

Он с шутливым возмущением закатил глаза.

– Конечно нет! Не переживайте. С вашей щиколоткой все в порядке, не нужно даже ее ощупывать, чтобы убедиться. Я за ней ежедневно наблюдаю и, честно говоря, хоть я и не специалист по спортивным травмам, уверен, что вы уже давно могли бы вернуться к танцам.

Я растерялась: что это все значит, он что, готов снова заняться лечением?

– Похоже, в вас все еще дремлет доктор?

Элиас грустновато пожал плечами:

– Не думаю, ну да ладно… Кто-то говорил мне, что медиком становятся на всю жизнь…

Надо же, он запомнил мои слова! Он налил нам кофе и протянул мне чашку.

– Когда вы завтра выезжаете?

Я помрачнела, вспомнив, что мне предстоит.

– В полдесятого, если хочу успеть на поезд. Кстати, надо вам оставить ключи и на всякий случай мой номер телефона. Мало ли что!

Я пошла в холл, и мои движения были дергаными, когда в поисках дубликата ключей я выкладывала из ящиков на стойку разное барахло.

– Вы едете в Париж? – спросил он, подходя ко мне.

– Да.

Я протянула клочок бумаги с номером и связку ключей, он взял их, а потом обеспокоенно заглянул мне в лицо:

– Спасибо. Судя по всему, что-то вас тревожит?

– Немного, честно говоря. Мне не очень хочется уезжать отсюда.

– Тогда зачем вы едете?

– Ради выпускного концерта в моей школе. Я должна быть на нем, выступают мои ученицы, я не имею права это пропустить.

– Время пройдет быстро. И потом, вы же вернетесь!

Я благодарно кивнула, его забота придавала мне уверенности и волновала сверх всякой разумной меры.

– Мне пора.

– Хорошего дня.

– До вечера! Буду с нетерпением ждать новостей.

Мы обменялись долгим взглядом, от которого у меня в животе запорхали бабочки. Как только он уехал, страх вернулся. Я инстинктивно бросилась к родительской скамейке. Я села, зажмурилась и подняла лицо к небу, дыша полной грудью, чтобы пропитаться ароматами местных растений. Я заново переживала свои отъезды, вечно сопровождавшиеся слезами: чем ближе был поезд в Париж, тем глубже я забивалась в свою раковину. Я вспомнила, как мне становилось тоскливо, как я тайком прятала в чемодан разные амулеты – найденный на земле кусочек коры, пустую скорлупу от миндаля, веточку лаванды или кисть сирени, сорванные, когда мама не видела. Я уже забыла, какое это было мучение – покидать наш дом после проведенных в нем длинных каникул. Даже в те времена, когда я была в восторге от парижской жизни. Я без усилий вызвала в памяти мамину руку на своем плече, ее ласковые слова: “Ты же вернешься, ты всегда возвращаешься”. Я открыла глаза и послала вопрос голубому небу:

– Какой я вернусь, мама?

Я была у реабилитолога, только что закончила гимнастику и надевала сандалии. Посмотрев на него, я догадалась по его задумчивому лицу и нахмуренным бровям, что он размышляет.

– Какая-то проблема?

– Вообще-то нет…

– Тогда почему вы так смотрите?

– Вы действительно очень хорошо восстановились. Я еще раз говорил по телефону с вашим ортопедом, он немного странный, вы так не считаете? Так вот, он спросил меня, как я полагаю, усвоили ли вы урок…

Нет, он натурально чокнутый, этот безумный профессор!

– Да, вы правы, ну и?..

– Мы еще пару-тройку раз встретимся, скорее из уважения к протоколу, чем по необходимости. Я думаю, вас все устроит.

Он искренне улыбнулся мне, и я заставила себя ответить ему такой же широкой улыбкой, не решаясь надеяться, что сейчас прозвучит то, о чем я мечтаю больше всего.

– Я внимательно вас слушаю…

– Вы можете вернуться к танцам. Но, внимание, без излишнего усердия, начинайте осторожно, в щадящем ритме, без перегрузок.

– Правда?! Это действительно правда?

– Конечно правда!

Я бросилась ему на шею, повторяя “спасибо, спасибо, спасибо”.

– Вы так рады!

– Вы даже не представляете себе насколько!

Я пожелала ему самого распрекрасного вечера и убежала легким шагом, вприпрыжку. Я не касалась земли. Сходила с ума от счастья. Мне хотелось прокричать об этом всему свету. Мне показалось, будто я вдруг вырвалась из мрачного туннеля, в котором меня так долго держали. Наконец-то я смогу выплеснуть эмоции, которые держала в себе многие недели. И главное, снова обрету себя, стану единым целым со своим телом. Я не торопилась обратно в “Бастиду” и решила заскочить на пару минут к Кати в магазин, чтобы сообщить великую новость. Я небрежно припарковалась прямо перед витриной. Еле удержалась от пируэта, который бы все объяснил. Но это было неразумно, поскольку я не разогрелась. Тем более что я хотела его исполнить не здесь. Вместо пируэта я решила насладиться моментом и застыла перед подругой, глядя на нее, но не произнося ни слова.

– Эй? Ты же сейчас от врача?

Я и бровью не повела.

– Что он сказал?! – чуть ли не закричала она.

Я опустила ресницы и изобразила садистскую ухмылочку.

– Готова хорошенько попотеть в зале “Бастиды”?

– Да ты что! Гениально!

Она повисла у меня на шее, прижала к себе.

– Задушишь! – запротестовала я.

Она отпустила меня и обхватила мое лицо руками.

– Извини, не удержалась, но я в восторге. Теперь тебе будет лучше, а я горжусь тобой.

Нас прервали покупатели. На лице Кати появилась недовольная гримаска.

– Что ж, не сейчас! Хочу отпраздновать это с тобой! Придешь к нам на ужин?

Я немного задержалась с ответом.

– Нет, мне пора возвращаться, нужно собрать вещи, ты же помнишь, я завтра с утра еду?

Это было неправдой: сумка была сложена, я даже успела получить эсэмэску от Бертий: она сообщила, что после концерта мы идем в ресторан к Стефану праздновать окончание учебного года. Мы с моей щиколоткой вернемся на место преступления. То есть я спокойно могла сегодня вечером поужинать с друзьями. Но мне хотелось поделиться новостью с Элиасом.

– Что за ерунда! Разве ты не можешь все быстренько побросать в сумку и прийти?!

– Послушай, отпразднуем в субботу вечером! Ничем не хуже.

В ее глазах промелькнуло подозрение.

– Какие у тебя ощущения насчет завтрашнего дня?

– Не хочу об этом думать…

– Встретишься с Эмериком?

– Не знаю… может быть… он хотел прийти ко мне на концерт, но в этом, по-моему, нет особого смысла… Тем более что он в последние дни не объявлялся.

Она вдруг забеспокоилась, нахмурилась:

– Ты собираешься с ним увидеться?

Я растерянно помолчала. На самом деле я пока не задавала себе такого вопроса.

– Представления не имею… Ладно, давай, клиенты ждут!

Я убежала и села в машину, чувствуя себя счастливой, освобожденной и взволнованной.

Элиаса не было, когда я приехала, и это меня не очень, но все же удивило. А собственно, на что я рассчитывала? Он никогда не возвращался в “Бастиду” до девяти вечера. Мне бы надо было перекусить, хоть что-то сжевать, но я была взвинчена и кусок в горло не лез. Не то чтобы я плохо себя чувствовала, совсем нет. Просто я хотела только одного: пусть он скорее придет, и я сообщу ему новость. Я села на диван в саду и принялась ждать, пытаясь заставить замолчать внутренний голос, который нашептывал, что все не так просто. Он стал еще настойчивее, когда на нашей подъездной дороге появился автомобиль Элиаса. Мое сердце забилось быстрее и сильнее.

Я замерла, пораженная своей реакцией и немыслимой очевидностью, которая открывалась мне все явственней.

Я повернулась к нему, а он, как каждый вечер, подошел ко мне. Оказавшись рядом, он беззвучно произнес: “Ну?” Я широко ему улыбнулась, он сразу ответил мне тем же. Его радость, его счастье потрясли меня. Неужели моя судьба действительно его волнует? Он уселся в кресло напротив меня и, не говоря ни слова, стал пристально на меня смотреть. Я тоже молчала, позволяла ему изучать меня, а заодно разрешила себе наконец-то по-настоящему увидеть его лицо с чертами плавными и жесткими одновременно, в зависимости от того, что оно выражало. Он выглядел намного лучше, чем сразу после приезда, хотя темные круги под глазами, естественно, никуда не делись, учитывая, как мало он спал. Солнце и мистраль задубили кожу, она покрылась рабочим загаром – темным, грязноватым, но красивым. Морщины и “гусиные лапки” рассказывали о страданиях, но все-таки и о радостях тоже. В темных глазах я впервые заметила желтые искры. Бугорок на носу свидетельствовал о том, что когда-то он его ломал, и мне сразу захотелось узнать, был ли Элиас непоседливым ребенком или же драчливым подростком. Заметив порез на подбородке, я только в этот момент сообразила, что каждое утро он тщательно бреется, и вспомнила, что в его комнате видела одноразовую бритву. Мне захотелось дотронуться пальцем до этой царапины. Передо мной возникла картинка: он в джинсах стоит перед зеркалом в ванной и уверенной рукой проводит по лицу бритвой, потом надевает на голое тело джемпер, в котором пришел сегодня вечером. Я вдруг услышала, как он глубоко вздохнул, и, слегка дрожа, спустилась с небес на землю. Он провел рукой по лбу, словно желая собраться с мыслями, меланхолично усмехнулся и вопросительно выгнул бровь:

– Готовы вернуться в танцевальный зал?

Его голос, как мне показалось, звучал теплее, чем накануне, я словно услышала его впервые. Глубокое смятение и толпящиеся в моем мозгу вопросы не помешали мне повести плечами и лукаво посмотреть на него.

– Я не просила вас торопиться… так что у меня еще есть немного времени…

Он покачал головой:

– Даже если я замедлю темп, все будет готово к воскресенью, а то и раньше.

Мне почудилось, что в его глазах на мгновение вспыхнула гордость, как будто ему удалось переиграть меня. И это было не так далеко от истины: у меня опустились руки.

– Как вам это удалось?

– Извлекаю пользу из бессонницы.

– С ума сошли! Запрещаю вам!

– Почему же?

– Ну-у-у… потому что… потому что… ночью надо спать!

Мой жалкий аргумент рассмешил не только его, но и меня саму.

– Если серьезно, хотите прямо сейчас увидеть, что получается? Кое-что еще надо доделать… но я надеюсь, что результат вам понравится.

– Не сомневаюсь…

Он встал и протянул мне руку.

– Ну что? Пойдемте? – тихо предложил он.

– Да…

Моя рука была в двух сантиметрах от его ладони, я чувствовала ее тепло, почти физически ощущала жесткую кожу, задубевшую за несколько недель работы лесорубом. Я собралась взять его за руку, и тут зазвонил мой телефон. Я застыла на долгие секунды, не отводя от него глаз и не убирая руку. Я знала, кто звонит, я его чувствовала, у него всегда был нюх на депрессивные моменты, а сейчас сработал нюх на опасность. Я растерялась, мне захотелось, чтобы мобильник никогда больше не звонил. Взгляд Элиаса на миг остановился на дисплее. Его рука упала вдоль тела, моя – на диван. Он слабо улыбнулся:

– Как-нибудь в другой раз.

Он развернулся, закурил и решительно зашагал к танцевальному залу. Телефон замолчал на пару секунд, а потом снова подал голос. Я автоматически ответила.

– Алло…

Я продолжала всматриваться в Элиаса, он больше не сутулился, как в первые дни по приезде, теперь он держался прямо – стал сильнее, выздоравливал. Способствовала ли этому жизнь в “Бастиде”? Или делало свое дело время? Или эта брешь, которую он упоминает в своем дневнике, понемногу затягивается? Рискну ли я надеяться? Сложу ли вместе слова, написанные обо мне?

– Ортанс… ты здесь?

– Да… подожди минутку.

Я побежала за Элиасом, позвала его. Он обернулся.

– Встречаемся завтра за кофе?

Он едва заметно усмехнулся:

– Нет… Матье ждет меня на участке к семи.

– Тогда до субботы.

– Будьте осторожны в Париже.

– Обязательно, – едва слышно пообещала я.

Я мотнула головой в сторону кофейного столика, на котором оставила телефон:

– Мне надо ответить.

Он кивнул и двинулся дальше. Я продолжила разговор с Эмериком, чувствуя легкую растерянность:

– Извини.

– Я не вовремя или что? У тебя голова занята чем-то совсем другим…

– Нет… я просто не ожидала, что ты позвонишь…

– Я в дороге, у меня сегодня были дела на выезде. Как ты поживаешь?

– Все в порядке…

– Уверена?

– Ну я же сказала! – Его настойчивость раздражала меня.

Я не хотела с ним говорить, с ним – не хотела. Мне нужно было, чтобы Элиас вернул меня в танцевальный зал, мне хотелось быть только с ним. Как такое возможно?

– Ты что-то от меня скрываешь?

– Нет… но…

Вот я уже и вру ему. Не стану же я выворачивать ситуацию наизнанку, ставить себя в положение политого поливальщика. Пришло время разобраться со своими чувствами, но я отказывалась делать это – опасалась, вдруг на меня свалится немыслимое и тогда мне покажется, будто я обманываю Эмерика. Я этого ни за что не сделаю. Просто не имею права. Не из соображений верности Эмерику, этот этап давно мною пройден. Ради самоуважения. В наших с ним отношениях не осталось никакой красоты, если предположить, что она когда-либо была, и не могло быть и речи о том, чтобы таким образом испачкать едва зарождающиеся чувства к другому. Вот только все эти мысли и чувства принадлежали мне и только мне, я не могла поделиться ими с Эмериком, поскольку он уже выбыл из игры, из моей игры.

– Но что?

– Я думаю, нам нужно меньше перезваниваться, точнее, тебе надо реже звонить мне… Я должна двигаться вперед, Эмерик.

– Ты больше не хочешь со мной разговаривать… Вот, значит, до чего мы дошли…

– Нет… А вообще-то да… Мне кажется, тебе это тоже нужно…

Он помолчал, и я почувствовала, что он сдается.

– Ты права… но мне трудно представить себе, что ты уйдешь из моей жизни.

– Привыкнешь.

– Все так странно…

– Не буду спорить.

Мой взгляд самым естественным образом перекочевал к танцевальному залу.

– Отпускаю тебя к твоей новой жизни…

– У меня еще нет новой жизни, Эмерик… Я двигаюсь вперед, и это все… И…

Я замолчала в тот самый момент, когда собиралась объявить, что опять могу танцевать, и вдруг поняла, что мне не хочется сообщать ему об этом. Это новость для Элиаса. Да, для Элиаса. Но не для Эмерика.

– И что?

– Ничего. Счастливого пути.

– Погоди! Но мы же все-таки можем повидаться, когда ты будешь в Париже? Я знаю, ты приезжаешь завтра.

– Не уверена, что это удачная идея…

– Я прошу тебя! Ты это нам должна!

Он до самого конца будет на меня давить. Ну да ладно, поддамся его последнему капризу.

– Хорошо. Но… я остаюсь здесь до конца лета, завтра только ненадолго заеду в Париж и вернусь.

– Ага… я это подозревал… Что ж, до завтра. Я позвоню тебе днем. Целую тебя, Ортанс.

Он отключился, не дав мне времени на ответ, и меня это устраивало. Я посидела несколько минут не шевелясь, потом поднялась с дивана и направилась к танцевальному залу. Во дворе я спохватилась. Что-то подсказывало мне, что Элиас хочет побыть там один. Мы с ним упустили наш момент, и теперь я была не готова посмотреть ему в глаза, причем сразу после разговора с Эмериком, о чем ему было известно.

Глава тринадцатая

В поезде страх вернулся, не заставив себя долго ждать. А ведь я отлично выспалась – в отличие от Элиаса, который, как я слышала, выходил на улицу около трех утра. Зайти к нему в комнату до отъезда я не успела. Оставив “панду” на парковке вокзала скоростных поездов в Авиньоне, я сразу почувствовала, что у меня подгибаются ноги, а к горлу подкатывает тошнота. Через полчаса поездки моему попутчику в соседнем кресле начала действовать на нервы моя неспособность усидеть на месте, не вертясь и не постукивая ногой. Я перебралась в вагон-бар, купила бутылку воды и стала пить ее мелкими глотками, чтобы не взбунтовался желудок. Я так и стояла, облокотившись о крохотный столик у вагонного окна.

Несмотря на то что стоять было неудобно, время бежало слишком быстро. Как будто я утратила чувствительность к физической боли. Мы двигались на север, солнце припекало уже не так сильно, и мне казалось, что я тускнею вместе с ним. Я не удивилась бы, если бы у меня снова заболела нога. Когда мы въехали в парижский пригород, я подумала, что вот-вот потеряю сознание. Я справилась с собой, удержалась от звонка Кати, хотя и дорого бы заплатила за возможность услышать ее нежный голос и пение цикад, которое она дала бы мне послушать. Но вот поезд остановился на Лионском вокзале, я ждала, пока вагон не покинут все пассажиры, и контролерам даже пришлось поторопить меня. На перроне меня оглушил шум, толпа. Я передвигалась в замедленном темпе среди спешащих, не обращающих друг на друга внимания парижан, вынужденных стремительно шагать, не глядя по сторонам, потому что все у них просчитано с точностью до минуты. Я вспомнила себя, еще совсем недавно бегущую, как и они, по платформе. Поэтому я решила не торопиться и попробовать не затеряться посреди всей этой суеты. Я спустилась на минус первый этаж вокзала, не ускоряя шаг, и села в поезд метро, который повез меня домой.

Я улыбнулась впервые за весь день, когда подошла к лестнице, ведущей на мой седьмой этаж. Протестировала свою лодыжку, поднимаясь на цыпочках легкими шагами. Физическая форма вернулась.

Дрожащей рукой я вставила ключ в скважину. Мне понадобилось какое-то время, чтобы набраться смелости… и открыть дверь своей квартиры. В нос ударил затхлый запах. Бросив сумку на кровать, я распахнула окно, мне нужно было продышаться, раздвинуть давящие на меня стены, почувствовать свежий воздух. Облокотившись на перила маленького балкона, я проинспектировала открывающийся вид на крыши Парижа и убедилась, что он все такой же красивый. Но какой же он серый! И как же быстро я заново привыкла к ярким краскам Прованса. Я не испытала особой радости от встречи со знакомыми домашними вещами. Скорее захотелось сложить некоторые из них в чемодан и отвезти в “Бастиду”.

Но первой моей задачей было схватить под раковиной мешок для мусора и заняться ванной. Я открыла шкафчик Эмерика и не сдержала ностальгического всхлипа, взяв в руки его гель для душа, духи, запасные джемпер и сорочку. Это было сильнее меня: я уткнулась лицом в его одежду, чтобы вспомнить знакомый запах. Но ощутила лишь легкое веяние прошлого. Наплевав на навалившуюся грусть, я все выбросила. Я обязана поставить последнюю точку в этой истории и, значит, избавиться от всего, что привязывало меня к Эмерику.

Затем я вытащила из-под кровати свою коробку с сокровищами, как я ее называла, и заново рассмотрела каждое фото, на котором мы были вдвоем. Пусть я на них сияла улыбкой и внешне была счастлива, тем не менее я себя не узнавала или, точнее, я уже перестала быть этой женщиной, потому что образ, запечатленный на глянцевой бумаге, я создавала только для него. Я методично, с непоколебимой решимостью рвала фотографию за фотографией.

Я уничтожала каждое воспоминание, до сих пор хранимое с любовью.

Как только я закончила большую чистку, мой телефон, лежавший на дне сумки, зазвонил. Я тут же подумала о Бертий или Сандро, но, как выяснилось, ошиблась. Эмерик. Ну и нос у него! Знает, когда звонить.

– Алло…

– Как доехала?

– Хорошо.

– Ну что, можем сегодня встретиться?

Я закатила глаза, не зная, что ему сказать. Нужна ли эта встреча? Вообще-то у меня имелся ответ на этот вопрос, но, главное, у меня не было выхода: нужно окончательно сжечь мосты.

– Я в Париже всего на сутки. Завтра в полдень уезжаю, а вечером иду к Стефану в ресторан с Бертий и Сандро. Единственное, что могу тебе предложить, – это встретиться перед концертом, в кафе возле театра, где он состоится. Помнишь, где это?

– Да, найду.

– Если мы придем к шести, у нас будет примерно час, чтобы все обсудить.

– Прекрасно. Я тебя целую.

– До скорого.

Я быстро выключила телефон, меня всю трясло.

По дороге в театр я позвонила Бертий.

– Ортанс, у нас тут дурдом!

– Догадываюсь. Хочешь, приеду помогу?

– Думаю, девчонки будут рады, если поможешь им загримироваться. Но решай сама, это не обязательно.

– Буду в гримерке к семи.

– Спасибо, отлично! Все, побежала!

Я уловила возбуждение Бертий, за ним угадывалась яркая суматоха, и мне стало грустно – все это теперь так далеко от меня. Как будто я завершила круг жизни последних лет и теперь стремилась только к отдыху и покою.

Я сразу нашла свободный столик на террасе – так он меня не пропустит, а о закрытом зале и речи быть не могло. Я отказывалась прятаться ради Эмерика. Эти времена прошли. Тем более что стояла хорошая погода – никакое плохое настроение не вынудит меня утверждать обратное, – небо очистилось, было тепло, я даже надела платье без рукавов.

Если я и ощущала холод, то только внутренний, от страха. Я боялась тех сигналов, которые пошлют сердце и тело, когда он появится. Боялась, что придется, возможно, снова притворяться. За последние недели я преодолела самый сложный этап – научилась жить без него.

А ведь еще был Элиас… и я, конечно, думала о нем. Вдруг все рухнет, когда передо мной появится этот мужчина, которого я так долго и сильно любила? Я заказала воду с лимоном – нужно же было что-то заказать, – и ожидание началось… По счастью, длилось оно недолго. Я издали заметила приближающийся стройный силуэт во всегдашнем пиджаке по фигуре. Сердце мое дрогнуло, но не от печали, скорее от ностальгии. Эмерик меня заметил, и его шаги, менее быстрые и легкие, чем в моих воспоминаниях, замедлились. Он остановился, перед тем как подойти ко мне. Я не шевельнулась. Он сел напротив. Мы долго наблюдали друг за другом, не произнося ни слова. Лицо Эмерика было напряженным, но он оставался таким же красивым, с возрастом характерное выражение чуть капризного пай-мальчика, видимо, уже не исчезнет. Женщины еще долго будут оглядываться на него, но эта мысль теперь не вызывала у меня ревности. То, что когда-то соблазнило меня, очаровало, швырнуло в пламя любви и желания, больше не срабатывало. Он изучал меня, как делал это всегда, слегка наклонив голову, чтобы было удобнее любоваться моими скрещенными ногами, бедрами, которые не скрывало поддернувшееся платье. Но какая-то деталь ему не понравилась, этого нельзя было не заметить.

– Пожалуйста, Ортанс, сними очки. Хочу увидеть твои глаза.

Я внутренне усмехнулась, поняв, что способна смотреть на него без смятения, разве что с ностальгией по прошлому. Примерно так годы спустя вспоминаешь свою первую любовь, чтобы заново пережить некие эпизоды только потому, что они были красивыми, приятными. Я спокойно сняла очки. Несколько секунд Эмерик пронизывал меня взглядом, потом разочарованно выпрямился, поудобнее устроился на стуле и провел рукой по волосам.

– Итак, все кончено, – прошептал он.

– А ты рассчитывал на другое?

– Нет… но сейчас я окончательно это понял… Мы встречаемся в последний раз.

– Да, похоже на то…

Он схватил меня за руки, сжал. Прикосновение к его коже не вызвало у меня волны дрожи. Ничего общего с прежними ощущениями.

– Нам было хорошо вдвоем, – прошептал он. – Ты всегда была очень важна для меня, это правда.

Я и не думала сомневаться его искренности, он не пытался вернуть меня с помощью фальшивых признаний.

– Я никогда тебя не забуду, – сказала я. – Желаю тебе быть счастливым. Твое счастье там, где твоя жена, вместе с ней. Ты ее любишь и всегда любил, и мне кажется, я всегда это знала, как, впрочем, и ты.

– Ты права.

– Я хочу, чтобы ты исправил все, что нужно исправить в ваших с ней отношениях. Держи наши воспоминания подальше и от себя, и от вас двоих, и от ваших дочек. Забудь меня. Бесполезно снова и снова возвращаться к нашей истории, живи полной жизнью со своей семьей. Тебе невероятно повезло, что она у тебя есть, поэтому, пожалуйста, заботься о ней как следует.

– Именно это я и делаю.

Он еще сильнее сжал мои руки, его глаза наполнились слезами.

– Я рада… Знаешь, чего бы мне хотелось? – Неожиданно меня тоже охватило волнение.

Он покачал головой.

– Чтобы мы снова встретились лет через двадцать – тридцать, ты был бы лысоватым, с седыми остатками волос, под руку с женой, которую ты мне представил бы, выдумав какой-нибудь невероятный предлог, как ты это умеешь, чтобы объяснить наше знакомство.

Он печально засмеялся.

– И ты будешь счастлив.

– А ты? Какой будешь ты? – спросил он севшим голосом.

– Я? Ни малейшего представления. Но все будет в порядке…

Во всяком случае, я хотела в это верить… Однако Эмерику незачем знать ни об этом уточнении, ни о моих сомнениях. Он уже собрался заговорить, но звонок моего телефона помешал ему раскрыть рот. Я высвободила руки.

– Извини, наверное, это Бертий или Сандро.

Я вытащила мобильник из сумки и нахмурилась.

– Что такое?

– Звонят из “Бастиды”.

Я включила телефон:

– Алло…

– Здравствуйте, Ортанс, это…

– Здравствуйте, Элиас. Какие-то проблемы?

– Нет! Не пугайтесь, все хорошо. Извините, что беспокою.

Нет, он совсем меня не беспокоил, я была счастлива услышать его голос.

– Все нормально, рассказывайте.

– Я недавно вернулся, а телефон звонил и звонил, и я в конце концов снял трубку. Спросили, нет ли двух свободных комнат на все выходные плюс, в качестве бонуса, на бесплатную ночь с понедельника на вторник. Я должен перезвонить через пять минут и дать ответ.

– Скажите, что нет, я же не в “Бастиде”.

– Я сам мог бы ими заняться, если хотите.

– Не может быть и речи, Элиас, вы и так делаете предостаточно!

– Ортанс, мне не трудно застелить постели, встретить их и подать им завтрак. А завтра вы вернетесь. Было бы досадно лишиться клиентов.

– Но…

– Мне это доставит удовольствие, честное слово.

Я заулыбалась, почувствовав себя вдруг легко. И одновременно мне ужасно захотелось поскорее оказаться там, у себя дома. Оказаться с ним? До этого оставалось меньше суток.

– Уговорили.

Я объяснила ему, где найти белье для обеих комнат, он задал пару технических вопросов, и я на них ответила.

– Не волнуйтесь, – успокоил он меня. – Я уже звонил в булочную, для завтрашней доставки слишком поздно, но я схожу к ним и заберу все до того, как гости проснутся.

– Вы уже это сделали? То есть вы даже не представляли себе, что я могу сказать вам “нет”?

Мы одновременно расхохотались.

– Все, Ортанс, будем прощаться, пора им звонить.

– Спасибо…

– Я буду вам обо всем сообщать.

Мне не хотелось, чтобы он отключался, ему, судя по всему, тоже, потому что он выдержал долгую паузу. Несколько секунд я не отрываясь смотрела на телефон, и мне было легко и хорошо. Эмерик кашлянул, и я спустилась с небес на землю:

– Извини.

– Да пожалуйста. Тот клиент, с которым ты меня познакомила, когда я приезжал?

Я задумалась, потом вспомнила, но это воспоминание показалось мне невероятно далеким.

– Да, действительно, ты его видел. Не думала, что ты его запомнишь… Сегодня вечером Элиас займется новыми клиентами.

Его челюсти на мгновение сжались, после чего он послал мне чуть грустную усмешку.

– Хорошо, что ты там не совсем одна…

Его взгляд поблуждал где-то вдали и остановился на театре.

– Ты будешь танцевать вечером?

– Нет.

– Почему? Нога болит?

– Нет, мне уже разрешили, но это не тот случай.

– Правда? Почему ты мне не сказала?

Я молча, только выражением лица дала ему понять, что теперь он не обязан знать все подробности моей жизни.

– Ты права, я все понял…

– Кстати, мне пора, не хочу заставлять их ждать.

Я вынула из бумажника деньги и положила на стол. Встала, Эмерик тоже поднялся и пропустил меня вперед. Мы сделали несколько шагов по тротуару. Шли рядом, не говоря ни слова, пока я не остановилась. Не нужно ему идти дальше, самое время сократить наше расставание. Я остановилась перед ним, загородив ему дорогу:

– Давай прощаться, Эмерик.

Он развел руками.

– Мне надо сказать тебе только одну вещь, – сказал он.

– Слушаю тебя.

Он очень серьезно посмотрел на меня:

– Надеюсь, он сделает тебя счастливой.

Голос его сорвался.

– Но… э-э-э… я еще ничего не знаю…

Он снисходительно ухмыльнулся:

– Могу я тебя обнять в последний раз?

Не дожидаясь моего разрешения, он прижал меня к себе. Объятие было теплым и нежным.

– Спасибо, – прошептала я. – Будь счастлив, пожалуйста.

– Обязательно буду, обещаю.

– Это в твоих интересах…

Вот и все. Он стер большим пальцем слезу в уголке моего глаза:

– Не плачь из-за меня.

– Это в последний раз. Береги себя и свою семью.

Я, не оборачиваясь, направилась к театру.

Едва приблизившись к артистическому входу, я тут же попала в оглушающую суматоху. Все носились по коридору, по углам мелькали яркие пятна, по воздуху проносились пачки и гетры, а их владелицы – от крошечных дюймовочек до взрослых девушек – гонялись за ними. Техники проверяли звук, где-то далеко на сцене я услышала голос Фионы, которая чем-то восторгалась, громкие удары по полу трости Огюста и вопль заметившего меня Сандро. Он примчался, подхватил меня на руки, закружил:

– Мы ждали только тебя!

– Поставь на место, Сандро! – засмеялась я.

Он послушался и оглядел меня с головы до ног:

– Ты красивая, и прибавилось что-то еще, пока не понимаю, что именно… но обязательно соображу!

– Наверно, я и правда лучше выгляжу, ты прав, как всегда, но скорее, что-то убавилось, а не прибавилось…

Он прыснул и заключил меня в объятия:

– Как приятно, что ты снова с нами. Девчонки ждут тебя в гримерке.

Он вернулся на сцену, я побежала в другую сторону. Как каждый год за час до поднятия занавеса, стартовала общая паника. Кто-то из девочек плакал и повторял, что не хочет выходить на сцену, Бертий была еще совсем не готова к началу концерта, зато готова хорошенько отшлепать трусих. Что до больших девочек-подростков, некоторые из них позеленели от страха, да так, что их вот-вот стошнит, а другие все время хихикали, думая о мальчиках, которые придут к ним на концерт. Увидев меня, Бертий облегченно заулыбалась, но улыбка не смогла скрыть усталость. Я должна ей помочь и хочу это сделать. Я вполне могу исполнить свою роль, натянув маску веселого, сияющего и увлеченного педагога. Я хлопнула в ладоши. Понемногу крики, разговоры и рыдания стали затихать, а потом и вообще смолкли. Все головы повернулись ко мне. И тут же мои ученицы, словно рой бабочек, слетелись ко мне – маленькие, большие, дети, подростки. Я с радостью окунулась в море любви: мои чувства были искренними. Не без труда стряхнув с себя малышек, я добралась до Бертий и горячо расцеловала ее.

– Пойди отдохни, – велела я. – Принимаю у тебя смену. А ты пока иди готовиться. Я перекинулась парой слов с Сандро, у него вроде все в порядке. А как там Фиона, все сделала?

– Ты себе не представляешь! Она была в полной боевой готовности уже в десять утра. Честное слово, молодость – это что-то немыслимое!

Кто бы спорил. Она ушла, а я взялась за дело.

Без десяти восемь характерный стук Огюстовой трости разнесся по коридорам, ведущим к гримерке. Я попросила всех успокоиться. Он открыл дверь и оглядел помещение, его глаза ненадолго остановились на мне, после чего он обратился к ученицам:

– Барышни, вы великолепны. Желаю вам получить удовольствие сегодня вечером и не подвести своих учителей. Я заберу у вас Ортанс.

Я удивленно нахмурилась.

– Будешь на концерте сидеть в зале вместе со мной, тебе не следует находиться за кулисами.

Он был прав, здесь не мое место, это уже не мои ученицы, и я не стану корчить из себя надзирательницу. Он протянул мне руку. По дороге я встретила Сандро, Бертий и Фиону, поцеловала их и пожелала удачи. Фиона придержала меня:

– Спасибо за доверие, Ортанс, никогда мне не доставляло такое удовольствие и преподавание, и танец.

– Ты это заслужила в любом случае и можешь собой гордиться.

Я еще раз чмокнула ее в щеку и побежала к ожидавшему меня Огюсту. Он покачал головой, оценив, как быстро и уверенно я передвигаюсь.

– Что же мне с тобой делать, дорогая Ортанс? – пробормотал он, беря меня за руку.

Концерт имел настоящий успех, ученицы были одна другой красивей, одна другой грациозней. Школа все сделала с размахом. Сандро, Бертий и Фиона лучились гордостью, они работали вместе и поддерживали друг друга, я была счастлива за них. И не испытывала ни малейшей зависти. Мне ни разу не захотелось подняться к ним на сцену. Я помнила эту жизнь, которую тоже вела, конечно же, с радостью, увлечением, мотивацией, однако не будучи до конца искренней с самой собой. Теперь я твердо знала, что мне это не нужно: я все продумала и пришла к выводу, что модная парижская танцшкола – это не мое, как и та беспокойная и одурманивающая жизнь, которая с ней связана.

Я уже однажды чувствовала такое охлаждение, это случилось через несколько месяцев после смерти родителей. Но тогда в мою жизнь вошел Эмерик, и он хотел именно такую женщину, какой я была.

Сегодня я была готова и не решалась в это верить. Экзамен, которому меня подверг Огюст, был, конечно, малозаметным, но от этого не менее очевидным. Что он думает обо мне? Когда смолкли аплодисменты, мы снова сели в свои кресла. Я смотрела на родителей учеников – вспоминая, естественно, своих, – на бабушек и дедушек, на большие семьи, гордящиеся своими детьми. И они имели на это полное право. Из-за кулис были слышны крики “ура!”, доносились аплодисменты – все наконец-то расслабились. Ну вот, все удалось: еще один выпускной концерт, успешный, красивый. Теперь настал час восторга и радости. Некоторые девчонки не сомкнут глаз всю ночь, снова и снова переживая эти два часа счастья, возбужденные адреналином сцены. Я повернулась к Огюсту, он погрузился в свои мысли, взгляд неподвижно застыл на закрытом занавесе. Этот старый танцовщик прожил в балете тысячу жизней – с их успехами, испытаниями, разочарованиями, тяжелыми травмами, – всегда умея выстоять, и наверняка только он сумеет мне все разъяснить.

– Что ты думаешь о нововведениях Бертий? – спросил он. – Ты согласна с ними? Я так и не услышал твоего мнения, Сандро следует за ней, не размышляя… а вот ты как?

Я теребила руки.

– Все получится хорошо, – с трудом выдавила я.

Огюст хохотнул, а я опять подняла голову. Он иронично косился на меня:

– Твое воодушевление впечатляет, Ортанс. Будь откровенна со мной и не бойся, я не засланный казачок, зондирующий твою реакцию. Мною движет любопытство. Я доверил вам школу, вы трое – мои любимые ученики, каждый по разным причинам, и мне интересно знать, как все будет развиваться. Ты имеешь право на другое мнение…

От него не спрячешься и от ответа не улизнешь.

– Я их понимаю, Огюст. Они мыслят более масштабно, это нормально.

– Ты еще хочешь танцевать?

Я едва не свалилась со стула. Как такой вопрос мог прийти ему в голову?

– Да! Конечно же да! Знали бы вы, как мне этого не хватает, наконец-то я получила разрешение от врача, это было вчера, и как только закончится ремонт в моем танцевальном зале в “Бастиде”, я сразу приступлю к занятиям.

Он просиял, мой ответ, свидетельствующий о горячей любви к танцу, явно успокоил и обрадовал его.

– В какой-то момент я испугался, что ты больше не захочешь…

– Насчет этого можно не волноваться, Огюст…

– Тогда что тебя смущает?

– Я в растерянности… Не знаю, найду ли свое место в новой школе.

– Почему ты им этого не сказала?

– Какое я имею право тормозить их порыв? Это было бы эгоизмом в чистом виде. Я приспособлюсь… пора когда-нибудь повзрослеть!

– Ты и так уже взрослая, Ортанс… Да, я знаю, ты сравниваешь себя с Бертий, у которой муж и дети… Ты считаешь себя менее зрелой, чем она, не такой взрослой… Не обманывай себя. Перестань считать себя вечным подростком – из вас троих на эту роль больше всех годится Сандро. Возможно, тебе спокойнее, когда ты в это веришь, только это неправда. Ты повзрослела резко, радикально и бесповоротно, когда не стало твоих родителей. Не забывай, что я все это время внимательно наблюдал за происходящим.

О поддержке, которую мне оказал Огюст, невозможно забыть. Я ощущала ее каждую минуту, каждую секунду после звонка Кати. Огюст приехал вместе со мной в “Бастиду”, помогал все организовать. И все следующие месяцы был рядом со мной, не бросал меня, держал за руку, иногда приглашал к себе и оставлял переночевать на диване в гостиной, помогал на занятиях в школе, когда я была почти готова сдаться.

– Вспомни, что ты хотела сделать, после того как сумела немного приподнять голову. Ты уже тогда чувствовала некоторую скуку… ну, то есть не совсем скуку, скорее, ты начинала прислушиваться к собственным желаниям… и это вовсе не было реакцией на планы Бертий придать школе новый масштаб… да она тогда еще об этом и не задумывалась. Просто именно в тот момент ты стала взрослой, научилась делать самостоятельный выбор… Тем не менее ты считала себя окончательно потерянной и искала фальшивые оправдания, чтобы ничего не решать. И все же тогда в тебе была уверенность, которой я никогда до тех пор не замечал… И вдруг все куда-то улетучилось, потому что ты задушила или забыла свои желания. Ты снова заняла свое место, вернулась к своей роли в составе вашего школьного трио, как если бы ничего до этого не было.

Все всегда возвращалось в эту точку. К этому стоп-кадру. В моей жизни появился Эмерик… И я себе сказала, что мой проект абсолютно нелеп и противоречит всему, что он любит. И я потеряю его, если пойду до конца.

– Если у тебя и есть серьезный недостаток, так это способность сознательно отворачиваться от очевидного… Но – думаю, я не ошибаюсь – эта небольшая травма открыла тебе глаза.

– Действительно…

Он удовлетворенно покивал.

– Ты скажешь, что я повторяюсь, но все же вспомни свои планы четырехлетней давности… Ты всегда была свободным электроном, Ортанс. Я тебя только прошу: не заставляй Бертий и Сандро слишком долго ждать.

– Обещаю.

– А теперь беги к ним, они наверняка ждут тебя, чтобы отметить окончание года.

– А вы не придете?

– Мне это уже не по возрасту.

Я встала. Мы прошли под руку по театральному коридору, обмениваясь сияющими взглядами. Уже стоя перед дверью, я позволила себе положить ему голову на плечо, он погладил меня по щеке, а я ему шепнула:

– Спасибо, Огюст.

Сорок пять минут спустя я входила в дверь Стефанова ресторана вместе с Бертий, Сандро и Фионой, продолжая взахлеб восторгаться подготовленным ими концертом. Возвращение туда, где все началось, где со мной произошло нечто большее, чем падение с лестницы, было волнующим. Стефан вышел из кухни, чтобы встретить нас, смачно расцеловал жену и сказал, что она необыкновенно красивая. Затем поздоровался с Сандро и Фионой, а под конец и со мной.

– Думал, никогда тебя здесь больше не увижу! – заявил он, распахнув объятия.

Я хлопнула его по плечу:

– Тебе прекрасно известно, что я обожаю твою кухню.

Сандро приобнял меня и обратился к Стефану:

– Не волнуйся, если ей вдруг приспичит, я провожу ее до туалета!

– Перед тем как уйти из театра, я решила этот вопрос.

Все зашлись в хохоте, и я первая.

– Ладно! Садитесь за столик! – распорядился наш персональный шеф-повар.

Вскоре он уже открывал шампанское. Мы чокнулись. Я обвела взором всех по очереди и подумала, что мы прошли вместе большой путь.

– Кстати, Ортанс, – обратился ко мне Стефан. – Ты одна? Обычно Эмерик что-нибудь придумывал и исхитрялся прийти с тобой в вечер концерта!

Три года! Понадобилось три года, чтобы Стефан переварил информацию о супружеской неверности Эмерика. А теперь поезд ушел. От этого ситуация становилась еще более комичной.

– Мы расстались.

Сандро подавился шампанским. Бертий разинула рот. Фиона, которой подробности не были известны, не знала, куда деваться от смущения. Что до Стефана…

– После костоломной лестницы никому меня не переплюнуть по части ляпов! Могла бы предупредить! – накинулся он на жену.

– Она не знала, – остановила его я и повернулась к Сандро. – Это то самое, что убавилось, – помнишь, я тебе сказала.

Он понимающе кивнул. Я встретилась глазами с Бертий, она и не думала торжествовать, хоть с самого начала была права.

– Можешь ничего не говорить, некоторые вещи теперь для меня прояснились.

– Вот и хорошо.

Повисла пауза. Но я поняла, что это объявление ничуть не испортило мне настроение, как не испортило его и то, что я поставила финальную точку в истории с Эмериком. И мне было спокойно. Я понемногу избавлялась от того, что мешало мне быть счастливой.

– Ладно… давайте сменим тему! – воскликнула я. – Как там с набором? Под завязку, надеюсь?

С этого момента я успокоилась и следовала течению беседы, слегка оглушенная выпитым вином, которое Стефан подливал более чем щедро. Мы веселились, перебрасывались шутками, подкалывали друг друга. Они изложили мне невероятно плотную программу занятий, рассказали об интересных учениках, которых сумели набрать, о том, как продвигается реконструкция старой студии. Приятно было видеть их энтузиазм. Они давали школе второе дыхание.

Мое отсутствие вкупе с появлением Фионы придавало новый импульс динамике развития, которое, возможно, я раньше тормозила, сама того не желая.

Немного позже, за десертом, они засыпали меня вопросами о моих последних двух месяцах в Провансе, и я вдруг разговорилась, а заодно и еще больше повеселела.

– Пребывание там идет тебе на пользу! – воскликнула Бертий. – Такой счастливой я тебя никогда не видела, мне кажется.

– Да, так и есть. Не жалею, что решила остаться там на все лето. Но должна сказать, что моя заместительница просто идеальна!

– Спасибо, – поблагодарила Фиона, краснея.

– Не знаю, будут ли у меня свободные места в августе, но если будут и вы захотите приехать, милости прошу в гости!

– Еще не хватало, чтобы ты нам жилье сдавала за деньги! – притворно возмутился Сандро.

Новый взрыв безумного хохота. Я почувствовала, как в моей сумке завибрировал телефон. Эсэмэс с неизвестного номера:

Все спят… надеюсь, у вас все прошло хорошо. Элиас.

Я, не раздумывая, ответила:

Спасибо за отличные новости. Здесь все ОК, но мне не терпится вернуться. А у вас все в порядке?

Я как сквозь вату слышала веселые голоса друзей.

Через несколько часов вы будете у себя дома. Без вас он опустел. Спокойной ночи. До завтра.

Я радостно отправила последний ответ:

Спасибо… и постарайтесь немного поспать.

Чуть-чуть подождала, убедилась, что больше он не напишет, а потом сунула мобильник обратно в сумку.

– Послушай, Стефан! В последний раз мне не удалось попробовать твою волшебную ромовую настойку! Сегодня мне ее нальют, надеюсь?

– Сию минуту!

Из ресторана уже ушли и посетители, и персонал. Мы еще дважды выпили, после чего решили, что пора. Я заказала такси. Перехватила выразительный взгляд, который Сандро бросил на Фиону, а она ему ответила тем же: обалдев, я повернулась к Бертий, которая с многозначительным выражением лица сделала мне знак молчать.

– Хочешь, куда-нибудь подкину? – невинно предложил Сандро Фионе, убирая подпорку своего скутера.

Я сдержала смех.

– Если тебя не затруднит!

– Нормально!

И конечно же, он не спросил, куда ее везти! Ужасно смешно! Бертий толкнула меня локтем.

– Поезжайте! Мое такси сейчас будет, можете не ждать.

– Ты уверена? – озабоченно спросил Сандро.

– На все сто! И Бертий постоит со мной.

Я подошла к нашим голубкам и начала с Фионы:

– До скорой встречи, – сказала я. – Спасибо за все, что ты делаешь для школы. Мы не ошиблись, выбрав тебя.

– Благодарю вас, Ортанс. Хочу поскорее увидеть, как вы танцуете. Сандро столько рассказывал о ваших композициях.

– Не перейдешь со мной на ты в ближайшее время, не увидишь, как я танцую.

Если бы мой танец зависел только от этого… Она просияла и бросилась мне на шею. Когда она разжала руки, я повернулась к Сандро и обняла его. Он нагнулся ко мне, сложив пополам свое длиннющее тело.

– Береги себя, – прошептал он.

– Береги ее, пожалуйста, – прошептала я в ответ.

Он хихикнул, но, когда отпустил меня, я заметила на его лице смущение, до сих пор мне незнакомое.

– И себя заодно, – уточнила я.

Он подмигнул мне и протянул каску своей ненаглядной, которая помахала нам на прощание. Она села за ним, обхватила за талию, они обменялись влюбленными сияющими взглядами и умчались.

– Они такие милые, – сказала я Бертий.

– Ты права, только не понимаю, почему они упорно все скрывают. Можно подумать, боятся меня. Неужели я такая зануда?

Я не удержалась и расхохоталась:

– У тебя тот еще характер.

Она тоже засмеялась:

– Он стащил девушку прямо из колыбели, скажу я тебе! Сандро на пятнадцать лет старше!

– Да, удивительно, я бы скорее поверила, что он увлекся очередной пантерой!

– Ладно, девочки, – сказал Стефан, – я пойду, надо еще прибрать.

– Пока, Стефан! – попрощалась я. – Спасибо за вечер, классно было снова оказаться у тебя.

– Теперь я, по крайней мере, знаю, что ты на меня не сердишься.

– Вот дурак! Иди сюда.

Я его дважды горячо расцеловала, и он оставил нас наедине с Бертий. Она молча наблюдала за мной.

– Ну давай, – подстегнула я ее. – Спроси уже, что хотела.

– Все действительно кончено?

– Да.

– Скажу честно, я не верила, что ты на это способна. Тебе, естественно, наплевать, но я горжусь тобой.

– Не заблуждайся, мне отнюдь не наплевать.

В этот момент подъехало мое такси. Мы поцеловались, она ненадолго прижала меня к груди:

– В новом учебном году встретимся?

– Не имею представления…

– Я это подозревала и потому не набирала четвертый поток.

– Думаю, так разумнее.

Больше не задерживаясь, я села в машину. Захлопнув дверцу, опустила стекло, послала Бертий воздушный поцелуй, она мне помахала, и водитель тронулся с места.

Назавтра я проснулась в семь утра, во рту пересохло, похмелье давало о себе знать. Низкий поклон тебе, Стефан. Я повернулась на бок, завернувшись в одеяло, и посмотрела на окно: я вчера вернулась домой еле живая и даже поленилась задернуть шторы. Я уставилась на серое небо и думала о “Бастиде”, о свете ее раннего утра. И об Элиасе. Он сейчас готовит завтрак, и у него все должно отлично получиться. Обидно, что я не вижу, как он это делает. Мне захотелось позвонить ему, узнать, все ли в порядке, но я сдержалась, объяснив себе, что осталось подождать всего несколько часов. Отказавшись тратить время на бесплодные грезы, я выбралась из постели и быстро пошла в душ. Потом оделась, приняла таблетку парацетамола, налила себе огромную чашку кофе и отыскала в глубине шкафа пачку печенья. Затем вытащила два чемодана. Я рассортировала свои вещи: те, которыми я больше всего дорожила, отправятся в “Бастиду”. Остальные завершат свой земной путь в мусорных баках моего парижского дома. Еще какие-то окажутся на тротуаре возле двери – кому пригодятся, заберут. Я делала последний штрих в большой уборке, начатой накануне, когда были выброшены вещи Эмерика. Я была рада, что он спокоен, как и я.

В одиннадцать утра я была готова закрыть за собой дверь парижской квартиры. Я обошла ее в последний раз, и мне показалось, что она лишена души и жизни, я чувствовала себя здесь чужой. И никакой грусти от того, что я ее покидаю… Даже, напротив, появилось чувство легкости. Как будто я снова наполнялась энергией.

Я ушла не оглянувшись.

Глава четырнадцатая

Обратный путь показался мне бесконечным. Как только поезд на скорости 300 километров в час пролетел мимо вокзала в Валансе, я вскочила, подхватила чемоданы и встала возле выхода, готовая спрыгнуть на перрон. Меня забавляли возбуждение и нетерпение, полностью противоположные моему вчерашнему настроению на пути в Париж. Я вела себя словно юная девчонка. В сумке завибрировал телефон, и я не мешкая вытащила его.

– А… это ты, Кати…

– Не стоит так бурно радоваться! Похоже, ты разочарована.

С чего бы мне быть разочарованной? На что, интересно, я рассчитывала?

– Нет, конечно. У тебя все в порядке?

– Да, а у тебя? Ты в поезде?

– Только что проехала Валанс.

– Помнишь, что мы сегодня вечером празднуем твое возвращение к танцам?! Ждем тебя у нас!

– Э-э-э… А вы не хотите прийти в “Бастиду”?

– А что?

– У меня клиенты.

– Я думала, ты закрыла бронирование…

– Они неожиданно приехали вчера вечером, и Элиас ими занялся.

– Элиас? Интересно… Ладно, мы согласны! Я принесу ужин.

– Нет! Не надо, я сама приготовлю.

– Но он уже готов!

– Спасибо, дорогая Кати, я тебя целую, до вечера.

Как только открылась дверь, я выскочила из поезда. Какое счастье – солнце, мистраль, сухой воздух! Я потратила уйму времени, запихивая чемоданы в свою крохотную машинку. А потом мечтала о том, чтобы поскорее доехать, и изо всех сил давила на педаль газа. Что не производило особого впечатления на мою “панду”.

При подъезде к дороге, сворачивающей к “Бастиде”, я притормозила и последние несколько метров еле ползла. Но когда я выключила двигатель, радиатор возмущенно зашумел – я изрядно помучила свою “панду”. Ничего, придет в себя. Я выскочила из нее и вдохнула воздух полными легкими. Подняла голову к небу, но не стала надевать солнечные очки – обожаю, когда меня заливает сияние света. Теперь я на своем месте.

Несколькими секундами позже радость сменилась не менее сильным разочарованием. Автомобиля Элиаса на стоянке не было.

Выгрузив чемоданы и поставив их у себя в комнате, я рискнула подняться к нему: мне было необходимо узнать, написал ли он что-то в мое отсутствие. Да, написал, последняя запись датирована сегодняшней ночью.

Дом Ортанс без нее пуст, и я, как последний идиот, сказал ей об этом. Надеюсь, я не перешел границы. Не смог удержаться и не написать ей. Интересно, чего она ждет от своей поездки в Париж. Встретится ли она с этим типом? Безусловно. У меня нутро сводит при одной мысли. Ночью я не усну. Но вообще-то все это меня не касается, а ее настоящая жизнь именно там. Ничего же не значит, что… Так, стоп.

Я оторвалась от чтения, и на моем лице расцвела улыбка. Какой он смешной! Знал бы он… Я перевернула страницу, утром он снова что-то написал. Я начала читать и после первой же фразы рухнула на пол рядом с кроватью:

“Они уехали, ты можешь вернуться, все извиняются за зло, которое тебе причинили”. Такого я не ожидал. Все деревенские, все мои пациенты сожалеют о том, что произошло, – так мне написали. Они признают, что пошли на поводу у несчастных родителей. Горе лишило их разума, я их понимаю и прощаю, несмотря на то, что они со мной сделали. Они предпочли уехать подальше от этого проклятого места, как они сказали. Похоже, что теперь во мне там нуждаются, ни один врач не соглашается занять мое место. Мой кабинет ждет меня, я даже получил фотографию заново выкрашенного фасада, и мэрия готова его отремонтировать. Что мне со всем этим делать? Мне возвращают мою жизнь. И я должен решить, беру я ее или нет… Теперь все кажется таким простым. Все проясняется… Черная дыра, в которую я угодил, отпускает меня. Способен ли я простить? Думаю, да.

Я закрыла тетрадь, стерла застывшую в уголке глаза слезу. Я была рада за него, теперь он сможет прогнать своих призраков, справедливость восстановлена. Элиас этого заслуживает. Однако меня ужасала мысль, что он может уехать теперь, когда он так важен для меня. С тяжелым сердцем я бесшумно покинула его комнату. Вместо того чтобы нарезать круги по дому, пережевывая события вчерашнего дня и пытаясь оценить место Элиаса в своей жизни, лучше устроить пробежку, подумала я. Мне даже удалось посмеяться над ситуацией: больше всего на свете мне хочется танцевать, мне дано такое право, но я не позволяю себе им воспользоваться, потому что танцевальный зал пока остается вотчиной Элиаса. И мне это нравится.

Когда я собиралась свернуть на шоссе, передо мной выросла его машина. Не повезло.

Элиас затормозил и, широко улыбаясь, опустил стекло:

– Только вернулись и сразу уезжаете?

– Я собралась на пробежку.

Он недовольно нахмурился. Я поспешила объяснить:

– Один врач запретил мне танцевать в саду, вот я и решила побегать по асфальтированной дорожке в лесу.

Он усмехнулся.

– Все в порядке? – спросила я.

– Ваши гости ничего не разбили и, как мне показалось, хорошо выспались.

– Я имела в виду не клиентов, а вас. Все хорошо?

– Да, да.

Он отводил глаза.

– До скорого, и будьте осторожны.

– Обязательно.

Он тронулся с места, а я нет. В зеркале заднего вида я наблюдала, как его машина остановилась перед “Бастидой”, он открыл багажник и вынул из него что-то, чего издалека мне было не разглядеть. Я могла бы оставаться вот так часами, смотреть, как он ходит по участку, радоваться, что он чувствует себя здесь как дома. И мечтать о том, что он не уедет в ближайшие дни. Меня так напугали собственные мысли, что я резко газанула.

Двадцать минут спустя я припарковалась перед Кедровым лесом. Обожаю это место, сколько себя помню. Там царила бодрящая свежесть. Я воспользовалась деревянными барьерами в начале тропинки для растяжки ног. Как же я ждала возможности наконец-то размять их, почувствовать, как натягиваются мышцы бедра, икроножные мышцы. За последние несколько недель мое тело частично утратило гибкость. Я возвращалась к своим привычкам – надела наушники и включила музыку: пусть M83 сопровождает меня на пути возвращения к физическим нагрузкам. Я побежала трусцой.

Вскоре мои мысли обратились к прошлому. Я увидела себя на очередной пробежке в Париже – равнодушной ко всему, никого не замечающей, – ведь я никого не знала и меня никто не знал. Я была полностью поглощена отношениями с Эмериком и своими надеждами. Мне казалось, что я счастлива, но это было не так. Я тешила себя иллюзиями. Мое счастье было поддельным.

На этот раз, когда меня обгоняли дети на велосипедах, гордо подмигивая мне, я им махала рукой и поднимала вверх большой палец. С нежностью задерживала взгляд на немолодых парах, прогуливающихся за ручку, – так могли бы гулять мои родители. Еще я думала о скорой встрече за ужином с Кати и Матье, теперь уж я не буду оглушать себя крепким алкоголем и примитивными танцами, стремясь забыть, что ошиблась дорогой. Жизнь в Париже казалась мне совсем далекой, а ведь я оставила ее только сегодня утром.

Дело было не в Париже, любой другой большой город мог бы стать сценой моих заблуждений. Сцена – подходящее слово, потому что я много лет подряд играла роль. Огюст пытался подсказать мне это, и я, пробегая под вековыми деревьями, наконец-то поняла смысл его слов. Да, я играла разные роли: роль девушки, пережившей без особых последствий самоубийство родителей, стереотипную роль балерины – любовницы женатого мужчины, роль слегка инфантильной учительницы танцев, тушующейся перед партнерами и отказывающейся выдвигать собственные пожелания, поскольку вбила себе в голову, будто главная задача – быть вместе с коллегами, уживаться с ними.

Я полагала, что нужно дождаться, когда я снова смогу танцевать, чтобы вновь обрести себя, но в действительности это оказалось неправдой. Я начала обретать себя как раз таки после травмы. Можно предположить, что вина за падение лежит на моем подсознании. В тот вечер мне было слишком плохо, я чувствовала себя не на своем месте и кем угодно, только не самой собой. А после разрыва связок я избавилась от всех наносных слоев, от всех своих театральных костюмов и образов. Париж. Танцевальная школа. Бертий и Сандро. Эмерик. Тут я заметила, что больше не бегу. Я замедлила бег, сама того не желая, и теперь шла в удобном для себя темпе. Отныне никто и ничто не помешает мне прислушиваться к себе.

На обратном пути в “Бастиду” я была словно в дурмане, чувствовала себя сменившей кожу и удивительным образом умиротворенной тем, что только что поняла и решила. Невзирая на массу неизвестных, я знала, в каком направлении хочу двигаться, и была твердо намерена не возвращаться назад. Многое из упущенного уже не вернуть, однако я еще могла вернуть свою жизнь. Только от меня зависит, сделаю ли я ее более красивой, более искренней.

Элиас был в “Бастиде”. В животе завязался тугой узел, ноги задрожали – так бывало всякий раз, когда я знала, что он где-то рядом, но лишь совсем недавно я позволила себе это осознать. Как же странно все вышло: жизнь застала меня врасплох, и я подчинилась воле случая, организовавшего для меня встречу.

Эмоции зашкаливали, поэтому я направилась к дому, не пытаясь пока что встретиться с Элиасом. Он окликнул меня, когда я открывала дверь:

– Ортанс?

Я обернулась. Он стоял в нескольких метрах от меня, в своем обычном рабочем виде: обнаженный торс, джинсы, поношенные кроссовки. Меня бросило в жар.

– Все в порядке?

– Да-да, – ответила я, слегка оглушенная.

– Ладно, тем лучше… Тогда я вернусь к ремонту. Он быстро продвигается.

– Ой, супер, спасибо, – ответила я, все еще не придя в себя.

Его взгляд неожиданно посерьезнел, и я решила, что он сейчас что-то скажет – возможно, объявит о своем отъезде, – но ничего не произошло, и после недолгого молчания он развернулся и быстро ушел. Я бросилась вдогонку и подбежала, когда он уже был практически на месте.

– Элиас!

Он резко обернулся:

– Да!

Я преодолела последний шаг, разделявший нас.

– Сегодня вечером придут Кати и Матье. Поужинаете с нами?

Я ничем не рисковала – Матье он очень нравится, Кати любит всех, а когда она готовит на троих, на четверых хватает с избытком. Что до меня, то я очень хотела, чтобы он к нам присоединился. Элиас опустил глаза, и от его молчания мне стало не по себе.

– Может, у вас уже что-то намечено? – прошептала я.

Его лицо осветилось лукавой улыбкой.

– Ну да, у меня здесь столько знакомых… Просто мне бы не хотелось навязываться, у меня такое впечатление, что с момента своего приезда я только и делаю, что захватываю ваше жизненное пространство, а так не годится…

Он начал захлопывать створки своей раковины, я не могла этого допустить. Надо больше узнать о нем и извлечь пользу из того немногого, что мне известно. Я заглянула ему в глаза и пошла ва-банк:

– А если я скажу, что хочу, чтобы вы были с нами?..

– Я отвечу, что тоже хочу этого.

– Тогда вопрос решен, – весело сказала я.

Я попятилась, не отрывая от него взгляда:

– Не работайте допоздна.

– До скорого…

Я ушла, легко ступая по садовой дорожке. Но, едва войдя в дом, зажала ладонью рот, чтобы сдержать избыток чувств, кровь в висках стучала быстро-быстро. Получается, я вновь стала собой, и потому мне удалось посмотреть на Элиаса и увидеть его, сделать шаг ему навстречу. И наверное, по той же причине он первым сумел действительно затронуть глубины моей души.

Я заперлась в комнате родителей и просидела там до вечера. На меня и так уже обрушилось множество откровений, но я знала, что должна раз и навсегда осознать и принять их отсутствие. Я ступила на этот путь, когда приехала и поняла, что обязана взять “Бастиду” под свой контроль, что она не может оставаться исключительно домом моих родителей. Теперь я займусь их комнатой и тем самым превращу родительскую усадьбу в свой дом. Да, конечно, это дом, в котором я выросла, но сегодня он должен стать тем, где я, быть может, останусь жить. Я открыла окно и села на кровать, рассеянно поглаживая стеганую поверхность покрывала, запоминая каждую деталь, все пережитое, что было связано с этим местом. Еще немного, и я все здесь переделаю, чтобы избавиться от последнего барьера, мешающего мне двигаться вперед. Их комната превратится в мой кабинет.

Я потеряла представление о времени, когда открыла шкаф и стала вынимать из него все вещи подряд.

В начале вечера, ближе к семи, вдали послышался голос Элиаса, он с кем-то разговаривал, наверняка с нашими гостями. Я перестала разбирать вещи и упала на кровать, чтобы разрешить себе помечтать. С Эмериком я такого никогда не проделывала. Да, я лежала и мечтала о том, как Элиас останется, как он будет жить здесь и со мной. Одновременно я посмеивалась над своим превращением в сентиментальную девочку-подростка. Он позвал меня, и я встала с постели. Голова слегка кружилась. Я подошла к входу, где он, как я и предполагала, стоял с приехавшими накануне клиентами. Он улыбнулся, не отводя от меня глаз.

– Оставляю вас с Ортанс. Хорошего вечера.

Пара горячо поблагодарила его за прием: как я погляжу, он умеет покорять людей своей сдержанностью и приветливостью. Покончив с благодарностями, гости повернулись ко мне. Совершенно не знаю, о чем я им рассказывала, но, судя по всему, им это нравилось. Я же следила за Элиасом, который поднимался к себе в комнату. Я извлекла из недр памяти маршрут до ресторана в Руссильоне, где они заказали столик. После чего они тоже ушли. Пора было готовиться к приезду Кати, Матье и Макса, а ведь я о них едва не забыла. Я заперлась в ванной и долго стояла под прохладным душем. Затем надела длинное платье с открытыми плечами, которое носила только здесь, и сандалии. Не стала сушить волосы, а лишь вытерла их полотенцем, причесала щеткой и позволила дальше жить своей жизнью, хоть и подозревала, что скоро они начнут торчать как попало. Удовольствовалась штрихом карандаша на веках и тушью, а больше краситься не стала – хотела оставаться естественной. И в этот момент я знала, что думаю только о себе, а не стремлюсь понравиться Элиасу – в любом случае у меня не было ни малейшей идеи насчет того, что именно ему нравится, – или играть какую-то роль. С неустанной битвой за соблазнительность покончено. Хочу всегда оставаться такой, какая я есть. Отныне я нуждалась только в этом – жить сообразно собственным представлениям, вести себя и поступать естественно, а не адаптироваться к пожеланиям окружающих. Я покинула свое убежище и отправилась на кухню готовить вино и закуски для аперитива.

– Могу я вам помочь?

Я вздрогнула. Он тоже был только что из душа и надел к джинсам белую рубашку навыпуск. В таком наряде я его видела впервые, и он ему очень шел.

– Мне нужно только достать из буфета четыре бокала и принести бутылку из подвала. Сегодня вечером повар у нас Кати.

Он насмешливо ухмыльнулся и подошел ко мне:

– У вас большой талант: приглашаете на ужин друзей, а всю грязную работу сваливаете на них. Я восхищен! Сам бы я никогда на такое не решился!

Я расхохоталась:

– Вот и не угадали. На самом деле Кати пригласила меня в гости, а я предпочла, чтобы мы встретились здесь, она согласилась, но при условии, что сама займется готовкой.

– А почему вы отказались от приглашения?

– У меня тут дела, да и за чайные ложки я волнуюсь.

Настала его очередь рассмеяться. Бог мой, каким сияющим он становится, когда смеется.

– Пойдем на улицу? – предложила я.

Элиас открыл бутылку, пока я заполняла поднос бокалами и закусками к аперитиву. Он вежливо пропустил меня вперед, и мы вышли в сад. Мы устроились рядом на диване, я подогнула ноги под себя. Он протянул мне вино. Чокаясь, он не стукнул своим бокалом по моему, нет, он осторожно дотронулся до него. Звон был едва слышен. Мы выпили по глотку, не отрывая друг от друга глаз. Полуобернувшись ко мне, он отодвинулся вглубь дивана и оперся щекой на ладонь, но совсем не от усталости. Я почему-то сразу подумала, что у него очень спокойно на душе.

– И как там, в Париже?..

Я оценила внимание, с которым он ждал моего ответа.

– Я закончила уборку, начатую несколько недель назад…

Он с облегчением выдохнул:

– Это пошло вам на пользу?

– Да… вот только скажите, это был вопрос доктора? – Его реакция позабавила меня.

Он поднял голову и опустил руку на спинку дивана, совсем рядом с моей. Серьезно посмотрел на меня и долго не отпускал мой взгляд.

– Нет, не доктора…

Мое сердце пропустило удар. На его лице была улыбка, и в ней светилась невообразимая нежность. Я почувствовала, как его пальцы пробежали по тыльной стороне моей ладони. Время остановилось, а я не могла оторваться от его глаз, и все мое существо сосредоточилось на его ласке, от которой трепетала моя кожа, а заодно и все мое тело. Меня охватило безумное желание, из тех, что делают пьяной, влюбленной, дарят ощущение, что ты нашла свое место. Я хотела, чтобы это мгновение никогда не кончалось. Все мечтают пережить такое хотя бы раз в жизни.

Вдалеке раздался шум автомобиля, хлопнули дверцы, но, если честно, я вообще ничего не слышала, и мира вокруг для меня не существовало. Элиас не переставал гладить мои пальцы, он вглядывался в меня еще более упорно, словно стремясь защитить, спрятать под стеклянным куполом, который он только что создал специально для нас.

– Крестная!

Воздух снова заполнил наши легкие, и это было больно, я бы хотела еще долго оставаться в безвоздушном пространстве. А потом Элиас в последний раз провел пальцами по моей руке, и все закончилось. Я отлепилась от его взгляда и встала. Прошла рядом с ним и присела на корточки, чтобы обнять Макса.

– Иди ко мне, мое сокровище!

Я изо всех сил цеплялась за крестника, чтобы вернуться к действительности, прочно стать на землю.

– Отнесу-ка я все на кухню, – пропела Кати.

Я перестала жмуриться и освободила Макса из объятий. Когда я поднялась, мне показалось, что меня шатает. Матье, сам того не заметив, помешал мне потерять равновесие, когда обнял, здороваясь. От трех его смачных поцелуев у меня зазвенело в ушах. Он отпустил меня, а потом настала очередь Кати, которая взяла меня за плечо.

– Какая ты сегодня красивая! – воскликнула она. – Сто лет не видела тебя в этом платье!

Тут она наверняка заметила мое мечтательное, отстраненное выражение лица, поскольку заинтригованно прищурилась.

– Привет! – завопил Матье.

Элиас подходил со стороны бассейна с сигаретой во рту, почесывая затылок. Он поискал меня глазами, нашел, в них промелькнула тысяча разных посланий, и только после этого он перевел их на Матье. Кати в свою очередь тоже направилась к нему, не преминув покоситься на меня. Они поцеловались, а я едва сдержала смех. Мы с Элиасом еще не поднялись на эту ступеньку. Кати познакомила его с Максом, Элиас присел рядом с ним, сказал что-то, чего я не расслышала, и взъерошил мальчику волосы.

– Я пригласила Элиаса поужинать с нами, – сообщила им я.

– Но это само собой разумеется, – удивился Матье. – Давайте выпьем!

Я не сразу выбрала себе место за низким столиком. Мне хотелось сесть напротив Элиаса, чтобы все время смотреть на него, рискуя, что все остальное пройдет мимо моего внимания, и одновременно я хотела быть рядом с ним, чтобы чувствовать, что он тут, со мной, правда, и в этом случае мне бы не удалось сосредоточиться на друзьях. Кати подарила мне путь к отступлению: теперь выбор за меня сделает случай.

– Можно я включу Максу мультики? – спросила она.

– Да! Конечно! Сиди здесь, я сама все сделаю. Пошли! – позвала я крестника.

Несколькими минутами позже он сидел перед экраном, на котором шла игра “Форт Боярд”, а я пообещала, что ничего не скажу маме. Для того и существуют крестные. Я собиралась уйти, когда почувствовала, что мы не одни. Мне не нужно было его видеть, достаточно было его присутствия в комнате. Я оставила крестника и подошла к Элиасу.

– Мы забыли лед, – сообщил он.

– Кати предпочитает розовое со льдом.

– Похоже на то…

Мы еще немного приблизились друг к другу.

– Все в порядке? – обеспокоенно спросил он.

– Да…

Обеспокоенность сменилась улыбкой.

– Может, это покажется глупым, но не пора ли нам перейти на ты?

Я усмехнулась, глянув на него из-под ресниц:

– Вообще-то я не привыкла обращаться на “ты” к клиентам “Бастиды”, но… с другой стороны, ты теперь не совсем клиент.

– Возвращайся к друзьям, я сейчас приду.

Он скрылся на кухне. Я шла на террасу, и мне казалось, будто я перемещаюсь по воздуху. Кати похлопала по месту на диване рядом с собой, до их прихода там сидел Элиас.

– У тебя все хорошо? – шепотом осведомилась она.

– Да… даже очень хорошо.

Мой голос удивил меня саму: он был спокойным, мягким, едва ли не томным. Вернулся Элиас. Мы чокнулись, и я обрадовалась, что нужно, следуя неписаному правилу, смотреть в глаза тому, с кем чокаешься, хотя мне было невероятно трудно оторваться от Элиасовых глаз.

– Как концерт? – спросила Кати.

– Все прошло прекрасно, полный успех.

– Ты расстроилась, что не участвовала в подготовке?

– Да, но не так, как тебе могло показаться…

– То есть?

– Я собираюсь скоро опять вернуться к танцам, и я еще с тобой об этом поговорю… думаю, тебе понравится.

Сейчас не время рассказывать о моем проекте. Матье толкнул локтем Элиаса и заодно перебил нас:

– Она учительница танцев…

– Я знаю…

Периферическим зрением я поймала взгляды, которые на меня бросала Кати, в них все явственнее сквозило любопытство. Я их проигнорировала.

– Тебе придется попотеть, чтобы доделать танцзал, – напомнил Матье в ответ Элиасу.

– Это правда, что ты занимаешься ремонтом? – Кати была заинтригована.

– Сегодня вечером закончил.

– Спасибо, – прошептала я.

– Вот это результативность! Да, надо что-нибудь придумать, чтобы удержать тебя в конце сезона! – воскликнул Матье. – Ты всегда найдешь работу в здешних краях!

Резкое возвращение к действительности. Элиас сжал кулак, осторожно покосился на меня, а в его кривой ухмылке промелькнула грусть. Жизнь остановилась. Он здесь проездом… Завершив ремонт, он тем самым освободился от одного из своих обязательств. К тому же теперь он мог вернуться домой. Как долго Матье будет нуждаться в его услугах?

– Давайте не строить замки на песке, – ответил Элиас.

– Ты чем-то еще занимаешься, кроме вырубки деревьев с моим мужем? – полюбопытствовала Кати.

Вопрос логичный, однако вместо ответа он может захлопнуться как устрица.

– Я шатаюсь по стране и попутно выполняю разную мелкую работу, чтобы было на что жить. Но я нигде так надолго не задерживался!

– Правда? А здесь хорошо! – В голосе Матье прозвучала гордость, развеселившая меня.

– Какой тут у нас ура-патриот, оказывается! – подколола мужа Кати.

Все оценили ее шутку.

– Эй, Ортанс! – позвал меня Матье. – Он хоть прилично все делает?

– Не знаю, еще не видела.

– Да ладно!

– Буду инспектировать завтра.

Элиас мне улыбнулся.

– О’кей, а пока разрешишь мне прямо сейчас оценить?

– Валяй, только мне ничего не говори!

– Ты какая-то прикольная сегодня вечером! – заметил, вставая, Матье и добавил, обращаясь к Элиасу: – Устроишь мне экскурсию?

– Пошли.

Я следила за ними, пока они не исчезли за углом дома, после чего вздохнула.

– Могу я узнать, Ортанс, что происходит?

Я опустила голову и сделала глоток вина:

– Не знаю, не могу объяснить.

Я боялась на нее посмотреть.

– Ау! Это я, Кати, если ты забыла. Мне можно все рассказывать.

Я кое-как справилась с внутренним ликованием и подняла глаза на нее, мою милую, нежную Кати.

– Я ничего не понимаю, честное слово… Все случилось так быстро, что я даже не заметила как. Еще совсем недавно я рыдала из-за другого мужчины… А тут вдруг…

Она обхватила ладонями мое лицо:

– Ты ничего не ждала от своих отношений с Эмериком и ни на что не надеялась с того самого момента, как они начались! То, что я сейчас скажу, наверняка покажется тебе слишком жестким, но вы с Эмериком никогда не были парой.

– Я знаю…

– Однако в эти полчаса мне странным образом показалось, будто сейчас передо мной настоящая пара, ты и Элиас… Тем не менее я чувствую, что пока между вами ничего не было.

Она хитро ухмыльнулась. Я ответила ей тем же, после чего пожала плечами:

– Но какой во всем этом смысл? Он уедет…

– Я слышала другое: пока еще ничего не известно. И сейчас он кажется более счастливым, чем когда я его встретила в первый раз.

– Думаю, да…

– Тебе известно о нем несколько больше?

Я кивнула.

– Ну?

– Не имею права говорить…

Как я могла его предать?!

– Хочешь, Матье так его обработает, что он останется здесь до конца жизни? Ты только скажи мне, и он с удовольствием за это возьмется.

Мы хором прыснули.

– Все, хватит болтать глупости, пошли накрывать на стол.

За ужином у нас было прекрасное настроение, все непринужденно общались и веселились, а мы с Элиасом переглядывались. Царило полное согласие: Матье и Кати ничего не знали об Элиасе, видимая связь между нами вроде бы отсутствовала, но они явно приняли его. Просто фантастика. Я не чувствовала никакого смущения, никакой неловкости, никаких сбоев, которые могли бы меня огорчить. Единственное, что лишало меня спокойствия, это мысль о его отъезде. За десертом мне пришлось выйти из-за стола, чтобы встретить вернувшихся из ресторана гостей. Элиас догнал меня еще до того, как я успела с ними заговорить.

– Матье отправил меня за следующей бутылкой вина.

– Он переложил эту обязанность на тебя? Обычно он сам с ней прекрасно справляется.

Было так странно говорить ему “ты” и в то же время так естественно. Его губы сложились в смущенную улыбку.

– На самом деле я не оставил ему выбора…

Мы помолчали.

– Ну, я пойду…

– Думаю, это будет правильно.

Заходя в дом, он задел меня, его рука дотронулась до моей, и это отнюдь не было случайно. На мгновение у меня снова прервалось дыхание.

Когда Кати и Матье собрались домой, Элиас не пошел со мной провожать их. Матье многозначительно подмигнул мне. Несмотря на грубоватые повадки бирюка, он все быстро схватывал. Перед тем как сесть в машину, Кати нежно поцеловала меня в щеку, но ничего не сказала. Да это было и ни к чему. Когда они растворились в ночи, мое сердце отчаянно колотилось, но меня затопило блаженство. Я вернулась на террасу. Элиаса там не было. Я поискала его в саду, но так и не нашла. А потом услышала его дыхание совсем близко, за своей спиной. Я засияла.

– Мне показалось, ты ушел спать…

– Ты бы этого хотела?

– Нет… думаю, ты все правильно угадал.

Его ладонь легла на мою руку, осторожно поднялась к плечу. Я повернулась к нему. Надо бы спросить, скоро ли он сбежит, надо бы сказать, что я все знаю, но у меня не получалось. Ни за что бы не поверила, что такое возможно. Мне бы никогда не пришло в голову, что однажды Эмерик станет лишь частью прошлого. Мне нужен был только этот замкнутый мужчина, такой нежный и трогательный по отношению ко мне. В этот момент вся моя вселенная свелась к нему одному. Обеими руками я схватила его сжатый кулак. Он не противился и придвинулся еще ближе. Наши пальцы переплелись.

– Я боюсь, Ортанс. Боюсь того, что на нас свалилось.

– Я тоже, но мне кажется, еще больше я боюсь пройти мимо.

Он осторожно обвил рукой мою талию. Я бы не сумела определить, кто первым, он или я, раскрыл губы для поцелуя. Мы просто стали целоваться, одновременно. Это был лихорадочный поцелуй, наши губы искали друг друга, мы были неловкими, изрядно напуганными и потерявшими голову от того, что с нами происходит. Однако я чувствовала, что это было самое прекрасное из всего, что я когда-либо давала или получала. Не произнося ни слова, но крепко держась за руки, мы направились в мою комнату. Он осторожно закрыл дверь и потянулся ко мне. Я отступила к кровати, он двинулся за мной. Я не отводила от него взгляда, и полумрак мне не мешал. Наша любовь была такой же лихорадочной, как и наш первый поцелуй. Она была неловкой, нежной и мощной одновременно. Мы не отрываясь смотрели друг на друга, наше дыхание сбивалось, мы были изумлены, потрясены теми чувствами, тем удовольствием, которое дарили друг другу. С ним я открывала для себя другую форму желания и наслаждения, которые намного превосходили и сам секс, и его качество. Когда мы с Элиасом впервые открывали друг друга, мы были единым целым.

Мы долго лежали обнявшись, не в состоянии оторваться друг от друга; он целовал мои щеки, губы, нос, плечи, я гладила его спину, волосы, новый порез на подбородке.

– У меня впечатление, будто я этого никогда не знал, – шепотом признался он. – Никогда раньше мне не было так хорошо.

– Даже не догадываюсь, куда это нас заведет, но я не хочу, чтобы ты уезжал. Не говори больше о своем отъезде, как сегодня вечером.

Он напрягся, я сделала ему больно, напомнив о том, о чем он не хотел думать. Но промолчать я не сумела, слишком важно мне было удержать его.

– Пока что я здесь…

Ночь мы провели, тесно обнявшись, не отпуская друг друга. Он не сбежал, словно вор, он жил и наслаждался каждым мгновением рядом со мной. Я спала, но чувствовала его руку на себе, на своем животе, на бедрах. Когда он попытался убрать руку, я ее не отпустила.

– Ты уже не спишь? – тихо спросил он.

– Сплю, но ты же уходишь…

– Нет, я не ухожу, но мне кажется, пора готовить завтрак …

– Может, пусть они сами разбираются?

Элиас засмеялся, уткнувшись мне в шею, и я прижала его руку к себе, мне нравилось просыпаться вместе с ним, чувствовать, что он счастлив и ему хорошо со мной. Он неожиданно притих.

– Что случилось?

– Булочник.

И впрямь вдали слышался шум мотора.

– Лежи, я сам.

Элиас встал, натянул джинсы и подошел к двери. Перед тем как открыть ее, он обернулся ко мне:

– Так легко поверить…

Я окончательно поняла, что счастлива. Он был прав.

– Да…

Он ушел. Я услышала, как он открывает входную дверь, здоровается с доставщиком, принимает хлеб и сдобу, словно делал это всю свою жизнь, как будто был у себя дома, как будто мы вместе, рука об руку, занимались нашим общим пансионом. Однако все это из области фантазий… Похоже, у меня открылся особый дар – воображать жизнь, которой никогда не будет в действительности. Мгновенно верить в возможности, не имея перед собой никаких конкретных подтверждений. Первое доказательство тому – мои отношения с Эмериком. А второе – не та ли легкость, с которой я последовала за Элиасом, зная, что он может уйти в любой момент?

В столовой уже собрались гости, одетые для прогулки и заказывающие Элиасу чай и кофе. Он успел подняться к себе в комнату и надеть майку. Гости поздоровались и тотчас утратили интерес ко мне. Элиас выразительно посмотрел на меня, и я пошла на кухню варить кофе и кипятить воду. Несколько минут спустя, когда я снова нырнула в мечты о возможном невозможном, руки Элиаса опустились на мои бедра, он прижался к моей спине, я крепко зажмурилась, потрясенная естественностью происходящего между нами и отсутствием стеснения, обычного после первой ночи любви.

– Чем быстрее мы их обслужим, тем быстрее они оставят нас в покое, – шепнул он мне на ухо.

Я хихикнула, повернулась к нему и поцеловала в губы.

– Поспешу их спровадить, – с энтузиазмом подхватил он.

– Первый раз вижу, как ты завтракаешь чем-то кроме кофе! – Я с удовольствием наблюдала, как он вгрызается в свежий круассан.

Наши отдыхающие наконец-то ушли на прогулку. Оставшись одни, мы сели завтракать в саду. Как делали это каждое утро.

– Запишешь на мой счет!

Я хлопнула его по плечу:

– Болтун!

Он притянул меня к себе, я уткнулась носом ему в шею и крепко обняла его. Я слышала, как вдали шумит листвой оливковое дерево моих родителей, и чувствовала их ближе, чем когда-либо раньше. Элиас молчал и только счастливо вздыхал. Нам обоим было просто хорошо. Я позволила себе подумать: обычная жизнь двух влюбленных – воскресный завтрак после субботнего вечера в компании друзей и ночи любви. Мы приручили повседневную рутину, еще не успев полноценно прожить рождение чувств. Как будто все проделывали задом наперед. Я вспомнила слова Кати о том, что она увидела в нас пару. У меня же было впечатление, будто я открываю с ним семейную жизнь и даже живу ею. Я прижала к себе обнимающие меня руки и положила на них ладони. Он вдохнул запах моей кожи, волос.

– Хорошо пахнешь, – шепнул он.

Я улыбнулась и подняла к нему лицо. Он погладил меня по щеке, отбросил со лба волосы и нежно посмотрел на меня. Я не сумела выдержать его взгляд, потому что была слишком взволнована.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил он.

– Ничего… просто в это невозможно поверить. Не нужно бы мне это говорить, но мне так хорошо с тобой, Элиас… Я тебя напугаю…

– Ты меня напугаешь, ну а я приведу тебя в ужас… Ты – последнее, чего я ожидал… Мне кажется, что с тобой я возрождаюсь, что твое появление в моей жизни дарит мне второй шанс.

– Почему второй шанс? – не удержалась я.

Он помолчал, собираясь с силами.

– До того как я отправился колесить по дорогам, как ты это называешь, у меня была жизнь, которая мне нравилась и устраивала меня… За несколько недель до того, как я очутился здесь и встретил тебя, я думал, что так и буду жить дальше – кочевать с места на место в одиночестве… И вот к чему я сегодня пришел.

От его слов у меня перехватило дух, я сделала круглые глаза.

– Согласись, если речь идет о внушении ужаса, пальма первенства за мной! – попытался он пошутить.

– Ты ошибаешься, меня это не пугает…

И я поцеловала его, чтобы удержать рядом с собой, потому что вдруг опять запаниковала при мысли, что он может сбежать.

Глава пятнадцатая

Днем в “Бастиде” было по-прежнему пусто, и мы снова пошли в мою комнату. Я лежала обнаженная в его объятиях, глядя в сад – окно было широко распахнуто, получалось, что мы занимаемся любовью на природе. Я вдруг почувствовала прилив энергии, мне захотелось действовать. Я насытилась любовью, наслаждением, нежностью. Кровь громко стучала в моем теле, сердце, голове – пришло время.

– Элиас?

– Да…

– Отведешь меня в танцевальный зал?

– Когда скажешь…

– Сейчас!

Я повернулась к нему и поцеловала. Потом поднялась и стала рыться в шкафу. Вытащила короткие легинсы и боди. Собираясь, я слышала шорох одежды, которую надевал Элиас. Когда мы были готовы, я попросила его подождать пару минут и побежала в ванную за бинтом. Потом вернулась в комнату и тщательно забинтовала щиколотку, а он сосредоточенно и внимательно наблюдал за моими действиями.

– Только для твоего спокойствия, – заметил он.

Элиас протянул мне руку, я молча взяла ее, и мы отправились в танцевальный зал. Как же я волновалась – я снова буду танцевать! – и было страшно, что у меня ничего не получится, что танец покинул меня, ведь столько всего изменилось с тех пор, как я сделала последние балетные движения. А еще я думала о папе, о его любви ко мне, здесь раньше все было пронизано его духом. Не исчезло ли все это после того, как папино место в зале занял другой человек? Я не жалела о том, что поручила ремонт Элиасу. В особенности в последние часы и даже дни. По моим ощущениям, это было настоящим озарением, когда мне пришло в голову, что даже если Элиас в конце концов уйдет и мы не сможем проделать часть пути вместе, все равно именно он должен возродить этот зал. Я ушла в свои мысли, и тут он вдруг резко остановился на полпути. Я беззвучно спросила его, в чем дело. Его лицо было напряженным.

– Ортанс, пожалуйста, скажи мне, если тебя что-то не устроит, если ты захочешь, чтобы я переделал какие-то вещи.

– С какой стати меня что-то не устроит?

– Надеюсь, ты права…

Когда мы были в трех метрах от застекленной стены, я предложила:

– Давай ты закроешь мне глаза и проводишь внутрь?

Он усмехнулся, просьба его позабавила. Стоя за моей спиной, он осторожно приложил ладони к моему лицу, чтобы я ничего не видела, и медленно, шаг за шагом, повел меня к двери. Я охотно подчинялась, полная доверия и без малейшей опаски. Перед порогом он шепнул мне, что надо поднять ногу. И вот я вошла в зал. Мы сделали вместе еще несколько шагов, и я поняла, что он направляет меня к центру помещения. К горлу подкатил комок, я вспомнила родителей. Как бы они к этому отнеслись? Я дрожала словно осиновый лист. Здесь пахло, как раньше, но добавились легкие штрихи свежей краски, ушел запах пыли, зато заметнее стал успокаивающий аромат старого камня с явственно ощутимыми нотками свежей зелени. Как ему это удалось?

– Я все время работал с открытыми окнами, – тихо сказал он, словно отвечая на незаданный вопрос.

Я схватила его ладони:

– Спасибо.

Он отвел руки от моего лица, но я не поднимала ресницы и только почувствовала, что Элиас отошел от меня. Я подождала еще, чтобы немного успокоиться. Веки дрогнули, и я увидела себя в большом зеркале. Я была не похожа на ту, чье отражение появилось в нем, когда я вошла сюда пару месяцев назад вместе с Кати. Я была бодрее, лучше выглядела, больше не прятала глаза, в них появилась решительность. В зеркале отражался и маленький рай, подаренный мне папой. Стены были отремонтированы, стали белыми и излучали свет, паркетный пол сиял, но не скользил – это угадывалось, так что я могла не опасаться, что упаду. Я подняла голову – балки были выкрашены так же, как их изначально выкрасил папа. Однако мы с Элиасом этот вопрос больше не обсуждали, он все решал сам. Я повернулась к противоположной стене – там были развешаны фотографии. Охваченная волнением, я подошла ближе. После смерти родителей я сняла их и в приступе ярости засунула в шкаф. Теперь на стене висели мои снимки с Кати, сделанные прямо здесь, в зале, или на спектаклях в наши лицейские времена, фотографии с моих просмотров и конкурсов, фото номеров с моим участием, занятий в школе Огюста, с Бертий и Сандро, фото, запечатлевшие открытие танцевальной школы и первые летние курсы в “Бастиде”, когда мои родители еще были живы. Был один снимок папы с мамой – он держит кларнет, а она смотрит на него с восторгом и любовью.

Я повернулась к Элиасу: стоя возле стеклянной стены, он наблюдал за мной. Я молча, едва шевеля губами, спросила его, почему он сделал это. Он как будто огорчился.

– Мне пришлось освободить шкаф, а чтобы ошкурить стены, я вытащил гвозди… Потом я сказал себе, что ты, возможно, захочешь, чтобы фотографии вернулись на свое место…

Он замолчал, увидев, что я бегу к нему, я повисла у него на шее и сжала его крепко-крепко, пыталась смять в объятиях, втянуть его в себя, чтобы мы стали единым целым навсегда. Его способность мгновенно взволновать меня, затронуть за живое, сбивала с толку, казалась мне нереальной.

– Спасибо, ты даже не представляешь себе, что сделал… Ты вернул залу его душу. Теперь здесь все озарилось светом.

Я чуть отодвинулась и прижала ладони к его щекам, мои глаза были полны слез, и мне пришлось взять себя в руки.

– Элиас, есть слова, которые я бы хотела тебе сказать, для них еще не пришло время, они еще слишком сильные, но я клянусь тебе, они живут во мне…

– Не говори ничего… Сохрани их пока для себя… Я не готов их услышать.

На его лице промелькнуло сомнение, он боялся, я боялась тоже… Я поцеловала его, но он быстро прервал наш поцелуй.

– А теперь я оставлю тебя одну.

Он был прав, нельзя все смешивать, я должна закончить начатое.

– Да… так будет лучше. Однажды я станцую для тебя, но не сейчас.

– Нам некуда торопиться, и, как мне кажется, тебе нужно танцевать для себя, а не для кого-то другого, не важно, впрочем, кто это будет…

Как это у него получается, откуда он так хорошо знает меня?

– Спасибо…

Он просиял, отступил на несколько шагов, он был рад за меня, не ждал ничего взамен, а мое счастье дарило ему радость.

– До скорого…

Он исчез, и я осталась лицом к лицу с самой собой. Сейчас я вернусь к танцам, вернусь к своей страстной любви, к своему искусству, не даря его в первое время никому, не стремясь что бы то ни было доказать, разве что себе. Несмотря на нестерпимое желание высвободить тело и эмоции, я сдержалась и приступила к строгому, четкому, методичному и постепенному разогреву. Проделав необходимые упражнения, я через полчаса смогла даже завершить их полным шпагатом. Я любила этот жар, заливающий бедра, подступающая боль была благодатной, доставляла удовольствие, и я мысленно послала безумному профессору свои глубокие извинения.

Да, иногда боль полезна, спасительна. Наконец-то я почувствовала себя живой. Теперь я готова. Не беспокоясь о том, что кого-то потревожу, я включила музыку на большую громкость. Стала перед зеркалом. Втянула воздух до самого донышка легких. Отдалась на волю импровизации, сделала первый шаг и с этой минуты утратила представление о времени, унеслась далеко, очень далеко. Я танцевала и танцевала, позволяя рукам и ногам двигаться широко и с размахом, я делала прыжки, максимально выгибалась, держась руками за станок, даже выполнила несколько маленьких пируэтов, следя за тем, чтобы не перестараться. Я вновь обретала уверенность, вдыхала запах танцевального пола, ласкала его грациозными движениями, надеясь, что они действительно грациозные. Мне дышалось так хорошо, обычная после долгого бездействия одышка не беспокоила меня, я принимала ее не просто терпеливо, но даже с удовольствием. Мое тело жило, источало здоровый пот, это был пот физического усилия, удовольствия, адреналина, который придавал мне бодрости.

Продолжая танцевать и ни на минуту не останавливаясь, лишь немного снижая темп, чтобы не выдохнуться, я плакала и смеялась. Это были слезы прощания. Прощания с Эмериком, ушедшим из моей жизни, – он подарил мне счастье, грусть, злость, из-за него я потеряла три года, но я больше не жалела о нашей истории, потому что она стоила того, чтобы ее прожить. Еще я лила ностальгические слезы, так как скоро попрощаюсь и с танцевальной школой, с Бертий и Сандро. И наконец, я посвящала свои слезы Огюсту, который оказал мне доверие, всегда меня поддерживал и, главное, вернул мне свободу.

Слезы смешивались со смехом, потому что я была безмерно счастлива – танцевала лицом к природе, солнцу, деревьям, терзаемым мистралем, в душном горячем воздухе родного дома. Меня больше не преследовали разнообразные страхи: страх утраты, страх не быть любимой. В последние недели я разобрала свою жизнь по кирпичику. Сегодня я начну строить. Строить свое будущее. Жить ради себя и так, как я считаю нужным.

И пусть Элиаса рядом не было – я знала, что он достаточно деликатен и, обещав оставить меня одну, не нарушит своего слова, – я все время думала о нем. Как этот человек всего за несколько недель, с помощью нескольких слов и нескольких взглядов сумел сделаться самым важным для меня? Я была готова открыть ему все двери в свою жизнь, причем не раздумывая, ничего не анализируя и с полным доверием.

Даже если он даст задний ход и бросит меня, решения, которые я сейчас принимала, все равно останутся неизменными. Я не перестану жить любовью или надеждой на любовь. Я протяну ему руку, надеясь, что он возьмет ее, поможет мне изгнать его призраков, излечить его, как он помог излечиться мне и сделал это легко и просто, так, что мы этого даже не заметили.

В конце концов я остановилась, но сразу же начала мечтать, как приступлю к занятиям завтра. Я измоталась, но одновременно воспряла духом. Я перешла к тщательной растяжке для расслабления мышц – не хватало мне схлопотать крепатуру на следующее утро, – а потом вышла на свежий воздух, торопясь побыстрее поделиться с Элиасом всем, что сейчас пережила.

Я побежала его искать. Возле дома никого. Я прислушалась, не доносятся ли какие-нибудь звуки со второго этажа – вдруг он у себя в комнате, – но опять ничего не услышала. Перед тем как приступить к поискам в саду, я надела свитер, чтобы не простыть. Промелькнувшее опасение выгнало меня на стоянку, и, как выяснилось, я правильно угадала. Все дверцы его машины нараспашку, крышка багажника поднята. Вокруг стояли сумки и коробки, и он с ними возился. Несколько минут я наблюдала за Элиасом: он, похоже, торопился, был сосредоточен, ни на что не отвлекался. Я направилась к нему, и пара сухих веток хрустнула под моими ногами. Элиас не реагировал, он ничего не слышал. Куда он унесся мыслями? Возможно, готовил свой отъезд – танцевальный зал отремонтирован, он провел со мной ночь, больше ничего его не удерживает, а дома его ждут. Тем не менее это предположение показалось мне невероятным и полностью противоречило тому, что мне удалось узнать о нем.

– Что ты делаешь? – спросила я, когда до Элиаса оставалось меньше метра.

Он резко выпрямился и обернулся ко мне. Какое-то время смотрел на меня, потом усмехнулся:

– Не могу ничего найти в своих вещах, надо навести хоть какой-то порядок.

– Зачем?

Мне не удалось скрыть страх в своем голосе. Он подошел вплотную и обнял меня.

– Потому что мне нужно было чем-то себя занять, пока тебя не было… вот и все.

– Я кое о чем подумала.

– Говори.

– Ты мог бы освободить свою комнату и перенести свои сумки в мою.

Предложение ему не понравилось.

– Ты же знаешь, я сплю мало или вообще не сплю, не хотелось бы тебя беспокоить каждую ночь…

– Предпочту чувствовать, как ты ворочаешься в постели, но не подниматься к тебе на второй этаж. И потом, кто знает? Может, со мной ты будешь лучше спать…

– Возможно…

Он поцеловал меня и крепко обнял, его руки скользнули под майку и погладили по спине.

– Или нет, – пробормотал он, прижав свои губы к моим.

Вечером мы после долгих колебаний все же решили остаться в “Бастиде”. С одной стороны, очень хотелось посидеть в ресторане, где не надо ничего делать и нас обслужат, с другой – идея скрыться, не позволить внешнему миру вторгнуться в наше уединение, выглядела привлекательно. После ужина я уютно свернулась в его объятиях. Сегодня был один из самых прекрасных дней моей жизни. Нужно бы воспользоваться случаем и, набравшись смелости, признаться ему, что я прочла его дневник и боюсь, как бы он вскоре не уехал. Но в последние двое суток я кое-что поняла. Я заблуждалась, принуждая себя ради любви играть некую роль. Нужно оставить Элиасу свободу, не давить на него и, главное, не заставлять пережить то, что пережила я. По какому праву я буду удерживать его, если сама совсем недавно нашла собственное место? Это решение было очень болезненным, однако я не могла приковать его наручниками к решетке, если его счастье не здесь, а где-то еще. Но как ему намекнуть на это, не признаваясь, что мне все известно? Он пальцем приподнял мой подбородок:

– Давай, рассказывай… Ты танцевала… Ну и как?

– Хочешь знать?

– Конечно!

– Пообещай, что не скажешь Кати, что ты об этом узнал раньше ее!

– Ты мне доверяешь?

Я погладила его по щеке. Я была взволнована тем, что могу произнести это вслух.

– Я не вернусь в Париж в конце лета. Останусь здесь и открою маленькую школу в “Бастиде”, одна, хочу учить танцевать так, как считаю нужным, и у себя дома. Я всегда об этом мечтала.

Он страстно поцеловал меня. Я прервала наш поцелуй, чтобы продолжить:

– Я кое-что поняла: когда у тебя есть дом, жизнь, дело, не надо от них отрекаться. Ни за что на свете. Даже ради любви…

Он нахмурился:

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что именно это я делала все последние годы. Но я усвоила урок. И, полагаю, важно, чтобы я это помнила.

Он поцеловал меня, и у поцелуя был привкус страдания. Неужели я его только что потеряла?

Ночью Элиас поцеловал меня в плечо и как можно осторожнее выбрался из постели. Я не попыталась его удержать, шаги раздались на лестнице, он поднимался к себе; наверное, спешил довериться своему дневнику. Что он в нем пишет? Рассказывает о нас? Или о чем-то другом? Он вернулся два часа спустя. Я повернулась к нему, он прижался ко мне, спрятал лицо между моих грудей. Я крепко обняла его.

На следующее утро, как только “Бастида” опустела, я поднялась по лестнице, моя голова и сердце были наполнены его поцелуями и нежностью при прощании, когда он уходил на работу. Школьная тетрадь и ручка лежали на обычном месте на столе. Какое-то время я перелистывала уже прочитанные страницы, и его слова, его боль и сомнения мелькали у меня перед глазами, пока я добиралась до последней ночи.

Мне кажется, я теряюсь в ней, теряю себя и одновременно освобождаюсь. Она улыбается, смеется, у меня впечатление, будто она парит в воздухе, и это потрясает меня. Она покорно ждет, дергается, думая, что я ничего не замечаю, она беспокоится, не зная, как мне это сказать, она нежная и терпеливая. Она ждет, чтобы ее полюбили, но не требует этого. Если бы она только знала… Она обрела свободу, и это главное, теперь она сможет быть счастливой… Какой у нее был гордый и сияющий взгляд, когда она мне рассказывала о своей школе! Найдется ли в ее жизни место для меня? Этот вопрос я задаю себе с того момента, как она приехала из Парижа, а у меня появилась возможность вернуться в свою деревню. Но когда моя рука встретила ее руку, мне больше не захотелось ее отнимать. Она так сильно на меня действует, что я готов обжечь крылья. Хотел бы я встретить ее раньше, пока еще не был сломлен. Я знаю, нутром чувствую, что мог бы любить ее отчаянно, так, что подыхал бы от этой любви. Я повторяю себе, что после нее у меня больше никого не будет. Но… я должен быть честным с собой. И с ней.

Слезы заливали мои щеки. Но я все равно должна дойти до конца, перевернуть страницу и прочесть последние фразы. Даже если они, судя по всему, причинят мне сильную боль.

Ортанс!

Я пишу это тебе. Не озирайся. Мне известно, что ты сейчас читаешь мой дневник. Не беспокойся. Я на тебя не в обиде. Я уже несколько дней знаю, что ты его читаешь. Я рад этому и испытываю облегчение. Я никогда не смог бы рассказать тебе все это. Мне довольно трудно говорить о некоторых вещах. Возможно, ты уже заметила. Подозреваю, ты не знала, как мне сознаться. Я не ошибся? Наверное, однажды ты легла с этой тетрадью в руках на мою постель – на подушке осталось несколько волосков и запах твоих духов. Той ночью мне мешали спать не мои призраки, а ты – ты была повсюду, а я не мог обнять тебя и сходил с ума. И в субботу ты не сумела удержаться и не заглянуть ко мне, когда вернулась из Парижа. Твои слезы оставили пятно на бумаге. Ты плакала, представив себе, что я могу уехать и бросить тебя? Я заметил след твоих слез только что и хочу, чтобы ты знала: мое решение было принято раньше. Вчера вечером ты подарила мне свободу вернуться туда, откуда я пришел. Я тебе за это благодарен. Это самый прекрасный подарок, который я когда-либо получал. Но я его тебе возвращаю. Моя свобода с тобой. Поэтому, если тебе нужен врач, который больше не хочет быть врачом, который стал дровосеком, потому что встретил прекрасных, добросердечных и гостеприимных людей и, главное, лучезарную женщину, потрясающую женщину, вернувшую ему надежду и желание жить, – так вот, если он тебе нужен, то мой дом – это твой дом. И не важно где. Когда ты вошла в свой танцевальный зал, я не позволил тебе произнести слова, услышать которые мне до смерти хотелось. А все потому, что я собирался первым сказать их тебе.

Вдалеке хлопнула дверца автомобиля. Я не шелохнулась. На лестнице раздались его шаги.

Слова благодарности

Всей команде издательства Michel Lafon – за ваши улыбки, вашу работу, ваш энтузиазм.

Дорогой Мишель, дорогая Эльза, вы и ваше доверие необыкновенно ценны для меня. Я буду долго помнить наш обед под нормандским полосатым зонтом.

Милая Маитэ, ты выслушала меня и позволила идти дальше, подарив мне время, в котором мы с Ортанс так нуждались.

Уважаемая Дельфина Лемоннье, вы открыли для меня двери своей прекрасной танцевальной школы. То июльское утро было плодотворным и очень приятным, а свет – волшебным.

Уважаемая Марион Блондо, вы разделили со мной свою страсть, свое искусство, свое понимание тела.

Уважаемый доктор Савиньи, ваши знания о разрывах связок у танцовщиков помогли мне лучше понять, чем такая травма грозит в балете.

Дорогие читательницы и дорогие читатели, без вашей поддержки и вашей верности меня бы не существовало. Когда я пишу, я думаю о вас. С трогательным постоянством вы всегда остаетесь рядом со мной.

Благодарю тебя, того, кто поддерживал меня с любовью и юмором на протяжении всех этих месяцев, когда я писала и когда мы с Ортанс временами пребывали в растерянности. Что бы я делала без твоего света?

Примечания

1

Зигмунд Фрейд. Психопатология обыденной жизни. Перевод под ред. М. Терешиной. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Псевдоним ирландского музыканта Патрика О’Лири.

3

От франц. la bastide – старое название усадебного дома в Провансе, а также укрепленный средневековый город на юго-западе Франции.

4

Шукеты – шарики из заварного теста, посыпанные сахарной пудрой.

Content

Аньес Мартен-Люган
Однажды я станцую для тебя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Слова благодарности

Примечания