Богдан Сушинский

Операция «Цитадель»

Часть первая

Когда фюрер говорит, то это действует, как богослужение.

Геббельс

1

К рейхсфюреру СС Гиммлеру обер-диверсант рейха Скорцени явился с твердой уверенностью, что речь пойдет о чистке военно-государственного аппарата от «затаившихся заговорщиков»; а значит, о новой волне арестов, под которой должны были кануть в небытие все те, кто хоть как-то причастен к заговору против фюрера.

Вот почему в черной кожаной папке, которую штурмбаннфюрер прихватил с собой, были не только списки тех, кто уже казнен, еще только ждет казни, как величайшего спасения, или уже сумел покончить с собой; но и тех, кого хоть сегодня можно было отдавать под суд: за участие или соучастие; за то, что знали, но не пресекли; что не знали, хотя должны были знать; не догадывались, но, конечно же, обязаны были догадываться!

Многие из этих людей до сих пор находились на фронтах. Они все еще надеялись, что барак тюрьмы Плетцензее с балкой и восемью мясными крючьями, на которых с особой, оскорбительной, жестокостью были казнены многие камикадзе-«валькирийцы»[1], существует не для них. Они все еще были рассеяны военными судьбами на всем пространстве от Италии до Курляндии и молили Господа, чтобы чаша сия их миновала.

Причем самое удивительное, что они все еще радовались этой возможности — молить Господа. И в этом заключалась их непростительная ошибка, поскольку молить следовало не Господа, а фюрера, потому что Скорцени прекрасно знал: кого не простил фюрер, того не простит ни один из сотворенных себе землянами богов.

Впрочем, знал он и то, что в данной ситуации и Бога, и фюрера молить одинаково бессмысленно.

А еще, исключительно по своей наивности, эти обреченные действительно вымаливали спасение у Господа, исповедуясь на Библии, вместо того чтобы вымаливать его у штурмбаннфюрера Скорцени, исповедуясь на его черной папке, украшенной тисненными золотом свастикой и орлом. Ибо только в этой папке находилось все то, что нужно было им для мольбы и покаяния.

Лишь пройдя через чистилище содержащихся в ней доносов, сведений и агентурных донесений, человек мог рассчитывать на отпущение грехов — что случалось крайне редко и абсолютно никем не поощрялось; или на суровый, но божественно справедливый в своей неотвратимости суд, — что всеми теперь в высшем руководстве рейха приветствовалось и всячески оправдывалось.

Мог ли кто-либо предполагать, что все то, что он держал сейчас в руке, давно перестало именоваться заурядной служебной папкой, поскольку на самом деле это уже было «Евангелием от Скорцени»?!

«Вот именно: „Евангелие от Скорцени!” — мрачно улыбнулся собственным мыслям начальник отдела диверсий Главного управления имперской безопасности, гулко вышагивая по коридору, в конце которого находилась приемная рейхсфюрера. — „Евангелие”, в котором нет ни одной проповеди, зато все оно состоит из суровых притч, сотворяемых самой историей Третьего рейха. Притч, составляющих биографии и судьбы многих его героев и апостолов, притч самой этой великой священной войны».

Понятно, что каждый, кому суждено будет ознакомиться с ними лет через двадцать, неминуемо содрогнется. По делу о заговоре «Валькирия» уже сейчас арестовано более семи тысяч человек. Причем около пяти тысяч из них к сегодняшнему дню повешены, расстреляны или гильотированы.

Конечно же, это выглядело всего лишь детскими шалостями в сравнении с тем, с какой жестокостью и беспощадностью кремлевские коммунисты расправились незадолго до войны с более чем двадцатью тысячами своих маршалов, генералов и офицеров и сотнями тысяч гражданских «врагов народа». Вот почему, ознакомившись с содержимым этого досье службы безопасности СС[2], руководитель гестапо Генрих Мюллер лишь саркастически ухмыльнулся:

«И это, друзья мои неподсудные, вы называете чисткой военно-государственного аппарата?!»

«Насколько мне известно, — попытался объяснить „скудность” своего досье Отто Скорцени, — рейхсфюрер СС Гиммлер настроен как можно скорее свернуть эту операцию».

«Покушались-то, друзья мои неподсудные, не на Гиммлера. Отсюда и благодушие. Теперь я понимаю, почему фюрер так сокрушался, что в свое время не подверг офицерский корпус рейха такой же решительной чистке, какой подверг свое офицерство Сталин!»

«Гиммлер уверен, что многие из тех, кто не принимал непосредственного участия в заговоре, будут и далее честно служить рейху и фюреру. Таким образом, он пытается спасти многих опытнейших командиров, которые нужны сейчас армии, фронту, а значит, и Германии. И потом, он не верит, чтобы у фюрера, у Третьего рейха, у национал-социализма было столько врагов. Так что пусть лучше они гибнут на фронте».

«Право погибнуть на фронте во имя фюрера, друзья мои неподсудные, нужно еще заслужить. Так что мой вам дружеский совет, Скорцени, начинайте все с чистого листа, словно подавление путча всего лишь разворачивается»[3].

А ведь какой корневой срез генералитета и высшего офицерства, который еще несколько месяцев назад считался надежнейшей опорой рейха, размышлял в эти минуты Скорцени, пришлось смести очистительным смерчем «Валькирии»! Какие имена стереть со скрижалей империи!

Взять хотя бы отца или, по крайней мере, одного из крестных отцов, имперского вермахта — фельдмаршала Витцлебена. Кто бы мог предположить, что фюрер осмелится казнить такого теоретика войны, неподсудного мессию возрождаемой германской армии!

А генерал-полковник Бек, которого заговорщики прочили в президенты Германии, и штабистского таланта которого так не хватает на любом из фронтов! А командующий парижским гарнизоном генерал Штюльпнагель; или упорный сторонник создания танковых армий, а посему вечный соперник Гудериана генерал-полковник Геппнер! А командующий армией резерва, «могущественнейший из тыловиков», как еще недавно называли его в штабе вермахта, генерал-полковник Фромм…

Но ведь Фроммом перечень имен не завершается. Разве что лет через сто германская нация узнает — если только вообще когда-либо узнает, — как «во имя рейха и святости рыцарского имени» принуждали покончить с собой и «лиса Африки» фельдмаршала Роммеля, и талантливейшего полководца фельдмаршала Клюге.

А еще когда-нибудь нация узнает (или же так никогда и не узнает!), что генерал фон Тресков, который к моменту заговора возглавлял штаб армейской группы «Центр», вовсе не погиб во время инспектирования частей, а просто выехал на передовую, стоя в окопе, налег грудью на бруствер и взорвал у своей головы гранату. И что гибель его, как и гибель многих других полководцев рейха, привела в явный восторг всех кремлевских «ценителей» его воинского таланта.

А как не вспомнить о непростительно расщедрившемся на пулю для собственного лба, легендарно скупом и «прижимистом» генерале-квартирмейстере Верховного командования Вагнере?..

И вообще, знал бы фюрер, с какой радостью в Кремле вычеркивают из списка своих врагов все новых и новых фельдмаршалов и генералов вермахта! Впрочем, с той же, с какой еще совсем недавно в генштабах Германии и других стран вычеркивали расстрелянных коммунистами красноармейских полководцев: Тухачевского, Якира, Блюхера…

Нет-нет, штурмбаннфюрер Отто Скорцени не сомневался в виновности всех этих людей. Тем не менее наступали минуты, когда даже его солдатское сердце покаянно вздрагивало. Слишком уж значительными были имена, слишком длинным и опустошающим выглядел их перечень, на фоне которого, кстати, становилось до обидного очевидным, насколько легкой, почти пустяшной, смертью сумел отделаться главный преступник, несостоявшийся фюрероубийца полковник Клаус граф Шенк фон Штауффенберг! Вот уж кого он, Скорцени, вздернул бы с величайшим удовольствием, лично водрузив при этом на один из мясных крюков Плетцензее. Прямо за ребро.

Однако это уже страсти. Если же рассуждать трезво, то по-настоящему Скорцени не скорбел ни по кому из них и в конечном итоге никого не собирался жалеть. Уже хотя бы потому, что всегда помнил о древнем тевтонском заклинании: «Никогда не щади врага, никогда не скорби о геройски погибшем воине, и никогда не пытайся спасти обреченного!» Только так: никогда не щади врага!

Другое дело, что штурмбаннфюреру Скорцени по-человечески понятно было первое, непроизвольное смятение Гитлера, когда ему представили целые тома списков высокопоставленных военных и гражданских, которые уже схвачены гестапо и СД или занесены в реестр покончивших с собой. И еще более внушительную «перепись» военных, министров, дипломатов и полицейских служащих, которых, по глубокому убеждению чинов Главного управления имперской безопасности, еще только следовало арестовать.

Фюрер не мог не понять, что взлелеянный им рейх превращается в поглощающего самого себя удава, поскольку тень подозрения в той или иной степени очерняла чуть ли не весь цвет нации. Но если всех этих людей действительно арестовать и казнить, — мир вынужден будет задаться теми же вопросами, которыми, вчитываясь в строки этих списков, уже не раз задавался сам Адольф Гитлер: «На кого же в таком случае опирается рейхсканцелярия?! На ком держится рейх, с его идеей мирового господства? И может ли этот монстр, этот рассадник измены и предательства претендовать на такое господство? Имеет ли он на это моральное право?!»

И ни для кого в Главном управлении имперской безопасности не было секретом, что в отдельные дни Гитлер часами просиживал над этими списками, то ли перечитывая их, то ли просто пребывая в молчаливом бездумии, словно чернокнижник, загадавший свою судьбу по сатанинской метке и теперь покорно ожидавший вещего знака.

Как бы там ни было, а с начала августа, как только первая волна арестов и казней немного поулеглась, Скорцени вдруг действительно почувствовал, что Гитлер, Гиммлер и их ближайшее окружение начинают сдерживать его; что все большее неудовольствие рейхсминистров, верхушки СС и самого фюрера вызывают невесть откуда появляющиеся новые и новые легионы «предателей рейха». Дело шло к тому, что Гитлер мог остаться единственным человеком, который не опасался бы, что в следующем поминальнике врагов рейха окажется он сам.

Впрочем, в последнее время Скорцени уже не был уверен в том, что фюрер действительно не опасается этого. Гитлер не мог не видеть, что запущенный им бумеранг святого отмщения давно породил смерч всеобщей подозрительности и мести, никем уже по существу не управляемый, всеуничтожающий и в то же время порождающий все новых и новых врагов.

В такие дни вождь национал-социализма находился в том же состоянии шокового апокалипсического прозрения, в котором еще недавно, в июне сорок первого, пребывал его недавний кремлевский кумир, внезапно открывший для себя, что раскрученное им чертовое колесо «борьбы с врагами» раздавило половину генералитета и почти половину офицерского корпуса Красной армии. При этом Скорцени никогда не забывал, что восхождение свое фюрер начинал с унизительного подражания Сталину-Кобе, усматривая в его концлагерном советском социализме очертания столь же концлагерного германского национал-социализма.

Но, даже осознавая всю сложность ситуации, в которой оказались и фюрер, и генералитет, «первый диверсант рейха» не позволял себе какой-либо жалости, или хотя бы снисходительности, по отношению к врагам рейха. И не потому, что многие из них действительно стремились избавиться от фюрера как такового. А потому, что с гибелью Гитлера неминуемо погибла бы сама идея германского национал-социализма, идея мирового рейха, а, следовательно, идея создания Франконии, «страны воинов СС», основать которую фюрер давно и клятвенно обещал.

И что произойдет тогда с ним, Скорцени, с его людьми, с воинами рыцарского ордена СС, поверившими, поклявшимися, положившими на алтарь идеи свою молодость?!

Нет, враги рейха все еще существовали. Их было много, очень много. И это они стремились убить идею мирового господства арийской расы, идею тысячелетнего рейха, затоптать сапогами суть национал-социализма, извести эсэсовское братство. Ради чего? Да хотя бы ради того, чтобы снова ввергнуть Германию в полусонное-полуживотное бюргерское существование, при котором высшие свойства арийца-эсэсовца: мужество, преданность рейху, ненависть к унтерменшам оказались бы погребальной плащаницей для мужественнейших, достойнейших рыцарей черного легиона!

Но только он, Скорцени, не позволит им этого. Не позволит! Крючьев тюрьмы Плетцензее хватит на всех!

2

— Хайль Гитлер! — сдержанно приветствовал Скорцени бригаденфюрера Кранке, выполнявшего теперь обязанности адъютанта и личного секретаря Гиммлера. — Доложите рейхсфюреру, что я прибыл по его приказанию.

— Рейхсфюрер знает и просил подождать, — опустил Кранке глаза на кипу каких-то бумаг.

— Как долго это может длиться?

— В приемной господина рейхсфюрера СС это всегда длится долго, — невозмутимо просветил его адъютант.

В СД ни для кого не оставалось тайной, как Кранке, этот несостоявшийся диверсант, получивший генеральский чин, несмотря на несколько бездарно проваленных операций, по-черному завидовал Скорцени. Но как же болезненно, в какой тоске и безнадежности это проявлялось!

Правда, к чести бригаденфюрера, до сих пор зависть эта не сопровождалась жаждой мести. Он как бы не замечал Скорцени, в упор не замечая при этом и его достоинств, его подвигов. Может быть, только потому, что завистников оказалось слишком много, он, первый диверсант рейха, все еще ходит в майорах СС. Но что поделаешь, смиряться с придворными завистниками — всегда было уделом героев нации.

— Ждать действительно придется долго, — едва заметно улыбнулся генерал СС улыбкой слуги, которому приказано вежливо унизить гостя томительным ожиданием в прихожей. А то и вовсе выставить за дверь.

— И с чем это связано? — суховато поинтересовался Скорцени.

— Видите ли, у рейхсфюрера сейчас находится генерал Власов.

— Простите?.. — поморщился обер-диверсант рейха, которого даже фюрер теперь не решался надолго задерживать в своей приемной.

— Я сказал, что рейхсфюрер принимает русского генерал-лейтенанта Власова, — высокомерно объяснил непонятливому диверсанту адъютант Гиммлера. — Бывшего командующего какой-то из разгромленных нами советских армий.

Скорцени ошалело промычал что-то нечленораздельное и удивленно повертел головой, словно пытался вернуть себе утраченную ясность сознания.

— Да-да, — вежливо добивал его бригаденфюрер, — того самого красного генерала, предавшего свою армию и вместе с поварихой сбежавшего к врагу. Какая мразь!

— Очень точное определение.

— Лично я не стал бы принимать его, Скорцени, — теперь уже доверительно сообщил адъютант, почувствовав в нем единомышленника. — Понимаю, рейхсфюрер вынужден исходить из высших интересов империи, тем не менее лично я принимать бы его не стал.

— Почему бы вам так прямо и не заявить об этом рейхсфюреру, господин адъютант? — осадил его начальник диверсионного отдела Главного управления имперской службы безопасности.

— Очевидно, вы не так поняли меня, — растерянно уставился на него Кранке. — Это я к тому, что понимаю всю обязательность решения своего шефа.

Скорцени спокойно выдержал вопросительный взгляд генерала, снисходительно ответил на него многозначительной паузой и лишь затем примирительно произнес:

— Значит, рейхсфюрер все же вызвал к себе этого русского генерала Власова? Любопытно-любопытно. Думаю, что вскоре для моих парней появится много интересной работы.

— В России диверсантам работы всегда хватало, уж мы-то с вами, Скорцени, понимаем это, как никто другой, — некстати намекнул на свое причастие к диверсионному братству несостоявшийся обер-диверсант рейха. И сразу же благодушно добавил: — Если учесть, что этот русский только что вошел, томиться вам выпадет еще минут двадцать. Поэтому советую присесть.

Однако Скорцени не спешил воспользоваться его приглашением. Тем более что сообщение Кранке сразу же породило массу вопросов, которые высшему по чину благоразумнее было задавать стоя.

— Я понимаю, господин бригаденфюрер, что это не столь важно. Но все же. Вы не в курсе, Власов сам попросился на прием? Или, как я уже предположил, был вызван?

— Это действительно не имеет особого значения, — откинулся в кресле адъютант. — Но могу сообщить: рейхсфюрер приказал мне срочно выловить этого красного. — Поморщившись, Кранке насмешливо взглянул на дверь кабинета. — «Разыскать и пригласить» — так было сказано. Поверьте, это оказалось непросто.

— Наверное, потому что искать вы его пытались в лагерях военнопленных?

— В каких еще лагерях, Скорцени?! — по-заговорщицки ухмыльнулся бригаденфюрер. — Этот русский генерал давно забыл, что такое лагерь и похлебка военнопленного.

— Вот видите, как давно я не интересовался этим проходимцем, — нашелся Скорцени.

— Пришлось даже прибегнуть к помощи другого русского генерала, только уже белого — Краснова. Хорошо еще, что мы с ним давно знакомы. Если говорить о русских, штурмбаннфюрер, то я вообще в принципе им не доверяю, — вскинул Кранке свой отвисший, раскачивающийся из стороны в сторону, словно опустевший бурдюк, подбородок. — Каким бы образом они ни очутились в Германии.

— Я и не представляю себе иного отношения к ним.

— Но все же нужно отдать должное этому «беляку»: в отличие от Власова, генерал Петр Краснов сражался против большевиков еще в их, русскую, гражданскую. И сражается сейчас. Словом, с помощью Краснова мне удалось разыскать Власова в загородном доме, принадлежащем теперь племяннику генерала, полковнику Семену Краснову[4]. Тоже в прошлом офицеру белой армии.

— Да вы, оказывается, прекрасно осведомлены в делах русских, господин бригаденфюрер! Подготовка, достойная истинного разведчика.

Кранке что-то ответил, однако Скорцени просто-напросто не расслышал его слов. Извинившись, он опустился в кресло в конце приемной и тотчас же углубился в размышления. А подумать было над чем. Вызов генерал-лейтенанта Власова пришелся на то же время, на которое был приглашен он. Случайность? Даже если случайность, то в умовыводах офицера службы безопасности ее следовало исключить. Слишком уж непрофессионально это выглядело сводить такое стечение обстоятельств к случайности, не пытаясь извлечь из него никакой версии.

А версия могла быть только одна: русского генерала Гиммлер вызвал в связи с игрой, затеянной недавно некоторыми чинами СС и СД с русским генералом-перебежчиком, чье положение на задворках высшего света рейха, как и его дальнейшая судьба, вызывают сейчас немало споров и всяческих служебных разногласий. И чем сложнее становилось положение на Восточном фронте, тем разительнее и принципиальнее становились эти разногласия.

Скорцени знал, что в беседах с фюрером Гиммлер уже несколько раз мужественно пытался обсуждать вопросы использования русского генерала для формирования по-настоящему боеспособных частей Русской освободительной армии. Но каждый раз взгляды их на роль и положение Власова в рейхе, как и на роль возглавляемого им «нового», в отличие от «белогвардейского», Русского освободительного движения, расходились. Другое дело, что расхождения эти благоразумно затушевывались. Прежде всего самим Гиммлером.

И все же вопреки упорству Гитлера рейхсфюрер СС склонен был поддерживать идею начальника генерального штаба вермахта генерал-полковника Гальдера. Конечно, отношения с фюрером у начальника Генштаба были крайне осложнены разногласиями по поводу Киевской операции, поскольку в свое время Гальдер решительно выступал против смещения центра военных действий на юг, требуя сконцентрировать наступательную мощь вермахта на московском направлении[5].

Но даже в этой ситуации генерал-полковник первым попытался убедить вождя рейха, что Власова следует использовать не как пленного, а как союзника, способного сформировать и возглавить русские воинские части.

Поначалу это вызвало неудовольствие не только у фюрера, но и у Геринга, Бормана, не говоря уже о министре по делам восточных территорий Розенберге. Они все взбунтовались тогда против начальника Генштаба, усматривая в его намерениях чуть ли не предательство интересов рейха.

Гальдер, похоже, первым оценил шансы, которые открывались перед немецкой пропагандой в связи с появлением в Германии Власова. Как только бывший командующий 2-й ударной армией русских заявил, что «намерен бороться против коммунистов, за восстановление Русского государства и освобождение всех народов России», Гальдер немедленно позаботился, чтобы генерала перевели в Берлин и, пусть даже с содержанием в лагере, пристроили при верховном командовании вооруженных сил. Мало того, он позволил Власову создать свой собственный штаб, с помощью которого тот мог бы вести пропаганду среди советских пленных, эмигрантов и восточных рабочих.

Гальдер, конечно, отчаянный человек, поскольку лишь самоубийца, после очередной стычки с фюрером, мог решиться заявить: «Я буду противоречить Гитлеру до тех пор, пока он меня не уволит, так как разумными аргументами убедить его уже невозможно!»[6]

Когда эта фраза стала известна в Главном управлении имперской безопасности, кое-кому из его чинов казалось, что над генеральным штабом вот-вот разверзнется небо. Скорцени тогда еще не был сотрудником Главного управления, однако аборигены утверждали, что в его стенах уже даже был заготовлен ордер на арест генерал-полковника. Так что до сих пор никто не может понять, почему фюрер не решился хотя бы на то, чтобы отправить Гальдера в отставку.

Риск, которому подвергался начальник генштаба, был тем более велик, что сам Гиммлер в то время тоже и мысли не допускал о том, чтобы рассматривать Власова в качестве союзника, да еще и доверять ему формирование каких-либо воинских частей. Для рейхсфюрера он по-прежнему оставался ничтожным русским, человеком низшей расы, а посему иначе как «русской свиньей» и «генералом-предателем» Власова он в то время не называл. А когда Гальдер неосмотрительно предложил ему хоть на пару минут встретиться с Власовым, Гиммлер плеснул на него свинцом своих очков и презрительно спросил: «С этой русской свиньей? И вы, генерал, предлагаете это мне?!»

…Но так было раньше. С тех пор ситуация изменилась. В мире, на фронтах, в Берлине… Теперь, когда из союзников, способных хоть в какой-то степени противостоять русским, у Германии осталась только Венгрия, самое время было вспомнить о «русской свинье» и «генерале-предателе». Покаяться в своих прегрешениях перед ним и основательно вспомнить.

До покаяния дело, естественно, не дошло. И все же… Если русские умеют драться по ту сторону фронта, то почему бы не испытать их на храбрость и умение по эту? А время для Германии такое, что приходится радоваться каждой новой сотне штыков. Независимо от того, в чьих они руках. Лишь бы направлены были на Восток. Тем более что еще в сорок втором году Гальдер учредил для Власова специальное звание — генерал добровольческих соединений.

Правда, никто до сих пор так и не понял: то ли это действительно был какой-то новый, никем в ставке фюрера не утвержденный, чин; то ли какая-то странная должность. Но… учредил. И Власов извлекал из этого признания все, что мог.

Задумавшись, Скорцени не обратил особого внимания на то, что, вызванный звонком, адъютант Гиммлера исчез за дверью кабинета и, пробыв там несколько мгновений, снова появился.

— Рейхсфюрер СС просит вас зайти, штурмбаннфюрер.

«Значит, все-таки Власов… — неспешно поднялся Скорцени. — Жаль, что, увлекшись воспоминаниями о Гальдере, ты не прокрутил в памяти последние события, связанные с теперь уже милой душе Гиммлера «русской свиньей».

3

Гитлер с трудом дочитал до конца письмо Евы Браун, поморщился и устало отложил его в сторону. Только слова самой искренней нежности, из тех, которыми Ева обычно завершала свои письма, заставили фюрера сдержаться, чтобы не отшвырнуть его.

Нет-нет, Адольф ничуть не сомневался в искренности этих стенаний, но, похоже, что в последнее время Браун стала расточать их с какой-то особой, непростительной навязчивостью. Причем до такой степени навязчиво, что они уже не только раздражали, но порой и бесили фюрера. Ей, видите ли, не сидится в Бергхофе! Она, понимаете ли, рвется сюда, «поближе к своему неустрашимому вождю»!

«Я согласна жить даже в бункере, — изощрялась Ева в любовном словоблудии, — и никогда не бывать вместе с тобой на людях, чтобы не вызывать косых взглядов и кривотолков. Только бы знать, что ты где-то рядом…»[7]

«Даже в бункере»! — иронично ухмыльнулся Гитлер. Не хватало только, чтобы и другие руководители вслед за ним стали превращать его полевую ставку «Вольфшанце» в семейный военно-полевой барак! Нет уж, как Главнокомандующий вооруженными силами рейха, он обязан жить жизнью солдата, жизнью истинного тевтонца.

Понятно, что на самом деле ей хочется не в бункер какого-либо из его временных пристанищ, а в Берлин. Всем, кто более или менее хорошо знал Еву, становилось ясно, что в этой Золушке постепенно просыпается азарт светской львицы и что ей хочется во что бы то ни стало превратиться в первую леди рейха.

Ева и впрямь все еще не теряла надежды вернуть «своего фюрера» в столицу и перевоплотить в добропорядочного европейского премьер-министра, коротающего дни на официальных приемах в рейхсканцелярии или где-нибудь в летней резиденции; наносящего зарубежные визиты «вместе с царствующей, но не правящей супругой» и, конечно же, постоянно мельтешащего в великосветской хронике.

«Почему другие так могут, а мы с тобой — нет?! — уже не раз вопрошала Ева. — Разве не ты фюрер германского рейха? Разве хотя бы один премьер какой-либо другой западноевропейской страны добился такой власти и такого почитания?»

Не зря Борман как бы вскользь намекнул Адольфу, что ее призывы вернуться к столичному образу жизни навеяны кем-то из фюрероненавистников. Кому-то хочется, если не погубить вождя рейха под развалинами рейхсканцелярии во время очередного налета вражеской авиации, то, по крайней мере, отстранить от непосредственного руководства войсками.

То есть кому-то хочется таким вот образом осуществить давнишнюю мечту некоторых генералов, наиболее откровенно высказанную командующим группой армий «А» фельдмаршалом фон Клейстом еще в декабре 1943-го: «Мой фюрер, — обратился тогда фон Клейст к фюреру, — сложите с себя полномочия верховного главнокомандующего сухопутными силами! Решительно сложите и занимайтесь внешней и внутренней политикой!»

И ведь не он один пытался отстранить фюрера от его армии. Причем отстранить именно тогда, когда, несмотря на ощутимые фронтовые потери, армия все еще пребывала в зените своего величия. А ведь того же мнения придерживались фельдмаршалы Рундштедт, Витцлебен и, наконец, Роммель. Иное дело, что они не высказывались столь громогласно и скандально, как фон Клейст.

«Нет, — сказал себе фюрер и даже не заметил, что при этом молитвенно сложил ладони. — Ева не могла делать это по чьей-то воле. Только не Ева! Она — нет, она не могла…»

Желание Адольфа оправдать свою возлюбленную было настолько сильным, что он сорвался с места и несколько минут с такой решительностью вышагивал по кабинету, словно ему вот-вот предстояло войти в зал суда и выступить в роли ее адвоката.

«Но ведь Ева действительно хотела помочь мне, вернуть меня к жизни… той, настоящей… Меня и себя. Она ведь и впрямь достойна лучшей участи, нежели участь затворницы военной ставки „Бергхоф”. Вот именно, достойна, если уж Господу было угодно, чтобы она стала избранницей фюрера!»

— Позволю себе напомнить, мой фюрер, что через полчаса, на одиннадцать утра, у вас намечено совещание по поводу положения в Венгрии, — неслышно появился в дверях личный адъютант вождя обергруппенфюрер[8] Юлиус Шауб.

— Ты прав, Юлиус, Венгрия… Теперь — уже и Венгрия, при одном упоминании о которой еще недавно отдыхала душа.

— А что поделаешь, если в штабе Верховного командования ничуть не сомневаются, что венгры тоже готовы предать нас. И произойдет это очень скоро.

— Вот почему мне нельзя отвлекаться, нельзя впадать в какие-то личные переживания. А ведь это, — постучал он полусогнутым указательным пальцем по очередному письму Евы, — непростительно умиротворяет, Шауб.

— Именно так: непростительно умиротворяет, мой фюрер.

— Когда в следующий раз к тебе попадет письмо Евы, ты не должен класть мне его на стол.

— Не должен, мой фюрер.

— Ты не должен класть мне их, эти письма! — грозно постучал теперь уже костяшками согнутых пальцев по столу Гитлер. — Я не могу бесконечно сопереживать вместе с этой женщиной. Пусть даже очень дорогой мне.

— Пусть даже очень дорогой, мой фюрер. Сейчас не время сопереживать. Даже ангелы-хранители, и те уже давно не сопереживают!

Гитлер молча уставился на Шауба. Другой на его месте попросту решил бы, что, почти бездумно, механически повторяя его слова, обергруппенфюрер откровенно издевается над ним. Но фюрер знал Юлиуса еще по тем временам, когда после мюнхенского путча тот сидел с ним в Ландсбергской тюрьме. На какое-то время они даже оказались в одной камере. И вот тогда-то Адольф вдруг почувствовал, что Шауб — именно тот, почти идеальный, собеседник, с которым он мог находиться в одной тесной камере хоть всю жизнь.

Он никогда не спорил, не возражал, не задавал лишних вопросов. Он всегда оставался благодарным слушателем. Шауб вообще мог выслушивать Гитлера целыми часами, не давая никакого повода усомниться в интересе к рассказчику и его исповедям. А на все вопросы, на все попытки спровоцировать его на полемику, на самую безоглядную откровенность отвечал односложно, всегда эхом откликаясь на последние слова сокамерника. Причем время от времени из уст его срывались откровения наподобие того, которое он услышал только что.

Для Гитлера, который с годами все чаще впадал в «словесную прострацию», извергая на слушателей неукротимый поток мысленных своих мечтаний, Юлиус и в самом деле представлял собой величайшую ценность. Да что там, это была истинная находка.

— Я понимаю, что ни ты, ни даже я уже не в состоянии запретить Еве «душевно выражать» все то, что она пытается выразить, хотя твердо знает, что оно не поддается никакому ни словесному, ни душевному выражению.

— Не поддается, мой фюрер, — потянулся Шауб взглядом вслед за конвульсивно вышагивающим по кабинету Гитлером.

Причем с каждым его шагом толстый мягкий ковер прогибался, отчего походка фюрера становилась еще более шаткой, нежели была на самом деле. А ведь он и так внешне напоминал человека, лишь недавно выкарабкавшегося после инсульта.

— Так собирай эти письма и держи у себя. До той поры, пока я сам не потребую их.

— …До той поры, мой фюрер, — одутловатое, морщинистое лицо Шауба порой действительно могло служить идеальным образцом некоего «человекомыслительного», как иногда любил высказываться по этому поводу фельдмаршал Кейтель, выражения. Если бы только и само лицо, и его выражения не были такими обманчивыми.

— Но даже когда я потребую их, слышишь, Шауб, даже когда потребую… а ты почувствуешь, что в эти минуты мне важно сохранить воинственность духа для принятия более важных решений… — фюрер вдруг запнулся на невысказанном полуслове и, вернувшись к столу, безнадежно махнул рукой.

— …Для более важных решений, мой фюрер, — заботливо подсказал ему последние слова утерянной мысли адъютант. — Когда я почувствую…

Однако Гитлер уже понимал, что ничего этот старый ловелас-распутник Юлиус Шауб[9], чьи лесбиянско-гомосексуальные оргии одновременно с несколькими «рейхсналожницами» уже давно перестали шокировать околофюрерский люд, не почувствует. И вести с ним разговоры на эту тему бессмысленно.

— Кстати, госпожа Браун написала вам сразу два письма, — воспользовался паузой обергруппенфюрер, чтобы восстановить свое реноме заботливого подчиненного.

— Почему ты решил, что два? — уставился на него вождь рейха.

— Это я отдал вам только одно. Вот, — достал он из нагрудного кармана, — еще одно, которое я вам благоразумно не вручил.

Гитлер растерянно взглянул на адъютанта и, покачав головой, бессильно прорычал.

— Ну зачем она ударяется в эту писанину, Шауб?! Как ей объяснить все это? И вообще, зачем так часто?

— Это — женщины, мой фюрер.

— Но ведь она не обычная женщина, Шауб, она… — все больше раздражаясь, Адольф теперь уже с трудом подыскивал нужные слова. — Она — Ева Браун.

— Вы правы: она — избранница фюрера!

— Избранница фюрера, — на ходу и почти механически повторил Адольф, но, пораженный сказанным, остановился. — «Избранница фюрера» — вот определение, которого нам с тобой так не хватало, Шауб. Наши с ней личные отношения — это наши отношения. Но для всего рейха, для каждого, кто помнит о существовании Евы Браун, она есть и всегда должна оставаться избранницей фюрера.

Если бы Шауб способен был восхищаться собственными высказываниями или хотя бы научился ценить и запоминать их, он уже давно считал бы себя Цицероном. Но, к счастью фюрера, он этих амбиций был лишен. Всегда и напрочь.

— …Впрочем, тебе лучше знать, — прервал тем временем какую-то свою невысказанную мысль фюрер. — Уж кому-кому… А письмо спрячь. Я сказал: «Спрячь!» — неожиданно врубился он в стол ладонью с такой силой, что находившийся в приемной начальник его личной охраны Раттенхубер рванул дверь и просунул голову в кабинет, пытаясь выяснить, что происходит.

— Вам чем-то помочь, мой фюрер?

Но, встретившись с испуганным взглядом Шауба, мгновенно исчез. Но потом все же вновь заглянул: любопытство и чувство ответственности уже в который раз оказывались сильнее страха.

— Ничего нового в этих письмах для меня уже нет, Шауб, — вот в чем дело! — опустошенно погружался в мягкость своего кресла Гитлер, не обращая при этом внимания на своего обер-охранника. — И потом… Венгрия. Передо мной сейчас Венгрия. Когда должны прийти те, кто приглашен на совещание?

Шауб взглянул на часы.

— Уже через двадцать минут.

— А ведь Будапешт — последний боеспособный союзник.

— Последний, мой фюрер. И почти боеспособный.

— Что это ты заладил? — вдруг подозрительно уставился на него Гитлер. — В последний раз я наслаждался твоим попугайничаньем в Ландсбергской тюрьме.

— В Ландсбергской, мой фюрер. В тюрьме ничто не отвлекает. В тюрьме каждый заново прочитывает свою жизнь, чтобы найти там немало поучительного.

Несколько секунд Гитлер молча, словно заведенный, кивал. Затем, встрепенувшись, как человек, неожиданно задремавший во время важного церемониала, пробубнил:

— Ты не прав, Юлиус. В тюрьме каждый заново прочитывает свою жизнь, чтобы с чистого листа писать свой «Майн кампф».

— Позвольте заметить, мой фюрер, что на «Майн кампф» способен только великий фюрер. А великий фюрер у нас только один, и это — вы! И потом, такие книги рождаются только в камерах-одиночках. Тюрьма — почти идеальное место для философского осмысления жизни.

— Для философского осмысления, — бездумно повторил Гитлер. — Какое счастье для человечества, что никто не удосужился записывать те крайне редкие мысли, которые время от времени рождаются в твоей истощенной развратом голове, Шауб! Все «Майн кампфы», все труды Ницше, Шопенгауэра и прочих померкли бы перед собранием твоих философских высказываний.

— Я это знаю, — неожиданно подтвердил Шауб. — Если бы мысли мои были кем-то записаны, возможно, меня сожгли бы на костре еще в первом классе начальной школы, мой фюрер.

4

Скорцени вскинул руку в приветствии, но Гиммлер молча, решительным жестом остановил его и указал на стул напротив Власова и рядом с каким-то офицером, лица которого отсюда, от двери, Скорцени не рассмотрел. Лишь приблизившись к столу, он узнал его — это был генерал Рейнхардт Гелен, начальник отдела «Иностранных армий Востока» Генерального штаба сухопутных войск.

«Странно, что адъютант ни словом не обмолвился о нем, — пронеслось в сознании штурмбаннфюрера, когда, шепотом поздоровавшись с Геленом, он садился на отведенное ему место. — Не придал значения? Не хотел заострять внимание? С какой стати такая предусмотрительность?»

Впрочем, в сравнении с Власовым… Генералом добровольческих соединений… Да, именно так и называлась эта странная должность, которую умники из вермахта учредили для перебежчика. Ну а Гелен… Так ведь получается, что теперь Гелен, как начальник отдела «Иностранные армии Востока», — непосредственный покровитель Власова. Так что все в сборе.

«Уж не намерен ли Гиммлер направить меня комиссаром в армию русских пленных и перебежчиков? — мысленно расхохотался обер-диверсант рейха. — А что? Коммунист-комиссар, штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени! Достойный венец карьеры первого диверсанта рейха!».

— Перед вами, господин генерал, — штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, сотрудник Главного управления имперской безопасности, — как бы между прочим представил его рейхсфюрер Власову, давая при этом понять, что появление здесь первого диверсанта — всего лишь эпизод, который не влияет на ход начавшейся беседы.

— Мы знакомы со штурмбаннфюрером, — не упустил случая Власов, и при этом задержал свой взгляд на Скорцени несколько дольше, чем требовалось по этикету.

Появление здесь шефа эсэсовцев-диверсантов, конечно же, вызвало у него целую массу вопросов, на которые никто не собирался отвечать. Да Власов и не стал бы задавать их. Он уже хорошо знал, что там, где появляется Скорцени, вопросов, как правило, уже не задают. На них отвечают.

— Однако вернемся к вашему проекту создания «Комитета освобождения народов России», — направил разговор в устоявшееся русло рейхсфюрер. — Мы никогда не скрывали от вас, генерал, своего отношения к идее Русского освободительного движения. В разное время оно было, скажем так, разным. Должен признать, что и я тоже весьма скептически относился ко многим идеям, исходящим от вас и вашего окружения.

— Недоверие к генералу, еще недавно сражавшемуся против войск рейха, вполне понятно и объяснимо, — поспешил успокоить его Власов.

— Очень хорошо, что вы это понимаете, генерал.

— Человека, который, как я, прошел через годы недоверия в своей собственной армии, подобные сомнения не травмируют.

По-немецки Власов говорил плоховато, с сильным акцентом, медленно подбирая слова. И еще Скорцени обратил внимание, что очки у него такие же круглые, в старомодной металлической оправе, как и у Гиммлера. Они оба напоминали ему старых сельских учителей.

— В таком случае нам ничто не мешает и впредь понимать друг друга.

— К тому же я помню, — неожиданно продолжил Власов после некоторой паузы, — что в свое время мне пришлось сдерживать натиск ваших войск под Москвой.

Гиммлер и Скорцени удивленно переглянулись. Этого русскому перебежчику говорить не следовало. Это уже было лишним.

Даже предельно сдержанный генерал Гелен, и тот нервно побарабанил пальцами по столу, как бы предлагая всем присутствующим забыть о сказанном.

— А ведь можно предположить, что вы, генерал Власов, все еще ставите себе это в заслугу, — хищновато прищурился Гиммлер.

Именно из-за Москвы он так долго и не желал признавать Власова в качестве союзника. Знал бы об этом русский!..

— Всего лишь пытаюсь объяснить отношение ко мне многих офицеров рейха, — стушевался Власов. И Скорцени все понял: бывший красный так и не смог окончательно выяснить, в качестве кого же он здесь пребывает: собеседника или допрашиваемого.

— Это не подлежит ни объяснению, ни тем более оправданию, господин генерал.

— Понимаю, — пробубнил себе под нос Власов.

— Если бы вы прозрели несколькими месяцами раньше, — все еще не мог успокоиться рейхсфюрер СС, — то, возможно, сейчас принимали бы… меня, и не в Берлине, а восседая в кабинете Сталина. Или как минимум в кабинете военного министра свободной России.

Теперь уже получилось так, что взгляд Скорцени встретился с усталым взглядом Гелена. Упоминание о Москве действительно оказалось некстати, это становилось все очевиднее. Но в то же время Власов прав: оборону Москвы[10], в ходе которой был остановлен натиск частей вермахта и СС, многие высшие чины вермахта, СД и рейхсканцелярии ему не простят никогда. Как не простит и сам фюрер.

«Но в таком случае и приема, хотя бы в кабинете военного министра России, тоже никогда не было бы, — попытался он мысленно оправдать свою дипломатическую оплошность. — Поскольку к тому времени ты уже был бы мертвым, пленным или заурядным отставным генералом-коллаборационистом.

— Однако хорошо выстроенная вами на своем участке оборона Москвы, как и ваше контрнаступление, до сих пор убеждают нас, что мы имеем дело с настоящим, боевым, мыслящим генералом, — вдруг сухо, но спасительно проскрипел своим черствым голосом Гиммлер. В отличие от Геббельса или Розенберга он умел вести разговор, не поддаваясь особым эмоциям и сиюминутным настроениям.

— Благодарю вас, господин рейхсфюрер.

— А теперь — о вашей истинной службе России. Вы и ваш штаб должны сразу же повести работу своего комитета спасения России таким образом, чтобы он стал политическим центром, пригодным для руководства всеми белогвардейскими, националистическими, любыми другими антибольшевистскими организациями, группами и объединениями представителей всех народов Советского Союза.

— Конечно, конечно, — согласно кивал Власов, давая понять, что о сражении под Москвой окончательно забыто. — Только так.

— В ближайшее время вам надлежит выработать манифест комитета, проект которого был бы согласован с нами. Но прежде следует хорошо продумать состав самого «Комитета освобождения народов России».

Гиммлер поправил очки и блеснул ими в сторону Гелена и Скорцени, словно ожидал, что первые предложения поступят от них. Но поскольку речь шла не о военной операции, а о каком-то пропагандистском мероприятии, смысла которого Скорцени понять пока что так и не смог, то он решил многозначительно промолчать. Иное дело Гелен. Тот идею проведения конгресса воспринял очень серьезно.

— Если позволите, господин рейхсфюрер… Еще не зная о вашем окончательном решении, мы с господином Власовым тем не менее обдумывали как идею проведения подобного конгресса, так и создания подобного комитета. И даже наметили ряд кандидатур, которые уже согласованы с руководством русского отдела гестапо.

— Что, очевидно, далось вам непросто, — едва заметно ухмыльнулся Гиммлер. Всякое упоминание о «гестаповском Мюллере» вызывало у него приступ необъяснимой иронии.

— Тем не менее замечания гестапо и лично Мюллера учтены.

— Попробовали бы вы, «друзья мои неподсудные», не учесть их, — скопировал рейхсфюрер не только слова Мюллера, но и их произношение. — Этот список при вас, генерал? — поинтересовался Гиммлер у Власова.

— Естественно.

— Неплохо было бы ознакомиться с ним. Если, конечно, не возражаете, «друзья мои неподсудные»! — по-садистски ухмыльнулся всевластный рейхсфюрер СС.

5

О своей последней встрече с регентом Венгрии Миклошем Хорти[11] фюрер до сих пор вспоминал с непритязательной великосветской брезгливостью.

Уже имея все основания обвинять адмирала в предательстве союзнических обязательств, он настоятельно вытребовал его к себе в ставку «Орлиное гнездо», разъяренно заявив Риббентропу, который занимался этим дипломатическим выманиванием семидесятипятилетнего диктатора:

«Я желаю видеть, как этот ублюдок будет распинаться на Библии, заверяя меня в своей верности и непогрешимости. Как Хорти начнет мочить в штаны, когда я наброшу ему на шею петлю фактов!»

— Лучше бы просто петлю, — проворчал присутствовавший при этом откровении военный советник фюрера, он же начальник штаба оперативного командования вермахтом генерал Йодль. — Это выглядело бы эффектнее.

И только адъютант Шауб скромно промолчал, хотя помнил, что выражение «набросить ему на шею петлю фактов» фюрер все-таки позаимствовал у него.

Начальник штаба прекрасно знал, что в случае с Венгрией разведка и в самом деле постаралась. Как оказалось, эти дармоеды-бездельники из разведки тоже иногда способны блеснуть. Особенно они стараются, когда речь идет о сплетнях и дворцовых кулуарах собственных союзников. Это бы искусство — да на разведку в стане врага!

Одного Йодль никак не мог понять: к чему столько усилий, когда этого «дипломатического старца, правителя Цыгании», как однажды назвал его Скорцени, запросто можно было убрать руками молодых соискателей мадьярского трона? Причем сделать это давно и без особого шума.

— Это политика, генерал, — неожиданно резко парировал фюрер. Он все чаще пытался запугивать своих генералов ссылками на политику и дипломатию, давая понять, что эти материи выше их солдафонского понимания. Вряд ли кто-либо из вояк догадывался, что это не просто наплыв раздражения, но и грубая месть за ворчание генералов по поводу его полководческой бездарности. — Это по-ли-ти-ка! На этом поле брани иногда следует вылезать из танка. И вместо того, чтобы впустую шевелить гусеницами, нужно шевелить мозгами.

— Теперь это так важно, — вынужден был признать Йодль. Его многотерпение было неминуемой платой за сытое тыловое спокойствие. Так или иначе, приходилось чем-то жертвовать.

Впрочем, когда семидесятишестилетний «дипломатический старец» предстал перед ним в «Бергхофе», фюрер вынужден был признать, что Альфред Йодль прав: подступаться к этому цыгану-прохвосту следовало разве что через эшафот. Только поэтому он отверг все приемы дипломатического этикета и прямо сказал регенту:

— Мы встретились не для того, чтобы изощряться в умении говорить одно, думать другое, имея при этом ввиду третье. Нам здесь, в Германии, абсолютно ясно, что вы делаете все возможное, чтобы вывести свою страну из войны.

— Но позвольте, — попытался возразить правитель «Цыгании», по-старчески плямкая и причмокивая, — наши дивизии со всей возможной стойкостью… Придерживаясь стратегических планов генштаба вермахта…

— Нет, мне совершенно понятно ваше стремление, — не стал выслушивать его фюрер, — предстать перед собственным народом спасителем армии, а значит, и нации. Историки будут восхищаться. Еще бы! Какая цезарская мудрость: пока Германия побеждала, венгры помогали ей делить лавры завоевателя, а как только стало очевидным, что победа испаряется вместе со славой, венгры по-английски, не прощаясь, ушли из ее военного лагеря, чтобы, не постучавшись, как следует, присоединиться к кровавому пиршеству англосаксов.

— Позвольте, — встряхивал основательно поредевшей сединой Хорти, — у вас, господин Гитлер, нет абсолютно никаких оснований так утверждать. Лучшие, самые боеспособные дивизии венгерской армии по-прежнему…

— У меня всегда есть основания, — отрубил фюрер. — Но в случае с вами, адмирал, они вопиющи. Только невообразимая доброта все еще удерживает меня от более решительных действий. Мне хорошо известно, что вы готовите общественное мнение страны к тому, чтобы объявить о выходе Венгрии из войны.

— Да оно давно готово к такому решению! — не преминул воспользоваться случаем правитель Венгрии. — Причем без какого-либо идеологического влияния с моей стороны.

— Вы в этом уверены? — обескураженно спросил фюрер.

— В том-то и дело, что давно. Я же делаю все возможное, чтобы склонить это мнение к иному исходу, убеждая нашу общественность, что мы, как и Германия, — последний оплот западной цивилизации на пути евроазиатских орд.

Фюрер долго стоял у окна, из которого открывались склон горы и часть темно-зеленой пасти горного ущелья.

Совершенно забыв о существовании сухопутного адмирала[12], он вдруг с мистическим страхом подумал о том, что ведь Высшие Силы давно и равнодушно безмолвствуют. Тот дух, который в течение долгого времени вдохновлял его на идею Великой Германии, постепенно угасает, и никакая сила уже, очевидно, не способна возродить его.

«Когда в последний раз ты видел священное копье Лонгина, копье судьбы?! — уничтожающе спросил он себя. — Когда в последний раз держал его в руках, поклоняясь символу тысячелетнего рейха? Когда обращался к бессмертным духам предков, стоя у могилы Фридриха Барбароссы? Как только человек предает идею, отрекаясь при этом от духа и величия предков, он перестает быть повелителем своих соплеменников и превращается в обычного раба своих собственных прихотей! А, слегка поколебавшись, еще резче добавил: — или прихотей своей «избранницы».

Гитлер вернулся к столу, налег на него жилистыми нервно вздрагивающими руками и уставился на ссутулившегося, сжавшегося в комок «дипломатического старца».

— Почему вы, Хорти, решили, что с Германией уже покончено? — спросил он, переходя на резковатый, гортанный австрийский диалект, более близкий бывшему адмиралу австро-венгерской империи.

— Простите… — аристократически повел вскинутым подбородком Хорти, пытаясь вступить в полемику с фюрером, однако тот не доставил ему такого удовольствия.

— Почему вы так решили, регент?! — постучал он костяшками пальцев по ребру стола. — Что дало вам повод для этого? Те несколько досадных поражений, которые наша армия понесла на ледовых полях России?! И все? И вы решили, что рейх обречен?! Что Великой Германии больше не существует?!

— Извините, господин Гитлер, но мне не совсем понятно, о чем идет речь. К тому же меня поражают ваши недипломатические манеры.

— Мне плевать на манеры! — еще ближе наклонился к нему Гитлер. — Мне плевать на манеры, на дипломатию и все прочее, когда на моих глазах рушится рейх, рушится все то, ради чего я и миллионы моих соотечественников пожертвовали своими жизнями!

— Мне понятно ваше волнение, господин канцлер… — начал было Хорти, однако фюрер решительно прервал его:

— Почему вы не способны хоть на один день подняться над мышлением обывателя, пусть даже полукоронованного, и взглянуть на происходящее с высоты истории? Откуда лично у вас, а также у короля Румынии, у Муссолини, у всех прочих, кто все еще видит себя вождями своих народов, это пристрастие к ползанию у ног толпы? Вместо того чтобы вести эту толпу, подобно Моисею, через пустыню вымирающей Европы к новому миру, новому порядку, новому сверхчеловеку?

Хорти опять пытался что-то возразить, однако Гитлер не намерен был выслушивать какие бы то ни было доводы или оправдания. Он вообще не желал знать мнение регента Венгрии, хотя тому казалось, что в Берхтесгаден его пригласили именно для того, чтобы наконец-то выслушать.

До этого Хорти уже не раз порывался встретиться с Гитлером, надеясь уговорить его пойти на переговоры с англо-американцами. Контр-адмиралу не нужно было обладать огромной фантазией, чтобы представить себе, что произойдет с его маленькой беспомощной Угрией, когда на ее придунайских холмах и равнинах сойдутся две — германская и советская — армии. О самой возможности такого схождения регент думал с ужасом.

Он давно помышлял о такой встрече, и вот она, наконец, состоялась. Причем состоялась по воле фюрера. Тогда почему сам фюрер всячески пытается сорвать эти переговоры? Чтобы потом доказывать и своему окружению, и венгерской оппозиции во главе с Салаши[13], что с Хорти вести переговоры невозможно?

Тем временем Гитлер говорил и говорил… Монолог его казался бесконечным в своем неудержимом потоке слов и карающим в своем праведном гневе, который источало каждое его слово.

Фюрер то набрасывался на регента с такой ненавистью, словно само существование этого престарелого правителя и его маленькой страны было причиной всех неудач Третьего рейха; то вдруг забывал о его присутствии и пускался в обобщенные размышления о том, что теряет Европа, пытаясь погубить зарождающуюся на просторах Германии новую цивилизацию, и к каким страшным последствиям может привести господство коммунистов, если оно станет распространяться от Тихого океана до Средиземного моря.

Теперь Хорти лишь изредка поддакивал, красноречиво разводил руками или, прикладывая покрытые старческими пигментными пятнами руки к груди, изображал несогласную, но бессловесную невинность. И лишь когда фюрер окончательно разрядился и обессиленно опустился в кресло, стоящее так, чтобы он мог любоваться окаймленным оконной рамой пейзажем, краем глаза поглядывая при этом на своего беспутного гостя, адмирал, наконец, начал обретать дар несмелой и политически все еще нечленораздельной речи.

— Мне понятна ваша государственная обеспокоенность, господин Гитлер. Но смею вас заверить, что Венгрия и впредь остается союзницей Германии и что ее войска будут сражаться вместе с частями вермахта до… — Хорти замялся, не зная, до чего именно способна досражаться «непобедимая армия угров», поскольку выпалить: «До полной победы!» или «До последнего солдата!» ни мужества, ни ума у него не хватило.

Впрочем, всего этого Гитлер уже не слышал. Совершенно не обращая внимания на Хорти, он уже в который раз взглянул на возвышающиеся над камином часы. Они неумолимо отсчитывали время, оставаясь безразличными к словам и деяниям этих двух людей, к их мании величия и унизительной игре в раболепие ради сохранения собственной головы.

Хорти уже давно заметил, что Гитлер то и дело бросает взгляд на эти часы, стоявшие настолько близко к нему, чтобы он мог следить за движением стрелок, не напрягая свое немощное зрение. В любом случае это представлялось Гитлеру куда более деликатным занятием, чем посматривание на свою карманную швейцарскую луковицу.

Вот только регент Хорти никак не мог понять, что это за странная спешка такая, при которой, нервно наблюдая время, Гитлер тем не менее не спешил завершить разговор, а скорее наоборот, всячески затягивал его.

— Вы не убедили меня, господин Хорти. Вы попросту не в состоянии убедить меня, поскольку я верю фактам, верю донесениям моих дипломатов и разведке. Мне прекрасно известно, как вы готовитесь к переговорам с американцами и кого метите в посредники. Как вы проституируете, извините, распинаясь между янки и англосаксами. Все это крайне позорно и непорядочно с вашей стороны.

Произнесенные Гитлером слова прозвучали более чем резко. Они были откровенно оскорбительными. Однако адмирал успел заметить, что фюрер все же окончательно успокоился. Если он и ворчал, то уже не из неприязни к нему, а как бы по долгу службы. Но «по долгу службы» — это правителю Венгрии было понятно. Сам не раз прибегал к тактике карающего гнева, артистично воспроизводя его даже в те минуты, когда совершенно не хотелось не то что портить себе нервы какими бы то ни было выяснениями, а вообще видеть перед собой того или иного подданного.

Оба они не сразу заметили, что в проеме бесшумно отворенной двери возникла фигура обергруппенфюрера СС Юлиуса Шауба. Да и личный адъютант Гитлера тоже не решался нарушать их молчаливое единоборство, предпочитая, чтобы его случайно заметили.

Прошло не менее двух минут, прежде чем Гитлер, в очередной раз метнув взгляд на часы с амурами и ничем не выдавая того, что видит адъютанта, едва слышно произнес:

— Слушаю вас, Шауб.

— В столице все спокойно, мой фюрер.

Гитлер на мгновение замер, затем резко поднялся и прошелся вдоль окна. От Хорти не ускользнуло, что на благодушное сообщение Шауба фюрер отреагировал так, словно тот сообщил ему о массовом налете на Берлин авиации противника, подобно памятному даже ему, регенту Венгрии, налету на Швайнфурт[14].

— Вы уверены, Шауб, что там действительно все спокойно? У вас есть точные, надежные сведения?

— Вполне надежные сведения, — не расстался Шауб со своей привычкой отвечать, используя последние слова собеседника. — Ваш личный уполномоченный уже дважды просил связать его с вами. Но поскольку…

— Понятно, Шауб, понятно, — поспешно прервал его фюрер, явно опасаясь, чтобы тот не сболтнул чего-либо лишнего.

— Позаботились о том, чтобы накрыть стол?

— Он накрыт, мой фюрер, — доложил Шауб, вытянувшись так, словно докладывал о только что взятой его войсками вражеской столице. — И фрау Ева уже ждет вас.

Гитлер взглянул на адъютанта, как на городского сумасшедшего, но было уже поздно. Из-за болтливости Шауба регенту Венгрии стало ясно, почему концовка его беседы с фюрером проходила в какой-то странной нервозности и в конце концов была основательно скомкана. Только потому, что у фюрера намечалась встреча с любовницей! Как же это оскорбительно!

— Это не последняя наша встреча, господин регент, — вновь обратился фюрер к контр-адмиралу. — Но я должен быть уверен, что к разговору о ваших союзнических обязательствах возвращаться мы уже не должны. Они святы.

— Видите ли, господин Гитлер, Венгрия — маленькая страна, и наши военные, а также сугубо людские ресурсы… — в очередной раз попытался удариться в дипломатию адмирал, однако фюрер резко прервал его:

— Союзнические обязательства святы, господин регент. И я сумею убедить в этом каждого, кто осмелится усомниться в моем праве и моих возможностях убеждать. Они святы, господин Хорти! Все, я вас больше не задерживаю.

6

Пока Власов доставал из нагрудного кармана свернутый вчетверо листик, руки его предательски дрожали. Заметив это, Скорцени взглянул в лицо генерала-перебежчика с презрительным сочувствием. Не хотел бы он оказаться в его шкуре.

— Это черновик. Здесь мои правки. Поэтому позвольте зачитать.

«Какой же он все-таки жалкий!» — все еще не мог успокоиться Скорцени, вглядываясь в худое, почти изможденное, лишенное всякого аристократизма, свойственного немецким генералам, пролетарское лицо Власова.

— Позволите? — неуверенно уточнил генерал.

Гиммлер как-то недоуменно пожал плечами и, кисловато улыбнувшись, кивнул.

Власов держал листик обеими руками, правая рука его дрожала значительно сильнее, и Скорцени показалось, что перебежчик пытается удерживать ее, сжимая кисть пальцами левой. Получалось, что листик он держал, словно Библию.

— Первое условие…

— Вы начинаете с условий? — поползли вверх брови Гиммлера.

— Я имел в виду условие создания и деятельности самого союза, — нервно уточнил Власов.

— Я просматривал эти записки, — вступился за него Гелен, — там имелось в виду именно то, о чем говорит генерал.

Власов признательно взглянул на руководителя «абвера-2» и продолжил:

— «Общерусский воинский союз», по нашему мнению, должны представлять весьма авторитетные среди русских военных генералы. Хотя бы такие, как Абрамов и Балабин. — Власов приподнял голову, и из-за листа, словно из-за бруствера окопа, посмотрел на Гиммлера.

— Авторитетные среди белогвардейских генералов, — уточнил тот.

— Именно так.

— Потому что ваши красные генералы, — сделал ударение рейхсфюрер на слове «красные», — никакого особого доверия ни у германского, ни у русского белогвардейского генералитета не вызывают.

Власов что-то хотел ответить, но запнулся, мигом растеряв все известные ему немецкие слова, и лишь взглянув на непроницаемое лицо Гелена, вовремя нашелся:

— Совершенно верно. Вы правы.

— Значит, было бы лучше, если бы на их месте оказались два генерала из тех, что обучаются сейчас немецкому языку в лагерях для пленных.

— Но авторитет названных генералов значителен именно в эмигрантской среде, которая тоже важна для нас. Учитывая изменение государственного строя, которое неминуемо…

— Читайте дальше, — с мягкой бесцеремонностью прервал его толкования Гиммлер.

— «Общерусский воинский союз Балкан» мог бы достойно представить генерал Крейтер, — заторопился Власов. — Европейскую белоэмиграцию — господа Руднев и Лямпе. А также руководитель самой организованной и влиятельной части ее — парижской — господин Жеребков, который в нашем комитете мог бы возглавить отдел пропаганды.

— Уверен, что Геббельс не станет возражать, — заметил Гелен. — Он знает Жеребкова.

Гиммлер поморщился, как бы говоря Гелену: «Нашли авторитет — Геббельса! Будет возражать — не будет…»

— От «Национального союза участников войны» — его руководитель господин Туркин.

— «Участников войны»? — переспросил Гиммлер. — Какой? Я спрашиваю: какой войны?

— Ах, да-да, — закивал головой Власов. — Имеется в виду Первая мировая. Ну и, конечно, наша, Гражданская…

— Тогда это меняет дело. Я уж решил, что вы успели создать союз ветеранов нынешней войны.

— Это было бы преждевременным, — подобострастно улыбнулся Власов, вновь поглядывая на Гелена.

— Однако замечу, генерал, что главный вопрос нашей встречи заключается не в создании вами «Комитета освобождения народов России», а в формировании Русской освободительной армии. Настоящей, боеспособной армии. — Гиммлер выдержал паузу и в очередной раз высветил Власова свинцовыми прожекторами своих очков.

— Русской освободительной?! — взволнованно переспросил Власов, машинально приподнимаясь.

— Вам не нравится название?

— Что вы! Благодарю. Я ждал этого момента, господин рейхсфюрер. Верил в это. Но… вы знаете, что я уже не однажды обращался к господину Гитлеру…

— Я знаком со всеми вашими обращениями по поводу создания РОА к руководству Генерального штаба, германскому правительству и самому фюреру. В том числе и с посланием, содержащим просьбу о встрече, которое вы передали Гитлеру в конце прошлого года через гросс-адмирала Деница. Знаю также, что оно осталось без ответа.

— К величайшему сожалению.

— Мне бы не хотелось ни объяснять, ни комментировать причины и ситуации, которые вынуждают фюрера и некоторых других руководителей Германии с сомнением относиться к идее создания Русской освободительной армии. Да в общем-то они хорошо известны вам, и мы об этом только что говорили. Я попытаюсь согласовать этот вопрос с фюрером.

— Вы правы: в объяснениях нет необходимости. Как я уже говорил в начале нашей встречи, мотивы мне действительно понятны.

— Генерал-полковник Гальдер, как и его преемник на посту начальника Генерального штаба вооруженных сил генерал-полковник Цейтцлер, очень активно поддерживали ваше стремление создать вооруженные части РОА. И кое-что уже было сделано. Основа, я бы сказал, заложена. Но случилось так, что в июне 1943 года, на совещании в ставке фюрера в «Бергхофе»[15], в котором принимали участие Кейтель и Цейтцлер, фюрер настоял, чтобы все русские соединения были разоружены, а личный состав использовался исключительно на трудовом фронте. Запретив при этом какие-либо конкретные официальные высказывания по поводу будущего устройства России.

— Значит, приказ разоружить русские соединения исходит от… Гитлера?! — удивленно переспросил Власов. — Простите, я этого не знал. Мне казалось…

— Что вам казалось? — резко, предостерегающе спросил теперь уже Гиммлер. Он не знал, что авторство этой злополучной идеи остается для Власова тайной. И засомневался: был ли смысл открывать ее?

— Видите ли, я верил, что…

И хотя он не договорил, Скорцени прекрасно понял, чему русский генерал верил вплоть до последних дней, — что стоит ему пробиться на прием к Гитлеру, и проблема сразу же будет устранена, все решится как нельзя лучше. Он-то считал, что все беды РОА — результат козней гестапо и СД.

Конечно, гестапо и СД имели свой интерес к особе перебежчика. Скорцени мог бы многое рассказать этому мечущемуся между фронтами и концлагерями генералу по поводу того, как СД, с благословения того же Гиммлера, усиленно просвечивало его самого и его кадры, выискивая среди них агентов русской разведки. Как именно они мешали ему пробиваться в кабинеты Кейтеля, Геринга и того же Цейтцлера. Тем не менее Гиммлер прав: главным препятствием на пути к созданию полноценной освободительной армии с самого начала являлся не кто иной, как фюрер, не желавший даже слышать ни о какой русской армии, ни о каком освободительном движении, ни о каком воссоздании русской империи.

Мало того, Скорцени мог бы оголить перед генералом и некоторые другие тайные пружины незримого конфликта между СС, СД, гестапо и «Русским комитетом» Власова.

Именно в то время, когда Власов зарождал идею РОА, Гиммлер усиленно создавал иностранные соединения эсэсовских войск. Храбрость норвежских и датских легионеров, сражавшихся в дивизии СС «Викинг», упорство югославских коммандос из дивизии «Принц Евгений», действия других национальных подразделений давали рейхсфюреру повод ставить вопрос о формировании множества новых частей СС из украинцев, венгров, хорватов, а возможно, из русских. Но с условием, что они будут находиться в его личном подчинении, а не в подчинении Власова, а, следовательно, — в подчинении Генерального штаба сухопутных войск. Кроме всего прочего, появление на фронтах дивизий Русской освободительной армии мешало бы пропаганде создания «славянской колониальной империи», доминиона Великой Германии.

— Да, таковой была воля фюрера, — произнес Гиммлер, несколько поколебавшись. — Теперь я могу сказать вам об этом. Точно так же, как могу сообщить, что в последнее время Гитлер пересмотрел свои взгляды на эту проблему. По крайней мере, начал придавать ей значительно больше внимания, чем раньше.

«Раскрыв позицию фюрера, Гиммлер, таким образом, пытается укрепить доверие русского генерала к себе, а главное, к генерал-полковнику Цейтцлеру, — понял Скорцени. — По мере того как скудеют мобилизационные ресурсы вермахта, акции русских добровольческих соединений все возрастают и возрастают. Может кончиться тем, что Восточный фронт будет состоять исключительно из русских. А что, русские против русских! — мрачно улыбнулся про себя первый диверсант рейха. — Варварство против варварства. И пусть истребляют друг друга! Пусть самым жесточайшим образом истребляют!»

— Могу сказать вам больше, господин генерал, — выкладывал Гиммлер оставшиеся козыри доверия. — Нам тогда стоило немалых усилий, чтобы помешать разоружению русских батальонов и, сохранив их, как воинские соединения, направить на западные рубежи рейха, в частности, на партизанские фронты Сербии и Хорватии. Именно эти батальоны, уже проверенные и испытанные в боях против врагов рейха, и станут основой будущих дивизий РОА.

— Мы всегда будем признательны вам за это, — слишком холодно для такого случая поблагодарил Власов. — Как, по-вашему, на какое количество дивизий мы могли бы рассчитывать, создавая Русскую освободительную армию?

— А сколько бывших советских войск сражается в рядах вермахта в наши дни?

— Мне это неизвестно, — сказал Власов.

— Исходя из доклада генерал-полковника Курта Цейтцлера во время совещания в «Бергхофе», — полистал бумаги в своей папке генерал Гелен, — к августу 1943-го на стороне вермахта сражались один полк, семьдесят восемь отдельных батальонов и сто двадцать две отдельные роты, полностью укомплектованные из русских. В более крупные соединения их до сих пор не сводили, поскольку таковы были принципы. Также известно, что на сегодняшний день около двухсот двадцати тысяч бывших советских солдат числятся добровольцами-помощниками при германских артиллерийских частях, из расчета четыре-пять помощников на одного германского артиллериста, и еще порядка шестидесяти тысяч русских служат в различных охранных ротах и командах.

— Эти сведения взяты из доклада начальника Генштаба? — недоверчиво уточнил Гиммлер.

— Так точно, господин рейхсфюрер.

— Тогда можно считать, что костяк армии у нас уже есть.

— К этому следует добавить сорок семь тысяч добровольцев, которые без охраны трудятся на железной дороге[16], — добавил Гелен. — Пока это все.

В кабинете воцарилось какое-то приподнятое молчание. Папка Гелена оказала неоценимую услугу всем присутствующим.

— По-моему, самое время вернуться к нашему вопросу о возможной численности дивизий Русской освободительной армии, — нарушил это молчание Власов. — Все те сотни рот и батальонов, о которых начальник Генштаба докладывал фюреру, убеждают нас в достаточной эффективности использования русских солдат. Можно представить себе, насколько увеличится численность моих войск, когда будет объявлено о создании полноценной Русской освободительной армии.

Узнав о столь огромной численности бывших советских военнослужащих, пребывающих сейчас в составе вермахта, охранных отрядов и команд добровольцев, бывший любимец Сталина явно воспрял духом. Теперь он вел себя так, словно это он сам привел за собой сотни тысяч русских на помощь вермахту, словно это его идеи привели всех этих пленных, перебежчиков и добровольцев с оккупированных территорий в стан вчерашних врагов.

— Думаю, что речь должна идти о не менее чем десяти полнокровных, по военным дивизионным штатам укомплектованных русских освободительных дивизиях.

— Десять дивизий?! — Власов сорвал с переносицы очки, нервно протер их грубоватыми, почерневшими за время пребывания в концлагерях пальцами и, снова водрузив на их нос, победно осмотрел Гелена и Скорцени. Как будто до сих пор они выступали против формирования этих частей.

— Поздравляю, — кротко засвидетельствовал свое почтение Гелен. — Десять полнокровных дивизий — это уже действительно армия.

— Но из этого не следует, что мы должны оголить многие части вермахта, изымая из их штатов всех русских добровольцев. В этом смысле вы можете рассчитывать лишь на определенную часть военнослужащих, причем в основном на офицеров. Пополняться придется за счет лагерей военнопленных, новых перебежчиков и так далее.

Однако никакого внимания его предостережению Власов не придал. Он все еще пребывал в состоянии эйфории.

— Признаться… — благоговейно остановил он свой взгляд на Гиммлере. — Русская армия такой численностью! В боевом содружестве с частями вермахта…

— Но ее еще нужно создать, — заметил теперь уже Гелен. — А это не так просто. Во всяком случае, значительно труднее, чем в сорок втором году, когда наша пропаганда на Восточном фронте могла быть значительно убедительнее.

— Да, это будет непросто, — резко отреагировал Гиммлер, недовольно покосившись на Гелена.

Тот не должен был развеивать эйфорию русского генерала по поводу очередной щедрости рейхсфюрера, и уж тем более — вспоминать о сорок втором, который стал годом сдачи Власова в плен.

— Конечно же, создавать РОА в те времена было бы значительно легче, — согласился будущий командующий РОА с доводами Гелена. — Ведь тогда большевики терпели поражение за поражением.

— Но и теперь еще не все потеряно, — заверил его Гиммлер. — Именно поэтому мы будем содействовать вашим встречам, генерал, с Герингом, Геббельсом, Риббентропом. И особенно — с министром по делам восточных территорий господином Розенбергом.

— С господином Розенбергом отношения у меня складываются не совсем удачно, — признал Власов.

Гиммлер удивленно взглянул сначала на него, затем на Гелена. Для него это было новостью. Во всяком случае, стало ясно, что с нюансами этого конфликта он не ознакомлен.

— Прежде всего вы, господин Власов, имеете в виду то обстоятельство, — вновь пришел на помощь рейхсфюреру генерал Гелен, — что господин министр не дал вам возможности обратиться к военнопленным и русскому населению по обе стороны фронта с призывом вашего так называемого Смоленского освободительного комитета?

— В том числе — и это.

— Вот в чем дело! — оживился Гиммлер. — Да-да, вспоминаю. Розенберг был решительным противником такого обращения. Хотя теперь мы с вами понимаем, что своевременное появление такого призыва, пропагандистская шумиха вокруг него могли бы оказать достаточно сильное влияние на умонастроения ваших земляков. Но ведь мы поняли это только теперь, — впервые улыбнулся рейхсфюрер. — Можно лишь сожалеть, что ваш прибалтийский земляк Альфред, по-вашему, если не ошибаюсь, Альфред Вольдемарович Розенберг, оказался в данном вопросе слишком недальновидным. Хотя кое-кто склонен считать его одним из весьма дальновидных теоретиков национал-социализма. Особенно глубокими кажутся им — да и мне тоже — выводы о еврейской сущности большевизма.

— Ну, что уж было, то было, — примирительно молвил Власов. — Думаю, теперь господин министр изменит свое отношение к русскому движению.

— Пообещайте господину Розенбергу, — неожиданно вмешался в их разговор Отто Скорцени, — что после захвата, то есть я имел в виду освобождения, Москвы, вы позволите ему построить в самом ее центре, рядом с Кремлем, огромный крематорий, проект которого у него уже создан. Розенберг будет счастлив.

Все понимающе заулыбались. Даже Власов уже знал, что во времена революции в России студент Рижского университета, несостоявшийся архитектор Альфред Розенберг, переехавший в годы Первой мировой в Москву, трудился там над проектом грандиозного крематория[17].

Когда Власову стало известно об этих стараниях «латышско-германского полуеврея» Розенберга, он был потрясен философской заумью судьбы этого человека. Он живо представил себе, как в холодной и голодной, разоренной революцией и Гражданской войной Москве сидит себе некий, люто ненавидящий все славянское, человечек и корпит над диковинным по тем временам сооружением — крематорием. Как, читая сообщения в газетах о колоссальных потерях на фронтах Гражданской войны, а также о гибели от голода, тифа, туберкулеза и прочих болезней в Москве и на ее окраинах, Розенберг возбужденно потирал руки, все больше убеждаясь в полезности его «гросс-крематория для русских». Ведь с каждым днем «крематорного материала» становилось все больше и больше. И как, спустя много лет, этот же человек пытался превратить в сплошной крематорий всю Славянию.

— Кстати, на наш взгляд, — сменил тем временем направленность разговора Гиммлер, — следует уже сейчас уравнять в правах русских пленных и восточных рабочих с пленными и рабочими из других стран. Надеюсь, это облегчит участь ваших вербовщиков. Не так ли, господин командующий Русской освободительной армией?

7

На изгибе горной дороги, ведущей из ставки фюрера к аэродрому, Миклош Хорти приказал водителю остановить машину и, не спеша, старчески покряхтывая, вышел из нее.

— Секретаря, — вполголоса молвил он адъютанту и телохранителю в одном лице капитану Вентару, гренадерского роста офицеру из личной охраны регента.

Однако звать графа Кароля фон Анташа не пришлось. Личный секретарь и так уже вышел из машины сопровождения и направился к адмиралу. Он всегда каким-то чутьем угадывал, когда именно адмирал молитвенно желает видеть его и когда так же молитвенно желает… не видеть.

Адмирал знал об этой его способности, как знал и о том, что воспитанный в венских аристократических кругах Анташ со снобистским снисхождением воспринимает и его самого, и его регентство, и «всю эту убогую, цыганствующую» Венгрию, которую в частной переписке и дневниковых записях так и называл «Цыганией». Тем не менее, изумляя истинных сторонников, считал Анташа одним из самых преданных своих людей, который и в самом деле ни разу не предал его, — что оставалось загадкой для всего регентского двора.

Тем временем слабеющим взором Хорти осматривал суровые в своем величии вершины Альп, открывающихся по ту сторону широкой горной долины. Семидесятишестилетний правитель Венгрии прекрасно знал, что его называют то «сухопутным адмиралом», «то адмиралом без флота» или «регентом без короля и королевства».

Однако все это Хорти воспринимал с неизменно холодным высокомерием на почти неподвижном худощавом лице с отвисшими щеками и «индюшиным» подбородком. Высокомерие — вот что он по-настоящему сумел приобрести на посту регента, и вот, что давно роднило его с австро-внгерским аристократом Анташем, единственным человеком, который знал, что самая большая слабость сухопутного адмирала — это горы, в которые он, обитатель равнинной Венгрии, был влюблен очень давно, и с каждым годом все безнадежнее.

Граф и в самом деле был единственным, кто давно обратил внимание, что стены покоев адмирал-регента увешаны не морскими пейзажами и романтическими видениями парусов, а суровыми в большинстве своем заснеженными вершинами гор.

— Это были не переговоры, Анташ, — мрачно проговорил адмирал, подступая к самому обрыву, словно собирался метнуться с него в бурные воды грохотавшей где-то внизу, в глубине каньона горной речушки.

— Считаете это обычной встречей?

— Я — в том смысле, что так переговоры не проходят. На высшем уровне так международные встречи не организовывают, и на переговорах так себя не ведут.

— А ведь Гитлер и не приглашал вас для переговоров, господин адмирал. — О чем бы этот отпрыск древнего дворянского рода Анташей ни говорил, на лице его всегда вырисовывалась улыбка, преисполненная презрения ко всему, что он видел и что слышал; ко всему, что пытались доказывать ему, и даже к тому, что утверждал он сам. — Он не для разговоров с вами заманивал вас в Германию.

Кароль Анташ сам считал себя наследником трона, чья родословная якобы восходила к роду первого венгерского короля Иштвана Святого и даже какой-то там ветвью — к самому князю Арпаду[18]. Однако сорокалетний Анташ прекрасно знал, что официальным преемником Миклоша Хорти парламент уже назначил его сына, и тоже Миклоша. И что в обозримом будущем страна его вряд ли сумеет вернуться к облику полноценной европейской монархии и взлелеять в стане своей аристократии новую королевскую династию.

Но даже если это произойдет, шансов оказаться в короне у него, графа Кароля Анташа, практически нет. Причем сразу по нескольким очевидным причинам. Одна из них — твердое убеждение венгерской элиты в том, что Анташ специально оставил Вену и втесался в доверие Хорти, чтобы пробиться к трону. А допустить этого нельзя, поскольку он вновь загонит несчастную Венгрию под австро-венгерскую, или — что еще хуже — под австро-венгро-баварскую корону.

Именно это обстоятельство заставляло Анташа, с одной стороны, с чувством претендента на трон иронично относиться к регентскому правлению адмирала Хорти, а с другой — всячески поддерживать его реноме правителя, дабы никогда не увидеть на этом посту, не говоря уже о пустующем троне, одного из своих врагов и завистников.

К тому же Анташ помнил, что до войны, почти в течение трех лет, вел переговоры с Муссолини и с представителями осевшей в Италии Савойской королевской династии об избрании на венгерский трон одного из ее представителей. Это раздражало Гитлера, который очень опасался, что Венгрия, к тому времени самый надежный союзник рейха, полностью окажется в сфере влияния дуче Муссолини. И такие настроения в придворных кругах регента действительно преобладали: отдаленная от границ Венгрии, слабая в военном отношении Италия казалась венграм предпочтительнее нависающей над страной Германии, которая после аншлюса Австрии вполне могла возжелать и другую часть бывшей Австро-Венгерской империи.

Но только приближенный к регенту граф Анташ знал, что на самом деле Хорти лишь создавал видимость «поисков монарха», умело играя при этом на имперских амбициях Рима и Берлина. Потому что в душе регент-адмирал и его сторонники были убеждены: никакого монарха на стороне искать не надо, он уже есть, в самом Будапеште; и уже проявил себя на службе Венгрии. Только политический слепец или враг венгерского возрождения не в состоянии разглядеть его на будапештском олимпе.

Возрадовавшись тому, что, согласно положениям Трианонского и Версальского мирных договоров, представителям династии Габсбургов запрещено было занимать венгерский трон, регент его, венгерский аристократ Миклош Хорти де Нагибанья, надеялся то ли окончательно завладеть короной, то ли сделать наследственным временный пост регента, к приему которого уже готовил своего сына, что-то вроде регент-принца. К чему он стремился на самом деле — этого не знал никто.

Но даже раздвоение столь убогой альтернативы коронации на венгерский трон представителя одной из европейских династий вызывало в лагере хортистов опасную смуту, поскольку одна часть его понуждала регента решиться на основание собственной династии, а другая, настроенная прореспубликански, призывала вообще покончить с монархическим прошлым Венгрии.

Что же касается Анташа, то он никогда не называл Хорти регентом, обращаясь к нему лишь с употреблением его более чем странного для Венгрии чина — адмирал.

— Для чего же Гитлер в таком случае приглашал меня, фон Анташ? — все еще не мог успокоиться оскорбленный Миклош Хорти. — Вы ведь находились в приемной вместе с адъютантом фюрера и, наверное, все слышали?

— Кое-что до моего слуха долетало, господин адмирал. Но в словах, которые говорил Гитлер, я не находил для себя ничего нового. По тому, как вас встречали и как вело себя окружение фюрера, было ясно, что в минуты, проведенные с вами, Гитлер решал для себя совершенно банальный вопрос: «Арестовывать этого „предателя Хорти”, или не арестовывать?».

— На арест он никогда не решился бы, — мягко возразил Хорти, слегка шокированный такой прямолинейностью адъютанта. Хотя весь регентский опыт подсказывал контр-адмиралу, что, как бы он ни оспаривал тот или иной прогноз Анташа, в конечном итоге предсказание «придворного аристократа» всегда сбывалось. — Арестовывать главу независимого государства, которого ты пригласил в свою ставку на переговоры! На такое редко решались даже правители Монголии и Персии.

— Но ведь решился же Гитлер ввести в Венгрию свои войска[19], в том числе и части СС, а также структуры СД и гестапо; а, введя, сразу же начали депортацию в концлагеря венгерских евреев и цыган.

— Германские войска были введены с нашего согласия, — как можно сдержаннее напомнил Хорти. — Как войска союзников, а также в связи с тем, что вражеские войска приближаются к нашим границам. И вообще, это не тот вопрос, который мы с вами, Анташ, обсуждаем.

— Кто знает, — философски усомнился граф. — В политике все таким странным образом взаимосвязано.

— Это не тот вопрос, Анташ, — хоть и без ощутимого раздражения, но значительно тверже повторил Хорти. — Лучше поведайте мне о ваших выводах и предчувствиях.

— Обычно вы им не доверяете. — И на сей раз иронично-снисходительная улыбка на лице графа прорезалась выразительнее обычного.

— Нынешним вашим тоже доверять не стану. Только поэтому поведайте.

— От адъютанта я узнал, что фюрер ожидал приезда в ставку обер-диверсанта рейха Отто Скорцени.

— Если Гитлер кого-то и ждал, то Еву Браун, которая, если я верно понял, возвращалась из Берлина.

Хорти недоверчиво посмотрел на графа и коротко, почти беззвучно, зато сотрясаясь всем своим обрюзглым телом, расхохотался.

— Хотите сказать, что без Скорцени они уже не решились бы арестовать меня, посадив хотя бы под домашний арест? И потом, вы что, представляете себе ситуацию, при которой Скорцени, будучи вызванным в ставку фюрера, позволил бы себе не прибыть туда?

— Скорцени — единственный, кто мог бы себе это позволить. Но адъютант фюрера Шауб сообщил мне, что за два часа до встречи фюрер отменил его вызов в ставку.

— Почему он сказал вам об этом, Анташ?

— Потому что я попросил познакомить меня со Скорцени, а, он не учуял в этом провокации.

— Может, действительно назначить вас главой разведки, а граф фон Анташ? Уже не раз обдумывал такую рокировку. Кстати, должность там генеральская.

— В принципе я не против. Однако делать этого не следует. На посту вашего секретаря мне удается знать значительно больше и достовернее, нежели я умудрялся бы знать, пребывая на посту руководителя столь слабо налаженной венгерской разведки.

— Это в вашем духе, граф. — Анташ давно приметил, что о графском титуле его регент вспоминает, только когда хочет похвалить или отблагодарить. У него это нечто вроде медали. — Но зачем фюреру мог понадобиться Скорцени? Любой эсэсовец, которому фюрер приказал бы меня застрелить, сделал бы это, не задумываясь.

— Скорее всего, для устрашения. Скорцени не зря называют «самым страшным человеком империи». Для фюрера образ Скорцени — такой же символ суда и кары, как для палача — секира.

— Значит, теперь мы с вами должны радоваться, что Скорцени не был вызван в ставку?

— Наоборот. Если бы Гитлер вызвал Скорцени, это стало бы всего лишь актом устрашения. Но если не вызвал, значит, решил, что Скорцени пора не запугивать регента Венгрии своими ритуальными шрамами, а… попросту ликвидировать его.

Хорти с трудом оторвал взгляд от копьеобразной вершины, сливающейся где-то вдали с подоблачной дымкой, и медлительно, слишком медлительно повернулся лицом к графу фон Анташу. Регент давно привык к тому, что на самые сложные вопросы его секретарь отвечает без излишней дипломатии и предельно прямолинейно. И все же сегодня граф, похоже, превзошел не только все мыслимые нормы этики, но и самого себя.

— Вы считаете, что где-то здесь может находиться… — все также медлительно осмотрелся Хорти по сторонам.

— Зная вашу страсть к горам и привычку выходить из машины, чтобы полюбоваться очередным горным пейзажем, Скорцени вполне мог бы расставить в предполагаемых местах своих снайперов. Но, во-первых, это не почерк Скорцени, а во-вторых, из соображений государственного престижа фюрер не позволил бы осуществить этот акт на территории Германии. Уверен, что сам Скорцени предпочтет делать переворот с размахом, прямо в Будапеште.

— Мне не верится в это, — покачал головой регент.

— Этот виртуоз диверсий и похищений, — как ни в чем не бывало продолжил изложение своей версии граф Кароль фон Анташ, — привык работать на публику. Зная, что с его шрамами все равно не скрыться и не замаскироваться, он избрал путь нападения с открытым забралом. Ну а что касается фюрера, то можете не сомневаться, что вместе с распоряжением об отмене вызова в ставку обер-диверсант рейха тут же получил директиву фюрера: «Готовиться к рейду на Будапешт!»

Хорти вновь хотел демонстративно хохотнуть по этому поводу, но, взглянув на непривычно суровое, без каких-либо следов сарказма лицо графа фон Анташа, решил воздержаться. Вместо этого упавшим и явно дрогнувшим голосом произнес:

— В таком случае скажите, — если вы уж столь безоглядно ударились в пророчества, — как скоро может осуществиться этот рейд Скорцени?

— Это будет зависеть от того, какова ситуация на фронтах, и как скоро вы решитесь на открытые переговоры с Россией по поводу вашего выхода из войны. Обо всех ваших предыдущих весьма несмелых попытках он уже прекрасно осведомлен.

— В этом сомневаться не приходится. Он ясно дал это понять. Так каким временем я все еще могу располагать?

— Отведено вам не много.

— Да и Германии, судя по всему, тоже не намного больше, — огрызнулся Хорти.

— Что тоже очевидно. Судя по ситуации, особо затягивать с этим рейдом фюреру не стоит. Так что ждать у себя Скорцени вам следует в конце ноября, ну максимум в начале декабря.

— Что ж, придется нашей разведке внимательно следить за передвижениями Скорцени.

— А я бы посоветовал нашей разведке больше следить не за Скорцени, а за Ференцем Салаши. Вряд ли Гитлеру удастся найти в Венгрии деятеля, настроенного более прогермански и профашистски, нежели этот амбициозный лидер венгерских национал-социалистов. Тем более что и партия у него под рукой уже имеется, причем с весьма подходящим названием — «Скрещенные стрелы».

Хорти промолчал и вообще внешне никак не отреагировал на его слова.

«А сейчас он еще резко сменит тему, сделав вид, будто ни о чем важном доселе речь не шла, — подумал Анташ. — Что и будет верным признаком того, что адмирал полностью принимает мои предостережения».

Не успел он подумать это, как Хорти, как-то внутренне взбодрившись, вдруг сказал:

— А ведь мы в Баварии, граф. Душа ваша по этому поводу не трепещет?

— Это вы покорены Альпами, а не я.

— А правду ли утверждают, что вы породнены с вымирающей баварской королевской династией Виттельсбахов?[20]

— Да, определенная породненность существует.

— Любопытно. И то, что совсем недавно группа баварских сепаратистов вела с вами предварительные переговоры о возможном — после окончательного разгрома Германии — возрождении независимого Баварского королевства во главе с представителем династии Виттельсбахов — тоже правда?..

— Как жаль, что активность вашей, господин регент, разведки не распространяется дальше вашего регентского двора.

— Мы не будем обсуждать проблемы нашей разведки. Срабатывает она по-разному, когда как. А вот что действительно странно, — что при столь разветвленно-королевской родословной, как ваша, вы до сих пор остаетесь без короны. Возможно, несуществующий баварский трон в вашем положении выглядит намного реальнее, нежели несуществующий трон венгерский?

— Относитесь, господин адмирал, к моим словам, как угодно, это ваше право. Но учтите, что опасаться вам все же надо не меня, а Салаши. Я слишком трезво и прагматично оцениваю и свои шансы, и политическую ситуацию.

— Да нет, Анташ, вы не так поняли меня, — признес Хорти, старческой походкой направляясь к машине. — В данном случае я исхожу из чисто дружеских побуждений. А вас, граф, очень часто подводит ваше стремление в любой ситуации просчитывать на три хода наперед. Свойство неплохое, но иногда нужно все же следовать порывам и девизу Бонапарта: «Главное ввязаться в драку!»

— Вот и передали бы правление мне, с провозглашением Венгрии королевством.

— Вы это серьезно, фон Анташ?

— Ввязываться так ввязываться, господа бонапартисты! А для несчастной растерзанной Венгрии такое решение могло бы стать спасительным.

— Вряд ли я или кто-либо иной в Венгрии решится на такой шаг.

— А напрасно. Притом что вряд ли у вас в запасе имеется какой-либо иной, более убедительный вариант.

— Вы слышали мое мнение. И не советую следовать традициям дворцовых переворотов.

— На переворот я никогда не пойду.

— Уже хотя бы потому, что не обладаете никакой реальной силой, никакой весомой поддержкой.

— Мне нетрудно признать правоту ваших слов, господин адмирал. Но вы сами понимаете, что сегодняшние враги Венгрии куда охотнее пойдут на переговоры с новоявленным венгерским королем, который не несет никакой личной ответственности за объявление войны Советскому Союзу, нежели с давним кровным врагом своим Миклошем Хорти. Пусть даже и с Хорти-младшим.

Уже взявшись за дверцу, Хорти со смертной тоской в глазах — словно в последний раз в жизни — оглянулся на белесые вершины Альп и сокрушительно покачал головой:

— Захват венгерского трона, граф фон Анташ, как раз и есть та безнадежная комбинация, за решение которой лучше всего приниматься, обладая вашей способность просчитывать на три хода наперед. Так сказать, во спасение.

8

С той минуты, когда Отто Скорцени переступил порог кабинета Гиммлера, общая беседа их продлилась почти час. Но и после того, как рейхсфюрер отпустил Власова и Гелена, Скорцени было предложено задержаться.

— Кальтенбруннер уже здесь? — негромко спросил Гиммлер возникшего на пороге личного порученца, штандартенфюрера СС Брандта.

— Так точно. Обергруппенфюрер ждет.

Гиммлер болезненно поморщился, пытаясь вспомнить, о чем еще хотел спросить полковника-коротышку, но, так и не вспомнив, аристократическим движением руки позволил ему уйти, обронив:

— Приглашайте.

— Очевидно, вы решили, что ваше следующее задание будет связано с Россией? — поинтересовался Гиммлер у первого диверсанта империи, тем же величественно-ленивым движением руки отвечая на приветствие начальника полиции безопасности и службы безопасности Кальтенбруннера и сразу же указывая ему место напротив подхватившегося штурмбаннфюрера. — Что вас направят вместе с русским генералом в тыл красных?

— Посылать меня в Россию вместе с Власовым бессмысленно, господин рейхсфюрер. Его слишком хорошо знают в высших армейских кругах. Но когда ваш адъютант сообщил, что у вас находится Власов, я среди прочего предположил, что речь может идти о разгроме штаба одного из советских фронтов. Или о похищении одного из командующих.

— Кого, например? — заинтригованно поинтересовался Гиммлер. И Скорцени уже чуть было не пожалел, что подбросил ему идею о столь опасной авантюре. — Неужели Рокоссовского, пострадавшего в свое время от Сталина и, наверное, затаившего обиду?

— Скорее, Жукова.

— Жукова предпочтительнее, нежели Малиновского.

Оба рассмеялись: это напоминало некую словесную штабную игру на знание имен вражеских полководцев. Тем не менее Гиммлер тотчас же посмотрел на Кальтенбруннера, как бы молча, взглядом, советуясь с ним.

— Но если вдруг подобная идея действительно одолеет наши штабные умы?.. Вы, лично вы, Скорцени, согласились бы совершить нападение на штаб какого-либо из русских фронтов?

— Операция для группы германских камикадзе?

— Согласен, это был бы «полет без парашютов и с заправкой горючего в один конец». Но вспомним, сколько подобных «полетов» каждый день вынуждены совершать на всех фронтах наши войска, предпринимая сотни атак, контратак, наступлений и антипартизанских рейдов.

— Последовал бы приказ, господин рейхсфюрер. Добровольцы у нас найдутся. Вспомним, сколько их нашлось, когда понадобились пилоты-смертники для ракет Фау-2. Тогда в «Отряд военных космонавтов» мы набрали более двухсот человек, оставив без удовлетворения просьбы еще стольких же парней из СС.

Гиммлер никак не отреагировал на эти аргументы обер-диверсанта. Он вообще не нуждался в каких-либо доводах. Сейчас он весь был погружен в неожиданно нахлынувшие диверсионно-романтические мечтания.

— А что если действительно забросить группу коммандос и похитить или убить маршала Жукова?

«Чтобы никогда больше ты не подбрасывал рейхсфюреру подобные идеи! — словно заклинание внушал себе Скорцени. — Дьявол тебя расстреляй, если ты еще хоть однажды решишься предложить ему нечто подобное, смертоубийственное. Любой диверсионный бред он готов воспринять как тщательно разработанную операцию!» Однако вслух полувальяжно произнес:

— Если говорить честно, после операции по освобождению Муссолини меня больше занимает личность Сталина.

Гиммлер и Кальтенбруннер удивленно, нет, скорее всего, заинтригованно, переглянулись.

— Видите ли, Скорцени, — долго и старательно протирал стекла своих очков Генрих Гиммлер, — Россия — не Италия. При том способе жизни, который ведет «вождь всемирного пролетариата», и его режиме охраны… — он покачал головой.

— Согласен, в данном случае речь скорее должна идти о покушении, — согласился Скорцени, взглянув при этом на Кальтенбруннера. Но тот продолжал удивленно поглядывать то на него, то на Гиммлера, все еще не решаясь вклиниваться в не совсем понятный ему разговор. Ко всему, прочему он еще и плохо представлял свою роль в этой беседе.

— Значит, только о покушении? — не сумел рейхсфюрер скрыть своего разочарования. Сейчас он вновь начинал вести себя так, словно уже отдал приказ о нападении на Московский Кремль.

— Поскольку не думаю, чтобы похищение каким-то образом изменило ситуацию в России или на Восточном фронте, — неожиданно завершил свою мысль штурмбаннфюрер.

— В том-то и дело, — согласился Кальтенбруннер, решив, что и ему тоже пора вступить в разговор и высказаться. — Похищение Жукова, Василевского, да, по-моему, даже Сталина на данном этапе уже мало что изменило бы в положении на Восточном фронте. Может быть, только придало бы русским ярости, да отразилось бы на судьбе тех наших генералов, которые оказались в русском плену.

Гиммлер удивленно взглянул на шефа Главного управления имперской безопасности. От кого угодно он ожидал воспринять встревоженность за судьбу пленных германских генералов, но только не от него.

— Объясню, что ни у фюрера, ни у меня пока что не возникало желания затевать подобные операции, — мрачно объяснился Гиммлер. — Разве что вы, Кальтенбруннер, бог и покровитель всех наших диверсантов, действительно вынашиваете какие-то конкретные идеи. Но это тоже не большой грех.

— Подобная роль, скорее, для Шелленберга, — невозмутимо отреагировал обергруппенфюрер.

— Мы же с вами, — взглянул Гиммлер на стоящие на камине часы, — пока что должны быть озабочены тем, что происходит не в столице нашего закоренелого врага, а в столице самого преданного друга, в Будапеште.

Рейхсфюрер выдержал паузу, достаточную для того, чтобы взглянуть на Кальтенбруннера и Скорцени. Его интересовала реакция. Она была. Оба покровителя диверсантов переглянулись и молча уставились на Гиммлера. Они ждали. Разъяснений, вопросов, наконец, приказов.

— В Будапеште? — простодушно переспросил Кальтенбруннер. Он, как никто другой, не терпел излишней дипломатии и недомолвок. — Хорти что-то затевает?

— Притом давно, — отрубил Гиммлер, не вдаваясь ни в какие объяснения по этому поводу.

«Я еще вернусь в этот мир! Я еще пройду его от океана до океана!» — словно заклинание повторил Скорцени полюбившуюся ему фразу, смысл которой уже давно стал его кредо. — Будапешт так Будапешт. Я не собираюсь мучиться терзаниями по этому поводу. Даже если вместо Будапешта была бы названа Москва. Хотя Будапешт предпочтительнее».

— Господа, сегодня утром стало известно, что послезавтра состоится очередное совещание у фюрера.

— Зачастил он что-то, — проворчал Кальтенбруннер, давно утвердивший за собой право ворчать по поводу любых решений, в том числе и фюрера.

— Оно будет касаться положения дел в Будапеште. Не собираюсь упреждать и предрекать события. Но уверен: положение в Венгрии сейчас таково, что фюрер не решится обойтись без помощи службы безопасности.

— Не обойдется, — уверенно пробасил Кальтенбруннер. — Это невозможно.

— Кстати, вы должны знать, что фюрер остался крайне недовольным встречей с адмиралом Хорти, особенно тем, как вызывающе вел себя регент, уверовавший, что он волен выходить из союза с Германией, когда ему заблагорассудится, открывая путь русским войскам к сердцу Австрии.

— Возмутительно, — простудно прохрипел Кальтенбруннер.

— Вот почему высшему руководству рейха стало понятно, что ситуацию в Будапеште следует брать под свой контроль. Там должны быть другой правитель и другое правительство. При этом не обойтись без ваших коммандос, как любят величать своих парашютистов и диверсантов англичане.

— Мы готовы выполнить любой приказ, господин рейхсфюрер.

— До приказов пока что дело не дошло. Иное дело, что сегодня же вы получите извещение о вызове в ставку фюрера. Подготовьтесь к тому, что разговор пойдет о Венгрии. Сотрите пыль с венгерских досье, вспомните имена наших агентов и адреса явочных квартир. Соберите все, что касается адмирала Хорти, его сына, тоже Миклоша, или, как его еще называют, Николаса Хорти, и их ближайшего окружения. И еще, наройте все, что только возможно нарыть о нашем новом высокопоставленном друге — Ференце Салаши.

— Такой же негодяй, как и Хорти, — немедленно отрекомендовал его Кальтенбруннер. — Но есть одно достоинство: уже в течение многих лет мечтает стать венгерским дуче.

— Правильно замечено, Кальтенбруннер, — достоинство! В данном случае это его единственное, но крайне важное для нас достоинство. Так используем же его. Словом, я не хочу, чтобы вы предстали перед фюрером ничего не ведающими дилетантами.

— Благодарим, господин рейхсфюрер, — ответил Кальтенбруннер как старший по чину. — Мы будем готовы.

«Агентура, связи, явки…» — попытался развить его наставление Скорцени, но запнулся на банальнейшем вопросе: «Чьи связи?» Ведь не собираются же его посылать в Будапешт для того, чтобы он вылавливал пораженчески настроенных венгров, коммунистов и евреев.

Кстати, евреями там сейчас занимается команда оберштурмбаннфюрера Адольфа Эйхмана. Это по его части. Да и вообще, не хотелось бы поступать в распоряжение особого уполномоченного фюрера в Венгрии бригаденфюрера Эдмунда Везенмайера. Бригаденфюрер для того и послан в Будапешт, чтобы лишить Хорти приятной возможности последовать примеру короля Румынии, который не только почти без сопротивления капитулировал перед русскими, но и повернул оружие против своих недавних союзников.

«Неужели фюрер решится похищать Хорти небольшой группой диверсантов, не задействуя армейские части? — размышлял Скорцени. — Это будет непросто. Хорти — остающийся у власти, находящийся в своем дворце в королевской крепости, — это совсем не то, что арестованный Муссолини, пусть даже на вершине горы, в уединенном альпинистском отеле „Кампо Императоре”. Какие-то части в любом случае придется пускать в действие, в том числе артиллерийские и бронетанковые. Но при этом не доводить дело до германо-венгерской войны».

— Да, штурмбаннфюрер, в этот раз речь пойдет о Будапеште, — зачем-то повторился Гиммлер. — Я не зря только что встречался с генералом Власовым. Создавая Русскую освободительную армию, мы постепенно будем перекладывать бремя Восточного фронта на согбенные в колхозных трудах и социалистическом соревновании плечи самих русских. Но только преданных нам русских.

— Вопрос, существуют ли таковые в природе? — проворчал Кальтенбруннер. Поворчать — по любому поводу и в любом кабинете, — такое право шеф Главного управления имперской безопасности добыл для себя давно.

— Беда в том, Кальтенбруннер, что в природе существуют сами русские как таковые. Поэтому давайте не будем предаваться философским изысканиям, — суховато молвил Гиммлер. — Ваша задача — помочь власовцам наладить собственную службу безопасности, создать лагеря подготовки диверсантов и разведчиков, сформировать части, подобные частям СС.

Гиммлер навел стекла своих очков на Кальтенбруннера.

— Нам неминуемо придется взять на себя часть их проблем, — согласно кивнул тот. — Однако прежде следует детально обсудить все с Власовым и уполномоченными им людьми, которые будут заниматься проблемой службы безопасности РОА.

— Об организации подобных встреч позаботятся в Генеральном штабе вооруженных сил, — поднялся Гиммлер, давая понять, что их короткая встреча завершена.

Кальтенбруннер вопросительно взглянул на Скорцени, но тот красноречиво пожал плечами, давая понять, что не знает, о ком конкретно из штабистов идет речь. К их счастью, рейхсфюрер успел перехватить взгляд обергруппенфюрера.

— Непосредственно этими вопросами будут заниматься, — заглянул рейхсфюрер в лежащий перед ним блокнот, — полковник фон Ренне и капитан Штрик-Штрикфельдт[21].

— Скорцени свяжется с ними, господин рейхсфюрер, — поспешил заверить его Кальтенбруннер.

— Кстати, советую ознакомиться с подготовленным капитаном Штрик-Штрикфельдтом специальным докладом о психологии русского человека вообще и русского солдата в частности, который так и называется: «Русский человек». Брошюрки с его текстом разосланы недавно почти во все сражающиеся на Восточном фронте дивизии вермахта и во все лагеря военнопленных.

— Непременно ознакомимся, — почти клятвенно пообещал Кальтенбруннер, заставив Скорцени ухмыльнуться: уж он-то знал, какого труда стоит Кальтенбруннеру заставить себя прочесть что-либо, кроме приказов.

— Свободны, господа.

9

Вернувшись к себе, в Главное управление имперской безопасности, Скорцени сразу же приказал адъютанту Родлю срочно доставить ему материалы о ситуации в Венгрии и об имеющейся в районе Будапешта агентуре СД. И ровно через час все это лежало у него на столе. Но прежде чем увлечься чтением «венгерской хроники», штурмбаннфюрер попросил снова извлечь из его собственного архива досье на генерала Власова.

Солидную папку, которую ему вручили через десять минут, начинали «облагораживать» своими донесениями еще агенты абвера. Однако с тех пор как в марте 1944 года диверсионный сектор военной секретной службы «абвер-2» отдела «абвер — заграница» перешел в непосредственное подчинение Скорцени, его диверсионному отделу управления зарубежной разведки СД Главного управления имперской безопасности, — папка стала одной из величайших ценностей его «домашнего» архива.

Теперь это «приданое» оказалось как нельзя кстати. Скорцени понимал: как бы долго он и его люди ни занимались итальянскими, югославскими, венгерскими «интересами рейха», все равно главные события должны будут развиваться на Восточном фронте. И все основные «диверсионные атаки» фюрер обязан будет сконцентрировать на этом направлении. Встреча у Гиммлера в присутствии генерала Власова еще раз утвердила его в этой мысли.

Скорцени бегло просмотрел агентурные донесения разведки о действиях, настроениях и связях генерала Власова еще в те времена, когда, защищая Москву, он командовал 20-й армией. Первый диверсант империи уже знал, что Сталин считал Власова одним из наиболее талантливых своих генералов и даже собирался назначить его командующим Сталинградским фронтом.

Этой информации Скорцени особенно долго не доверял, пока ее прямо или косвенно не подтвердили три пленных русских генерала. Да и донесения агентов, имеющиеся в этой папке, тоже каким-то образом подтверждали сию версию. Впрочем, теперь это уже не имело никакого значения: все равно ведь сталинградскую кампанию рейх сокрушительно проиграл. Сам же Власов вряд ли догадывается, что у Сталина были такие намерения. И что они были серьезными. Кстати, надо бы на эту тему поговорить с самим командующим РОА.

Поэтому более основательно штурмбаннфюрер задержал свой взгляд на донесении разведотдела 18-й армии вермахта. В нем сообщалось, что 12 июля в районе расположения немецких частей, у деревни Туховежи Оредежского района Ленинградской области, добровольно сдался в плен командующий 2-й ударной армией русских генерал-лейтенант Власов.

«С ним не было даже адъютанта? — обратил внимание Скорцени. — Только, как утверждают, личный повар? Ах, повар Мария… Мария Воронова. Ничего не скажешь, эскорт, достойный командующего ударной армией. Не много же нашлось в этой армии людей, готовых разделить взгляды своего командующего и пойти за ним в эти решающие часы».

Конечно же, сдача в плен была бы воспринята немецким командованием с куда большим доверием, если бы Власов привел с собой хотя бы нескольких офицеров штаба. Тогда, по крайней мере, можно было бы считать, что он действительно готовился к переходу на сторону вермахта, к совместной борьбе с большевизмом.

Но генерал этого не учел. Потому что на самом деле к переходу не готовился, а сдача в плен была продиктована обстоятельствами, безысходностью да серьезными опасениями за свою жизнь командующего, который должен был бы благородно воспользоваться личным оружием. А такое поведение еще никогда и никому не делало чести, ни одному генералу. Не зря же этим аргументом уже не раз пользовались противники создания РОА под командованием Власова. То есть они не возражали против создания самой РОА, сомнение вызывала репутация ее будущего командующего.

«Да, все верно, — согласился Скорцени, прочитав очередное донесение. — Он и не готовился переходить. Почти три недели бродил по лесам, а потом сдался офицеру разведки капитану фон Шверднеру, который к тому времени уже знал о блужданиях генерала Власова и шел по его следу. В любом случае, Власов не мог не сдаться. Вернись он к своим, Сталин бы его не пощадил».

Но и подозревать Власова в том, что он подослан Сталиным или что его появление в немецком тылу — начало сверхсекретной операции русской разведки (а такое предположение одним из агентов абвера уже высказывалось) — тоже не было никаких оснований. Уже первая его беседа с командующим 18-й армией генерал-полковником Линдеманом, откровения Власова по поводу военного положения Советского Союза, Красной армии, операций под Москвой и Киевом, убеждали: генерал давно созрел для плена. Этому способствовали его взгляды на ситуацию в большевистской империи, на коллективизацию, на кровавые чистки в армии.

Оказавшись в Виннице, в принадлежащем абверу особом лагере военнопленных, он сразу же обратился к командованию вермахта с предложением создать из военнопленных и бывших солдат и офицеров белой гвардии русскую армию, объявив всему миру, что цель ее — освобождение народов России от ига большевизма.

«Это мероприятие, — обратил внимание Скорцени на концовку обращения Власова, — легализует выступление против России и устранит мысль о предательстве, тяготящую всех военнопленных, а также людей, находящихся в оккупированных областях.

Мы считаем своим долгом перед фюрером, — „долгом перед фюрером”! — не мог не обратить внимания на эту формулировку Скорцени, — провозгласившим идею создания новой Европы, довести вышеизложенное до сведения верховного командования и тем самым внести свой вклад в дело осуществления упомянутой идеи… Для русских, которые хотят воевать против советской власти, нужно дать какое-то политическое обоснование их действий, чтобы они не казались изменниками Родины».

«А что, генерал прав, — согласился штурмбаннфюрер, дважды перечитав это место в послании. — В пропаганде среди пленных, в привлечении их к разведке и диверсионной работе мы многое теряем оттого, что не заботимся о „политическом обосновании” их сотрудничества с рейхом. В этом убеждает весь опыт диверсионных курсов в замке Фриденталь».

Уже в августе сорок второго у Власова были все основания рассчитывать на успех своих замыслов. Хотя бы потому, что им серьезно заинтересовались в министерстве иностранных дел. Генерал убедился в этом, когда для беседы с ним в лагерь прибыл бывший советник германского посольства в Москве Густав Хильгер.

«Густав Хильгер, — взял себе на заметку Скорцени. — Вот кто первым поспешил на встречу с несостоявшимся большевистским Бонапартом. По своей ли воле? Наивно, штурмбаннфюрер. Такие визиты из сострадания не наносят. Из единомыслия — тем более. Исключая, конечно, самоубийц».

Как бы там ни было, — отрешился Скорцени от невыразительной личности бывшего советника посольства, — а воодушевленный этим неожиданным вниманием, а также благосклонным отношением к нему командования вермахта и разведки, Власов оставляет свою подпись на какой-то там листовке, призывающей красноармейцев, „весь советский народ подняться и свергнуть” коммунистическое правительство и строить новую Россию».

Оказывается, среди штабистов вермахта еще не перевелись романтики, верящие — искренне, надо полагать, — верящие в то, что стоит сочинить некую писульку, как вся эта орда поднимется и свергнет… Святые люди!

А тем временем наш «генералиссимус» настолько воспрял духом, что решил просить немецкое командование о передаче в его распоряжение всех доселе сформированных в рейхе из военнопленных и добровольцев воинских подразделений. Во как!

По-видимому, генерал-дезертир все еще не понимает, что в осуществлении его идей заинтересована далеко не вся верхушка Германии, и прежде всего не заинтересован сам Гитлер. А, не осознав этого, Власов вряд ли сумел понять, почему, вместо того чтобы перевести в казарму или в ими же созданный штаб РОА, германцы вдруг переводят его в другой лагерь военнопленных. И единственным утешением для него может служить только то, что теперь лагерь расположен неподалеку от Берлина и ведает им пропагандистский центр вермахта, занимающийся наиболее благонадежными и перспективными из русских пленных.

Именно здесь к нему и был прикреплен постоянный представитель вермахта тот самый капитан-теоретик Штрик-Штрикфельдт. А что, судя по всему, толковый парень. Помог Власову создать «Русский комитет», написать обращение к командирам и бойцам Красной армии, и даже организовать специальные курсы по подготовке (из числа военнопленных) пропагандистов для работы в лагерях и добровольческих частях РОА.

«Штрик-Штрикфельдт», пометил в своем ежедневнике Скорцени. Личность этого вермахтовского капитана уже не могла не заинтересовать его. Особенно после настоятельного совета Гиммлера прочесть его доклад. Такой служака вполне пригодился бы ему для работы на фридентальских курсах особого назначения.

Пробежав взглядом текст послания Власова, которое офицеры РОА передали в канцелярию Гитлера через гросс-адмирала Деница, Скорцени перевернул сразу целую кипу донесений и, немного полистав бумажки, наткнулся, наконец, на фамилию женщины, ради которой он, собственно, и затребовал «исповедальник» генерала Власова:

Это была Биленберг. Фрау Адель Биленберг, вдова эсэсовского офицера.

10

Прошло уже более десяти минут, как самолет приземлился в будапештском аэропорту и пилот заглушил двигатели, а Миклош Хорти все еще сидел в своем обособленном, «королевском» салоне, навалившись локтями на столик и подперев сдвоенными кулаками подбородок, — в позе человека, сумевшего отрешиться от мира чуточку раньше, чем мир — от него.

— Мы — в столице великой Венгерской империи, ваше величество, — полушутя-полусерьезно объявил граф Анташ, воспользовавшись тем, что личная охрана диктатора уже вышла из самолета и ждала его у трапа. Он иногда позволял себе подобные вольности, несмотря на то, что регент то ли старался не обращать на них внимания, то ли, наоборот, реагировал с холодным гневом.

— А ведь она могла быть великой, фон Анташ.

— В принципе да, — признал носитель крови трех королевских династий Европы. — Но что-то история не припоминает таких бесспорно великих дней в ее… истории.

— Может, мы ее попросту не сумели разглядеть?

— Такими днями могли бы стать первые дни этой войны, если бы вы решились сразу же мобилизовать военные ресурсы страны и двинуть войска на Югославию, мечами прокладывая себе дорогу к морю.

— Но мы приняли участие во вторжении в Югославию, — слабо защищался адмирал.

— …Во вторжении германских войск в Югославию — вот в чем мы приняли участие, господин адмирал. И в этой войне нашим войскам отводилась роль вспомогательно-полицейских сил.

— Услышав эти упреки, — натужно поднимался со своего кресла регент Хорти, — политикан Салаши возрадовался бы. Если помните, его партия «Скрещенные стрелы» была запрещена за антиправительственную кампанию, направленную на… слишком сдержанное, скажем так, участие Венгрии в нынешней войне.

«Слишком сдержанное»?! — удивился про себя граф Анташ. — Да нилашисты[22] на каждом углу кричали о том, что своей трусостью регент и подвластное ему правительство позорят венгров и оскорбляют воинственный дух их великих предков!».

— Я всего лишь попытался ответить на ваш очень непростой вопрос, господин адмирал.

— Как вы думаете, где сейчас находится Салаши?

— Пока он со своими нилашистами пребывал в подполье, мы практически знали обо всех местах его пребывания. Однако напомню, что недавно правительство Дёме Стояи легализовало их, — ответил личный секретарь, не скрывая при этом своего возмущения. — Так что теперь он — свободный человек.

— Тем более, мы должны теперь отслеживать каждый шаг этого «несостоявшегося собирателя венгерских земель». Причем учтите, граф, что в этом заключается не только моя личная безопасность, но и ваша.

— Об этом я никогда не забываю, господин регент. Вы хотели бы встретиться с ним?

— Если по правде, то я хотел бы забыть о его существовании. Навсегда… забыть.

— Как и все мы, кто идет за вами, господин регент.

Анташ вдруг явственно ощутил, что опасность действительно нависла не только над Хорти, но и над ним, а также над людьми, которые формируют сейчас его личное, Кароля Анташа, окружение, в надежде на лучшие политические времена. Да только похоже, что их не будет. Так не пора ли вспомнить о девизе древних германских предков: «Вперед за вожаком!»?

— В ближайшие дни представители германского командования начнут вести с ним переговоры. Мы постоянно должны быть в курсе: кто, где и о чем именно.

— А ведь в течение двух лет этот демагог находился в тюрьме. Было непростительной ошибкой освобождать его для триумфального шествия.

— Потому что мы с вами запрещали одну возглавляемую им партию — «Воля нации». Освобождать же его пришлось уже как руководителя другой, мощной политической силы, созданной Кальманом Хубаем — «Скрещенные стрелы», но которая избрала этого армянина[23] своим лидером, несмотря на то, что он все еще пребывал в тюрьме[24]. После освобождения, как вы знаете, он отправился в Берлин, где с ним основательно поработали в смысле идеологической подготовки. Так что теперь мы имеем не только «Скрещенные стрелы», но и родственную ей Венгерскую национал-социалистическую партию, созданную по примеру германской партии фюрера.

— В то время как правящая партия «Венгерская жизнь» во главе с графом Бетленом все теряет и теряет свои позиции.

Хорти не ответил, однако, встретившись с проницательным, острым взглядом рослого плечистого красавца Анташа, не отвел, как обычно взгляд, а задержал его.

— Это хорошо, что мы обменялись мнениями, граф, — молвил он, направляясь к выходу из самолета. — Сейчас очень важно, чтобы мы чувствовали плечо друг друга. Настало время объединяться во имя своего собственного спасения и спасения нации.

— Все, что в моих силах, господин регент…

Уже оказавшись в проеме двери, Миклош Хорти неожиданно оглянулся, чтобы признаться:

— Но когда вы заговорили со мной, граф, я думал не о Салаши и вообще не о политике.

— Я это почувствовал, поэтому попытался вернуть к суровой действительности.

— То, что тревожило эти минуты мою душу, могло оказаться еще более суровой… реальностью. Я, видите ли, был удивлен, что самолет благополучно приземлился.

— Вот как, существовали какие-то предпосылки? — занервничал граф Анташ. — Поступала информация?

Граф не мыслил себе ситуации, при которой регент мог бы получить какие-либо сведения в обход него. Он не только душевно, а почти физически страдал от осознания того, что хоть что-то сумело просочиться к регенту, не будучи им самим, Каролем Анташем, осмысленным и отфильтрованным.

— Вроде бы ничего подозрительного, — объяснял тем временем Хорти. — Но, садясь в этот самолет, я был почти уверен, что он то ли прямо в воздухе взорвется, то ли будет не понятно кем атакован, или же как-то сам по себе — ну, просто вот так, сам по себе, без какой-то видимой причины, — рухнет, не дотянув до посадочной полосы.

— Представляю себе, каким трудным выдался для вас этот полет, господин регент.

— Напротив, граф. Я смирился с этой неизбежностью и ждал ее, как высшего избавления. До конца дней своих буду вспоминать о нем, как о незавершенном полете в вечность.

11

Да, сколь ни странным это могло бы показаться, но во всем увесистом, разбухшем деле русского генерала Власова обер-диверсанта заинтересовали прежде всего донесения, связанные с немкой, истинной арийкой, вдовой погибшего на фронте офицера СС Аделью (Хейди) Биленберг. Причем заинтересовали значительно больше, чем донесения, связанные с деятельностью капитана Штрик-Штрикфельдта.

Самым странным и почти неестественным в этой амурной истории оказалось то, что фрау Адель не была «подставлена» русскому генералу ни гестапо, ни абвером. Никому из тех людей, что работали с Власовым, рассчитывали и ставили на него, просто в голову не пришло подсунуть ему какую-то разбитную германку, которая решила бы и проблему организации его личной жизни, и проблему постоянного влияния на него. А среди прочего еще и подучила бы его языку.

В санатории для офицеров СС, которым заведовала вдова Биленберг, побывали тысячи красавцев из отборных частей. Однако своенравная баварка предпочла русского генерала. Причем самое удивительное, что инициатива этого сближения исходила от нее[25].

«А вообще-то вся эта любовная интрига чем-то напоминает историю знакомства папы римского Пия XII со своей медсестрой, — вдруг открыл для себя Скорцени, вспомнив подготовку к несостоявшейся операции по похищению папы и связанные с нею „тальянские изыскания”».

«Ну что ж, для вдовы фронтового офицера, а равно и для жены русского генерала выглядит она довольно сносно, — пробормотал штурмбаннфюрер, рассматривая фотографию худощавой белокурой женщины лет тридцати пяти. — Прямой нос, пухлые губы, голубоватые глаза…»

В конце концов генерал не так уж и стар, всего 43 года. И нет ничего удивительного в том, что он решил серьезно подумать о создании новой семьи, уже здесь, в Германии.

В этом действительно не было бы ничего такого, что могло бы заинтересовать службу безопасности, если бы не одно обстоятельство: брат белокурой Адели, офицер СС, являлся одним из приближенных людей Гиммлера. Не столько по службе, сколько лично приближенный. Что само по себе крайне любопытно. И кто после этого поверит, что появление на арене этой белокурой арийки не являлось разработкой людей из штаба Гиммлера?

Скорцени вновь просмотрел все три донесения, в которых агенты — с разных позиций, разными суждениями — отмечали одно и то же: близко знаком с Гиммлером! Если допустить, что это действительно так, то следует признать, что операция проведена блестяще.

Например, в последнем донесении, касающемся Власова, было сказано, что в разговорах с Аделью (со слов самой фрау Биленберг; уж потом-то за нее взялись всерьез) генерал настойчиво подчеркивает: если ему будет предоставлена бо́льшая свобода действий и бо́льшее пространство для инициативы, то вместе с людьми, которых сплотили идеи освободительного движения, он сможет организовать из военнопленных отличную армию, способную «оказать самую активную помощь Германии в войне с Россией».

Когда в кабинете Гиммлера Скорцени вспомнил об Адели, ему показалось, что история с ее братом — из какого-то другого досье. Но как только он убедился, что не ошибся, вся эта история со сватовством Власова сразу же начала обретать давно знакомую, привычную по многим другим «делам» логику.

Тем более что пассажи о как можно большей свободе действий и боеспособной армии — не тема для бесед во время любовных утех. Власов явно прибегал к ним в расчете на то, что его настроения станут известными брату жены. А уж благодаря ему станут они известными и Гиммлеру. Возможно, через кого-то еще более близкого к рейхсфюреру.

К тому же связь со вдовой эсэсовского офицера должна была, по замыслу генерала, показать немцам, насколько он надежен, насколько прочны его связи с немцами, с рейхом.

«А что, недурно! — подытожил Скорцени. — Хотелось бы, правда, знать, как этот роман с эсэсовской вдовой был воспринят соратниками Власова. Ведь далеко не все из них в восторге от фашистов-эсэсовцев, хотя и бредят единой и неделимой Россией без большевиков».

Тем временем Адель вела свою «партию» без какого-либо понуждения со стороны, на свой страх и риск. Бывает же! Даже для капитана Штрик-Штрикфельдта, делившего с Власовым приятные дни санаторного блаженства, ее привязанность к русскому генералу оказалась полной неожиданностью. Мать Адели и та была сражена Власовым и сама настаивала на их браке. Что ж, теще всегда виднее.

— Родль, — обратился Скорцени к адъютанту, когда тот, заслышав звонок, появился в кабинете. — Вам известно что-либо о семейных делах нашего мятежного генерала?

— Если вы имеете в виду женитьбу, — почти мгновенно отреагировал Родль, — то от знакомого гестаповца мне стало известно, что она состоялась на прошлой неделе.

Несколько мгновений Скорцени молча смотрел на адъютанта, держа пальцами уголок странички досье. Той, последней, странички, на которой, вместо какой-то бессмыслицы, вроде того, что Власов встретился с бывшим белым генералом Шкуро, — нашли событие! — должна была красоваться запись о браке Власова и фрау Биленберг.

— Стареете, Родль. Не сообщить о таком событии своему шефу! А затем не отправиться к генералу с букетом цветов от Скорцени! Немыслимые вещи! — саркастически улыбнулся штурмбаннфюрер. — Непозволительные вещи происходят в нашем с вами ведомстве.

— Но еще более немыслимо и непозволительно, что такое потрясающее событие не зафиксировано в «святом писании от генерала Власова», — довольно мрачновато заметил Родль, прекрасно понимая подтекст этой лихой бравады первого диверсанта империи, — которое вы сейчас держите в руках.

— Преступная оплошность.

— Но позволю себе заметить, что составление полнокровного досье на каждого генерала-перебежчика в функции стареющего адъютанта не входит.

— И это еще одна немыслимость, Родль. Досье генерала Власова мы вообще не должны выпускать из своих рук.

— Столь высоки акции этого русского?

— Мы не должны выпускать его даже во сне, Родль, — не слушал его Скорцени. — Даже во сне!

— Так оно и будет на самом деле, господин штурмбаннфюрер.

— Нет, вы не поняли меня, Родль. Я сказал, что к этому досье следует прикрепить специального сотрудника СД; буквально приковать его к досье Власова кандальными цепями. А если вдруг понадобится срочно сжечь эту папку, то сжигать следует вместе с прикованным сотрудником.

— Иначе тот не простит нам пренебрежения к его услугам, — согласился Родль, умеющий поддерживать самые мрачные шутки своего «шефа от имперской безопасности».

12

Лунное сияние просачивалось даже через плотные занавеси, и заливало комнату голубоватой мерцающей дымкой. Хотелось войти в нее и брести, как по охваченному туманом утреннему лугу.

…Генералу Власову вспомнилось, как однажды в лесу под Мясным Бором они с поварихой Марией Вороновой наткнулись в тумане на немецкую разведку. После конфликта, возникшего в его бродившей по волховским лесам группе, одни офицеры демонстративно покинули своего командующего, заявив, что вместе, большой группой, им не пробиться; другие молча, незаметно исчезали в последующие дни. И вот уже неделю, как они с поварихой бродили только вдвоем.

Немцев было много, в полном молчании они обтекали их то слева, то справа, причем некоторые тенями мертвецов проплывали в густом тумане, буквально в нескольких шагах от жиденького кустарника, в котором они с Марией даже не притаились, а попросту замерли от страха.

— Что это было? — почти без слов, беззвучно шевеля омертвевшими от страха губами, спросила Мария, как только последний немец протрещал веткой по окраине их островка.

— Можешь считать, что привидение, — так же беззвучно прошептал Власов.

Они все еще сидели на корточках, и женщина заметила, что генерал по-прежнему держит пистолет где-то на уровне плеча, стволом к себе, как бы полуподнесенным к виску.

Чуть позже Мария даже с горечью упрекнула его: «Ну да, вы бы стрельнули в себя — и на небеса! А что было бы со мной? Обо мне вы, конечно, не подумали».

— Но у меня в стволе один-единственный патрон, последний.

— А мне больше и не надо, — наивно блеснула Мария антрацитовой чернотой своих глаз. — Только верно стреляйте, генерал, чтобы не мучиться.

— Одним патроном двоих, что ли? — устало привалился Власов к сросшимся стволам сосны. — Не получится, в стремени да на рыс-сях.

— Вы, главное, меня пристрелите, генерал, — покорно опустилась женщина рядом с ним. — Над вами, таким известным командующим, немчура измываться не станет. Во всяком случае, не так будет измываться, как надо мной. Мне, вон, от своих отбиваться трудно было, даже притом, что все знали: «повариха эта — генералова». А что в плену будет?

Но это было потом, а пока что…

— Почему они так и не заметили нас? — поражалась их везению Мария. — Такого ведь не должно было случиться. Вам, генерал, не кажется, что в эти минуты мы стали невидимыми для них? Что существует сила, которая все еще хранит нас, как хранила до сих пор?

Хотя они уже множество раз делили общую солдатско-полевую постель, Мария по-прежнему обращалась к Андрею на «вы». Впрочем, в постели она тоже относилась к нему с той же уставной уважительностью, с какой поварихе надлежит относиться к генералу, и ни разу ни в чем — ни в слове, ни в настроении, ни в постельной покорности, — не решилась переступить ту грань, которая отделяла их в социально-армейской градации.

Единственное, что она позволяла себе наедине с ним, так это упускать обращение «товарищ», оставив только «генерал», да и то лишь потому, что Власов сам велел ей избавиться от этого слишком уж официального «товарищества».

— Случай, — проворчал теперь Власов, пытаясь объяснить Марии причину их невероятного спасения. — Фронтовое везение. Может, потому нам так и везет на этом болоте, что все те силы, ангельские и сатанинские, которые только способны были отречься от нас, давно отреклись и забыли. Словом, вся жизнь — в стремени, да на рыс-сях.

Он попробовал опустить руку с пистолетом, но ощутил, что она не разгибается, словно одеревенела. И теперь, спустя многие месяцы после того случая, Власову нет-нет да и являются эти возрождающиеся в тумане голоса; эти чавкающие солдатскими сапогами по болотным кочкам тени; и они с Марией — совершенно невидимые, словно бы растворившиеся посреди леса, в гуще целого сонмища врагов. Эдакое видение из полубреда-полуреальности…

Однако хватит воспоминаний. Жизнь давно вошла в новый виток, вводя его, командующего теперь уже Русской освободительной армией, в такие реалии германской действительности, которые там, в волховских болотах, а затем и в лагерях военнопленных не могли ему даже пригрезиться.

И одно из проявлений этой реальности — где-то там, за стеной, откуда доносятся шум воды и блаженное мурлыканье женщины, смывающей с себя всю греховность прожитого дня, чтобы, оказавшись в постели рядом с мужчиной, предаваться вместе с ним еще более изысканному греху. По-настоящему красивая, статная женщина, в душе и теле которой постоянно и неукротимо бунтовала страсть. Правда, это уже не Мария Воронова. И к тому же немка!

Какая чернокнижница, какая пророчица-ведунья способна была напророчить ему, лучшему из красных генералов, защитнику Москвы, что еще во время войны женой его станет немка, да к тому же вдобавок еще и вдова погибшего на фронте эсэсовского офицера? Никакие силы — земные и небесные — додуматься до такого не могли. Что-то немыслимое должно быть произошло с течением его судьбы, какой-то непостижимый облом, — чтобы подобное могло стать реальностью.

…Да, к сожалению, это уже не его спасительница Мария, которую и там, на волховских болотах, и в лагерях военнопленных он благодарственно именовал и до конца дней своих будет именовать по-библейски просто — Спасительницей! Причем вкладывая в это понятие воистину христианский смысл.

Власов потянулся за лежащими рядом, на журнальном столике, сигаретами. Прикуривая, отметил, как презренно дрожат руки, словно не зажигалкой щелкал, а где-то там, в окруженческих лесах, нажимал на курок, находя спасение в выстреле чести.

«Нервы, — сказал он себе — проклятые нервы!» Он мог бы еще и посетовать: «Война!», если бы не понимал, что нет ничего бессмысленнее для профессионального военного, нежели жаловаться на свою военную, солдатскую судьбу. Ибо вот уж поистине вся его, генерала, мирная жизнь — это всего лишь приготовление к той, главной, войне, к которой он и обязан всю свою жизнь тщательнейшим образом готовиться.

— Вы еще не заждались меня, мой генерал генералов? — ворвался в его раздумья голос Хейди.

— Я же знаю, что душ — предел твоего блаженства.

— Потерпите еще немного, — раздался ее звонкий, беззаботный смех. — Мне нужно предстать перед вами не только отмытой, но и безгрешной.

Сегодня вечером прямо здесь, в банкетном зале санатория, состоялась их помолвка. Те несколько генералов и офицеров, которые представляли штаб Русской освободительной армии, ее германских шефов и круг друзей Хейди, состоящий в основном из медиков-эсэсовцев, удивлялись: почему не свадьба? И вели себя, как на свадьбе. Впрочем, не все. Кое-кто из эсэсовцев поглядывал на него, презрительно поджимая губы и поигрывая желваками.

«Странная складывается у тебя судьба, — сказал себе Власов, когда весь этот скорбный цирк закончился. — Помолвка в сорок четвертом, посреди войны и посреди Германии. Когда ты уже не настоящий пленный, но еще и не настоящий командарм».

— Как вы там, мой генерал генералов, подождать несколько минут еще в состоянии? Это свое «мой генерал генералов» Хейди уже произносит по-русски, но все еще со своим неукротимосаксонским акцентом.

Но теперь он уже начинает понимать даже ее «саксонский». Хотя еще недавно, во время своего первого знакомства, его немецкий был чуть-чуть лучше ее русского. В большинстве же случаев они объяснялись на языке объятий и жестов. И все же, несмотря на мелкие неудобства и курьезы, это было прекрасное время.

…А тогда, осознав свое странное, озаренное чудом спасение, они с Марией набрели на какой-то хуторок о двух мазанках и трех сараях. Забаррикадировали дверь в одном из полуразрушенных домишек, занавесили подобранными на окраине русскими шинелями окна и, выставив на столе напротив окна найденный в овраге ручной пулемет с остатками ленты, безмятежно улеглись спать.

Голодные, обессиленные, разморенные развеявшей туман июльской жарой, они впервые за много дней разделись почти донага и, уверенные, что коль уж высшие силы спасли их утром, то ночью без своего покровительства не оставят, погрузились в объятия друг друга.

Несмотря на голод и лишения последних месяцев, тело Марии все еще сохраняло округлость своих форм и упругость мышц. Обмытое родниковой водой, оно источало лесной аромат, а дыхание оставалось ровным и чистым.

Жаль только, что рядом с этой женщиной он, ее командарм, ее повелитель, чувствовал себя хлипким и неухоженным. Истощенный, издерганный, он за всю ночь так и не смог овладеть этой женщиной, и до сих пор помнит, как после каждой неудачной попытки Мария простительно успокаивала его: «Это война, милый. Это — всего лишь война!»

Но при этом не оставляла надежды возбудить его, прибегая к таким способам, что порой Андрея повергало в жар, и он смущенно отстранялся, стесняясь своей худобы, своего бессилия и фронтовой завшивленности. Как-никак, вот уже два месяца они бродили по лесам, от одной полусожженной деревни к другой, от одной случайной группы окруженцев к другой, еще более мелкой и отчаявшейся.

И лишь под утро между ними, наконец, произошло то, что должно было произойти между мужчиной и женщиной, которые, если и не любили друг друга, то, по крайней мере, давно свыклись с тем, что только друг для друга они и предназначены. Как она терзала тогда его тело! Как властвовала над ним! И тогда уже не он, а Мария оправдывалась: «Это война, милый, это — всего лишь проклятая война. Это она так истосковала нас обоих. И чует мое сердце, ни одной ночи судьбой нам больше не отведено. Эта — последняя. Но все еще наша!..»

13

Как только Родль вышел, Скорцени сразу же решил, что курортным романом прелестной Адели, уже видящей себя в роли жены нового правителя освобожденной России, он займется чуть позже. Самое время еще ближе познакомиться с этим самым Шкуро.

Белый генерал решил мириться с бывшим «краснопером»? На первый взгляд ничего странного: их вполне могла помирить ненависть к коммунистам, ибо ничто так не сближает, как общая ненависть. Для Скорцени не было тайной, что на этой почве уже произошло слияние «платформ» тех русских эмигрантов, кто в Гражданскую яростно отстаивал возрождение монархии, и тех, кто с не меньшей яростью выступал против нее, полагаясь на Временное правительство. Кто признавал только «единую и неделимую Россию», в составе которой права инородцев были бы сведены только к одному праву — жить в ее пределах; и кто выступал за их широкую автономизацию.

И потом не ясно было, является ли генерал-лейтенант Шкуро гонцом от вождя русского белоэмигрантского движения генерала Краснова, или же решил представлять свою собственную «вольницу», объединяющую автономистов Дона и Кубани?

Только теперь штурмбаннфюрер понял, что слишком легкомысленно отнесся к сообщению об этой встрече двух генералов. Об амурных делах Адели Биленберг ему в любом случае еще такого насообщают! А кто поведает, о чем совещались-плакались друг другу во френч эти несостоявшиеся правители России, ее недоученные степные бонапарты?!

О самом генерале Шкуро штурмбаннфюрер уже знал немало. Но из донесений, имеющихся в «досье Власова», ничего нового о генерал-лейтенанте белой армии Шкуро выудить не удалось. Если только не принимать во внимание факты, подтверждающие, что этот вечно мятежный генерал очень близок теперь к бывшему атаману белоказаков Петру Краснову. Но кому в русских кругах это не ведомо?

А вот то, что после июльского покушения «валькирийцев» на Гитлера он стал активно обхаживать генерала фон Паннвица[26], командира казачьей дивизии, воюющей ныне в Югославии, — действительно заслуживает внимания. И еще в коротенькой справке к донесению указывалось, что после подавления путча «Валькирия» казачья дивизия под командованием Паннвица перешла в личное подчинение рейхсфюрера Гиммлера и переименована в «корпус СС».

Прочтя об этом, Скорцени, все еще мало сведущий в тонкостях бытия казачьих частей, снова насторожился: казачий корпус СС?! В этом есть что-то похожее на его, Скорцени, давнишнюю подброшенную Шелленбергу идею — предложить Гиммлеру сформировать дивизию СС из пленных красных комиссаров. Тех самых, которых согласно «Приказу о комиссарах» следовало расстреливать на месте.

Напрасно Шелленберг воспринял его предложение лишь как шутку. Одну из туземных частей СС действительно можно было сформировать из бывших комиссаров. Подумать только, какой пропагандистский резонанс это имело бы во всем мире!

Однако Власов встречался со Шкуро явно не по этому поводу. Не успела дивизия Паннвица перевоплотиться в эсэсовский корпус, как главный штаб войск СС решил создать свой особый, казачий, резерв, командовать которым было поручено все тому же генералу Шкуро, предусмотрительно успевшему сдружиться с фон Паннвицем.

Возможно, Власов только потому и встречался со Шкуро, что знал: Паннвиц тоже находится в очень близких отношениях с Гиммлером. А ему так хотелось вырвать казаков из-под командования штаба войск СС и присоединить к своей Русской освободительной армии.

«Правда, в этом „сватовстве” добиться успеха будет куда труднее, чем в случае с фрау Аделью, — напророчествовал генералу штурмбаннфюрер Скорцени. — Вот именно: чем с „СС-вдовой” Аделью… — задумчиво повторил он, еще раз отыскивая фотографию фрау Биленберг…»

— Здесь материалы о Хорти, — развеял его мечтательную улыбку Родль, положив на стол перед ним новую папку. — Извините за задержку. Только что доставили.

— Опять этот Хорти! Каждый раз, когда я пытаюсь полюбоваться прелестями «СС-вдовы», вы, Родль, немедленно подсовываете мне кого-то из провинциальных фюреров: не Муссолини, так Тиссо, не Антонеску, так Хорти.

— Служба, господин штурмбаннфюрер.

— Но к Власову… к Власову мы еще вернемся, Родль.

— Это уж неизбежно.

— Как неизбежен и наш рейд на Будапешт, — задумчиво молвил Скорцени.

14

В Берлин Ференц Салаши был вызван за трое суток до прибытия туда регента Хорти. Уже самим этим фактом он был польщен.

После того как правительство Дёме Стояи легализовало возглавляемую им партию «Скрещенные стрелы» (в простонародье ее еще сокращенно называли «Нилашпарт»), Салаши получил возможность вернуться из своего добровольного «германского изгнания». Но и после этого он предусмотрительно старался подолгу не задерживаться в Будапеште, предпочитая все больше времени проводить в древней столице венгров Эстергоме.

Однако и там он в конце концов не прижился. Возможно, потому и не прижился, что армянская община в Эстергоме была незначительной и довольно бедной, в то время как политические противники постоянно напоминали венграм, что настоящая фамилия человека, претендующего на звание фюрера венгров, — Салосьян. Да и кровь его предков — это всего лишь кровь невесть откуда прибившихся на землю угров мелких армянских торговцев. И несмотря на то что отец Ференца был военнослужащим австро-венгерской империи, да и сам он дослужился до майора Генштаба венгерской армии, враги его прямо заявляли: «Этому чужеземцу не пристало взывать к предкам угров со стен эстергомских башен!»

Словом, как бы там ни было, а в последнее время Салаши облюбовал для своей полуподпольной резиденции отдаленный от столичной суеты городок Шопрон, с трех сторон охваченный австрийской частью Великогерманского рейха. Причем значительная часть этой территории относилась к исторической области Бургенланд, которая после распада Австро-Венгерской империи по Трианонскому договору была отторгнута от Венгрии вместе с Трансильванией, Банатом, Бачкой и некоторыми другими землями.

На карте, которую изготовили специально для Салаши, все эти земли были «включены» в состав Венгрии, но именовалась теперь эта страна не Венгрией, а Венгерским Союзом Древних Земель[27].

«Глядя на эту карту, — говорил личный адъютант и начальник охраны Салаши майор в отставке Гёза Унгвари, — любой венгр прослезится, а истинный венгр, то есть венгр-патриот, еще и станет перед ней на колени».

Когда Салаши-Салосьян слышал в своем присутствии определение «истинный венгр», он, по армейскому обыкновению, натужно багровел, воспринимая его, как явный или непроизвольный намек на свое «венгерское малокровие». Однако на сей раз его умиляло то, что, демонстрируя образец истинного патриотизма, Унгвари первым опустился на колени перед столом, на котором эта карта была расстелена, чтобы, поражая Салаши своими порывами, поцеловать ее и даже вполне естественно прослезиться.

— Так что, друзья мои неподсудные, — несколько необычно начал встречу с ними обергруппенфюрер СС Мюллер, — настал и ваш черед выйти на эту гладиаторскую арену. Застоялись вы, как рысаки в будапештских конюшнях.

Салаши и Унгвари молча, исподлобья, переглянулись. Лишь узнав о том, что Гитлер принял в своей альпийской ставке регента Хорти, обер-нилашисты поняли, для чего их, собственно, пригласили в Берлин, да к тому же за несколько дней до прибытия туда адмирала.

Для германцев важно было, чтобы Хорти знал о пребывании Салаши в Берлине и ежечасно ощущал, как в затылок ему дышит напористый и безжалостный соперник. Как поняли венгерские оппозиционеры и то, что дальнейшая их судьба будет зависеть от исхода переговоров фюрера с регентом. Тем более что никто и не скрывал, что определенное время их действительно использовали втемную, как гладиаторов, на жизни которых поставили задолго до выхода на политую кровью арену.

Впрочем, все это уже позади. Теперь Салаши и Унгвари, который должен был со временем то ли возглавить личную охрану нового венгерского диктатора, то ли по примеру обер-диверсанта рейха Скорцени налаживать его диверсионную службу, — уже знали, что «неискренность и продажность регента Хорти окончательно свела на нет все попытки фюрера заставить его оставаться верным своему союзническому долгу».

Получив эту информацию от опекавшего их офицера СД, Салаши понял: это его шанс! У фюрера не осталось времени для того, чтобы и дальше испытывать на верность продажного адмирала. Именно сейчас Гитлер должен решить для себя, что предпочтительнее: то ли расстаться с престарелым адмиралом Хорти, то ли навсегда потерять Венгрию, с ее военным потенциалом и с запасами нефти?

— Мы давно понимали, что регент не способен вести Венгрию к победе, — по-армейски четко ответил Салаши. — За нами же — сплоченная партия, и за нами — значительная часть венгерского народа. В то время как Хорти давно потерял всякую поддержку какой-либо политической силы, поддержку армии и полиции. Словом, регент теряет реальную власть над страной.

Умение отвечать коротко и по существу — то, что нравилось в нем фюреру, а особенно Мюллеру, который своей склонностью подавлять волю собеседников короткими неожиданными вопросами даже самые дружеские беседы умудрялся превращать в форменные допросы.

— Не согласен, друзья мои неподсудные, — неожиданно резко возразил Мюллер, выходя из-за стола и неторопливо, широкими шагами, словно крестьянин, меряющий свою нивку, прошелся по кабинету. — У Хорти все еще достаточно и политической власти, и военной силы.

В кабинете воцарилось неловкое, гнетущее молчание. Не обращая внимания на раздосадованных столь резким выпадом венгров, шеф гестапо продолжал вперевалочку «измерять свою ниву».

— Сейчас меня интересует не то, какие силы поддерживают Хорти, а какие вас. Меня интересует только одно: способны ли вы мобилизовать достаточное количество своих боевиков, чтобы в день Икс, в тот день, который будет вам указан отсюда, из Берлина, захватить все жизненно важные пункты столицы.

Прежде чем ответить, Салаши окинул оценивающим взглядом приземистую, плотно скроенную фигуру Мюллера. Квадратный череп, неширокий, но резко выступающий вперед морщинистый лоб, небольшие, обладающие каким-то особым, пронзительным взглядом, карие глазки, с немигающими, но в то же время нервно подергивающимися веками.

— Если я верно понял, вы хотите, чтобы мы совершили переворот?

— Вы же не станете утверждать, что в мировой истории — это величайшая редкость?

— То есть от нас требуется совершить обычный военный путч?

— А вы, друзья мои неподсудные, — откровенно бравировал своим резким баварским акцентом «гестаповский мюллер»[28], — решили, что мы будем устраивать всенародные выборы нового правителя Венгрии, чтобы проводить их под залпы русских катюш?

— Но ведь фюрер может отстранить Хорти от власти. Нужно, чтобы фюрер объявил о его отстранении или попросту вызвал сюда, в Берлин, и арестовал.

От Мюллера не скрылось, как, говоря все это, Салаши постыдно волновался.

— Это ж как вы себе представляете это «отстранение», друзья мои неподсудные? — вцепился своими короткими толстыми пальцами в спинку свободного кресла шеф гестапо. — Если бы фюрер мог позволить себе арестовать Хорти, он арестовал бы его прямо в своей ставке еще вчера.

— Это сразу же развязало бы нам руки, — повел широкими борцовскими плечами Геза Унгвари.

Мюллер знал, что этот сорокалетний крепыш, прошедший подготовку в венгерской и германской диверсионных школах, буквально обожествлял обер-диверсанта рейха Отто Скорцени, тоже, по матери, венгра, и всячески старался подражать ему. Вот только дальше какого-то внешнего да мысленного подражания не продвинулся, поскольку ни одной мало-мальски сложной операции за ним пока что не числилось.

— Это развязало бы руки кое-кому из военных, поддерживающих премьера Стояи, — мрачновато скалил желтоватые, но все еще довольно крепкие зубы Мюллер, — который хоть завтра готов объявить о выходе Венгрии из войны и перемирии с русскими. И что потом прикажете делать Германии? Объявлять Венгрии войну, превращая последнего своего союзника в своего первейшего врага? Нет, друзья мои неподсудные, ваш, сугубо венгерский, нарыв следует взрывать изнутри, преподнося его и венгерскому народу, и всему миру как внутреннее дело самих венгров.

Этим «друзья мои неподсудные» Мюллер заразился лишь недавно, случайно услышав «приглянувшуюся» ему фразу от одного из берлинских адвокатов. Поначалу она попросту прилипла к нему, и Мюллер не придавал ей особого значения. Но вскоре понял, что, умело используя ее, можно психологически изводить своих собеседников. И теперь охотно изводил.

— Но такой переворот потребует очень серьезной подготовки и не может остаться незамеченным, — упавшим, преисполненным разочарования голосом объявил Салаши. — И если учесть, что служба безопасности, полиция и воинские части все еще подчинены регенту… Он может подавить наш путч.

— Может, конечно, — невозмутимо согласился Мюллер. — И даже обязательно должен подавить, иначе какой он правитель? Мы, вон, свой путч совершенно недавно подавили. Хотя во главе его стоял целый легион генералов и старших штабных офицеров. И даже было совершено покушение на фюрера. Но как только на заговорщиков напустили Скорцени с его горлорезами, заговор в течение каких-нибудь двух часов был потоплен в крови. Подавлен и потоплен.

— Ну, своего собственного Скорцени Венгрия пока что не взлелеяла, — самоуверенно проворчал Салаши. — Так что у Хорти взяться ему неоткуда.

— Возьмется, — опять невозмутимо осадил его Мюллер. — Мы сами направим его регенту.

Салаши и Гёза Унгвари молча уставились на обер-гестаповца рейха, не понимая, к чему он клонит.

— Видите ли, друзья мои неподсудные, я не успел сказать вам главного: ваше дело — взять под контроль почту, вокзал и все такое прочее, а что касается штурма цитадели, в которой находится резиденция регента, то этим займется Отто Скорцени со своими коммандос.

Салаши и Унгвари облегченно вздохнули и сразу же оживились.

— Это совершенно меняет ситуацию, — уверенно молвил Салаши, откидываясь на спинку кресла. — В Венгрии уже находятся германские части, которые Скорцени может задействовать. Но важно и другое: когда наши военные узнают, что переворот затеян германцами, они не решатся выступать против нас.

— Во всяком случае, решатся далеко не все, — менее оптимистично заметил Унгвари. — Но даже те, кто решится, будут знать: при попытке подавить этот переворот они столкнутся с германскими войсками, и тогда воевать придется на два фронта: против русских и против германцев.

— Вы правильно мыслите, господин Унгвари, — похвалил его Мюллер. — Понятно, что Скорцени появится лишь незадолго до переворота, который скорее всего может произойти осенью. Так что у вас, господин Салаши, есть время для того, чтобы собрать силы, подумать о составе нового правительства и смене армейского руководства.

— Но уже сейчас мы должны готовить общественное мнения к тому, что во главе правительства станет господин Салаши? — спросил Унгвари. — Я правильно понимаю замысел фюрера?

— Если у вас, друзья мои неподсудные, не обнаружится других кандидатур…

— Их нет.

— Я не случайно спросил о других кандидатурах, поскольку ваш избранник должен стать не только премьером венгерского правительства, но и фюрером венгерского народа. — Мюллер, задумчиво глядя себе под ноги, помолчал, вернулся на свое место за письменным столом и вдруг, впервые за все время их встречи просветлев лицом, озорно спросил: — А почему мы все решили, что другой кандидатуры быть не должно? Почему бы не подумать об известном нам Отто Скорцени, который по материнской линии, как известно, является венгром?

— Скорцени действительно не скрывает, что у него венгерские корни, — легкомысленно ударился в рассуждения по этому поводу Унгвари, совершенно забыв, что разговор происходит в присутствии Салаши, который и мысли не допускал о том, чтобы во главе Венгрии стал кто-либо иной, кроме него.

— Причем не обязательно рассматривать обер-диверсанта как претендента на кресло премьера, — подхватил его мысль шеф гестапо. — Скорцени вполне мог бы смириться с должностью фюрера как главы государства. Хотя… — побарабанил толстыми, как крупнокалиберные пулеметные патроны, пальцами обергруппенфюрер СС, — почему бы не взглянуть на судьбу венгерского правления шире и не начать зарождение новой венгерской королевской династии с обер-диверсанта рейха?

— Вы говорите об этом всерьез? — искренне удивился Салаши.

— В этом мире, друзья мои неподсудные, есть только один человек, которому позволено считать меня самым большим шутником рейха. Но этот человек — фюрер. Причем не Венгрии, а Германии.

— Но как вы себе это представляете с точки зрения монархических традиций?

— Плевать я хотел на ваши монархические традиции и «чистокровные» королевские династии, господин Салаши. Дайте мне досье на любого монарха, и я очень просто докажу вам, что предки его когда-то были простыми крестьянами или воинами-пастухами. Так что нам помешает короновать славного рыцаря Отто Скорцени, раз и навсегда закрыв полемику о целесообразности поста регента, равно как и о праве того или иного принца той или иной династии — на пустующий венгерский трон?

— Понимаю, что это всего лишь шутка, — неуверенно усмехнулся Салаши.

— Пока что — да, всего лишь шутка, — признал Мюллер. — Но лишь до тех пор, пока идея коронации не овладеет самим Скорцени. Потому что, если уж она овладеет «самым страшным человеком Европы», то всем нам, друзья мои неподсудные, уже будет не до шуток.

— Думаю, что до этого дело не дойдет, — явно занервничал Салаши. — Скорцени прекрасно понимает, что обладателем венгерского трона может стать только член одной из европейских королевских династий.

— Я уже сказал, что всякая монархическая династия когда-то да зарождалась, — проявил полное непонимание проблемы Мюллер, не упускавший возможности поиграть на нервах Салаши. — Так почему бы очередной, сугубо венгерской династии не положить свое начало с коронации Скорцени Великого или в крайнем случае Скорцени Первого?

Салаши и Унгвари беспомощно, в полном отчаянии, переглянулись.

— Ведь вынашивает же планы собственной коронации регент Миклош Хорти, — аргументированно добил их Мюллер.

— Это невозможно, — проворчал Салаши, окончательно мрачнея. — Оба варианта — с Хорти и со Скорцени — невозможны.

— Чувствую, мы увлеклись. Поэтому прекращаю дискуссию и уведомляю вас, друзья мои неподсудные, что связь со Скорцени и вообще с Берлином вы будете осуществлять через начальника службы безопасности района Балкан и Италии, штурмбаннфюрера СС Вильгельма Хёттля[29], одного из сподвижников Скорцени.

— Вильгельма Хёттля? — вопрошающе повторил Унгвари, выхватывая из бокового кармана небольшую записную книжку. — Я слышал об этом майоре СС.

— «Слышать» о таком человеке, друзья мои неподсудные — этого слишком мало. Какие-нибудь более конкретные факты имеются?

— Базируется он при штаб-квартире командующего германскими войсками в Венгрии и германского военного коменданта в Будапеште обергруппенфюрера СС Пфеффер-Вильденбруха.

— Это уже кое-что. Поддерживайте с ним связь.

— Сразу же после возвращения в Венгрию наладим контакты с майором СС Хёттлем, — заверил Салаши. — Со своей стороны мы назовем всю акцию по захвату Цитадели с резиденцией регента — «Операция „Цитадель”».

— Узнаю хватку опытного офицера Генштаба, — прощально произнес Мюллер. — В моих бумагах эта операция будет проходить под таким же кодовым названием[30]. И мой вам совет, Салаши: когда вы придете к власти и вся Венгрия будет у ваших ног, не забывайте, что сами вы могущественны лишь до тех пор, пока пребываете у ног великого фюрера. И еще советую вам, друзья мои неподсудные, никогда не забывать о старом добряке Мюллере, которому вы тоже когда-нибудь можете пригодиться.

— Мы будем помнить об этом, — скромно потупил украшенную крупными залысинами голову сорокасемилетний вождь нилашистов.

15

Лишь на рассвете они открыли для себя, что на самом деле их хуторок был окраиной деревни, две улочки которой прятались за грядой лесных холмов, в неширокой луговой долине. Мария пожалела командарма, приказала: «Лежите, генерал, а я пойду, раздобуду чего-нибудь поесть», и в постиранной с вечера, но еще не просохшей гимнастерке отправилась в деревню.

Не было ее довольно долго, и Власов уже забеспокоился. Добрел до одного из холмов, залег там и… вновь уснул. Разбудила его Мария. Она бродила рядом, с небольшим сверточком в руке, и окликала его.

Он до сих пор уверен, что выдала их немцам та же старушенция, которая угостила Марию. Когда Воронова попросила ее дать что-нибудь с собой, потому что в лесу ее ждет товарищ, она возмутилась и заявила, что больше у нее ничего нет. Вот тогда-то Мария и поразила ее воображение, сказав, что там ждет не просто… а генерал. Самый главный из всех, которые сражались в этих краях.

Старуха поначалу не поверила, но когда Мария перекрестилась и сказала: «Если хочешь, вечером в гости зайдем, сама увидишь…» — расщедрилась еще на кусок пожелтевшего сала и две полуусохшие луковицы. По тем временам — истинно генеральский завтрак. Вот только не успели беженцы-окруженцы расправиться с ним, как раздался треск моторов и неподалеку, на проселке, появились три мотоцикла. Два из них развернулись так, чтобы можно было прошить избу из пулеметов, третий стал медленно приближаться.

— Всем выйти из дома! — по-русски крикнул офицер, сидевший в его коляске. — Считаю до десяти, затем открываем огонь!

Однако досчитать до десяти ему не пришлось.

— Не стреляйте! — восстал перед ним окруженец с пропитанной болотным духом и дымом костров шинелью на руке. — Я — генерал Власов!

— Ну наконец-то, генерал! — бесстрашно вышел из коляски переводчик и, решительно отбросив покосившуюся плетенку-калитку, направился к нему. — Сколько можно кормить комаров?! Третьи сутки колесим по округе, разыскивая вас. — По-русски он говорил с характерным акцентом, который сразу же выдавал в нем прибалтийского немца.

— Оставайся в доме, — вполголоса успел проговорить Власов, услышав за спиной дыхание Марии.

— Только вместе с вами.

— Не будь дурой, быстро сними гимнастерку. Они примут тебя за хозяйку и при мне не тронут.

— А дальше? Что потом? Нет уж, только с вами.

— Но со мной — лишь до первого лагеря. Неужели не понятно, в стремени, да на рыс-сях?!

— Пусть только до ворот, — обреченно уткнулась лицом в его спину. — Зато с тобой, — впервые решилась перейти на «ты».

— Ну, как знаешь…

Немецкий офицер учтиво сидел в десяти шагах от них, не мешая их выяснению. Он уже заметил женщину, о существовании которой знал еще до появления здесь, однако лишних вопросов не задавал.

…Душ за стеной утих, и Власов мысленно представил себе, как, мурлыча под нос какую-то песенку, Хейди (как называли Адель ее близкие и как стал называть ее сам Власов) священнодействует над своим телом, пользуясь при этом огромным полотенцем. Стройная, с девичьей фигурой и никогда не развеивающейся свежестью упругого тела, она способна была завлечь кого угодно. Так что можно лишь поражаться тому, что эта саксонка избрала именно его, мятежного генерала, бывшего лагерника, чья судьба так же непредсказуема, и даже пока еще не загадана на небесах, как и судьба Иисуса после второго, еще не состоявшегося, пришествия.

Однако выходить из-под душевых струй Хейди не торопилась, и Власов решил, что у него есть пара минут, чтобы вернуться в те далекие волховские леса…

— Уверены, что искали именно меня, господин лейтенант, генерала Власова? — шагнул тогда Андрей навстречу офицеру-переводчику и какому-то капитану вермахта, вышедшему из коляски второго мотоцикла.

— Так точно. По личному приказу командующего 18-й армией генерал-полковника Линденманна, — небрежно отдал честь переводчик и тут же представился: — Лейтенант Клаус Пельхау[31]. А это — капитан из разведотдела корпуса фон Шверднер, — указал на высокого, чуть пониже Власова, статного офицера с двумя железными крестами на груди.

— Значит, вы и есть тот самый генерал-лейтенант Власов, я правильно понял? — покачался на носках до блеска надраенных сапог фон Шверднер. И Власов без переводчика уловил смысл сказанного.

— Да, это я.

— Командующий противостоящей нам второй ударной армии? — теперь уже переводил лейтенант.

— Из некогда противостоявшей. Вообще-то я был заместителем командующего фронтом, но в сложившейся фронтовой ситуации вынужден был принять командование второй ударной армией.

Однако капитана-разведчика интересовали не тонкости их диалога и не точность в выражениях.

— То есть вы готовы документально удостоверить свою личность?

— Сразу чувствуется, что перед тобой — разведчик, — едва заметно, судорожно улыбнулся Власов, ощущая в этой улыбке нечто угодническое.

Власов достал из нагрудного кармана удостоверение заместителя командующего Волховским фронтом, на котором рукой штабиста было еще и начертано «командующий 2-й ударной армией». Капитан долго рассматривал его, затем удивленно ткнул пальцем и показал Власову.

— Чья это подпись, господин генерал?

— Сталина.

— Совершенно верно, Сталина, — самодовольно подтвердил капитан. — Я запомнил ее по копиям некоторых секретных документов. Обязательно сохраните это удостоверение.

— Для чего? — удивленно уставился на капитана Власов.

— Чтобы рядышком появилась подпись фюрера, — рассмеялся тот.

— Вы думаете, что?..

— Возможно, кому-то из наших генералов удастся уговорить фюрера поставить и свою подпись, и тогда вы станете обладателем уникального документа. А пока что — прошу, — неохотно вернул удостоверение командарму. — Храните. И, пожалуйста, в коляску мотоцикла. В трех километрах отсюда вас ждет штабная машина.

— Именно меня?

— Всех остальных генералов и полковников мы уже выловили, — самодовольно объяснил капитан. — Одних отправили в лагеря, других пристрелили. Некоторые предпочли застрелиться, но таких оказалось немного. Кстати, замечу, что тех, кто пытался скрываться в селах, ваши люди выдавали сразу же, как только они появлялись на окраине какого-либо села[32].

— Это уже не «наши», это «ваши» люди.

— Согласен, теперь уже «наши», — с вызовом согласился капитан, и по лицу его конвульсивно пробежала ухмылка.

Власов затравленно взглянул на лейтенанта, инстинктивно почувствовав, что тот настроен более благодушно.

— И давно вы узнали, что я нахожусь в этом районе? — спросил он, садясь в коляску и краем глаза наблюдая, как капитан и переводчик с любопытством рассматривают подошедшую к ограде Марию Воронову. Его вопрос был всего лишь попыткой отвлечь внимание немцев от этой женщины.

— Так это и есть ваша фрау? — спросил капитан вместо ответа. Причем по-русски.

— Да, она со мной. И я очень просил бы…

— Понятно, ваша личная охрана, — скабрезно ухмыльнулся капитан фон Шверднер.

— Эта военнослужащая была штабной поварихой, — объяснил Власов, понимая, что выдавать ее за хозяйку уже не имеет смысла, наверняка германская разведка уже знала, что он блуждает вместе с женщиной.

— Для всех остальных — повариха, а для командующего… Как это у них называется? — обратился за помощью к переводчику.

— Походно-полевая жена. На солдатском жаргоне это называется Пэпэжэ, — подсказал тот.

— Правильно он говорит, господин генерал?

— Я просил бы не трогать фрау Воронову и проследить за ее судьбой.

— Все ясно, господин генерал, — сказал лейтенант. — Мы могли бы даже оставить ее. Но как только новая местная администрация выяснит, кто она — ее тотчас же повесят. Эй, возьмите эту русскую с собой! — крикнул он остававшимся на проселке двум мотоциклистам сопровождения. — И не вздумайте трогать ее: жена русского генерала!

— Жена генерала? — словно мартовский кот, изогнул спину старший из мотоциклистов. — Это заманчиво!

— Э-эй, ефрейтор, вы лично отвечаете за ее неприкосновенность!

— Это будет непросто, господин капитан.

— Не будь вы разведчиком, я бы уже наказал вас, ефрейтор.

Когда в центре соседней деревни, у полуразрушенной церквушки, Власова пересаживали в «Опель», мотоциклисты, которые должны были доставить Марию, еще не появились. Спросить же, куда они девались, Власов не решился. Да и не до нее было тогда плененному генералу.

— Почему этот русский не обезоружен? — недовольно поинтересовался майор-тыловик, сидевший в машине рядом с водителем.

— Мы оставили бывшему командующему 2-й армией генералу Власову его личное оружие.

— О, так это и есть тот самый генерал Власов?! — взбодрился майор. — В таком случае немедленно в штаб! — рявкнул он водителю. — Вы, капитан, — в машину. Вы, переводчик, — в мотоцикле сопровождения.

Больше в тот день Марию он не видел. Под вечер, улучив момент, когда генерал-полковник Линденманн перешел в соседнюю комнату, чтобы поговорить с Берлином, откуда должны были — очевидно, после совещания с Кейтелем или кем-то там еще, — распорядиться относительно его дальнейшей судьбы, Власов спросил переводчика, куда они девали женщину, оказавшуюся вместе с ним.

— Понятия не имею, — беззаботно повел тот плечами.

— Так узнайте, черт бы вас побрал! — неожиданно сорвался Власов, вызвав немалое удивление немецкого офицера. — Вы ведь можете разыскать того капитана, которому я сдался в плен. Уж он-то должен знать, что с ней произошло.

— Не думаю, чтобы он слишком уж заботился о ее судьбе, — ухмыльнулся лейтенант.

— Кто же тогда? В лагерь-то ее не отправят?..

— Поскольку она сдалась вместе с вами, к ней должны будут отнестись как к военнопленной. Однако для пленных женщин наши лагеря не предназначены. Иное дело — лагеря врагов рейха. Но это уже иные условия. Совершенно иные… условия, господин генерал.

— И вырвать ее оттуда?.. — начал было Власов, но лейтенант бесцеремонно прервал его.

— Советовал бы заняться собственной судьбой, господин генерал. Конечно, далеко не каждого генерала жалуют у нас здесь так, как это делает Линденманн. Но у Линденманна вы всего лишь гость.

— И все же узнайте, лейтенант.

— Попытаюсь, — ответил переводчик таким тоном, что Власов ни на мгновение не усомнился: «Ни черта он не попытается. Ему это на фиг не нужно». И был удивлен, увидев буквально в последний момент, когда его уже сажали в машину, чтобы доставить в лагерь военнопленных, — что лейтенант-переводчик опять появился.

— Мне удалось кое-что узнать о судьбе фрау Вороновой, господин генерал.

— Ну и что? — суховато спросил Власов, возвращая себе генеральскую властность. Он уже вел себя так, как вел бы себя с нерадивым лейтенантом своей собственной армии. — Где она теперь?

— С фрау Вороновой долго беседовали в разведотделе армии генерала фон Линденманна.

— Выведывали секреты русской кухни?.. — проворчал командарм.

— И секреты кухни — тоже, — ничуть не смутился лейтенант. — А затем решили направить ее вначале в лагерь германской разведки, чтобы затем, если только она приглянется инструкторам, определить в разведшколу.

— Ну, уж эта обязательно приглянется, — едко заметил Власов. — С такой бабой вся жизнь — в стремени, да на рыс-сях.

— Я не в том смысле, господин генерал, — впервые почувствовал себя неловко переводчик.

— Так ведь и я тоже «не в том».

— Вы как-то странно относитесь к этой женщине, — с укором молвил лейтенант. — А ведь она была предана вам и, насколько я понимаю, спасала вам жизнь.

Сказав это, лейтенант напрягся. Как-никак перед ним был генерал-лейтенант, командарм, пусть и враждебной армии, и даже плененный. Однако реакция Власова была совершенно неожиданной. Выслушав переводчика, он вдруг виновато, почти затравленно произнес:

— А что, собственно, вас смутило, господин лейтенант. Я ведь ничего такого…

— Возможно, со временем вам удастся вернуть ее себе, — примирительно молвил Клаус Пельхау. — Теперь все будет зависеть от того, какие условия германского командования вы примете.

— Этого следовало ожидать, — скрестил пальцы худых морщинистых рук генерал, и, выдержав небольшую паузу, приглушил голос и с надеждой спросил.

— Чего именно? Что меня начнут «покупать», угрожая санкциями против Вороновой?

— Извините, господин генерал, но порой вы начинаете вести себя так, словно у вас появился выбор. А ведь ничего иного, кроме верного служения рейху, судьба вам уже не оставила. Если вы отказываетесь служить фюреру, вас ждет расстрел или лагерь, из которого вам тоже не выбраться. Правда, есть еще один путь, который, говорят, предложил начальник гестапо и большой шутник Мюллер, — выдать вас красным, энкавэдешникам. Но тогда уж вам никто не позавидует.

Власов ответил не сразу, но пауза понадобилась ему только для того, чтобы справиться с подступающей к горлу яростью.

— Ладно, лейтенант, — наконец, смиренно произнес он. — Не будем об этом. Однако вопрос: может, вам уже известно, какими окажутся условия, которые мне предложат?

— Лично мне ничего не известно. Хотя нетрудно предположить, что вам предложат перейти на службу фюреру.

— В качестве кого?

— В качестве какого-нибудь сельского старосты или бургомистра небольшого городка. Шучу, конечно. Думаю, что в качестве командующего русскими войсками.

— Предполагаете, что германцы, то есть я хотел сказать, ваше командование готово создать русские части?

— Они уже создаются, но пока что находятся под командованием германских офицеров. Так что советую смириться с таким обменом: фрау Воронову — в разведшколу, вас — в штаб русских частей вермахта. Возражений не будет?

Немного помолчав, генерал гортанно рассмеялся:

— Нашли кем торговаться со мной! Штабной поварихой!

16

Гиммлер в своих прогнозах не ошибся. В тот же день Родль доложил Скорцени, что поступила радиограмма из «Вольфшанце», от шеф-адъютанта Гитлера. В ней содержался приказ штурмбаннфюреру явиться в ставку. Незамедлительно.

— Я уже договорился о самолете, — упредил Родль первый и самый важный вопрос Скорцени. — Вылет в четырнадцать ноль-ноль. Машина будет к двенадцати.

— Этим же самолетом в полевую ставку вылетает и Кальтенбруннер?

— О вылете обергруппенфюрера мне пока что ничего не известно.

— А группа нашего романтика войны Вилли Штубера вызвана? — поинтересовался штурмбаннфюрер, не задав больше адъютанту ни одного уточняющего вопроса. В конце концов Родлю не впервые заниматься его срочными отъездами. А что касается самого вызова в «Волчье логово», то он просто не мог знать более того, что успел сообщить.

— Так точно. В составе шести человек. В том числе один русский.

— Лейтенант Беркут? — оживился Скорцени. — Хотя нет, такого не может быть. Где сейчас этот русский и как его, дьявол меня расстреляй, зовут?

— Не Беркут. Во всяком случае, Штубер представил его как-то по-иному. Впрочем, фамилии все равно не помню. Кажется, из этих, из белогвардейцев. В чине поручика.

— Тогда это не Беркут. Тем более если он белогвардеец.

— Русские уже и сами запутались, кого и кем считать: красные, белые, власовцы, «добровольные помощники вермахта», гетманцы[33], оуновцы…

— Боже вас упаси, Родль, гетманцев и оуновцев, в военной спешке и всуе, назвать русскими. Этого достаточно, чтобы вы перессорили нас с целым станом еще одних союзников, пусть и очень ненадежных. Кстати, интересно было бы знать, чем все-таки завершилась диверсионно-тыловая дуэль между Беркутом и Штубером.

Родль смотрел на него, демонстрируя абсолютное непонимание того, о чем идет речь. Однако Скорцени и не пытался просвещать его.

Когда с немой сценой было покончено, адъютант продолжил свой доклад:

— Вместе с бароном фон Штубером прибыли также фельдфебель Зебольд… Вы, конечно же, помните его…

— Все еще фельдфебель? — жестко улыбнулся Скорцени. — Ах, этот вечный фельдфебель Зебольд!

— …Ефрейтор Ганс Крюгер, Лансберг… И еще кто-то, — поморщил лоб адъютант. — Да, вспомнил: фамилия этого русского, который «не Беркут» — Розданов. Бывший белогвардейский поручик. Еще Штубер сказал, что он отлично владеет английским. Потому и прихватил его с собой.

— Английским? Это важно. Штубер, правда, несколько опережает события. Но поручик этот, со своим англо-русским, еще может пригодиться. А пока пусть всей группой поступают в распоряжение Ланцирга. И проходят тренировки вместе с курсантами особых курсов Фридентальской школы.

— И еще… гауптштурмфюрер Штубер просил принять его.

— Просил принять? Это естественно. Однако я могу доставить ему такое удовольствие лишь после возвращения из «Вольфшанце».

— Уверен, что барон обязан понять вас.

— Вот именно, Родль: обязан!

Как только адъютант вышел, Скорцени вновь принялся просматривать составленное специально для него «уточненное» досье, в котором было собрано все то самое важное, что касалось регента Миклоша Хорти, его сына Николаса (Миклоша), которого 76-летний регент почти официально объявил своим преемником; а также коменданта Будапешта генерала Бакаи и командира лейб-гвардии, начальника охраны Хорти генерала Лазара… Связи, привычки, взаимоотношения, попытки установить контакты с англичанами, американцами и… югославскими партизанами.

«Что?! — споткнулся Скорцени на сообщении о том, как Николаус пытается наладить связи со штабом партизанской армии Тито. — А зачем, собственно, ему понадобились югославские партизаны? Нет, он что, рассчитывает на помощь Тито? — рассмеялся Скорцени. — На то, что, изгнав германцев из Белграда, коммунистический вождь Югославии затем поможет венграм изгнать их из Будапешта? Наивно».

Скорцени подошел к окну, за которым вырисовывалась стена дождя. Холодного и почти потопного. Как метеорологам удалось выяснить, что через час в этой стене прорисуется вполне пригодная для полетов погода, — этого он понять не мог. Однако уже сейчас Отто сказал себе, что заставит пилота взлетать, даже если все синоптики рейха покончат при этом жизнь самоубийством. Или же пристрелит его прямо на взлетной полосе, вместе с военным синоптиком.

Скорцени вдруг вспомнилось смертельно бледное лицо пилота того самолетика, который должен был увезти Муссолини — одного только Муссолини — с вершины горы Гран-Сассо. Там вообще не было пространства для разбега, и по всей аэродинамической науке самолетик этот действительно мог взять на борт только одного пассажира. Но когда рядом с Муссолини втиснулся еще и верзила Скорцени, с набитым письмами чемоданом дуче в руках, пилот вообще оказался на грани инфаркта. А ведь стоило тогда обер-диверсанту рейха ткнуть ему в затылок дуло пистолета, сразу же — и пилот решился, и самолетик благополучно взлетел. Хотя казалось бы…

«…Впрочем, не так уж и наивно, — вернулся Скорцени к деяниям Николауса Хорти. — Ставка делается на то, что, пользуясь ослаблением германской армии, югославы освободятся без помощи англичан и тем более русских. И тогда, получив у себя на юго-западе довольно сильного славянского союзника, можно будет потребовать вывода германских войск из Венгрии.

А что, вполне достойный, а по историческим меркам, даже красивый выход из игры, не дожидаясь появления под стенами столицы русских. Слегка видоизмененный финский вариант. И следует заметить: финнам он удался. Почти удался, — уточнил про себя Скорцени, не исключая того, что следующий вызов в „Вольфшанце” может быть связан уже с „прогулкой” в Хельсинки. — Ну что ж, Николас Хорти, придется помочь тебе пообщаться с партизанами. И не только с югославскими».

— Родль, — вызвал он адъютанта, вернувшись к своему месту за столом. — Немедленно выясните: Гольвег вошел в состав группы Штубера?

— Так точно. Сам видел его, когда вся группа явилась сюда.

— А ведь он, кажется, неплохо владеет хорватским?

— Сербским, — уточнил адъютант. — Возможно, и хорватским тоже. Только чуть похуже. А по-сербски изъясняется совершенно свободно. Какое-то время служил в Сербии, затем в Хорватии.

— Мы были там вместе, Родль. Я лишь хотел выяснить, каким именно языком он способен изъясняться. Утверждаете, что сербским?

— Добавлю, что лишь недавно он побывал в Польше. В разведывательно-диверсионной школе.

— Польша не в счет, адъютант. Польша — это уже в прошлом. А вот его сербский и хорватский — это нас устраивает, поскольку в армии Тито хватает и сербов, и хорватов. Срочно вызовите его сюда. Вместе со Штубером. Да, не забудьте прихватить и того русского…

— Поручика Розданова. Но вы не успеете побеседовать с ними, штурмбаннфюрер. Сейчас они находятся в казармах охранного батальона «Гроссдойчланд», откуда, — Родль взглянул на часы, — через тридцать минут их должны отправить в Заксенхаузен, в замок Фриденталь. Даже если мы сумеем перехватить их, у нас окажется слишком мало времени. Если только вы не намерены задерживать свой вылет в ставку фюрера.

— Жаль, — ударил кулаком в раскрытую ладонь Скорцени.

Родль понял его: у шефа возник план операции. Ему хотелось как можно скорее обсудить его. Полет в Восточную Пруссию заставит Скорцени потерпеть и помучиться. Как только у штурмбаннфюрера появляется план очередной операции, он словно бы превращается в азартного игрока, стремящегося поскорее сделать ставку, рискнуть.

Правда, в отличие от многих азартных игроков, с которыми сводила Родля судьба, штурмбаннфюрер умел сохранять удивительное хладнокровие. Даже в случае поражения. Умению проигрывать — вот чему всем им стоит поучиться у первого диверсанта рейха!

— Задержите этих троих в Берлине до моего приезда. Всю группу задержите, до моего возвращения, Родль. И немедленно свяжитесь со штабом батальона. Не теряйте времени, адъютант, не теряйте!

Родль вышел, а Скорцени еще несколько минут внимательно изучал скупые донесения агентов о попытках Николауса Хорти выйти на штаб Иосифа Тито. Штурмбаннфюрер не сомневался в том, что Николас делает это по заданию отца. Ничего себе «верный союзник рейха»!

Уж не собирается ли регент повторить благородный жест Уинстона Черчилля, который, решив окончательно склонить на свою сторону красного маршала Тито и иметь при этом самые достоверные сведения о ситуации в его штабе, послал туда, во фронтовой ад, своего сына[34]? Где тот чуть было не погиб при выходе из окружения. Говорят, маршал Тито был тронут. Ну-ну…

Шум дождя за окном внезапно стих. Не поверив этой слуховой галлюцинации, штурмбаннфюрер приподнялся с кресла и, по-гусиному вывернув шею, уставился в окно: невероятно, но дождь, который еще пару минут тому хлестал по окнам так, словно пытался поглотить все здание РСХА своим вселенским потопом, теперь вдруг почти затих.

Чтобы убедиться в этом, Скорцени по-мальчишески уткнулся носом в холодное влажное стекло.

«И опять синоптикам повезло, — вспомнил Скорцени о своем желании пристрелить первого попавшегося ему под руку „погодочета” прямо на взлетной полосе аэродрома. — Кстати, не мешало бы поинтересоваться у Мюллера, оказывался ли в последнее время в подвалах гестапо хотя бы один горе-синоптик? Хотелось бы ему знать, в чем его костоправы „гестаповского Мюллера” обвиняли и на связи с какими поднебесными силами намекали. Просто из любопытства».

17

К действительности его вернула влажная ладонь, которой Хейди слегка прикоснулась к щеке. Власов вздрогнул, приоткрыл глаза и, прежде чем успел сообразить, что над ним склонилась женщина, рванулся рукой к подушке, под которой по старой армейской привычке лежал пистолет.

— Хотели тут же, прямо в постели, пристрелить, мой генерал генералов? — склонилась над ним Хейди. — Обычно подобное желание возникает у мужчины не ранее шести месяцев после свадьбы.

— Всего лишь нервы.

— Понимаю, утомила вас ожиданием, мой генерал генералов, — с наигранной нежностью заключила немка. — И не вздумайте креститься: я не привидение, а всего лишь ваша невеста.

— Это война, Хейди.

— Странно. Я-то думала, что это всего лишь брачная ночь. Но если в постели вы чувствуете себя, как на передовой…

— С вами — да.

— Звучит, как похвала, — задорно рассмеялась вдова боевого эсэсовского офицера. — Вот только война здесь, наверное, ни при чем.

— Война всегда «при чем», — вздохнул бывший командарм 2-й ударной. — Вся жизнь — в стремени, да на рыс-сях.

В те несколько минут, которые он предался забытью, чуткий, нервный сон опять унес его туда, в леса, под Волхов, и ему вновь пришлось отбивать атаку десанта, выброшенного немцами на просеку, буквально в двухстах метрах от штаба армии. Это был один из его последних боев, во время которого Власов успел передать по рации в штаб фронта радиограмму, состоящую всего из одной фразы: «Бой идет за штаб армии. Власов»[35].

Тогда генерал почти не сомневался, что эта радиограмма станет последней, под которой значится его имя, и, взяв автомат, занял позицию в обводном окопчике, у самого входа в штабной блиндаж, между раненым и убитым рядовыми. И, кажется, вовремя: не появись он еще три-четыре минуты, двое скошенных им десантников наверняка ворвались бы в окоп. И как потом, блуждая болотными волховскими лесами, командарм молился, чтобы эта радиограмма дошла до командующего фронтом, а еще лучше — до самого Сталина. Чтобы она не затерялась в ворохе штабных бумаг, среди сотен других радиограмм.

Пусть сам он, как и весь его штаб, весь командный состав армии, обречен, лишь бы уцелела эта его весточка из ада, единственное его оправдание перед командованием фронта, перед Верховным Главнокомандующим, перед самой историей. Если бы Власову тогда предложили: спасти ему жизнь или спасти радиограмму, он отдал бы предпочтение радиограмме.

Генерал боялся признаться себе в этом, но и сейчас он все еще готов молиться на эту радиограмму. Он прекрасно понимал, что войну Германия уже, собственно, проиграла, по крайне мере на русском фронте. И теперь только эта радиограмма, да еще люди, которым выпало ознакомиться с ее текстом, были последними правдивыми свидетелями той истинной трагедии его армии, которая разыгралась в лесных болотах под Волховом. Пусть даже окажется, что в течение многих лет свидетели эти окажутся предательски «молчаливыми». Но ведь когда-то же эта правда все равно должна была проявиться.

Эта фронтовая правда могла быть подтверждена и последним более или менее пространным радиодонесением в штаб Волховского фронта, подписанным им и членом Военного совета армии бригадным комиссаром Зуевым. Текст его Власов хранил до последней возможности, даже уже пребывая в плену, и помнил его наизусть. По существу, это было извещение о гибели 2-й ударной армии, ее «похоронка», датированная 21 июня 1942 года:

«Докладываем: войска 2-й ударной армии три недели получают по 50 граммов сухарей. Последние три дня продовольствия совершенно не было. Доедаем последних лошадей. Люди до крайности истощены. Наблюдается групповая смертность от голода. Боеприпасов нет. Имеется до 1500 раненых и больных. Резервов нет. Военный совет просит немедленно принять меры к прорыву с востока до реки Полисть и подаче продовольствия».

А за несколько дней до составления этой «похоронки» Власов сам направил радиодонесение, которым уведомлял штаб фронта, что «боевой состав армии резко уменьшился. Пополнять его за счет тылов и спецчастей больше нельзя. Все, что было, уже взято. На 16 июня 1942 года в батальонах, бригадах и стрелковых полках дивизий осталось в среднем по несколько десятков человек. Все попытки восточной группы пробить проход в коридоре с запада успеха не имели. Причина — сильный огонь противника и необеспеченность войск боеприпасами, незначительных остатков которых едва хватает отбить ежедневные атаки противника с фронта обороны.

Количество раненых, находящихся в чрезвычайно тяжелых условиях, достигает 9 тысяч человек».

Это верно, что, оказавшись в германском плену, он согласился возглавить Русское освободительное движение. Однако, правда и то, что армии своей под Волховом он противнику не сдавал. Для него, профессионального военного, это имело принципиальное значение.

«…Господи, о чем только не думает солдат в то время, когда над ним уже колдует оголенная женщина!» — покаянно взмолился Власов, безвольно наблюдая, как, почти не касаясь его руками, Хейди стаскивает с него остатки одежды, оголяя от природы могучую, но все еще довольно костлявую фигуру.

Этой своей худощавости Андрей стеснялся всегда, даже когда жена Чан Кайши[36], потрясенная его могучим ростом и славянской мощью, набрасывалась на него со святым благоговением.

Предаваясь с ним самым изысканным ласкам; все, что только позволено в постели, — храбро позволяя ему, и все «непозволительное в любви» — позволяя самой себе, эта жгучая и неутомимая китаянка избавляла стыдливого советского мужичка от всякого чувства стыда и стеснительности.

Это она, поражая воображение «не владевшего изысками чуждого, буржуазного секса» советского человека, приучала полковника Власова к «сугубо азиатским», как ему тогда казалось, любовным ласкам, и к сугубо азиатскому проявлению «мужского самодостоинства», очень смахивающего на деспотизм.

Прежде чем припасть маленькими розовыми лепестками своих изящных губок к самому священному, что сотворено в мужчине природой, «некоронованная императрица Китая», как называла ее антикоммунистическая пресса, опускалась перед Власовым на колени и с молитвенной искренностью рабыни и непогрешимостью наложницы произносила: «Я не достойна вас, мой повелитель».

Когда нечто подобное исходит из уст Первой Дамы величайшей страны мира; из уст правительницы, способной одним движением брови отдать тебя придворному палачу Поднебесной, а любая из шпионивших за ней служанок могла выдать тебя всемогущему царствующему супругу, — такое постельное раболепие, конечно же, впечатляет. Причем впечатляет до сих пор, ибо ни одна из самых распутных женщин, которых Власову удавалось познавать потом в России, не смогла одарить его и сотой частью того «сексуального растления», которое так мастерски дарила ему дочь и супруга двух китайских прокоммунистических вождей.

У русских баб это неизменно превращалось в пропитанное водкой постельное бешенство, и в сальный пот. Кое-как «отдавать себя» мужчине они еще научились, однако ни одна из них не могла сравниться с леди Чан Кайши в способности чисто и возвышенно одаривать собой мужчину.

Как же Власов тосковал потом по своей императрице, по своей постельной богине! Как неуемно бредил ее ласками даже тогда, когда пресыщался постельными усладами с женой или с любовницей.

Однако все это было потом. А тогда, в Китае, каждая встреча с «императрицей» проходила в страхе быть разоблаченным и тут же казненным. Или, в крайнем случае, быть позорно изгнанным из страны, а значит, обреченным на казнь в советских застенках.

Каким чудом ему удалось уцелеть, почему он не пал жертвой ревности «лучшего из лучших полководцев Поднебесной» Чан Кайши, ревности его жены или одного из китайских генералов, который из-за него, Власова, лишился доступа к телу «императрицы», — этого командарм понять так и не смог.

Причем самое поразительно заключалось в том, что «великий вождь и учитель китайского народа» Чан Кайши прекрасно знал о романе своей супруги с «красным полковником Волковым», однако это никогда никоим образом не отразилось на его отношении к своему военному советнику. В данном случае китайского полководца великодушно интересовал военный талант «красного полковника», а не его развлечения с леди Чан Кайши.

18

…Что же касается германки Хейди, то, внешне всегда предельно сдержанная, она никогда не набрасывалась на Андрея и никогда не лебезила перед ним. Очевидно, эта ее аристократическая холодность и сдерживала мужчин, которых в возглавляемом ею санатории в общем-то всегда было в избытке.

Точно так же повела себя «холодная арийка» и в их брачную ночь. Оголив своего мужчину, она на какое-то время замерла, сидя в постели и опираясь руками по обе стороны от бедер. Сейчас она напоминала мастера-творца, который после долгих и тяжких трудов своих вдруг словно бы опомнился и решил повнимательнее присмотреться к тому, что, собственно, он сотворил.

— Я хочу, чтобы, падая в мои объятия, — едва слышно, причем по-русски, проговорила женщина, — вы проникались не только нежностью, но и мужеством. Да-да, мой генерал-генералов, мужеством воина и мудростью правителя.

В ту ночь Власов так и не понял истинного смысла этих ее слов; тогда он так и не смог понять, почему, приступая к любовным ласкам в теплой санаторной постели, эта арийка начала призывать его не к супружеской любви и верности, а к мужеству воина и мудрости правителя.

И лишь значительно позже командарм понял, что к тому времени Хейди уже не только увидела в нем потенциального вождя русского освободительного движения, но и будущего правителя России, основателя новой монархической династии. Что она не принадлежала к тем женщинам, мечтания которых ограничивались гнездовьими иллюзиями идеальной семьи. Она действительно увлеклась этим русским генералом и готова была посвятить ему остаток своей жизни, но только с одним условием: что совместный путь их станет путем к российскому трону.

С такими женщинами Власову встречаться еще не приходилось. Леди Чан Кайши уже была «императрицей» и ни к восхождению своего супруга, ни к восхождению «красного полковника Волкова» никакого отношения не имела. К тому же правительницей она представала только на фоне правящего профиля своего супруга, а в постели становилась скованной цепями сексуального рабства пленницей. Все остальные женщины или откровенно пугались его генеральских чинов и чувствовали себя «недостойными избранницами», или же старались немедленно унизить его самого до «подкаблучника в лампасах».

— Я хочу, чтобы вы не просто были одним из генералов. У вас особая судьба, мой генерал Власов, — это судьба властелина огромной державы. Многие германские генералы видят вас лишь в шинели полководца, я же сумела увидеть вас властителем трона.

С коротко стриженых волос Хейди все еще спадали огромные капли влаги, однако оба они старались не обращать на них внимания. В эти мгновения арийка напоминала некую древнегерманскую жрицу, которая, входя в шаманский транс, вводила в него и пленника, коего решено было принести в жертву богу Одину.

Склонившись над Андреем, женщина, по-лебединому изгибаясь, медленно проплыла над ним, едва прикасаясь грудью к его груди. Врываясь своей аурой в ауру мужчины, германка мысленно и эфирно замыкала их биополя и все то невидимое, но сугубо человеческое, во что она, поклонница тибетской медицины и прочих восточных поверий, безуспешно пыталась посвятить своего «генерала генералов» еще задолго до этой судной ночи.

Хейди все носилась и носилась над ним, словно коршун над слишком большой, непосильной для него добычей, настраиваясь на то, чтобы в конце концов вцепиться нее когтями и растерзать. И так продолжалось долго, немыслимо долго, пока Андрей не ожил, пока он не рассвирепел и не взорвался. Вот тогда то соблазнительница и пала ему в объятия, словно в лаву вулкана.

Тоненькая, хрупкая, коротко, под мальчишку, стриженная, Хейди почти в мгновение ока была поглощена мужчиной, как удавом. Покорная и безропотная, погребенная под метром девяносто с чем-то там мужского роста, германка самозабвенно предалась тому, что ее русский увалень умел делать непостижимо долго и неутомимо, с тем садистским самоотречением, на какое способны, очевидно, лишь такие вот могучие славяне.

— Вы растерзаете меня, Андре! Вы же меня растерзаете! — наконец взмолилась Хейди, поняв, что по каким-то непонятным ей, как медику, законам природы, «все это» у ее «генерала генералов» может продолжаться, если не до бесконечности, то уж до рассвета — точно.

— Именно этого я и жажду, — почти прорычал ее Андре. — А то все в стремени, да на рыс-сях.

— Это хорошо, что в вас наконец-то просыпается жажда власти, — возбужденно шептала Хейди. — Однако я хочу, чтобы власть над женщиной стала всего лишь стимулом борьбы за ту, истинную, власть правителя, которая вам предначертана.

До этой ночи Хейди уже не раз поражалась угнетенности духа своего избранника, отсутствием в нем полководческих амбиций и бонапартистского авантюризма. До поры она, как врач, списывала все эти настроения Власова то на пораженческие настроения полководца, оставшегося без армии и без родины; то на постлагерный синдром военнопленного и ностальгическое невосприятие реалий чужеземцем-перебежчиком…

— Стоит ли говорить об этом в постели, да еще и в порыве страсти? — попробовал усовестить ее командарм.

— Именно в постели об этом и следует говорить, мой генерал генералов. Неужели вам не известно, что большинство великих судеб полководцев и правителей зарождалось в союзе с женщинами. Но сами эти союзы зарождались не на полях сражений и не за трибунами парламентов, а… в постелях!

Хейди и в самом деле прекрасно знала, на что следует списывать такое вот заторможенное состояние своего генерала генералов; но так же твердо знала и то, что «списать» на что-то слабости своего мужчины еще не значит простить ему эти слабости. Она бережно хранила подписанное генералом Власовым «Открытое письмо», обращенное к советским военнослужащим и всему русскому народу, в котором тот писал: «Мы не хотим коммунизма, но мы не хотим быть и немецкой колонией. Россия должна занять достойное место в новой Европе». И не скрывала, что хранит его для «Музея русского полководца-освободителя Власова». И даже присмотрела замок на границе со Швейцарией, где этот музей можно было бы основать.

Ну а то, что в «Открытом письме» улавливался откровенный выпад против Германии, Хейди не смущало. Уже не смущало.

«Эсэс-вдова» прекрасно понимала, что речь идет о новой, послевоенной Европе, о Европе, которой предстояло, по всей вероятности, жить без Гитлера и без Сталина. К тому же она уже чувствовала себя правительницей России, пусть даже и с германскими корнями. Разве мало подобных, иностранных по крови, правительниц знала история и России, и Германии?!

Говоря своему пролетарскому генералу «неужели вам неизвестно», аристократка Хейди, конечно же, лукавила. Теперь для нее уже не было тайной, что все образование генерала генералов определялось расхожим среди белоэмигрантов термином «недоученный семинарист». Но ведь таким же недоученным семинаристом был и нынешний русский правитель — Сталин. Так что по российским понятиям такое образование диктаторов уже можно воспринимать как национальную традицию.

В ее представлении Власов, ясное дело, оставался ужасающе необразованным. Однако незнание военной истории не помешало Власову командовать целыми армиями, которым противостояли первоклассно образованные и вышколенные прусские генералы и фельдмаршалы.

— Кажется, вы начали сдавать позиции, мой генерал генералов, — на ушко проворковала ему Хейди.

— Признаю: начал сдавать…

— А вот торопиться с подобными признаниями не следует, — поучительно молвила Хейди, шаловливо проводя пальчиком по широким, мясистым губам своего Андре. — В таких случаях лучше перейти на заранее подготовленные позиции. Просто вы вдруг вспомнили, что кроме этой впереди у нас еще как минимум одна точно такая же бурная ночь, для которой нужно бы беречь силы.

— Какая еще ночь? — вновь попытался неистовствовать Андрей, неожиданно уверовав, что война и в самом деле никакого отношения к их любовному безумству не имеет. И что ему всего лишь сорок три — возраст расцвета. И что, вопреки всем смертям, что витали над ним где-то там, в Крыму, а затем в Таврийских степях, где он дважды чуть было не попался в руки махновцам; а затем под Львовом, Киевом, Москвой, Волховом…

Да, несмотря ни на что, он каким-то чудом уцелел, хотя тысячи других мужчин погибли или же оказались в тылу, но искалеченными. Он уцелел, судьба занесла его в центр Европы, чтобы здесь подарить одну из самых прекрасных женщин, которых только способна взлелеять столь скупая — как он успел заметить — на женскую красоту германская земля.

— Какая ночь? — удивленно переспросила Хейди. — Брачная, Андре, брачная…

— А сегодня у нас с тобой что?

— Всего лишь ночь после помолвки.

— Да? — словно бы опомнился одичавший от страсти славянин. — Что ж ты меня сразу не предупредила? — Он произносил это шутя, но, к своему удивлению, Хейди вдруг почувствовала, как Андре сразу же обмяк и осторожно, словно опасаясь раздавить ее, улегся рядышком — не обессиленный и все еще страстный, но уже смирившийся с тем, с чем она лично смиряться была еще не намерена.

— Ты что же это… больше не желаешь меня, Андре? — кокетливо спросила германка, томно демонстрируя свою готовность подняться и отправиться в ванную.

— Что за странная традиция такая — помолвка? — словно бы не слыша ее, ворчал «генерал генералов». — Уж мы-то могли бы обойтись и без этого бессмысленного ритуала. Тоже мне: по-молв-ка!

— По-моему, мы и так уже давно и вполне успешно обходимся без нее. Разве я что-то напутала?

— Мне тоже так кажется.

— Но как быть с ближайшими родственниками, мамой, всем древним родом Биленбергов, ведущим свое начало от рыцаря-тевтонца, достославного Артура Биленберга, павшего в бою под Грюнвальдом? А ведь традиции в этом роду берегутся свято и неприкосновенно.

— Вот почему далеко не все в нем счастливы, — осознавая, что твоим мужем может стать русский.

— Не русский, мой генерал генералов, не русский… Не в том дело, что русский. На это теперь уже никто не обращает внимания. Даже у нас, в консервативной Германии.

— На что же обращают?

— На то, что вы — будущий правитель России. Даже в моем весьма далеком от политики роду прекрасно помнят, что ваш русский фюрер Ленин начинал готовить свой революционный поход на Россию здесь, в Германии. На деньги нашей разведки, на которые, собственно, и был однажды доставлен в Россию. И что императрица Екатерина II тоже была германкой, женой русского царевича.

— Ого, вы так далеко продвинулись в этом вопросе, императрица Хейди Великая? — иронично изумился Власов.

— Напрасно иронизируете, генерал генералов. Если бы нам удалось прийти к власти, Россия очень скоро смогла бы убедиться, что на троне ее действительно появилась Хейди Великая. И за такую правительницу русским краснеть не пришлось бы. Во всяком случае, не так, как им приходится краснеть за проделки распутной самодурши и сексуальной извращенки Екатерины II.

Власов растерянно помолчал. Он уловил, что в данном случае эсэс-вдова не шутит, и это по-настоящему озадачило его. Он давно догадывался, что Хейди стремится к тому, чтобы ее избранник не только возглавил освободительное движение, но и стал правителем России. Однако до сих пор генералу казалось, что это ее стремление объясняется лишь естественным желанием невесты видеть своего мужа уверенным в себе и успешным.

Ему и в голову не приходило, насколько глубоко эта эсэс-вдова прониклась и стремлением стать правительницей России, и величием своей будущей миссии.

— Я уже обратил внимание, что еще недавно ты в основном увлекалась житием древнеримских императоров и полководцев, однако в последнее время у тебя появилась целая библиотека книг о России, ее истории, войнах и правителях.

— Белоэмигранты стараются. Кое-кто из них уже видит себя при дворе то ли императора, то ли президента Власова. Я же стараюсь их не разочаровывать.

— Даже белогвардейцы уже потянулись к тебе, в стремени, да на рыс-сях?

— К нам, генерал генералов, к нам с вами.

— Именно так я и хотел выразиться.

— Пока что вы опираетесь только на пролетарские низы военнопленных, а следовало бы искать поддержки и в Белом движении. Некоторые его представители уже пытаются сблизиться с вами, используя меня в виде посредника. Так что вам уже пора предпринимать встречные шаги, мой генерал генералов.

— Некоторые из них я уже предпринял.

— Но при этом пытались сразу же склонить на свою сторону белогвардейских и монархических вождей, чтобы вместе с ними склонить на свою сторону все их движение. В этом ваша ошибка, мой генерал генералов. Сначала нужно навербовать из их среды своих сторонников, а уж затем, с их помощью, уламывать вождей.

— Вы уже и над этим успели поразмыслить, моя Хейди Великая?! — не смог скрыть своего удивления командарм. — Почему я узнаю об этом только сейчас и почему в постели?

Хейди окончательно выбралась из-под тела мужчины и уселась в постели, свесив ноги на пол. В ту же минуту комната начала наполняться гулом множества авиационных моторов, предупреждавшего обитателей санатория, что приближается волна англо-американских ночных бомбардировщиков. Нетрудно было определить, что и на сей раз они проходят стороной. К счастью, на картах пилотов этот горный санаторий пока что не значился в качестве объекта для бомбардировок, и это его спасало.

— Что же касается моего личного увлечения Россией, — вновь заговорила Хейди, как только стало окончательно ясно, что обе волны бомбардировщиков, прошли севернее санатория, — то должна же я представлять себе, на что, в какую страну, какой народ, в какую историю вхожу, чем рискую и на что могу рассчитывать. Разве я не права, мой генерал генералов?

— О, что вы, что вы, Хейди Великая, вы, как всегда, правы! — оторопело уставился на нее Андрей.

— Не паясничайте, мой генерал генералов. Вам это уже не пристало. Возможно, вам это покажется странным, однако я всерьез подумываю над тем, чтобы нанять кого-то из уцелевших в Мюнхене английских аристократов и благодаря ему пройти «курс подготовки леди и джентльмена». Можно, конечно, прибегнуть и к помощи иезуитов, но тогда придется смириться с их религиозными отклонениями от сути подготовки.

Хейди все еще сидела рядом с ним, и видно было, что теперь она уже не торопится идти в душ. В такой позе положив одну руку ему на грудь, вторую — на низ живота, она была похожа на защищавшую свою добычу тигрицу, готовую в любое время, если не зарычать, то уж, во всяком случае, оскалиться.

— Ты поражаешь меня своей предусмотрительностью.

— Путь к трону будет нелегким, поэтому готовлюсь быть твоим помощником, секретарем, распорядителем двора и, само собой разумеется, личным врачом. Ты не должен отвлекаться по мелочам, а заниматься исключительно армией и высокой политикой.

— Ты действительно веришь, что мое восхождение возможно?

— Вы — разве нет, мой генерал генералов?

— В общем-то… — замялся Власов — в сорок втором в это верилось больше. Слишком много времени упущено.

— Но мы должны верить в это, господин Власов. Иначе кто же будет верить тогда в нас с вами?

— В таком случае, ты — единственный человек в Германии и во всей Европе, который действительно рассчитывает, что когда-нибудь генерал Власов вернется в Москву, но уже как ее правитель.

— С Европой мы с вами еще объяснимся, Андре, — теперь уже решительно оставила их внебрачное ложе Биленберг. — Понятно, что каждый новый правитель должен совращать Европу, как нетронутую девку. Но уж кто-кто, а вы на это способны, мой генерал генералов, я в этом уверена.

— Кто же сумел убедить вас? — Власов по-прежнему обращался к ней то на «ты», то на «вы» в зависимости от тона, в котором происходила беседа.

— Вы, мой генерал генералов. Кто же еще?

Власов грустно улыбнулся и, откинувшись на подушку, вновь потянулся за сигарой.

— Странно, что мне это удалось, в стремени, да на рыс-сях.

— Но разве убедили вы только меня? А германское командование?

Вместо ответа Власов отрешенно покачал головой: «Будто она не знает, что до сих ни один из высокопоставленных чиновников рейха, не говоря уже о фюрере, не принимал меня?! Что ни один приказ германского командования до сих пор не позволяет создать мне — в казармах, а не в листовках — эту самую Русскую освободительную армию».

Нет, разрозненные части и подразделения уже, конечно, существуют. Мало того, они разбросаны по всей Европе, от Польши до Атлантического побережья Франции, и от Прибалтики до Северной Италии. Но это еще не армия. И тем более — не русская освободительная. Хотя солдаты некоторых русских частей уже носят нашивки «РОА», однако по-прежнему полностью подчиняются командованию вермахта.

— И все же вы, Хейди Великая, — пока что единственный человек в Европе и во всем мире, кто искренне уверовал в могущество и непобедимость моей несуществующей армии.

19

Появление Отто Скорцени министр иностранных дел Риббентроп, заместитель фюрера по партии Мартин Борман, фельдмаршал Кейтель и генерал Йодль восприняли с таким удивлением, словно штурмбаннфюрер СС явился сюда, в «ситуационный блок», как называли эту часть «Вольфшанце», чтобы провести совещание вместо фюрера.

Особенно откровенное непонимание демонстрировал фон Риббентроп. Он даже откинулся в кресле, следя, как штурмбаннфюрер Скорцени еще от порога поприветствовал всех присутствующих, подошел к столу и спокойно, не чувствуя никакой скованности, оперся руками о спинку стула, вопрошающе глядя на Гиммлера. При этом рейхсфюрер оставался единственным, на кого появление здесь столь низкого чина, как майор войск СС, не произвело никакого впечатления. А еще Гиммлер был единственным, кто при появлении обер-диверсанта чуть было не встал, во всяком случае, он машинально приподнялся. И это тоже не скрылось от глаз министра.

Нет, Риббентроп, конечно, понимал, что в вопросе о судьбе Хорти, его правительства, а значит, и самой Венгрии, им никак не обойтись без «особых услуг» Скорцени. Как не обошлись в свое время без них в Австрии, Италии и, наконец, здесь, в Берлине, во время заговора генералов. Всем давно ясно: там, где бессильны политики, где бессмысленны операции дивизий и целых армий, положение способны спасти только Скорцени с группой своих коммандос, только люди из «Черного легиона» его «бессмертных»; из никакими указами фюрера и приказами Гиммлера не оформленного «Легиона Скорцени».

Но дело в том, что Риббентроп прекрасно осознавал: для того чтобы подчиненные Скорцени, его «коршуны Фриденталя», начали действовать, достаточно, чтобы обер-диверсант всего лишь выполнил приказ фюрера, переданный ему Шелленбергом, Кальтенбруннером или, наконец, Гиммлером.

«Вот только ни Кальтенбруннера, ни Шелленберга на совещаниях в „Вольфшанце” в последнее время почему-то не видно, их сюда попросту не приглашают, — вскипал в своем яростном бессилии Риббентроп, уже хорошо познавший, что такое быть отлученным нелюбовью фюрера от его ставки. — Зато Скорцени восседает здесь наряду с фельдмаршалом Кейтелем, генералом Йодлем и рейхсфюрером Гиммлером. С чего бы это?!»

Риббентроп вообще в принципе не понимал смысла столь странного приближения какого-то там, пусть даже весьма удачливого, диверсанта к фюреру. И не хотел понимать его. Если уж фюрер действительно желает чаще видеть у себя в ставке этого громилу с лицом уголовника, он должен сначала позаботиться о его служебном возвышении. Нормы приличия следует соблюдать всем, в том числе и фюреру.

— Если позволите, господин фельдмаршал, — неожиданно прервал неловкое молчание Йодль, обращаясь к Кейтелю, — то могу напомнить, что я уже не раз заявлял фюреру, что не доверяю регенту Хорти.

— Не вы один заявляли нечто подобное, — мрачно проворчал начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта, по существу отмахиваясь от него.

Кейтель ждал появления фюрера, к которому у него накопилось множество вопросов, и теперь старался максимально сосредоточиться. Он очень опасался, что фюрер вновь попытается свести совещание к какому-то одному вопросу, в данном случае к одной диверсионной операции. В то время, когда настало время обсудить саму стратегию выживания рейха, и, в частности, положение дел в вермахте, ситуацию на фронтах, отношение к продажным союзникам Германии и к бывшим западным союзникам, преданным самой Германией…

— Это даже не Муссолини, — не унимался тем временем Йодль. — Нет, сидит он в своей будапештской Цитадели вроде бы прочнее, нежели сидел дуче. Но он не готовит страну к отпору русским, наоборот, стремится как можно скорее добиться у них перемирия. И мысли его всецело заняты только одним: как бы уберечь после войны свое регентство. Только этим и ничем иным.

— Появилось множество людей, — проворчал фельдмаршал, — которые уже сейчас рассматривают войну как неудачно сыгранную шахматную партию. И заботятся лишь о том, как бы не оказаться в могильной яме после всей той гражданской панихиды, которую устроят нам русские вместе с англо-американцами.

«„Гражданской панихиды!” — резануло слух. — А ведь Кейтель тоже не сомневается, что рейх оказался у последней черты. Даже Кейтель!.. И в такое время, время всеобщего малодушия, я предложил фюреру пожертвовать собой ради Германии, совершив покушение на Сталина. Причем я сам разработал его план: на конференции, из пистолетика, замаскированного под авторучку, — одного из тех, которые научились изготавливать в секретных мастерских по заданию Шелленберга. Однако сам Шелленберг меня не поддержал, опасаясь, что ему придется идти на смерть вместе со мной, а фюрер, хотя и не возражал, однако же, и не оценил. И на этот раз — не оценил!»[37]

— Но, отрекшись от Хорти, мы останемся без последнего своего союзника. Если Венгрия оголит наш южный фланг… Если только она прибегнет к этому, — буквально задыхался от переполнявших его чувств генерал Йодль, и худощавое, серовато-желтое лицо его, со слегка обвисшими щеками, покрылось едва заметной испариной… — то сделает для большевиков то, чего не смог бы сделать ни один русский маршал.

— Вот почему всех этих князьков следует погребать еще до панихиды, — продолжил свою мрачную мысль начальник штаба верховного главнокомандования вермахта, пытаясь повыше держать отяжелевший дряхлеющий подбородок. — Погребать и очищаться от них, как от скверны.

— Давно пора, — подал голос доселе отрешенно молчавший Борман. — Да только слишком уж мы затягиваем с этим очищением.

И лишь после его слов присутствующие вновь обратили свои взоры на непринужденно и безучастно восседавшего в конце стола Скорцени. Теперь его появление здесь уже никому не казалось таким странным, как показалось в первые минуты его появления в «ситуационном зале». Они, конечно же, ждали его реакции, но Скорцени лишь холодно, невозмутимо прошелся по «высокому собранию» своим леденящим душу взглядом профессионального убийцы.

— Я тоже считаю, — поддержал его Йодль, — что на место венгерского Хорти, словацкого Тиссо и им подобным должны быть поставлены другие люди. Совершенно иные… люди.

— Как вы считаете, Скорцени? — не выдержал в конце концов Кейтель.

— Предоставим это решать фюреру, — камнедробильно пророкотал обер-диверсант рейха. — Если последует приказ, мои парни уберут любого правителя, который попытается предать фюрера и на которого укажет фюрер. — Он выдержал многозначительную паузу и столь же многозначительно уточнил: — Но только фюрер, и никто иной!

Кейтель и Йодль умолкли, и это позволило министру иностранных дел фон Риббентропу вновь сосредоточиться на размышлениях о странном приближении к ставке фюрера этого разукрашенного шрамами верзилы без роду-племени. Возможно, кто-то из присутствующих действительно опасался предательства по отношению к фюреру Хорти или Тиссо. Но лично его, фон Риббентропа, больше волновало сейчас предательство самого фюрера по отношению к нему.

Да, в последнее время Гитлер предавал его. И делал это грубо, демонстративно. Министр иностранных дел есть министр иностранных дел. Даже в смутные времена войны именно он должен определять внешнюю политику империи. Его, а не чинов гестапо, СД, абвера или каких-то там «личных представителей фюрера» с непонятно какими полномочиями должны чтить и побаиваться премьеры союзных государств.

Слишком частое появление Скорцени в ставке фюрера вызывало у Риббентропа даже не зависть к штурмбаннфюреру. Это чувство нельзя было назвать завистью. Скорее — внутренним, душевным гневом. Молчаливым протестом. Почему преимущество отдавалось выскочке? Почему благосклонность к Скорцени сопровождалась забвением заслуг видных государственных деятелей? Демонстративным отдалением их фюрером от «Вольфшанце», от себя.

Да, фон Риббентропу были известны аргументы недоброжелателей. Основной из них — к услугам Скорцени и других диверсантов прибегали уже тогда, когда ситуация выходила из-под контроля министерства иностранных дел. Но ведь никто в рейхе, кроме аппарата министерства, и не заботился сейчас, чтобы контроль этот хоть сколько-нибудь усиливался. И вообще, когда в его присутствии в очередной раз возносили Скорцени, фон Риббентроп чувствовал себя человеком, которого пинком сошвырнули со спасительной иерархической лестницы.

«Политика рейха должна определяться министрами, а не штурмбаннфюрерами! — последняя, мстительная мысль, посетившая фон Риббентропа в минуты, когда в просторный зал „ситуационного блока” вошел Гитлер. — Только министрами, а не какими-то там штурм-банн-фюрерами! — сделал он ударение на той части слова, в которой слышалось „штурм”».

* * *

— Всем вам хорошо известно, — угрюмо произнес фюрер, усевшись в кресло во главе стола, — что регент венгерского престола Миклош Хорти не может больше вызывать у нас абсолютно никакого доверия.

Уже после того как приглашенные тоже уселись, Гитлер еще несколько мгновений стоял у своего кресла, и Скорцени обратил внимание на то, как сильно, как удручающе страшно он постарел. Серое лицо фюрера напоминало ему сейчас обличье только что старательно выбритого мертвеца.

А еще Скорцени заметил, что, прежде чем опуститься в кресло, Гитлер придержал правой рукой сильно дрожащую левую (точно так же, как это делал Власов на приеме у Гиммлера) и, как показалось Скорцени, бережно уложил ее на стол перед собой.

«А ведь он уже не в состоянии руководить рейхом! — поймал себя на страшной мысли Скорцени. — Нынешним, обескровленно воюющим, терпящим поражение рейхом эта телесная развалина руководить уже не в состоянии!»

Эта мысль показалась Скорцени настолько насущной и в то же время настолько чудовищной, что, испугавшись ее материализации, он нервно осмотрелся: не сумел ли кто-либо из присутствующих прочитать ее? А главное, не решится ли кто-либо прибегнуть к ее реализации?

«…Гитлера немедленно следует на какое-то время заменить, — уже менее агрессивно и настойчиво разворачивал он эту мысль. — Ему следует дать хоть какую-то, хоть короткую, передышку. Но кем заменить? И не с этой ли мыслью решались на путч полковник фон Штауфенберг и генерал-полковник фон Бек? Не с ней ли созревала в штабных генеральских головах вся их безумная „Валькирия”, погубившая цвет германского генералитета?»

— …Поэтому настало время, — словно из-за стен тюрьмы Плетцензее, в которой ожидали казни сотни обреченных участников заговора, долетали до Скорцени слова фюрера, — предпринять самые решительные шаги в отношении Хорти и всей верхушки этой страны. Немедленно и самые решительные.

Фюрер прокашлялся и взглядом поискал Скорцени. Выражение лица у вождя рейха было таким, словно он прямо сейчас хотел поднять их, как в атаку, и повести на Будапешт. Вот почему такой обескураживающей показалась его реакция на появление перед ним обер-диверсанта рейха.

— Вы здесь, Скорцени, — с явным облегчением вздохнул он. — Это вселяет уверенность.

Услышав это, Риббентроп первым подобострастно взглянул на верзилу со шрамами, само присутствие которого еще несколько минут назад казалось ему кощунственным. Он с таким умилением задержал сейчас взгляд на Скорцени, что на какую-то минутку сумел вырваться из пут своей вечной ревности, которая начинала бурлить в нем при проявлении фюрером какой бы то ни было благосклонности к кому-либо из присутствующих, кроме него самого, Риббентропа. Он трепетал при каждом сколько-нибудь заинтересованном взгляде фюрера, брошенном в его сторону; он жаждал любви своего кумира, как жаждет ее однажды изнасилованная гимназистка от своего не преданного суду насильника.

— Но пока вы, Скорцени, все еще здесь, — вернул его к суровой реальности «ситуационного блока» хрипловато-срывающийся голос Гитлера, — агенты Хорти рыщут по всему миру, пытаясь заручиться поддержкой правительств почти всех враждебных нам стран. И, похоже, что регента уже совершенно не пугает, — Гитлер попытался придать своему голосу угрожающие интонации, но у него это не получилось, — что мы можем истолковать его действия как предательство. Понятно, что дальше так продолжаться не может.

— Не может, мой фюрер, не может, — впадая в состояние транса, машинально повторил Риббентроп, и даже потянулся дрожащей рукой к спокойно лежащим на столе сцепленным рукам обер-диверсанта, тщетно пытаясь то ли подбодрить, то ли успокоить. Или, может быть, просто засвидетельствовать перед фюрером свою привязанность к «самому страшному человеку империи».

И лишь брошенный на опального министра иностранных дел суровый, рефлекторный взгляд Скорцени уберег его от столь непродуманного поступка.

— Я именно потому и собрал вас здесь, чтобы решить, каким образом мы должны убрать с нашего пути самого регента Хорти и вернуть себе Венгрию. Одно уже сейчас понятно, Скорцени, что вашим коммандос придется дорабатывать там, где недоработало наше министерство иностранных дел, которое первым обязано было учуять измену. Да, опять наше министерство иностранных дел… — почти сокрушенно покачал головой Гитлер, давая понять, как ему надоело каждый раз констатировать непрофессионализм сотрудников этого министерства.

Все ожидали, что он скажет еще что-то, однако фюрер как-то слишком уж неожиданно умолк, застав при этом врасплох не только министра иностранных дел, но и каждого из них.

И все же стоило взгляду фюрера вновь решительно остановиться на фон Риббентропе, как Гиммлер, Борман, Кейтель и Йодль сразу же сбросили с себя напряжение, словно опутывавшие их тела цепи. По опыту совещаний, которые в последнее время происходили здесь, в «ситуационном блоке», почти ежедневно, хотя и с разными участниками, они знали: труднее всего приходится тому, на кого выбор падет первым. Но вот жертва определена. Можно облегченно вздохнуть и насладиться передышкой.

— Так что вы можете сообщить нам о положении дел в будапештской Цитадели, в этой цитадели предательства? Говорите же, Риббентроп, говорите!

20

Хейди устало вздохнула, вновь вернулась в постель и вытянулась во весь свой росточек рядом с покоренным ею гигантом. На какое-то время она затихла, затем повернулась лицом к Власову, хотела что-то сказать, но вместо слов генерал вновь услышал легкий, романтический вздох.

— Вы что-то хотите мне сказать, Хейди, но не решаетесь. Какую мысль вы казните своим молчанием?

— Неплохо сказано, мой генерал генералов: «Какую мысль вы казните своим молчанием?» Никогда не пробовали писать что-либо, кроме армейских донесений?

— Никогда. Какое там писать? Всю жизнь — в стремени, да на рыс-сях.

— Еще одно ваше упущение, мой генерал генералов. Такой полководец, как генерал Власов, должен оставить после себя хотя бы одну книгу.

— Какую еще книгу? — настороженно спросил генерал.

— Книгу вашего бытия, мой полководец. Воспоминания, записки. Вам ведь есть что вспомнить: советник Чан Кайши, командир механизированного корпуса, сражавшегося на западных границах Союза, оборона Киева и Москвы.

— Кому в Германии нужна книга генерала, оборонявшего Москву? — с ленцой в голосе спросил Власов.

— Кому?! — азартно оживилась Хейди. — Да лишь бы она появилась. Не представляю себе, чтобы в Германии нашелся хотя бы один офицер армии фюрера, который бы не захотел прочесть воспоминания генерала той армии, которая ему противостояла. А какой ценностью будут обладать ваши мемуары о создании Русской освободительной армии. Причем ценность их останется неразменной независимо от того, каковой будет судьба самой армии.

— Вы настолько серьезно говорите об этом? — постепенно вытравливал из своего голоса иронию мятежный генерал. — Не знаю. В голову никогда не приходило, — с солдафонской прямотой объяснял Власов. — И сомневаюсь, стоит ли тратить на это время.

— Это должна быть суровая книга сурового и по-своему талантливого, хотя и не очень везучего, генерала, — не обращала внимания на его солдафонское ворчание Хейди.

Как всегда, когда эту германку охватывало пламя очередной идеи, она впадала в страстное самовнушение, в романтическую воинственность, в фанатическую веру в свое призвание. И тогда доводы ее становились такими убедительными, как будто любая высказанная мысль, любое желание или пророчество способны были материализовываться.

— Невезучего, это верно подмечено.

— Если мои слова неприятно поразили вас, значит, считайте, что я их не произносила. Учитесь слышать в словах и друзей, и врагов своих только то, что вы желаете услышать, что способно возвышать вас не только в глазах толпы, но и в ваших собственных глазах. Поэтому вернемся к книге. Это должна быть исповедь полководца, оставшегося без своей армии, без своей страны и своего народа, но решившего, что все это он вновь способен обрести своим мечом. Великая книга великого воина — вот что должно появиться из-под вашего пера, мой генерал генералов!

Самое удивительное, что Власов начинал верить в искренность этих порывов Хейди. В своем восприятии хрупкой на вид, миловидной германки он прошел несколько этапов: сначала ему казалось, что это всего лишь случайное мимолетное знакомство, затем он перестрадал уверенностью в том, что Хейди ему специально подсунули, чтобы следить за ним, привязать его к Германии, к рейху и сделать предельно управляемым. Потом он вдруг решил, что Хейди, эта эсэс-вдова, всего лишь расчетливо выходит за него замуж, артистично изображая некие чувства, которых на самом деле не существует. Она потеряла надежду заполучить достойного мужа-германца и теперь готова оказаться в постели с русским, зато генералом.

И лишь в последние два-три дня, когда их общение стало более или менее интенсивным и постоянным, генерал вдруг увидел перед собой тот, особый, тип женщины, которая специально создана для сотворения очередного Наполеона, Цезаря, Гарибальди или черт знает кого еще. Одно абсолютно ясно: рядом с такой женщиной невозможно оставаться обычным, рядовым, приземленным. Будь ты хоть окопным солдатом, хоть незаурядным злодеем или серым канцелярским служакой, оказавшись рядом с Хейди, ты неминуемо превратишься в «великого». Пусть даже это будет великий злодей или великий неудачник.

«Великий неудачник, — мысленно ухмыльнулся Власов, — это как раз для тебя. Поскольку именно на великого неудачника ты обречен самой судьбой».

И все же… Он начал всерьез верить в искренность намерений этой фурии — вот что происходило с Власовым в эту ночь, в которой секс становился всего лишь чувственной вуалью, под которой сотворялся очередной тайный союз честолюбивой женщины и честолюбивого полководца. Очень честолюбивой женщины и еще более честолюбивого, хотя и подрастерявшего веру в себя, полководца.

— Так что не волнуйтесь, мой генерал генералов, — нежно погладила она своего мужчину по оголенному, слегка вздрагивающему от ее прикосновений бедру. — Когда и чем бы ни завершилась эта война в Европе, мы еще успеем потолковать с ней языком Наполеона.

— Как и с твоими родственниками и друзьями?

— Мои родственники и друзья, Андре, — приподнялась она на локте, — это даже не тема для разговора. Особенно когда мы в постели. И вообще, давай условимся: в постели нас должны занимать только две вещи: любовь и наше общее будущее. Все остальное слишком мелочно, чтобы тратить на него время священнодействия на брачном ложе.

— Условились, — охотно согласился Власов.

— Но на всякий случай знайте: родственников, знакомых, руководство СД, СС, гестапо и даже растленного, загнивающего абвера я уже давно сумела убедить: раз мой генерал генералов сумел храбро удержать Москву, не допустив туда германские армии, захватившие до этого Париж, Варшаву, Прагу и множество других столиц, значит, теперь он сумеет точно так же храбро добыть эту самую Москву.

— Вот как?! — приподнялся на локте Власов.

— Вы даже не представляете себе, мой генерал генералов, что за убийственный козырь подсунула тогда, в сорок первом, в карточную колоду вашей судьбы сама история.

— И этот козырь все еще кого-то убеждает?

— Еще как, Андре, еще как! — по-заговорщицки рассмеялась Хейди, плотнее прижимаясь к нему всем своим тельцем. — Кого-то, конечно, и раздражает, но все равно — аргумент…

— Но ведь они-то знают, что оборонял тогда Москву не я один. Под моим командованием была всего лишь одна из полевых армий.

— В том-то и дело, Андре: под вашим командованием была целая армия! Причем ничуть не меньшая по численности, чем армия Александра Македонского в пору ее величия.

— …Хватит фантазий, Хейди! Это была всего лишь одна из нескольких подмосковных армий! — не унимался Власов, понимая, что нельзя, чтобы она постоянно находилась под наркотиком собственных иллюзий. — Одна из нескольких! Рядом со множеством других генералов. И они, эти генералы, все прекрасно помнят.

— Да ни черта они не помнят, мой генерал генералов. В этом я давно убедилась, сумев убедить половину германского военного бомонда в том, что оборонял эту самую Москву вы один. И что вы думаете? Они — кто охотно, а кто не очень, — но верят. Учтите, никакой Геббельс не способен сотворить вам такую славу, какую способна сотворить любящая, верящая вам женщина, мой генерал генералов. Разве вы в этом еще не убедились? Так что осталась самая малость…

— Взять Москву?

На сей раз Хейди с ответом не торопилась. После минутного молчания, она, очевидно, готова была возобновить разговор, однако поднебесье над горной долиной, в которой располагался санаторий, вновь наполнилось равномерным, но мощным гулом моторов. Поскольку гул этот постепенно смещался к западной оконечности долины, то было понятно, что это возвращается после воздушного удара та волна англо-американских ночных бомбардировщиков, которая еще недавно летела на восток.

Русский генерал и германка мысленно провожали вражескую эскадрилью в полном суеверном молчании.

— Вы задали совершенно прямой и нелукавый вопрос, — напомнила генералу неугомонная арийка.

Даже если бы вся эта воздушная эскадра принялась разносить ее санаторий на камешки, то и после этого ничто не смогло бы заставить ее прервать нить разговора с Власовым. Она все еще свято придерживалась ею же установленного правила: в брачном ложе заниматься только любовью и планированием их общего великого восхождения к вершинам славы.

— Наверно, я вас удивлю, мой генерал, однако у меня есть два варианта ответа на него.

— Излагайте оба, Хейди, и главное — откровенно, чтобы так: в стремени, да на рыс-сях.

— О, нет, сегодня ограничимся только одним ответом.

— Считаете, что два — было бы слишком много для одной ночи?

— Можно сказать и так. Но мне не хочется, чтобы высказанные в одну ночь, эти ответы внесли еще большую сумятицу в ваши помыслы и вашу душу, чем та, что уже переполняет вас. Остановлюсь на основной, точнее, на основополагающей, как говорят философы, позиции. У вас будут как минимум сутки, чтобы основательно осмыслить ее.

— Набираюсь мужества выслушать вас, Хейди.

— Вам непременно нужно взять свою Москву. Потому что это ваш Рубикон. Во что бы то ни стало взять, не повторяя при этом ошибок ни Бонапарта, ни фюрера Третьего рейха. В этом ваш Олимп и ваша Голгофа. Скажите, что должна сделать для этого я лично, и я все сделаю.

«Может, мне действительно подсунули ее для поднятия, так сказать, боевого духа? — в который уже раз предался сомнениям Власов. — Как злого демона, толкающего меня со всей моей ратью в поход на родную землю? А почему бы и нет? Первым заподозрил ее в этом мой генералитет. Пошли разговоры: „Променял на немку. Всех нас, офицерский корпус, всю армию променял, причем не просто на бабу, а еще и на немку! Теперь у нас появился еще один командарм — эсэс-вдова!» А вслух произнес:

— Пока что я и сам плохо представляю себе, насколько это может оказаться реально, и что для этого следует делать прежде всего мне самому.

— Вы должны будете поднять весь свой народ и непременно взять ее, Андре! — не обращала внимания на его страхи и сомнения Хейди Биленберг. Лично она обладала способностью верить во все, о чем говорила, и хотела, чтобы точно так же вел себя ее героический избранник. — И тогда памятники бесстрашному русскому генералу Власову, борцу за свободу великого народа и борцу против коммунистической чумы, возвысятся во всех столицах Европы. Ведь говорят, что среди русских немало отменных солдат — разве не так?

— Они неплохо сражаются, когда приходится изгонять врага с родной земли. Но не тогда, когда по своей же родной земле их призывают пройтись огнем и мечом.

— По земле большевиков, Андре. Земле, жидо-коммунистами у них отобранной и жидокоммунистами же оскверненной. Теми жидокоммунистами, которых наслал на твою землю германский шпион и убежденный педераст Ульянов-Ленин, умудрившийся затем совершенно разграбить вашу страну, пооткрывав себе и своим соратникам счета за рубежом, в самых престижных и надежных банках мира. Многие у вас, в России, все еще не знают об этом. Но они должны узнать. Мы развернем такую мощную пропаганду, что доктор Геббельс заскулит от зависти.

— Кажется, у вас появился опытный консультант по истории России?

— Естественно, — подтвердила Хейди, ничуть не смутившись. — Иначе и быть не могло: появился. Я этого не скрываю.

— Кто именно, если сие не есть тайна?

— В числе первых можете назвать своего бравого офицера связи капитана Штрик-Штрикфельдта.

— Вашего, Хейди, давнего друга, в стремени, да на рыс-сях?

— Об этом лучше умолчать. Так или иначе, а на полноценную, святую ревность, мой генерал генералов, вы все равно не способны. Так что этому консультанту вы доверяете?

— Еще как! Проверен и надежен. Но ведь, похоже, что не он один работает на вас.

— Вы правы. Появился еще один, имеющий доступ к самой секретной разведывательной информации, относящейся к России. Вот только назвать его пока что не имею права. Так что в принципе я могу получить любую информацию, какую только пожелаю, и делиться с тобой. А, как вам мои успехи, полководец полководцев?!

— Потрясающе! Может быть, этот человек сумеет организовать мне встречу с Гитлером?

Хейди задумчиво посопела и поерзала плечиками, как это делала всегда, когда он пытался что-либо делать не так, как ей хотелось бы, или когда всерьез задумывалась над создавшейся ситуацией.

— Это очень важно для тебя, Андре? — произнося его имя, Хейди, частенько переходила на «ты». Обращение на «вы» было сопряжено только со специально для него придуманным самой Хейди обращением «мой генерал генералов», что в ее представлении было чуть ли не выше «генералиссимуса».

— Крайне важно. Иначе мне придется идти на Москву не с армией, а с остатками армейского обоза. И не наступать, а сдаваться. И времени уже не осталось.

— Надо подумать.

— Для долгих раздумий времени у нас тоже уже не осталось.

— Тем более, следует хорошенько подумать… Кстати, почему вы никогда не надеваете медаль, которой вас наградил фюрер?[38]

— Следует полагать, что это уже замечено?

— Следует полагать.

— Приму во внимание.

— Во всяком случае, постарайтесь ее не потерять. Если честно, то через своих покровителей я уже пытаюсь вести переговоры с представителями руководства Франции и других государств, на территориях которых действуют части РОА, о том, чтобы вы были отмечены наградами этих стран. Мысленно уже вижу стенд наград генерала Власова, начиная от китайского Золотого Ордена Дракона, который мы попытаемся найти или продублировать, и заканчивая наградами США. А почему бы и нет? Что вас удивляет? Через несколько месяцев вы станете самым надежным соратником Америки в борьбе против коммунистической России. Единственным и незаменимым. Как в свое время этот ваш адмирал, как его там?.. — пощелкала она пальчиками.

— Адмирал Колчак. Правитель Сибири. Еще тот вояка был.

— Вот видите, сколько у вас достойных примеров для подражания, мой генерал генералов. Так действуйте же!

Луч прожектора прошелся по их третьему этажу, по генеральской палате, которая теперь почти всегда была в распоряжении Власова — стоило ему только появиться в санатории; наткнулся на высящуюся чуть в стороне скалу, а затем пополз вверх, скрещиваясь с лучом прожектора, стоявшего на вершине соседнего холма.

Эти прожектора установили здесь лишь неделю назад, в придачу к разбросанным по окрестным холмам орудиям зенитной батареи, и с тех пор прожектористы шарят не столько по небу, сколько по окнам санатория, что не раз вызывало у Хейди бурю возмущения.

— А ведь знаешь, — неожиданно произнесла она после довольно долгого молчания, — какое-то время я действительно была убеждена, что это ты один сумел отстоять Москву. И даже не находила в этом ничего странного. Не зря же утверждают, что ты был самым талантливым генералом Сталина. И что он якобы принимал тебя в своем кабинете даже ночью.

— Скажи еще — «самым любимым», — горько ухмыльнулся Власов. — А что ночью принимал меня — это правда. Но все знают, что он любил работать по ночам.

Хотя ответы его были неохотными и достаточно суховатыми, однако немка действительно затронула наиболее тонкие струны его сомнений. Ведь не окажись он в плену, сейчас, возможно, уже в звании генерал-полковника командовал бы фронтом. Военная карьера всегда была высшим мерилом его жизненного успеха. А так, кто знает?..

И потом, до Кремля ведь можно было дойти еще там, в России, командуя красноармейцами. И необязательно было идти к нему через Берлин.

21

Да, ритуальная жертва была избрана, и теперь все ожесточенно смотрели на нее, понимая, что их собственное спасение заключается в жертвенной гибели избранника вождя, а значит, избранника смерти.

— Не буду многословным, мой фюрер, — грузно поднимался Риббентроп. — В левой руке он держал развернутую кожаную папку с бумагами, а правой поспешно перелистывал их. — Достаточно сослаться на последние сообщения вашего личного уполномоченного по Венгрии бригаденфюрера СС Эдмунда Везенмайера[39].

— Кого-кого?! — поморщился Гитлер.

— Генерала войск СС Везенмайера, — растерянно повторил Риббентроп, не зная, как ему воспринимать такую реакцию фюрера.

— И что же такого сообщает нам Везенмайер? — насторожился вождь, поглядывая при этом на рейхсфюрера СС Гиммлера; уж кто-кто, а тот должен был знать свой генералитет.

— Бригаденфюреру Везенмайеру действительно поручено было изучить ситуацию в стане нашего ненадежного союзника, — подтвердил рейхсфюрер.

— Он считает, — продолжал тем временем фон Риббентроп, — что антигерманские настроения, которые проявляются сейчас в Венгрии, во многом объясняются тем, что правительство данной страны не провело ни одной расовой чистки в своем обществе, которое в результате оказалось насквозь пропитанным сионистской гнилью.

— А что, это важный довод, очень важный, — неожиданно поддержал его Гитлер, на время забывая о своем хроническом невосприятии министра иностранных дел. Сейчас ему нужны были веские доказательства того, что вторжение в Венгрию и переворот в ней вызваны были крайней необходимостью, сложившимися там обстоятельствами, и вот теперь он их получал. — Но вы уверены, что Везенмайер и в самом деле сумеет подкрепить свои умовыводы хоть какими-то конкретными фактами?

— Вот одно из его донесений, — потряс листиком бумаги Риббентроп. — В нем прямо указывается на причастность к событиям сионистских кругов этой страны. Пожалуйста: «Основная причина, — сообщает бригаденфюрер СС, — той пораженческой позиции влиятельных кругов Венгрии и саботажа совместных целей войны объясняется наличием в стране еврейского населения. В количественном отношении евреи составляют около десяти процентов всего населения Венгрии. А среди жителей Будапешта даже достигают тридцати пяти»[40]. Что, добавлю от себя, мой фюрер, вообще немыслимо.

Риббентроп оторвал взгляд от бумаги и почти торжествующе осмотрел собравшихся. Сейчас он казался сам себе человеком, докопавшимся до высшей и последней истины, до которой не дано было докопаться никому другому.

«И это доклад министра иностранных дел?! — ужаснулся Скорцени, с нескрываемой насмешкой встречая взгляд фон Риббентропа. — Нет слов, без евреев там не обошлось. Как не обходится без них в любом другом антигерманском мероприятии, антигерманском сопротивлении. Но валить все, что происходит на берегах Дуная, только на евреев! Апостольская наивность! Хотел бы я знать, почему фюрер все еще терпит этого человека на посту министра? Почему он вообще терпит его?»

Пока, выдерживая надлежащую паузу, Риббентроп извлекал из папки еще один документ, Кейтель громко прокашливался и виновато посматривал на Гиммлера. Он чувствовал себя так неудобно, как будто это он сам позволяет Риббентропу нести здесь всю эту чушь.

— Несомненно, господа, что врагом номер один в Венгрии были и остаются евреи, — вновь заговорил Риббентроп, уставившись в очередное донесение. Но не ясно было: цитирует он его, или же говорит от своего имени. Кстати, этот документ тоже поступил за подписью Везенмайера. — Так вот, врагом номер один… Впрочем… да, вот здесь: «Эти 1,1 миллиона евреев ведут подрывную деятельность против рейха. Почти такое же, если не вдвое большее, число венгров — приспешников евреев — помогают им. Для того чтобы парализовать саботажников, заставить их отступить, необходимо предъявить им жесткие требования, с угрозой ввести в дело германские дивизии и бомбардировочные эскадрильи…»

— Что-что?! Дивизии и эскадрильи? — резко прервал его Гитлер. — Там именно так и написано?

— Так точно, мой фюрер, дивизии и…

— Это как понимать? Что уже и Везенмайер требует от меня дивизий?! Он что, предполагает открыть в Венгрии новый фронт? Третий?

— Интересно, где мы найдем дивизии, чтобы бросить их сейчас на Будапешт, на всю эту страну? — процедил фельдмаршал Кейтель, раздувая от возмущения полные, дрожащие, словно студень, щеки.

— Но здесь так говорится, — обиженно оправдывался фон Риббентроп. — «По моему мнению, — это опять говорит Везенмайер, — этого будет достаточно, чтобы противник капитулировал. Я твердо убежден в том, что регент Хорти без всякого промедления согласится с любой кандидатурой премьер-министра, которую пожелает предложить фюрер. Он это сделает хотя бы ради того, чтобы спасти себя и свою семью».

«А ведь Риббентроп решил сыграть на нашем всеобщем антисемитизме», — почти злорадно ухмыльнулся Скорцени. Будь он на месте фюрера, он просто-напросто выставил бы сейчас этого «министра иностранного безделия» вместе с его бумаженциями. Хотя то, что в Венгрии до сих пор, будто в устроенном в центре Европы заповеднике, сохранилось более миллиона евреев — само по себе возмутительно.

— Мнение Везенмайера нам ясно, — подал голос Гиммлер, старательно протирая салфеточкой стекла своих очков. — Но теперь хотелось бы знать мнение министра иностранных дел.

— Мы немедленно готовы предъявить Хорти и венгерскому правительству ноту, в которой потребуем выполнения всех союзнических обязательств, — почти прокричал Риббентроп, пытаясь хоть как-то спасти в глазах присутствующих свою репутацию. — Кроме того, я решил направить личное послание Хорти.

— Что же мешает осуществлению этого замысла? — мягко, доверчиво улыбнулся рейхсминистр. — И что мешало сделать это до сих пор? — почти по-отечески допытывался он.

— Ну, всему свое время. Вы же прекрасно понимаете, что всякая нота предполагает определенную ситуацию, определенные обстоятельства.

— Разве что… — снисходительно-иронически согласился Гиммлер.

— Так вот, Риббентроп, вы должны сделать это немедленно, — прекратил их стихийную полемику фюрер. — В самых жестких тонах. От моего имени. — Он движением руки усадил Риббентропа на место и взглянул сначала на Гиммлера, затем на Кейтеля.

«Фюрер спас его от допроса, — по-своему истолковал ситуацию Скорцени. — Напрасно он это сделал. Все равно Риббентроп не оценит услуги».

— Конечно, если последует приказ ввести в Будапешт войска, — принял вызов фельдмаршал, — то, естественно, кое-какие резервы мы все же изыщем. В основном из тыловых частей. При разумном использовании этих войск их может оказаться достаточно даже для того, чтобы в королевском дворце в Будапеште мы увидели совершенно новых людей. При этом мы бы старались избегать прямой конфронтации с венгерскими войсками.

— Венгерского фронта не будет, — то ли поддержал, то ли заверил его Гитлер. — Венгрия — все еще наша союзница, и мы должны показать всему миру, что она остается, вопреки желанию врагов рейха. Это, господа, политика…

— Те несколько полков, что имеются в районе Будапешта, можно эффективно использовать лишь во взаимодействии с расположенными там батальонами СС, а также усиленной агентурной работой СД и гестапо, — вновь попытался ввести в разговор рейхсфюрера генерал Йодль, который в присутствии Кейтеля вообще чувствовал себя здесь лишним.

— К сожалению, Везенмайер больше занимается статистикой, чем конкретной работой по наведению порядка в Венгрии, — резко отрубил Гиммлер. — А ведь в его подчинении немало воинских подразделений.

— Я тоже так считаю, — угрожающе произнес Гитлер, приподняв со стола, а затем вновь отшвырнув первую попавшуюся ему под руку бумажку.

— Предвидя такую бездеятельность, — еще более вдохновенно продолжил фюрер, — мы уже предприняли кое-какие шаги. В частности, туда направлен оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман со своей зондеркомандой гестапо. Правда, существующий в стране режим не позволяет им заниматься еврейским вопросом по-настоящему, о чем уже было сказано в донесении бригаденфюрера Везенмайера. Тем не менее несколько тысяч наиболее активных евреев, связанных с подпольем Сопротивления, уже казнены или отправлены в концлагеря.

В кабинете воцарилось молчание. Уткнувшись в него, словно в стену, Гиммлер удивленно осмотрел присутствующих и остановил свой взгляд на фюрере: понимает ли он всю серьезность принятых мер?

— Донесения Везенмайера свидетельствуют, что этого недостаточно, — мрачно заметил Гитлер. — Он явно не поддерживал мнения Гиммлера о Везенмайере, которого давно знал и кандидатуру которого избрал лично. Ошибка рейхсфюрера заключалась в том, что он начал с критики действий бригаденфюрера. Хотя в данном случае Гитлер оставлял такое право за собой. — К тому же, насколько мне помнится, Эйхман находится в Венгрии уже не менее пяти месяцев. Почему речь о его команде идет, как о недавней помощи?

— Да, конечно, послан он был довольно давно, — ничуть не смутился рейхсфюрер. — Однако следует учесть, что находился он в чужой, не занятой нашими войсками стране, имеющей свое правительство и свою армию.

— И все же…

— Мы усилили его группу несколькими опытными сотрудниками из команды начальника службы безопасности района Балкан и Италии, штурмбаннфюрера СС Вильгельма Хёттля. Теперь его штаб-квартира тоже находится в Будапеште.

— И оттуда он занимается безопасностью Италии… — с безнадежной усталостью заметил Гитлер. Это был даже не упрек, а констатация всего того бедлама, в который постепенно и неотвратимо перерождалась еще недавно столь могущественная империя.

— И Балкан.

— И Балкан, — с той же безнадежностью согласился фюрер.

— Главная задача Хёттля — внедрять наших людей в отряды Сопротивления. Разгромить коммунистическое подполье. Но в силу известных причин он сталкивается с немалыми трудностями.

* * *

Когда Гиммлер умолк, Скорцени понял, что совещание, по существу, завершилось. Причем завершилось оно на самой высокой ноте безнадежности. Доводы рейхсфюрера СС Гитлер мог бы разбить еще одним убийственным аргументом, на котором Гиммлер не пожелал концентрировать внимание.

Дело в том, что Хёттль прибыл в Будапешт еще раньше Эйхмана. Они возятся в этом городишке, словно два медведя в берлоге, уже добрых полгода. А в результате — ничего не стоящие бухгалтерские отчеты Везенмайера.

Но фюрер даже не снизошел до этого аргумента. Не было смысла прибегать к нему.

«Потому что они занимаются переписью населения, — холодно вскипел Скорцени, — вместо того, чтобы железной рукой это население сокращать, наводя армейский, истинно арийский порядок!»

Нет, он не собирался высказываться по этому поводу. Слова здесь ни к чему. И так все ясно. Если фюрер сочтет необходимым, он сам все решит, сам отдаст приказ. Что же касается его рейда в Будапешт — здесь сбоя не будет, главное, чтобы фюрер наделил его соответствующими полномочиями.

Хотя почему он опять должен выпрашивать для себя полномочий?! Настанет ли время, когда его, Скорцени, полномочия будут определяться не конкретными лицами, а высшими интересами рейха?.. Но если в данном случае фюрер предоставит их, то сможет убедиться, что ровно через две недели ситуация в Будапеште изменится. Коренным образом изменится — в этом он может не сомневаться.

— Штурмбаннфюрер Скорцени, — словно бы внял его волевому призыву Гитлер. Он поднялся и все поднялись вместе с ним. — Надеюсь, вам уже ясно, почему я пригласил вас сюда?

— Так точно, мой фюрер.

Это стало ясно не только Скорцени. Все вдруг поняли: то, что произносилось в этом кабинете до сих пор, можно считать всего лишь прелюдией. Главное действие развернется только сейчас.

— Вам придется направиться в Будапешт.

— Я готов, мой фюрер, — спокойно, обыденно произнес Скорцени. В словах его чувствовалась внутренняя, глубинная уверенность в том, что ситуацию все еще можно спасти. А главное, он знает, как это сделать.

— Верю, что готовы. К счастью, в рейхе все еще остался один человек, в готовность которого отдать жизнь за Германию я все еще по-настоящему верю.

— Когда прикажете отбыть?

— Немедленно.

Все с удивлением посмотрели на фюрера, затем — с сочувствием — на Скорцени, который тоже был ошарашен таким поворотом событий, однако виду не подал.

— Яволь, — с явной лихостью в голосе произнес он. И в какое-то мгновение Гитлеру показалось, что штурмбаннфюрер действительно повернется сейчас кругом и прогромыхает сапогами к выходу.

— Нет, вы получите письменный приказ, — поспешно уточнил он. — А прибыв в Будапешт, сами решите, как поступать. И на месте разберетесь в том, что там происходит.

— Так точно, мой фюрер.

Скорцени уже было знакомо стремление Гитлера всячески вуалировать в общем-то довольно четкие в сути своей приказы и распоряжения. Он прекрасно помнил последнее напутствие фюрера перед операцией по освобождению Муссолини: «…Если вы потерпите неудачу, к моему большому сожалению, я буду вынужден вас дезавуировать. Дело будет представлено так, будто вы действовали под собственную ответственность, в обход высшего руководства. И вам придется испытать на себе все возможные последствия акта неповиновения и безрассудства. Думаю, что вы понимаете, почему я вынужден буду, хотя и скрепя сердце, наказать вас в случае неудачи…»

Возможно, не дословно. Но звучало приблизительно так, именно в таком ключе.

Однако сейчас не время предаваться воспоминаниям. Скорцени понимал, что в случае неудачи в Будапеште его тоже попытаются «дезавуировать», не боясь при этом основательно насмешить весь мир. Это ж надо: нашелся майор, который по собственной инициативе, ради собственного удовольствия одних вождей-правителей освобождает, других, наоборот, арестовывает!

— Но по прибытии сразу же проинформируйте меня, что там в действительности происходит, — все еще сомневался фюрер, верно ли он поступает, решаясь на переворот в Будапеште.

— Я внимательно изучу все, что происходит сейчас в Будапеште. Мои донесения будут убийственно правдивыми.

— Но, повторяю, все следует делать быстро. Как только вы поймете, что регент настроен и впредь нарушать свои союзнические обязательства, сразу же готовьте захват городской крепости, с резиденцией регента и всеми министерствами, которые там находятся. А захватив, вплоть до особого распоряжения, считайте себя ее комендантом.

— Захват Цитадели я буду готовить с первого дня пребывания в Будапеште, мой фюрер, — невозмутимо уточнил Скорцени и, глядя на его абсолютно спокойное, преисполненное холодного цинизма лицо, Гиммлер невольно вздрогнул.

Он вдруг почувствовал, какую огромную власть, пока еще, слава Богу, не в империи, но уже над самим фюрером, приобретает этот диверсант после каждой новой операции. И не исключено, что во время одного из заседаний фюрер поймет: только такой, решительный, храбрый, удивительно везучий парень и должен возглавлять войска СС. А это его, Гиммлера, крах. Не хотелось бы ему дожить до этого дня…

«Не хотелось бы, чтобы до этого дня дожил… Скорцени, — вкрадчиво уточнил для себя Гиммлер. — Так будет справедливее».

22

Когда германский «морской охотник», исполнявший роль флагмана Венгерской дунайской флотилии, отошел от пирса военной гавани, адмирал Хорти поднялся на палубу и остановился рядом с командиром корабля.

— Как считаете, придется нашей флотилии принимать участие в сражениях? — спросил он капитана второго ранга Фереша, задумчиво осматривая проплывающие мимо здания правительственных кварталов.

— Если вы имеете в виду речные сражения на Дунае, то вряд ли русские станут перебрасывать сюда бронекатера из Волги. Их новые союзники, румыны, тоже вряд ли станут перебрасывать свои суда из устья Дуная. Но даже если они и подведут сюда какую-то эскадру катеров, то ее проще расстрелять береговыми орудиями или потопить ударами с воздуха.

— Значит, наша флотилия так и останется «непристижной флотилией венгерского престижа», как выразился командующий германскими войсками в Венгрии генерал Карл Пфеффер-Вильденбрух.

— Почему же, только на счету моего сторожевого охотника уже два сбитых самолета противника плюс участие в отражении доброго десятка налетов вражеской авиации. Когда русские подойдут к Дунаю, нас следует использовать для переброски войск, высадки десантов, а главное — в роли плавучих батарей. Как адмиралу, вам это понятно.

— «Когда русские подойдут к Дунаю…» — мрачно повторил регент Хорти, и капитан Фереш понял, что напоминанием об этом испортил адмиралу «инспекционное плавание». Командир «Феникса» прекрасно знал, что престарелый флотоводец скучает по морю, и, когда ему становится невыносимо тоскливо на душе, он оставляет королевский дворец и приезжает в военную гавань, чтобы в очередной раз уйти на «Фениксе» в свое «великое дунайское плавание». — Мы не должны допустить этого, капитан.

Фереш сочувственно взглянул на регента и понимающе пожал плечами.

— Если бы вы сумели вернуть в страну остатки нашей карпатской армии, а также части, расположенные в Югославии, Чехии и Трансильвании, возможно, нам и удалось бы какое-то время сдерживать русских на подходах к Будапешту. Но ведь фюрер не позволит вам отвести войска на этническо-венгерские территории. Любую попытку уменьшить контингент наших войск на фронтах в Берлине воспринимают как предательство союзнических обязательств.

— Не позволит, — признал Хорти. — И недавние переговоры с Гитлером еще раз убеждают нас в этом.

— В таком случае остается только одно: создавать мощный оборонительный район по линии Дунай — озеро Балатон, австрийская и югославская границы.

Они спустились в командирскую каюту, и капитан Фереш с видом полководца, чьи войска уже оседлали оба берега Дуная, очерчивал красным карандашом Будапешт, Эстергом, Дьёр и возвышенности в районе Балатона, которые уже сейчас следовало бы превращать в неприступную полевую крепость.

— Именно сюда, на Балатон, и следует перебросить часть Дунайской флотилии, с базированием на северо-западном побережье. Тогда наши суда могли бы поддерживать огнем своих орудий оборону прибрежных укрепленных высот, прикрывая их со стороны озера и препятствуя высадке русских десантов.

Командир «Феникса» еще в течение нескольких минут излагал свои полководческие прожекты, однако Хорти выслушивал их молча, не проявляя никакого интереса. Фереш почувствовал это и прервал свою лебединую песню полководца на самом взлете.

— В принципе вы мыслите правильно, — сухо признал адмирал Хорти и, с грустью взглянув на рассекавший Западную Венгрию голубой ятаган Балатона, направился к двери, чтобы перейти в свою адмиральскую каюту. — Иное дело, что вы совершенно не о том размышляете.

— Простите, господин регент, — удивленно отшатнулся от карты капитан второго ранга. — Я не совсем понимаю вас. Что вы имеете в виду, когда говорите «не о том»?

— Точнее, вы совершенно не понимаете меня, — не стал щадить его глава государства. — Иначе вы бы думали не о том, как заманивать русские войска на Балатон, предавая огню и разорению всю этническую Венгрию; а как вывести нашу, уже, по существу, обескровленную, страну из войны, из всемирной бойни.

Эти слова явно задели старого морского волка, по несколько лет прослужившего до этого сначала на итальянском, а затем на югославском военно-морском флотах.

— Мы, военные моряки, полагаем, что над этими вопросами задумываетесь вы, господин регент. И если вы действительно задумываетесь над ними, то поделитесь своими планами. Кстати, на мой взгляд, вам не мешало бы время от времени выступать с обращением к нации, как это практикует фюрер Германии.

Регент смерил Фереша угрюмым, затравленным взглядом и процедил:

— К сожалению, я не фюрер, и досталась мне, как оказалось, не Германия. — И немного погасив раздражение, добавил: — Так что с обращением я повременю, а вот над тем, как достойно капитулировать перед лицом могучего врага, — подумаю прямо сейчас. Вы же знаете, что мне нигде так хорошо и мудро не думается, как в каюте корабля.

— И можете быть уверенным, господин адмирал, что военные моряки, да и подавляющая часть армии, поддержат вас.

Секретарь регента граф Кароль фон Анташ дремал, погрузившись в глубокое кресло, и на появление своего патрона почти не отреагировал. Он терпеть не мог ничего такого, что держалось на воде, даже на Дунае, причем даже в самую тихую погоду у него появлялись признаки морской болезни. И то, что регент прихватывал его всякий раз, когда отправлялся в свое «великое дунайское плавание», вызывало у графа внутренний протест. Бурный, но только внутренний.

— Вот что, граф Анташ: прямо сейчас нам нужно составить список членов миссии, которая смогла бы добраться до Москвы и передать Сталину мое послание.

Перед последними словами Анташ уже не только решился открыть глаза, но и слушал его, решительно ухватившись за подлокотники кресла. Он знал, что все свои радикальные решения Хорти обычно то ли принимал, то ли, по крайней мере, обдумывал здесь, на борту «Феникса». Однако то, что пришлось услышать в эти минуты, превзошло все ожидания графа.

— Вы действительно решитесь направить делегацию Венгрии для переговоров со Сталиным? — едва слышно спросил он, словно опасался, что кто-то подслушает эти его слова.

— А вы предлагаете, чтобы я прямо отсюда, из адмиральской каюты, позвонил ему в Кремль? — обронил Хорти, усаживаясь за устланный картой Европы стол.

— Звучит, конечно, неправдоподобно. Хотя почему бы не попытаться, не позвонить? Или связаться по радио.

Хорти посмотрел на него с обидой человека, над которым откровенно поиздевались. Ему и в голову не приходило, что он может связаться со Сталиным по радио или послать ему шифрограмму.

— Да, я пришел к выводу, что в Москву должна направиться солидная миссия, которая бы повела предварительные переговоры с кремлевским руководством. Поэтому сразу же хочу спросить вас, граф: вы поддерживаете это мое решение? Не как секретарь регента, обязанный подчиняться его воле, а как венгр.

— Как секретарь регента, я обязан был бы отговаривать вас от этой крайне опасной затеи. А вот как венгр, размышляющий о судьбе уже послевоенной Великой Венгрии, решительно поддерживаю.

— Но успех миссии зависит прежде всего от того, сумеем ли мы в полной секретности создать ее и переправить за линию фронта.

— Иначе мы погубим и миссию, и самих себя, — признал граф.

— Кто бы мог возглавить эту миссию? Должен быть кто-то такой, кто имел бы определенное положение в обществе, но чье длительное отсутствие в столице не вызвало бы излишних вопросов.

— Уже после нашего возвращения из Германии я встречался с инспектором королевской жандармерии генерал-полковником Фараго Габором и понял, что этот человек предан вам и что он является яростным сторонником выхода Венгрии из войны еще до того, как войска русских выйдут на берега Тисы.

— Жандармский генерал Габор?! Честно говорю, что мне бы и в голову не пришла эта кандидатура.

— Зато он признателен вам за чин генерал-полковника. И что мы видим в его лице? С одной стороны, высокий чин, с другой — речь идет не об армейском генерале, чья репутация запятнана кровью советских солдат, а об инспекторе жандармерии. И именно как инспектор жандармерии, Габор может спокойно прибыть в Закарпатье, чтобы оттуда, с помощью надежных офицеров жандармерии, связаться с русским командованием и договориться о переходе через линию фронта.

— Вместе с ним от министерства иностранных дел можно было бы отправить чрезвычайного посланника и полномочного министра, доктора Сент-Ивани Домокоша, — вслух размышлял Хорти.

— А третьим, от венгерской общественности, в Москву следует отправиться профессору Коложварского университета, графу Телеки Гёзе. Сыну бывшего премьера.

— Считаете, что он согласится?

— Он потому и находится в оппозиции к вам, что выступает против участия Венгрии в войне на стороне Германии. Вот пусть и рядится теперь в тогу миротворца, обивая пороги кабинета Сталина, — въедливо ухмыльнулся граф.

— Кандидатура достойная. Но только не следует акцентировать внимание на его оппозиционности, иначе в Москве создастся впечатление, что вообще вся эта миссия состоит из оппозиционеров, вынудивших регента обратиться к Сталину с посланием о перемирии.

— А в Кремле захотят вести переговоры только с людьми регента, то есть людьми главы государства…

— Тянуть нельзя, время на исходе. Сегодня же вы должны предварительно поговорить с каждым из этих людей, И особенно тщательно — с генералом Фараго Габором.

По правому борту от морского охотника прошло какое-то судно, волна от которого заставила «Феникс» несколько раз сильно качнуться. Однако это не помешало адмиралу встать и взволнованно пройтись по каюте.

— Только я хочу сразу же предупредить вас, граф Анташ, — нервно массажировал Хорти немеющую левую руку, — что в случае, если германцам каким-то образом станет известно о формировании этой миссии, вину за ее создание вам придется взять на себя.

Граф удивленно помолчал. Он явно не ожидал такого поворота их беседы, но спорить с регентом было бессмысленно.

— Если вы не видите никакого иного выхода, — проговорил он, не скрывая своей уязвленной гордыни.

— Само собой разумеется, что вы будете под моим покровительством, однако германский дипломатический натиск принять придется все же вам.

— Такова судьба всех заговорщиков, — рассудительно молвил Анташ, сразу же облегчив своей уступчивостью душу регента.

— И мое послание Сталину следует вручить генералу Габору уже в Украинских Карпатах.

— На тот случай, если германской разведке удастся перехватить его по дороге к линии фронта, — признал мудрость этого решения граф Анташ. — Придется найти человека, который бы, не привлекая внимания СД и гестапо, самолетом доставил ваше послание в район закарпатского Хуста.

— Считайте, граф, что такой человек уже найден.

— Рискнете назвать имя?

— Рискну, поскольку жребий выпал на вас. Мы не должны привлекать к этой акции еще кого-либо, менее проверенного и надежного.

— Вот что такое жребий! — развел руками Анташ, давая, таким образом, свое согласие. — Но коль уж мы определились с составом миссии, то давайте будем считать, что отведенное нам время уже исчисляется двумя-тремя днями. Предлагаю сократить наше «великое дунайское плавание» и сразу же заняться подготовкой миссии.

— Сам вижу, что не ко времени оно, — признал контр-адмирал. — Но в то же время именно на судне мне пришла в голову спасительная мысль о миссии в Москву. Беру на себя встречи с генералом и членами его миссии; вы же обдумываете наброски своего послания, которое потом вместе попытаемся облачить в грешные словеса дипломатии.

23

Власов поднялся, когда солнце уже взошло довольно высоко и лучи его, пробиваясь сквозь крону горных вершин, проникали в комнату, заливая ее бодрящим радужным сиянием.

В такое утро, при таком солнце не могло быть войны, не могло существовать окопов и раздаваться артиллерийских канонад. Все это осталось в прошлом, в кошмарах воспоминаний и в буйных солдатских фантазиях.

Однажды в такое же утро он проснется и — совершенно не важно, где именно это будет происходить: в Германии, России или в еще какой-либо стране, — вот так же выйдет на освещенный утренним солнцем балкон и задастся одним-единственным вопросом, на который долго не сможет дать вразумительного ответа: «Неужели все это происходило на самом деле?»

На столике лежал поднос, на котором его ждал бутерброд, фужер вина и чашка кофе. А между фужером и чашкой — записка:

«Ваше пробуждение станет знаменательным событием для всего санатория, мой генерал генералов. А возможно, и для всей Германии. Я уж не говорю о том, как этого пробуждения ждут ваша освободительная армия и ваша все еще не освобожденная Россия. Найти меня сможете в известном вам служебном кабинете. Хейди».

А чуть пониже — приписка:

«О вашем здоровье и вашем настроении справлялся капитан Штрик-Штрикфельдт. Он прибыл сюда с неким русским полковником, судя по манерам, не из вышколенных белогвардейцев, однако тревожить не решился. Да я и не позволила бы».

«Гитлер тоже хотел было потревожить вас, генерал генералов, однако тоже не решился, — поставил в известность самого себя Власов, вспомнив, что вчера Хейди так и не пообещала ему устроить встречу с рейхсфюрером, подняв при этом на ноги всех своих знакомцев. — Поэтому, увы, решаться по-прежнему придется вам».

Нервное ожидание капитана его не интриговало. Но что привело сюда русского полковника и кого именно — это ему хотелось выяснить как можно скорее. Тем не менее генерал пожевал бутерброд, опустошил фужер с вином — немка уже знала, что после каждого застолья генералу генералов следует похмелиться, — и вновь, не спеша, задумчиво принялся за бутерброд.

Вино заметно взбодрило его, однако состояние все еще оставалось полусонным-полуидиотским. Вчера, после повторных любовных игрищ, он еще долго беседовал с Хейди, пытаясь излагать на своем корявом немецком, с известными ей русскими словами вперемешку, какой видит свою Русскую освободительную. И как намерен распорядиться ее полками сразу же, как только РОА станет реальностью Второй мировой.

Причем это был отнюдь не легкий треп с женщиной в постели. Ни с одной из трех своих предыдущих законных и полузаконных жен[41] никакой болтовни по поводу служебных дел он себе не позволял. Но случай с Хейди — особый.

Командарм отлично понимал, что все более или менее важное, что он изречет относительно своих военных планов, немедленно становится известным кому-то из прикрепленных к его невесте офицеров разведки или СД. Во всяком случае, это сразу же доходило до сведения капитана Штрик-Штрикфельдта, чтобы затем достигать «адресатов». Власов уже имел возможность косвенно убедиться в этом, проследив за реакцией капитана на следующий день после одного из таких ночных откровений.

Обоих визитеров Власов принял минут через десять, в уютной, в старинном стиле обставленной приемной генеральской палаты. Вместе с капитаном к нему вошел рослый, смуглолицый полковник с четко очерченными полуазиатскими чертами лица и копной смолистых «монголоидных» волос.

— Полковник Меандров, — сухо представился незнакомец, — бывший заместитель начальника штаба 6-й армии[42].

— Значит, это вы и есть Меандров?

— Так точно, господин генерал-полковник.

— С опытом службы в штабе армии?

— Так точно, господин генерал-полковник. Опыт не большой, но все же имеется. Хотя штабную службу никогда особо не чтил, больше видел себя в десантных частях.

— На сторону Германии перешли добровольно или так, в стремени, да на рыс-сях? — употребил свою любимую поговорку Власов.

— Перебежчиком не был, господин генерал-лейтенант, но так сложились обстоятельства. Впрочем, морально я был готов к тому, чтобы влиться в освободительное движение.

— Что так?

— Москвич. Из двора, в котором чуть ли не все мужчины были расстреляны коммунистами-энкавэдешниками.

Власову уже приходилось слышать об этом полковнике, которого еще в январе перевели в одну из частей РОА, дислоцировавшуюся во Франции, как о человеке решительном, озлобленном и по-азиатски жестоком. Однако видел его впервые.

— И что же вас заставило разыскивать меня здесь? — обратился не столько к полковнику, сколько к Штрик-Штрикфельду.

В свое время капитан получил строгий приказ Власова: никого «не натравливать» на него, пока он пребывает в санатории. И если уж этот прибалтийский немец решился нарушить этот запрет, значит, повод действительно серьезный.

— У господина полковника возникла идея по поводу организации десантно-диверсионных отрядов, — суховато объяснил германец, поняв, что самое время оправдываться.

— Идее воздушно-десантных атак столько же лет, сколь существует авиация.

— Речь идет о подготовке десантно-диверсионных отрядов Русской освободительной армии, — уточнил Штрик-Штрикфельдт, вместо того чтобы предоставить возможность объясниться самому Меандрову.

— И кому необходимость такой подготовки показалась столь спешной?

— Господин полковник ждал вас в Дабендорфе, но время уходит, и он попросил…

— Ясно, — прервал Власов капитана. — Садитесь, господа.

— Капитан прав, — попытался поддержать его полковник, знавший о запрете командарма.

— Так это ваша идея, полковник, или вы всего лишь гонец, посредник? — вновь попытался выяснить Власов, кто стоит за полковником.

— Моя, господин генерал, — слова Меандров произносил на выдохе, на японский манер, кивая и сгибаясь всем туловищем, словно бы кланяясь.

Власов скептически передернул щекой, давая понять, что акции полковника сразу упали.

— Вот видите, оказывается, это всего лишь ваша личная идея. А кто может сказать мне, как к ней отнесутся Гиммлер, Кейтель, Геринг, не говоря уже о фюрере. Но коль уж мы встретились… — снисходительно пожал плечами генерал, — стоит поговорить, в стремени, да на рыс-сях.

— Я уже распорядился, — предупредил вопросительный взгляд Власова германский капитан. — Сейчас принесут. О нашем появлении фрау Биленберг уже знает.

* * *

Не успели они усесться и закурить, как дверь открылась и на пороге появилась официантка с каталкой, на которой стояли бутылка вина и блюдца с сыром, ветчиной и салатами. Этого уголка Германии и, в частности, этого санатория офицеров СС война со всеми ее продовольственными тяготами словно бы не коснулась. И это было одной из причин, по которой Власова тянуло сюда, как в оазис некоего довоенного благополучия.

— Но мне говорили, полковник, что вы уже предпринимали попытки создать русскую десантно-диверсионную часть, — произнес Власов вместо тоста, как только капитан разлил вино по бокалам.

— Предпринимал, ядр-рена.

В его устах это «ядр-рена» прозвучало как-то слишком уж по-русски, и очень плохо сочеталось с его откровенно азиатской внешностью.

— Причем задумывалась эта часть с размахом, в соединении с диверсионной школой, и происходило все это значительно раньше, нежели возникла сама идея Русской освободительной армии.

— Совершенно верно, ядр-рена!.. — Меандров залпом осушил бокал, по русскому обычаю крякнул, и лишь после того, как зажевал выпитое куском ветчины, горделиво признал: — Это был прекрасный план, ядр-рена! К этому времени мы уже могли подготовить две-три тысячи десантников-диверсантов и таким образом совершенно изменить ход войны. Вспомните, как прекрасно действовали германские десантники в момент нападения рейха на Польшу, в течение нескольких дней они буквально парализовали все оперативное управление польской армии. В СССР действия десантников могли быть еще эффективнее, поскольку за линией фронта оставались большие формирования антикоммунистических и национально-освободительных сил. Уже тогда…

— Не трудитесь убеждать меня в пользе воздушных десантов, — прервал его монолог генерал Власов. — Замыслы понятны. Почему не осуществили?

— Не позволили, ядр-рена.

— Кто именно препятствовал?

— То есть как это «кто»? Они же сами — немцы… — мельком и по-азиатски недобро взглянул Меандров на Штрик-Штрикфельдта… — Им вечно что-то мерещится, они вечно чего-то боятся. Если бы не их трусость, мы давно сформировали бы такую русскую армию, которая ни одному российскому императору не снилась.

— Относительно армии русских императоров?

— Относительно всего. Или, может, сразу же донесете на меня гестапо?

— Можете считать меня «своим» немцем, — шутливо успокоил его Штрик-Штрикфельдт, привыкший к тому, что русские офицеры всласть могли обругивать немцев в его присутствии, действительно считая его своим, «русским» немцем. Станете возражать, господин полковник?

— Русским — да все же немцем, — не стал жаловать его своим панибратством Меандров. — Так вот, я и говорю: немцам, вечно, ядр-рена, мерещатся какие-то страхи, — так и не угомонился полковник, обращаясь теперь уже к Власову. — Словно бы опасаются, что захватим Москву раньше них и вновь не допустим их туда.

Подтянутый, крепко сбитый, с мощным хрипловато-басовитым голосом, которым полковник каждое слово произносил так, словно выбивал его кремниевым кресалом, Меандров, несмотря на свою монголоидную внешность, представал сейчас перед Власовым в облике одного из тех, истинно русских, офицеров, которых ему еще пришлось повидать в роли «белых военспецов» Красной армии. Но которые затем, уже в тридцатые, в большинстве своем были расстреляны или загнаны Сталиным в концлагеря. Те же, что остались, сразу как-то сникли и гнусно опролетарились, дабы не выделяться среди массы рабоче-крестьянских командиров.

— Но ведь летом прошлого года вам все же позволили создать такой отряд. Помнится, вы даже повели его на задание.

Меандров устало взглянул вначале на Штрик-Штрикфельдта, присутствие которого все же явно мешало ему высказываться, что называется, от души; затем на Власова…

— Во-первых, командовал этими людьми, ядр-рена, не я, а некий обер-лейтенант СС. Я всего лишь был его заместителем.

— Упускайте детали, — сухо прервал его Власов, которому антинемецкие настроения Меандрова уже начали надоедать. — Отвечайте по существу.

— И потом… нас бросили не против армии, а против партизан. Вот тут и началось…

— Что, собственно, началось?

— А то, что против партизан карательствовать мои парни не хотели. Слишком уж недобрую славу нажили себе каратели по нашим деревням-селам. Кончилось тем, что в первый же день, как только нас переправили в район городка Остров, что в Ленинградской области, пятнадцать или шестнадцать человек перешло на сторону партизан. Да, перешло, признаю, — обращался он теперь уже к Штрик-Штрикфельдту. — Но это еще не основание для полной ликвидации по-настоящему элитной части.

— Просто этот бунт, этот саботаж ваших бойцов убедил германское командование, что часть к боевым действиям не готова, — скептически обронил Штрик-Штрикфельдт. — И это неоспоримо. Причем не готова прежде всего по духу своему, по идеологической подготовленности.

— Но ведь готовили-то нас, ядр-рена, для борьбы не с партизанами, а с армейскими частями, отрядами НКВД.

— Где бы вы ни базировались, рядом всегда оказывались бы партизаны, которые делали бы все возможное, чтобы истребить вас. И что, во время каждого нападения вы бы объясняли им, что с партизанами не воюете, дескать, держите нейтралитет?

— Это была бы иная ситуация, — огрызнулся Меандров. — Германские штабы сразу же дали нам понять, что намерены использовать нас лишь как карательно-полицеское подразделение. Это вызвало сильное неудовольствие.

— Давайте сразу же уточним, — вновь осадил его Власов, — мы готовимся для борьбы против всех, кто выступает в защиту коммунистов и советов. Поэтому попытка германских властей нацелить ваш отряд на борьбу с партизанами — не может служить оправданием дезертирству. Так что, в стремени, и на рыс-сях.

— Не может, понимаю.

— И потом, объясните мне: вы-то сами, оказавшись в тылу у красных, каким образом намерены были действовать? Как армейская часть? В открытом бою, в окопах? Или все же диверсионно-партизанскими методами? То есть теми же методами, которыми действовали против вас партизаны в районе Острова. Так где же приобретать опыт в германском тылу, как не в антипартизанских акциях? И вы еще пытаетесь оправдывать своих несостоявшихся диверсантов.

В комнате воцарилось неловкое, томительное молчание. Напрашиваясь на встречу с Власовым, Меандров был уверен, что тот безоговорочно поддержит его. Немцы отступают на всех фронтах. А значит, мелким группам диверсантов действовать будет трудно и бессмысленно. Понадобятся более крупные подразделения, способные объединять вокруг себя всех недовольных советами, поднимать целые восстания. Именно поэтому он и предлагает создать целую десантную бригаду.

— Ну что ж, ядр-рена, — нарушил затянувшееся молчание Меандров, — выходит, я опять не вовремя, опять не у дел?

— Позвольте, господин генерал, — неожиданно вмешался в их разговор Штрик-Штрикфельдт, — насколько мне известно, Русский Комитет принял решение о создании офицерской школы РОА.

— Хотя офицеров и генералов у нас и так хватает, — заметил Власов, — красных[43], белых и новоиспеченных русско-германских.

— Уверен, что господин Меандров — один из тех офицеров, которые вполне могли бы возглавить эту школу. В том числе она могла бы готовить и офицеров для десантно-диверсионных частей, что можно было бы предусмотреть специальной программой обучения.

Власов настороженно взглянул на капитана. Ему не ясно было: то ли тот высказывает свое личное мнение, то ли его устами уже глаголет кто-то из генштаба вермахта. Обычно немцы любили ссылаться на любой мало-мальский авторитет любого начальника, даже если в этом не было особой необходимости; лишь бы подчеркнуть, что приказ или идея исходят свыше. Но только не Штрик-Штрикфельдт.

Этот русский немец прекрасно усвоил тактику партийной номенклатуры Союза, которая всегда, в любой ситуации старалась не ссылаться на конкретные имена, прикрываясь общими фразами типа: «в обкоме считают», «существует мнение», «мы тут с товарищами посоветовались» или «партия решила выдвинуть вас на важный участок хозяйственной работы…».

Вот и на сей раз капитан вермахта не стал уточнять, от кого именно исходит это предложение, а потому Власов тоже решил не рисковать. Чем черт не шутит, вдруг из этого полковника действительно получится прекрасный начальник офицерской школы!

— Такая школа действительно создается? — только для того и спросил Меандров, чтобы подчеркнуть, что его инициативы в этом предложении нет.

Вместо ответа Власов извинился и попросил его выйти на пару минут за дверь, объяснив, что ему с капитаном следует посоветоваться. Меандров с сожалением взглянул на сервированный стол, словно не верил, что ему удастся вернуться сюда, но все же покорно вышел.

— Итак, у нас есть возможность прямо здесь и сейчас решить один из важных кадровых вопросов в высшем эшелоне освободительной армии, — взял инициативу в свои руки Штрик-Штрикфельдт. — Кандидатура названа: полковник Меандров.

— Согласен, что в общем-то лучшего офицера-строевика, с фронтовым опытом и командирской практикой, нам вряд ли удастся сейчас подыскать, — дипломатично согласился Власов. — Хотя в принципе можно было бы назначить кого-либо из моих генералов. Потому что каждый из них — в стремени, да на рыс-сях.

Штрик-Штрикфельдт разочарованно посмотрел на командарма и великодушно улыбнулся.

— И вы сумеете назвать имя этого генерала?

— Надо бы подумать.

— Действительно, стоит подумать. Причем не только о другой кандидатуре, но и о том, стоит ли сейчас ударяться в поиски этой «другой» кандидатуры. Вы ведь сами только что сказали, что «лучшего офицера-строевика с фронтовым опытом и командирской практикой» нам вряд ли удастся найти.

— Не отрицаю, говорил.

— И еще одно: если вы готовы издать приказ о назначении Меандрова, то с германским командованием его кандидатуру я согласую очень быстро, поскольку о ней уже состоялся определенный обмен мнениями. А вот удастся ли столь же быстро согласовать кандидатуру, которая будет названа вами, этого я не знаю.

Власов снял очки и долго, нервно протирал стекла толстыми, огрубевшими крестьянскими пальцами. Он так и не смог понять, почему ему навязывают кандидатуру Меандрова. То ли капитану попросту навязали ее, то ли он сам по каким-то причинам заинтересован в том, чтобы во главе офицерской школы оказался именно этот русский? Не найдя ответа, командарм попросил капитана вновь пригласить Меандрова.

— Ну, посовещались мы тут, посоветовались, — молвил Власов, не предлагая Меандрову сесть, — и решили, что офицерскую школу Русской освободительной армии все же следует принять вам, полковник. Штабной опыт, командирская выучка — все это у вас есть, а остальное само собой приложится.

— А как нам быть с десантно-диверсионной частью и с такой же школой?

Власов поморщился, словно пытался успокоить разыгравшуюся зубную боль. Реакция полковника ему явно не понравилась.

— Даст бог, когда-нибудь создадим и свои десантные подразделения, — процедил он, поднимаясь и, таким образом, давая понять, что аудиенция завершена.

— Вот тогда мы и развернемся, ядр-рена! — оживился Меандров, совершенно не воодушевившись тем, что ему опять предлагают тихую тыловую службу в глубине Германии.

24

Послание регента Хорти на стол Сталину положили еще до того, как сама миссия, во главе с жандармским генерал-полковником Фараго Габором, прибыла в Москву.

— Неужели у Хорти не нашлось ни одного верного ему армейского генерала, которого он мог бы прислать на переговоры, кроме какого-то жандармского инспектора? — поморщился маршал, обращаясь к наркому иностранных дел Молотову и к первому заместителю начальника Генштаба Антонову. — Или, может, адмирал Хорти считает, что для переговоров с маршалом Сталиным жандармского инспектора достаточно?

Молотов давно знал, что Коба с ненавистью и презрением воспринимает все, что связано с упоминанием о жандармах независимо от того, к каким временам и каким странам это относится.

— Очевидно, у регента уже не нашлось никакого другого генерала, — ответил министр, — на которого он мог бы положиться и за которым бы гестапо и служба безопасности СС не установили наблюдение.

— Понимаю, Хорти теперь не только от германцев, но и от своих прячется.

— Положение у него действительно сложное. Гитлер знает о намерении Хорти заключить с нами сепаратный мир, поэтому недавно в Венгрию были введены дополнительные германские части, в том числе и дивизия Ваффен-СС, которая дислоцируется сейчас в Будапеште. Недавно Гитлер вызывал регента к себе в ставку и, судя по всему, сделал ему нагоняй, потому что по Будапешту даже расползлись слухи о том, будто фюрер намерен арестовать Хорти и на его место назначить руководителя венгерских нацистов Ференца Салаши.

— Этот регент, — слово «рэгэнт» Сталин произносил с неизгладимым кавказским акцентом, приправленным столь же неизгладимым сарказмом, — понимает, что он привел свою страну к катастрофе, и теперь пытается предстать перед венгерским народом и всей Европой, как миротворец. Но мы ему этого не позволим. Он предстанет тем, кем он есть на самом деле. Скажите мне, нарком иностранных дел, замечены ли попытки «рэгэнта» наладить переговоры с нами по каким-то дипломатическим каналам третьих стран. И что вам известно о последних попытках Хорти вести подобные переговоры с нашими союзниками?

— Попытки вести сепаратные переговоры с западными союзниками Хорти предпринимает давно. Об этом свидетельствует письмо посла Соединенных Штатов Гарримана,[44] направленное на мое имя в начале прошлого месяца. — Молотов докладывал вождю об этом письме, однако не осмелился напомнить сейчас об этом, поскольку Сталин таких напоминаний не любил. — Гарриман ясно указывает на то, что представители регента предпринимали также попытки установить контакты с британскими дипломатами. Однако ни американцы, ни англичане пока что не ведут переговоры с Хорти о перемирии, о чем посол и поспешил уведомить нас.

Сталин слушал его, стоя в стороне от стола, попыхивая трубкой и глядя себе под ноги. Он никак не прокомментировал слова наркома, но, подняв глаза, устремил свой взгляд не на него, а на генерала армии Алексея Антонова. Обнаружив это, нарком Молотов с облегчением вздохнул.

— Наши союзники действительно не ведут эти переговоры, или делают вид, что не ведут? Как считаете, Алексей Иннокентиевич?

— После вашего звонка, товарищ Сталин, я запросил самые свежие разведданные, касающиеся режима Хорти и ситуации в Венгрии. Есть сведения, что немцы действительно готовят свержение Хорти, чтобы привести к власти уже упомянутого товарищем Молотовым руководителя партии «Скрещенные стрелы» Ференца Салаши. В Венгрии членов этой партии называют «нилашистами».

— Считаете, что это будет государственный переворот?

— Военный переворот, если выражаться точнее. Имеются сведения, что в Будапеште тайно объявился начальник отдела диверсий Главного управления имперской безопасности Отто Скорцени. Тот самый, который похитил Муссолини.

— В Будапешт прибыл Скорцени?

— Вместе с группой своих диверсантов.

— Это очень любопытный факт. Операция по освобождению Муссолини из-под ареста была неплохо спланирована. Но первый диверсант рейха тянуть со свержением регента не станет, поэтому времени у нас остается очень мало.

— Он слишком заметен для того, чтобы долго оставаться в Будапеште инкогнито.

Антонов помнил, что Сталин уже дважды расспрашивал его о Скорцени и дважды отзывался о нем с похвалой. Даже когда интересовался: «Правда ли, что этот „человек со шрамами” готовит покушение на меня?»

— То есть, может случиться так, что наши переговоры с представителями Хорти окажутся слишком запоздалыми, а потому бесперспективными, так вы считаете, товарищ Антонов?

— Если к власти придет Салаши, он, конечно же, объявит в Венгрии тотальную мобилизацию и будет воевать до тех пор, пока наши войска не заставят его капитулировать.

— Или пока не капитулирует сама Германия, — предположил вождь.

— Наш положительный ответ на послание Хорти может поддержать регента, укрепить его власть и, по крайней мере, оттянуть приход к власти Салаши. Кроме того, наш ответ может охладить старание венгерских властей в их мероприятиях по подготовке к войне на своей территории и, в частности, к развертыванию партизанского движения. И вообще, мы должны быть готовы к тому, что уже через несколько дней начнется дипломатическая война за влияние на Венгрию, в том числе Венгрию послевоенную. И в ней так же важно победить, как и в войне солдатской.

Сталин вернулся за стол, долго молчал, то ли осмысливая сказанное, то ли думая о чем-то своем, а затем, постукивая мундштуком по небольшой стопке бумаг, сказал:

— Вы правильно мыслите, Алексей Иннокентиевич. Мне нравится, что во многих случаях, которые мы с вами обсуждали, вы мыслите не только, как генерал, но и как дипломат[45].

«В последний раз он хвалил за разработку плана битвы под Курском, — отметил про себя первый заместитель начальника Генштаба Рабоче-крестьянской Красной армии. — Тогда его благосклонность проявилась в присвоении мне звания генерала армии. Не исключено, что через несколько дней поступит его приказ о разработке плана битвы за Будапешт».

— Вы уже беседовали с этим хортистским генерал-жандармом?

— Так точно, товарищ Верховный Главнокомандующий. Вот условия для перемирия, которые составлены регентом Хорти. — Он извлек из папки листик с текстом, чтобы положить его перед Верховным. Однако движением руки Сталин остановил его:

— Читайте, мы с товарищем Молотовым послушаем.

— Особая миссия, — начал чтение генерал армии, — уполномочена регентом Венгрии Миклошем Хорти де Надьбанья предложить маршалу Сталину следующие пункты, которые могли бы лечь в основу переговоров о мире между Венгрией и Советским Союзом. Первое. Венгрия готова прекратить военные действия против Советского Союза и вместе с советскими войсками воевать против германцев.

— То есть они готовы избрать тот путь, по которому пошла Румыния, — вслух размышлял Сталин. — С этим решением регента можно согласиться. Если только оно искренне.

— Второе. Советским войскам будет дана возможность свободного продвижения по территории Венгрии в любом направлении.

— Этого они могли бы и не писать, — проговорил вождь, снисходительно морщась и не вынимая трубки изо рта.

— Венгерская сторона просит скорее занять советскими войсками Будапешт. — Антонов выдержал паузу, но, поняв, что этот пункт Сталин комментировать не собирается, продолжил: — Венгерская сторона просит, чтобы румынские войска не переходили границ, установленных в 1940 году. Она также просит прекратить воздушные бомбардировки Венгрии. Это все, товарищ Верховный Главнокомандующий.

— Все?! — недоверчиво переспросил «вождь всех времен и народов».

— Когда миссия получит наш ответ, она попросит разрешения передать его в Будапешт шифрованной радиограммой, дабы выиграть время.

— Против радиограммы возражений быть не может, — медлительно произнес Сталин. — А что вы думаете по поводу просьбы о скорейшем занятии нашими войсками Будапешта и просьбы, касающейся сдерживания территориальных притязаний Румынии?

— Выглядит она странновато.

— Это эмоции, — решительно повел мундштуком трубки Сталин.

— Создается впечатление, что нам предлагают защищать Венгрию не только от немцев, но и от румын.

— Мне тоже так кажется, — согласился Сталин. — Поэтому сообщите членам венгерской миссии, что советское правительство считает венгерские предложения неудовлетворительными и неприемлемыми.

Молотов растерянно взглянул на Антонова. Он явно был не готов к такому резкому отвержению предложений Хорти. Тем более что основные пункты предложений Хорти вождю вроде бы понравились.

Однако он напрасно рассчитывал на то, что Антонов не согласится с мнением Сталина. Ни один мускул на лице старого штабиста не дрогнул, словно бы он вообще не придал значения реакции Верховного Главнокомандующего.

— Пусть наркомат иностранных дел, — завершил это обсуждение «вождь всех времен и народов», — совместно с Генштабом подготовит наши предложения по подготовке мирного договора с Венгрией. Это должны быть даже не предложения, а жесткие требования, которые не подлежат обсуждению. И высказать эти требования следует не только от имени нашего правительства, но и от имени правительств США и Великобритании.

25

В Мюнзинген, где находился только что созданный штаб еще не сформированной Первой дивизии Русской освободительной армии, Власов прилетел под вечер. Городок этот, располагавшийся в горной долине, в предгорьях Швабского Альба[46], казался тихим и полувымершим, однако никаких видимых следов войны здесь не обнаруживалось. Тихим и полусонным Мюнзинген, очевидно, был всегда, со дня своего основания. И даже появление на территории бывшего полкового городка егерей до полутысячи русских солдат ничуть не изменило ни ритма жизни провинциального Мюнзингена, ни самого восприятия его жителями пока еще далекой от них войны.

На небольшом запасном аэродроме, чья посадочная полоса устремлялась в сторону старинного замка «Лихтенштайн», его и начальника штаба РОА, генерал-майора Федора Трухина встретила машина коменданта города, которому позвонили из штаба генерала Кестринга[47]. Минут двадцать они петляли по дороге, старательно огибающей холмы и скалы предгорья, пока, наконец, не оказались в небольшой, застроенной двухэтажными особняками долине, посредине которой, на куполообразном холме, молитвенно тянулся к небесам непровинциально величественный храм.

Но как раз в тот момент, когда он полностью открылся взору Власова, машина резко ушла влево, и вскоре перед русскими генералами предстала высокая каменная ограда, которая так и просилась, чтобы ей придали форму крепостной стены.

— Что за этой оградой располагалось до войны? — поинтересовался Власов у немецкого лейтенанта, который сидел рядом с водителем.

— До недавнего времени здесь располагался полк горных егерей, — как-то неохотно ответил офицер комендатуры, до сих пор сохранявший молчание. — Здесь же находился и центр альпинистской и горнолыжной подготовки. Немало его выпускников сражалось потом у вас, в России, на Кавказе.

— Центр куда-то перевели?

— Закрыли, а полк сначала перевели во Францию, в горную часть Лотарингии, а затем перебросили на «Атлантический вал». Говорят, егеря показали себя истинными храбрецами, вот только гибли они в основном под ударами авиации.

— Слава богу, что не на восточном фронте, — вполголоса, и уже по-русски проговорил Трухин. — А то жители городка ненавидели бы нас.

— На особую любовь рассчитывать тоже не приходится, — заметил Власов. — А вот тем, что здесь наверняка кое-что осталось от центра подготовки, надо воспользоваться.

— Если только немцы не демонтировали его классы и полигон.

— Полигон находится в двух километрах отсюда, в горах, — неожиданно объяснил лейтенант на довольно сносном русском, чем очень удивил генералов. — И пребывает он в неплохом состоянии. Отличные, скажу вам, места, в которых хорошо готовить солдат к действиям в горных условиях. Советовал бы создать там учебный центр вашей армии.

— Откуда у вас знание русского языка? — суховато спросил Власов. То, что до сих пор лейтенант скрывал свое знание языка, не делало ему в глазах командарма чести.

— Мой прадед был русским офицером, который почему-то остался в Германии еще во времена наполеоновских войн.

— Очевидно, дезертировал, — кисловато ухмыльнулся Трухин.

— Исключено, — резко оглянулся лейтенант, которому еще, очевидно, не исполнилось и двадцати пяти. — Он был дворянином и храбрейшим офицером, о чем свидетельствуют высокие награды. Кстати, происходил из княжеского рода Трубецких. Ранение, любовь, тяга к Европе — это допустимо. Но только не дезертирство.

— Прошу прощения, — смутился Трухин. — Признаю, что вопрос оказался некорректным.

— Но в вашем положении — вполне оправданным, — процедил германский офицер, намекая на дезертирство самого Трухина. — Кстати, мое происхождение спасло меня от Восточного фронта, очевидно, в штабе решили, что против русских воевать я буду плохо. Правда, оно не спасло от фронта в Сербии, где я был довольно тяжело ранен.

— Так почему бы вам, как русскому офицеру, не вступить в Русскую освободительную армию? — полушутя спросил Власов. Однако офицер ответил вполне серьезно.

— Если вам понадобится начальник или заместитель начальника учебного центра, я согласен буду служить там, с условием, что вы станете ходатайствовать о повышении меня в чине. Но в армию вашу, господин командарм, я вступать не буду. Как в свое время отказался вступить в ряды русских царских офицеров, хотя меня агитировали представители генерала Краснова. Мой дед, отец, братья — все служили и служат Германии. Как офицер, я присягал на верность фюреру — и это окончательно.

— Но и добровольцы Русской освободительной армии тоже принимают присягу на верность фюреру. Можете убедиться, — протянул ему листовку с «Присягой» Трухин, — текст утвержден фельдмаршалом Кейтелем.

— Вот как? Любопытно. «Я, верный сын своей Родины, — вслух, с трудом, постоянно запинаясь и коверкая слова, принялся читать «Присягу» потомок князей Трубецких, — добровольно вступаю в ряды Русской освободительной армии и тожественно клянусь, что я честно буду бороться против большевизма, за благосостояние своего народа. В этой борьбе, которая ведется на стороне германцев и союзных армий против всеобщего врага, я торжественно обещаю Адольфу Гитлеру — вождю и главнокомандующему освободительных армий, быть верным и абсолютно покорным. Я готов за эту присягу в любое время пожертвовать своей жизнью»[48]. Любопытно, любопытно…

— Так что, убедились, князь Трубецкой?

— Теперь моя фамилия звучит несколько иначе — Тубецкофф. Но дело не в этом. Здесь говорится: «быть абсолютно покорным». Вас эти слова не смущают? Нет, господа, лично меня подобная присяга не вдохновляет. Даже притом что все вы клялись быть верными и покорными Гитлеру.

— Вижу, вы не в восторге от политики и личности фюрера, — обронил Трухин. — Были связаны с теми, кто выступал против фюрера и пытался…

— Не был, — резко прервал его Тубецкофф. — Но теперь я уже не уверен, что это делает мне честь, господа. Искренне говорю: не уверен.

— Я вспомню о вас, как только встанет вопрос об учебном центре, — холодно пообещал Власов, после чего в машине воцарилось умиротворенное молчание.

Упоминание о казачьем генерале атамане Петре Краснове как-то сразу же вернуло его к беседам с начальником штаба Верховного главнокомандования фельдмаршалом Кейтелем и начальником генштаба сухопутных войск генерал-полковником Цейтцлером. Оба они настоятельно советовали руководству РОА вести переговоры с Красновым, Шкуро и другими белыми генералами по поводу создания единой Русской армии. Хотя к тому времени Власов уже знал, что «беляки» в большей части своей были против такого единения с бывшими красными. Причем кое-кто из белых, следуя примеру генерала Деникина, отказавшегося возглавить прогерманское войско своих соотечественников, вообще был против сотрудничества с гитлеровцами.

* * *

— Командир формирующейся Первой дивизии РОА полковник Буняченко, — как положено, представился хозяин дивизионного городка, хотя Власов уже был знаком с ним.

Этот среднего роста, кряжистый мужик, крестьянский сын из какой-то глухой курской деревеньки, успел повоевать в Гражданскую, окончить академию имени Фрунзе и встретить войну командиром 59-й стрелковой бригады, которую принял, когда она имела лишь чуть больше трети своего состава. А еще Власов знал, что полковник Сергей Буняченко в плен не сдавался, а был захвачен румынской разведгруппой после того, как почти вся его бригада полегла под непрерывными ударами танков, артиллерии и авиации противника.

Однако эта строка из его фронтовой биографии смущала только Кестринга да Кейтеля, но не командарма РОА. Наоборот, армейская судьба Буняченко[49] очень напоминала его собственную судьбу.

— Меандров и Мальцев со своими асами уже здесь?

— Так точно. А также генералы Закутный, Малышкин и Благовещенский, подполковник Шатов и несколько других офицеров. Иметь командирами двух эскадрилий Русской освободительной армии двух Героев Советского Союза — это чего-то да стоит! Уже хотя бы в чисто пропагандистском плане. Но сразу же просил бы подчинить их штабу моей дивизии. Это улучшит взаимодействие.

— Исключено, — резко ответил Власов. — Германцы дают добро уже даже на формирование трех дивизий, хотя по третьей вопрос еще не решен. Но в любом случае эскадрильи будут находиться под командованием полковника Мальцева, который уже назначен командующим военно-воздушными силами РОА.

— Вряд ли мы успеем сформировать три дивизии. Тут дай бог одну по штатам военного времени укомплектовать.

— Сам об этом думаю, однако германский генералитет о подобных настроениях знать не должен.

— Понимаю: пока германские генштабисты делают вид, будто у них на фронтах все относительно хорошо, мы будем делать вид, что верим, будто их армия все еще непобедима.

Власов недовольно покряхтел, однако промолчал. Он считал, что право на скептические оценки положения германской армии имеет только он, все остальные обязаны играть в ту игру, которую им предлагают фюрер и Геббельс.

Прежде чем войти в комнату, в которой собрался костяк РОА, Буняченко завел Власова и начальника штаба в свой скромно обставленный кабинет, в котором еще несколько месяцев назад ютился исчезнувший где-то в районе «Атлантического вала» командир егерского полка. Там комдив достал бутылку «Наполеона», из тех, которые привез с собой из Франции, и наполнил рюмки.

— За формирование Первой дивизии как основы Русской освободительной армии, господа! — провозгласил он тост на правах хозяина.

— Это правда, что русские батальоны[50] прекрасно проявили себя во Франции?

— Там они держали фронт против англичан и американцев, а это не то же самое, что воевать против своих, русских. Особенно хорошо зарекомендовали себя русские летчики, совершавшие налеты на Англию и прикрывавшие «Атлантический вал». Некоторые бойцы русских добровольческих подразделений прямо говорили мне, что против своих, русских, сражаться вряд ли решились бы. А так получается, что сражаются-то они против врагов России, против империалистов, пусть даже и объявивших себя на какое-то время ее союзниками.

— Так что, вы предлагаете, чтобы и мы со своей первой дивизией РОА тоже просились на Западный фронт? — вмешался в их разговор начштаба армии Трухин.

— Это было бы неплохим решением нашего «русского вопроса», — уклончиво заметил Буняченко.

— Не для того мы формируем свою Освободительную армию, чтобы терять лучшие силы на западных фронтах!

— Но поверьте, профессор[51], что для боевых действий на «русском фронте», наших солдат нужно очень хорошо готовить идеологически. Да и психологически — тоже.

— Какой-то процент солдат, естественно, отсеется.

— Значительный процент, смею вас заверить.

— Но когда остальные убедятся, что, даже после добровольной сдачи в плен советским войскам коммунисты их не пощадят, — присмиреют, и будут воевать, как положено солдатам РОА.

Буняченко не стал возражать ему, однако Власову показалось, что убедить его в своей правоте Трухину так и не удалось. При этом он прекрасно понимал, что комдив пока еще несуществующей дивизии[52] отдает себе отчет в том, как настроены многие бывшие пленные, наивно полагавшие, что добровольной сдачи в плен советским войскам будет достаточно для их помилования.

Встретившись с командным составом РОА, Власов вкратце доложил о своих переговорах с Гиммлером, Кейтелем и Герингом, а также сообщил, что для вооружения 1-й дивизии Буняченко Генштаб вермахта выделяет двенадцать танков Т-34, захваченных в боях с Красной Армией, сто орудий различного калибра, достаточное количество снарядов, автомашин, пулеметов и автоматического оружия. То есть по своему вооружению дивизия РОА не будет уступать самым отборным дивизиям СС.

После этого он представил в качестве командира 2-й дивизии РОА, к формированию которой еще только нужно будет приступать, бывшего комдива Красной Армии полковника Григория Зверева[53], и вкратце пересказал то, что услышал о положении на фронтах и международной политической обстановке от вермахтовских штабистов. Только после этого командарм предложил каждому из присутствующих «доложить о своей деятельности на вверенном ему участке». И первым предоставил слово полковнику Мальцеву[54].

— Господин командующий, господа генералы и офицеры Русской освободительной армии, — начал Мальцев хорошо поставленным голосом опытного оратора. — Докладываю, что на днях я встречался с представителем рейхсмаршала рейха Геринга генералом Ашенбреннером[55]. Генерал уведомил меня, что Геринг разрешил проводить агитацию в лагерных бараках, в которых содержатся пленные советские летчики. Как известно, раньше летчики были на особом учете командования люфтваффе, и оно не позволяло использовать русских летчиков-добровольцев где-либо, кроме своих авиачастей.

— Однако теперь рейхсмаршал прекрасно понимает, — воспользовался заминкой в его докладе начштаба РОА Трухин, — что русские летчики будут сражаться в одном небе с германскими асами, против общего врага — советских коммунистов.

Мальцев выслушал его с непроницаемым лицом, затем болезненно как-то поморщился и уже иным, слегка поугасшим, голосом продолжил:

— Но дело даже не в этом. Ашенбреннер заявил, что Геринг согласен передать нам порядка пяти тысяч бывших красноармейцев, которые пока что служат в люфтваффе, или заняты на всевозможных вспомогательных аэродромных работах. Рейхсмаршал согласен пойти на это, хотя части люфтваффе и так ощущают недостаток в живой силе. Особенность отбора этих людей заключается в том, что все они являются то ли бывшими пилотами и авиационными техниками, то ли имеют опыт службы в советских и германских авиачастях.

— Обладая пятью тысячами авиационных военнослужащих, мы вполне можем говорить о зарождении военно-воздушных сил РОА, — просветлело лицо Власова. — Правда, пока что нам обещают поставить самолеты только для двух эскадрилий. Или, может быть, ситуация изменилась и немцы расщедрятся на третью?

— Пока только на две, — развел руками Мальцев. — Заверяя при этом, что все наши наземные операции будут поддерживаться с воздуха пилотами люфтваффе. Первые шесть самолетов уже поступили. Эскадрильей ночных бомбардировщиков поручено командовать бывшему Герою Советского Союза капитану Сергею Бычкову, — указал Мальцев на приземистого, ладно сбитого парня, уже облаченного во франтовато подогнанный мундир офицера люфтваффе.

— Почему «бывшему Герою Советского Союза»? — мягко возразил Власов. — Просто Герою Советского Союза. Я специально оговаривал этот вопрос с представителями германского генштаба и представителями штаба люфтваффе. Они гордятся тем, что на сторону Великой Германии переходят не «трусы и предатели», как об этом трубит советская пропаганда, но и настоящие русские асы, отмеченные звездами героев. Свои награды они заслужили в боях.

— Прошу прощения, о таком подходе я не знал, — повинился «русский Геринг», как уже называли его в частях РОА.

— Вы полны решимости сражаться за свободную, демократическую Россию, капитан? — обратился Власов к комэску Бычкову.

— Так точно. За свободную Россию — согласен.

— Но если совесть подсказывает, что вы пока еще не готовы к такой миссии, лучше сразу откажитесь от командования. Это будет по-офицерски. Мы не станем упрекать вас. Определим вам другое место службы.

— Я уже принял присягу на верность РОА.

При этих словах все почувствовали себя неловко, вспомнив, что каждый из них в свое время уже принимал присягу на верность Компартии большевиков и Красной армии, однако же отрекся от нее.

— Понятно. Я верю вам, — поспешно пробубнил Власов. Но, уловив тягостность молчания всех остальных, Бычков в тон командарму пробубнил:

— На этот раз — окончательно.

— Как вы знаете, кроме ночных бомбардировщиков, — опять лихо взял инициативу в свои руки полковник Мальцев, — у нас еще будет эскадрилья истребителей, командовать которой приказано Герою Советского Союза старшему лейтенанту Борису Антилевскому.

— Я буду сражаться, как полагается, — сразу же упредил вопрос командарма комэск-истребитель. — И пилотов в эскадрилью подберу таких же.

Власов поднялся из-за стола и нервно прошелся по комнате, гулко вышагивая, почти маршируя, по дубовому паркету.

— Я не случайно спросил вас, господа комэски, о готовности служить в авиации, готовности командовать эскадрильями. Германское командование уведомило меня о печальном опыте вербовки дважды Героя Советского Союза капитана Байды, который был сбит в сорок втором и согласился служить пилотом люфтваффе. При первом же вылете для бомбежки английского города Ковентри, он, не сбросив ни одной бомбы, посадил свою машину и сдался англичанам. А теперь, как стало известно, служит в американской авиации[56].

— Не хотелось бы, чтобы мы опозорили наши ВВС подобным предательством, — сокрушенно покачал головой Мальцев. И командарм поверил, что чувство горести, которое отразилось на лице Мальцева, является искренним.

У Власова было особое отношение к этому человеку. Он знал, что после оккупации немцами Ялты бывший начальник санатория полковник авиации Мальцев возглавил управу этого города. Ничто не мешало ему спокойно отсидеться в «хлебном» кресле мэра, а затем эмигрировать в Германию, однако, узнав из германских листовок о зарождении «власовского движения», он загорелся желанием присоединиться к нему. Но прежде чем прибыть в ставку РОА, он лично составил обращение к советским летчикам, в котором призывал их переходить на сторону Русского освободительного движения генерала Власова, а затем несколько раз обращался по радио к жителям Ялты и всего Крыма с призывом поддержать «русских освободителей».

Оставив пост мэра, бывший военный летчик Мальцев обратился к германскому командованию с предложением создать «Восточную эскадрилью» из бывших советских летчиков. С этой же идеей он и прибыл в штаб РОА. Поэтому Власов вполне обоснованно считал, что с командующим ВВС ему и всему освободительному движению явно повезло.

— А будет ли у вас на вооружении хотя бы один транспортный самолет? — обратился к «русскому Герингу» бывший заместитель начальника штаба 6-й армии Михаил Меандров.

— Транспортной авиации у нас, к сожалению, нет, — ответил тот.

— Если мы хотим по-настоящему разворачивать освободительную борьбу в России, то прежде всего должны готовиться к диверсионно-партизанским методам войны в тылу красных. А значит, нам понадобятся самолеты, которые бы забрасывали наши группы в дальние районы страны. По этому поводу у меня появились кое-какие соображения, в свете того, о чем мы с вами уже говорили, господин командарм.

— О ваших «диверсионных планах» мы поговорим отдельно, — успокоил его Власов.

26

Через три дня после вызова к Сталину генерал армии Антонов приказал доставить к себе, в здание Генштаба, руководителя венгерской миссии генерал-полковника Габора, чтобы вручить ему подписанное наркомом Молотовым послание регенту Хорти и венгерскому правительству.

— Мы можем считать, что маршал Сталин принял предложения регента Хорти? — с надеждой спросил жандармский инспектор, принимая из рук первого заместителя начальника Генштаба написанный на русском языке документ.

— Верховный Главнокомандующий в целом положительно воспринял идею заключения мирного договора с Венгрией, — как можно деликатнее подслащивал Антонов пилюлю, которую неминуемо придется проглотить и членам Особой миссии, и самому адмиралу Хорти. — Но, посоветовавшись с представителями правительств союзных стран, мы выдвинули ряд своих требований. Сейчас переводчик ознакомит вас с его текстом, после чего я готов ответить на ваши вопросы.

«Правительства Советского Союза, Великобритании и США, — принялся читать штабной офицер-переводчик, — считают необходимым, чтобы регент Хорти и венгерское правительство приняли следующее предварительное условие.

Венгрия должна эвакуировать все венгерские войска и чиновников из оккупированных ею территорий Чехословакии, Югославии и Румынии в пределы границ Венгрии, существовавшие на 31 декабря 1937 года. Эта эвакуация должна начаться немедленно и должна закончиться в течение десяти дней со дня получения венгерским правительством настоящего заявления».

Переводчик выдержал паузу и вопросительно взглянул сначала на Антонова, а затем на Габора.

— Нет-нет, это невозможно! — не удержался венгерский генерал.

Каждое слово он произносил, покачивая своим отвисающим «индюшиным» подбородком и «молитвенно» потрясая руками. Было в иконообразном лице этого человека нечто такое, что заставляло усомниться в его принадлежности к военной касте и превращало увешанный наградами мундир в театральный костюм.

— Что вы имеете в виду? — отрешенно как-то поинтересовался Антонов, демонстративно просматривая лежавшие на столе бумаги.

— Это немыслимо ни с исторической точки зрения, ни по срокам. Вы — штабист высокого ранга, господин Антонов, и прекрасно понимаете, что вывести войска в течение десяти суток со дня получения этих условий — просто физически невозможно. Как маршал Сталин представляет себе это?!

— Переведите ему, — обратился Антонов к переводчику, — что мне поручено всего лишь ознакомить членов миссии с условиями, утвержденными Верховным Главнокомандующим, а не обсуждать с ними целесообразность тех или иных ее положений.

Впрочем, генерал армии прекрасно понимал, что Габор прав: невозможно в течение десяти дней после получения этих условий завершить вывод войск сразу из нескольких стран. Но главное, невозможно так резко изменить внешнеполитический курс Венгрии, страны, в которой действует парламент и легально существует мощная оппозиция.

Первый заместитель начальника Генштаба легко списал бы это решение Сталина на авторитарность его мышления, если бы не понимал, что на самом деле вождь умышленно выдвигает перед венгерской стороной невыполнимые условия. Хозяин Кремля предвидел, что если дать Венгрии возможность традиционным путем выйти из войны под гарантии стран-союзников, то России никогда не установить действенного контроля над ней и не превратить ее в «страну социализма». Она попросту «уйдет» на Запад, под крыло англичан и американцев, сохранив в себе мощные основы не только классической буржуазии, но и классического, с венгерским душком, нацизма. Поэтому Сталин уже твердо решил для себя, что Венгрию следует добывать силой оружия, не считаясь ни с какими потерями. Решил, хотя и не огласил своего решения.

Единственное, что по-настоящему устраивало вождя, — это полная и безоговорочная капитуляция Венгрии перед советскими войсками. Но для этого Сталину еще нужно было потянуть время и дождаться, когда его войска вклинятся в этнические земли венгров, когда они разгромят их наиболее боеспособные части и создадут угрозу вторжения в Будапешт.

Однако все эти размышления, о которых руководитель венгерской миссии вряд ли догадывался, так и остались в сознании генштабиста. Встретившись взглядом с переводчиком, Антонов в очередной раз утвердительно кивнул:

«В целях проверки и контролирования за этой эвакуацией, — продолжил тот чтение условий, — три союзных правительства направят в Венгрию своих представителей, которые будут действовать в качестве объединенной военной миссии под председательством советского правительства.

Венгрия обязана порвать все отношения с Германией и немедленно объявить войну Германии, причем советское правительство готово оказать помощь Венгрии своими войсками…»

Переводчик еще только дочитывал это послание, а генерал Габор уже стоял с осунувшимся, посеревшим лицом человека, который не на того поставил и который проиграл все, что только способен был проиграть.

Он знал, что Хорти не способен выполнить эти условия. Мало того, когда требования Сталина станут известны нилашистам и массе других национал-патриотов Венгрии, те попросту заставят Хорти уйти в отставку, или, в крайнем случае, превратят его в тронное чучело, а вся реальная власть в стране и в армии перейдет к премьер-министру, пост которого, конечно же, займет Ференц Салаши со своими фашистами. А ведь нужно еще учитывать реакцию Гитлера и командующего германскими войсками в Венгрии.

Только теперь инспектор жандармерии понял, что он зря ввязался в эту историю, приняв предложение и сторону Хорти. Жандармерия — при всех правителях и режимах остается жандармерией. Кто бы ни пришел к власти и какие бы войска ни оккупировали Венгрию, Габор, как жандармский генерал, всегда мог сохранять свои титулы и свое «лицо». Худшее, что ему могло угрожать, это почетная отставка, с сохранением чина и наград.

Однако с такой уверенностью встречать свое будущее генерал-полковник мог только до этой поездки в Москву, из которой ему предстоит вернуться, как из ипподрома, где он фатально поставил на давно выдохшуюся лошадку. Единственное, что ему оставалось сейчас, это сразу же после прибытия в Будапешт связаться с Салаши и поведать ему обо всей подноготной своей миссии.

Возможно, он так и поступил бы, если бы не осознание того, что даже покаяние перед Салаши и перебежка в лагерь нилашистов всего лишь на несколько месяцев отстрочат его отставку, его окончательное падение. Так не лучше ли уйти в отставку сразу же после возвращения из Москвы?

«В любом случае, — сказал себе генерал-полковник Габор, — ты должен быть признателен регенту Хорти и самой судьбе, что оказался во главе этой миссии в Москву. Этой особой, исторической миссии. Ни один венгерский генерал, как бы он ни прославился в боях этой мировой войны, не войдет настолько прочно не только в венгерскую, но и в мировую историю, как войдешь ты, генерал, который не видел передовой, но который оказался на острие дипломатического наступления регента. Так что тебе ли превращать эту неудавшуюся миссию в личную трагедию?!»

Сказав себе это, генерал Габор как-то сразу приободрился и посмотрел на советского генштабиста с нескрываемым снисхождением.

— Вам все понятно, господин генерал-полковник? — безучастно поинтересовался тем временем Антонов.

— К тексту письма вашего правительства у меня вопросов нет. Но, в общем, позиция Сталина в этой ситуации меня удивляет.

— Еще раз задаю вопрос: «Вам все понятно из того, что заложено в тексте письма советского правительства»? — раздраженно спросил генерал армии.

— Нам понятно только то, — с солдатской прямотой ответил руководитель миссии, — что советское правительство упускает шанс бескровно овладеть Венгрией и получить в ее лице союзника в дальнейшей борьбе против фашизма. Советский Союз эту возможность упускает, господин генерал армии, и в этом ошибка вашего руководства.

— Трудно предугадать, что потеряли и что приобрели политики на дипломатических фронтах, пока не выяснилось, что потеряли и что приобрели их армии на фронтах окопных, — многозначительно заметил генерал Антонов.

27

После того как почти все присутствующие заверили командарма в готовности сложить свои головы на алтаре отечества, в комнату неожиданно вошел дежурный офицер и сказал, что его просят подойти к телефону. Звонят из Берлина, из штаба рейхсфюрера СС Гиммлера.

Власов победно взглянул на своих подчиненных, давая понять, что теперь с ним считаются в наивысших сферах рейха, но в это время послышался высокомерный голос доселе упорно молчавшего генерала Жиленкова:

— Хотят уведомить командарма о конгрессе народов России, о котором хотел уведомить я сам.

Власов недобро взглянул на него, как на зазнавшегося выскочку. Точно так же взглянули на него Трухин и Мальцев, однако святость тайны общения командарма с самим рейхсфюрером СС уже была нарушена. К тому же не понятно было, с чего вдруг Жиленкову известно о конгрессе больше, чем вождю движения.

Вот уже в течение года Власов отстаивал свое исключительное право на общение с высшими иерархами рейха, как право первой брачной ночи. Поэтому в комсоставе РОА прекрасно знали, что всякую попытку кого-либо из русских генералов или старших офицеров вступить в подобный контакт без его ведома Власов воспринимает как попытку посягнуть на святая святых в его Освободительном движении.

Тем временем легко ранимый, а потому обескураженный вождь извинился и вышел. А когда вернулся, все обратили внимание на то, что он гримасно улыбается и нервно вытирает платочком вспотевшие от волнения руки.

— То, чего я так ждал и чего добивался, наконец-то свершается, — не стал он томить души своего комсостава. — Наше движение приобретает всеевропейский масштаб. Только что мне сообщили, что германское руководство дало принципиальное согласие на проведение в скором времени конгресса представителей освободительных движений различных народов России.

— Давно пора собрать в кулак все русские силы, — вновь оживился генерал-майор Жиленков, он же, в армейском миру, Шоферюга, которого осуждающие взгляды коллег ничему не научили. — Европа должна знать, что теперь она может рассчитывать на мощное антикоммунистическое движение, опирающееся не только на морально и физически стареющих беляков и монархистов, но и на новое, молодое русское офицерство.

И опять Власову не понравилась его реплика, но не по сути, а только потому, что произнесена была Жиленковым, единственным из генералов, который реально претендовал на роль руководителя Русского освободительного движения и на пост командующего РОА. И который, не скромничая, говорил: «Между прочим, руководство рейха долго думало, кому отдавать предпочтение: мне или этому… Власову. И если остановились на Власове, то лишь потому, что фюрер прислушался к мнению фельдмаршала Кейтеля, отдавшего предпочтение командарму разгромленной полевой армии только из-за его значительно большего командного опыта».

Да, у Власова были причины остерегаться Жиленкова, и даже ненавидеть его. Но в то же время и сам он уже не раз прибегал к нынешним связям бывшего московского «партайгеноссе»[57]. Так или иначе, но и на сей раз командарм не стал делать ему замечание, а, поиграв желваками, продолжил:

— Цель этого конгресса — создать Комитет освобождения народов России, в который войдут представители русского Белого движения, а также, украинских, прибалтийских, белорусских, кавказских и прочих национальных движений и воинских формирований. По существу, мы сформируем своеобразное правительство России в эмиграции. И очень важно, что к проведению этого конгресса мы с вами придем, уже имея за плечами Освободительную армию, пусть даже в ее зачаточном состоянии.

Едва он произнес это, как генерал Георгий Жиленков подхватился и зааплодировал. Кое-кто поддержал его, но слишком уж несмело; люди попросту не успели осмыслить важность сказанного командармом, да и поддерживать Шоферюгу тоже не очень-то хотелось.

— И еще одно очень важное для нас известие: Гиммлер сообщил мне, что в принципе он и командование вермахта согласны с тем, что мы можем рассчитывать и на формирование третьей дивизии РОА. Я тотчас же уведомил его, что назначаю командиром 3-й дивизии генерал-майора Шаповалова[58], — указал он рукой на скромно сидящего в дальнем ряду, у окна, бывшего командира 320-й стрелковой дивизии Красной армии.

— Благодарю за доверие, господин командующий, — медлительно, и, как показалось Власову, не очень охотно, поднялся тот со своего места. — Хотя и понимаю, что здесь есть генералы поопытнее, а, может, и поудачливее меня.

— Успокойтесь, — осадил его начштаба Трухин. — Мы все взвесили. Не одна ваша дивизия полегла в первые же месяцы войны, так что все мы в той или иной степени «удачники».

Власов хотел как-то прокомментировать их диалог, но здесь вновь возник Жиленков, который словно бы испугался, что теперь все внимание может быть переключено на очередного счастливчика.

— Если позволите, господин генерал-полковник, я хотел бы сказать несколько слов по поводу приближающегося события.

Командарм не произнес ни «да», ни «нет», однако Жиленков уже вышел в центр комнаты и возвращать его на место было неудобно.

К тому времени, когда немцы еще только сватали Власова в командармы, Жиленков уже мнил себя одним из руководителей Русского движения и его идеологом. До войны он был первым секретарем одного из городских райкомов партии Москвы и даже избирался членом Московского горкома ВКП(б), а в плен под Вязьмой сдался еще в 1941 году, будучи членом Военного совета 32-й армии. Правда, скрыв при этом свое настоящее имя и свой армейский чин.

Для Власова не было тайной, что до мая 1942 года Жиленков служил водителем в 252-й германской пехотной дивизии под фамилией погибшего красноармейца Максимова, документами которого предварительно запасся. И как водитель характеризовался положительно. Отсюда, кстати, и пошла его кличка Шоферюга.

Вот только самого Жиленкова судьба «шоферюги» не устраивала. Решив, что он уже достаточно искупил свою вину перед рейхом за баранкой армейского грузовика, он легализовался, представ перед германским генштабом с планом создания на оккупированной вермахтом территории русского правительства, которое бы занялось организацией борьбы против советской власти в России. И даже нашел своего покровителя в лице полковника генштаба барона фон Ронне.

До создания правительства, в котором Жиленков уже видел себя премьером, дело не дошло, однако по генштабистским бумагам, а также по досье абвера и СД, генерал-майор Жиленков все же проходил как один из возможных претендентов на роль лидера Русского освободительного движения. Как бы там ни было, а он уже хорошо был известен Гиммлеру, Кейтелю и Геббельсу; с ним не раз консультировались по различным «русским вопросам» высокопоставленные чины абвера и министерства восточных территорий.

Пользуясь покровительством влиятельного полковника Генштаба, барона фон Ронне, он настоятельно пробивался то к Геббельсу, то к Герингу, и даже помышлял о встрече с фюрером. И вот теперь Жиленков болезненно ощущал, что присутствие Власова постепенно снижает его акции в глазах германского руководства, а сам Власов явственно ощущал на затылке дыхание своего оппонента Жиленкова. До открытой вражды пока не доходило, но все же…

— Господа, хочу заверить вас, — отлично поставленным голосом «трибуна» заговорил Жиленков, — что конгресс русских сил станет событием общеевропейского масштаба, последствия которого будут сказываться уже в послевоенном мире. По личному заданию Гиммлера я занимаюсь подготовкой текста манифеста этого конгресса, который будет обращен ко всем народам Советского Союза.

— Разве командарм уполномочивал вас связываться по этому вопросу с Гиммлером? — неожиданно послышался густой бас генерала Благовещенского.

— Это офицеры из штаба Гиммлера вышли на меня! — мстительно улыбнулся бывший партработник. — Что же касается вас, господин Благовещенский, то пора бы уже привыкнуть к тому, что ко мне, как к одному из зачинателей нового Русского освободительного движения, много раз обращались за советами и поддержкой из самый высоких сфер рейха. Ценят, знаете ли…

— И все же, скромнее бы вам, Жиленков, скромнее… — проворчал бывший начальник училища противовоздушной обороны Народного комиссариата Военно-Морского флота.

Однако никакого впечатления на Жиленкова этот выпад не произвел. Уже в который раз он давал понять всему русскому генералитету: не волнуйтесь, как только Власов дискредитирует себя, вы тотчас же получите в моем лице своего нового вождя. И, конечно же, более достойного.

— Мы будем исходить из того, что костяком новой России станет союз славянских народов, а потому и проведение конгресса планируем в Праге, одном из древних центров славянства[59]. В городе славянского единения.

Власов недовольно покряхтел, его задевало то, что даже о месте проведения конгресса, которое, как считал командарм, все еще не было определено, он узнает позже Жиленкова, да к тому же из его уст. Хотя и на сей раз прервать Жиленкова командарм не посмел, однако же и стоять рядом с ним тоже счел неудобным. Вернувшись за стол, он начал лихорадочно листать подаренную ему Штрик-Штрикфельдтом записную книжку, словно бы собирался тотчас же звонить Гиммлеру и выяснять правильность слов генерала Жиленкова.

— Конгресс должен создать Комитет освобождения народов России, — безмятежно продолжал тем временем бывший член Московского горкома партии, — которому будут подчиняться не только дивизии РОА, но и русские казачьи части генерал-лейтенанта Петра Краснова. Кстати, сегодня среди нас есть и представитель казачества полковник Кононов, который назначен командиром 102-го казачьего полка вермахта.

— Так точно, — поднялся со своего места моложавый на вид, но уже отмеченный ранней сединой казак, заметив, что Власов оторвался от своей записной книжки и лихорадочно отыскивает его взглядом.

— Это хорошо, что вы присутствуете здесь, — глухим, угнетенным голосом проговорил командарм, — но плохо, что меня не поставили об этом в известность.

— Мое упущение, — подхватился комдив Буняченко. — Обязан был предупредить вас.

О Кононове, тогда еще майоре Красной армии, Власов впервые услышал в конце августа или в начале сентября сорок первого. Участник финской войны, награжденный орденом Красной Звезды за бои в окружении, этот офицер повел большую часть своего полка в плен, вместе с командирами и комиссаром. Но самое удивительное, что, убедив офицеров полка и добрую тысячу своих солдат сдаться немцам, Кононов повел их в плен с развернутым знаменем. А пораженному этой картиной германскому генералу сразу же заявил, что «вместе со своими солдатами желает сражаться против ненавистного русскому народу сталинского режима».

Тогда, в сентябре сорок первого, Власову казалось, что, описанная в немецкой листовке сцена сдачи полка при развернутом знамени — обычная пропагандистская выдумка, и только здесь, в Германии, убедился, что на самом деле все это правда. Оставленный для арьергардного прикрытия отхода дивизии, полк Кононова действительно пошел сдаваться в плен, хотя боевая обстановка не вынуждала его к этому.

Власов понимал, что сам он тоже выглядит в глазах миллионов русских, особенно в глазах советского генералитета, предателем. Тем не менее простить «герою финской» Кононову[60] того, что, оставленный прикрывать отход дивизии, он откровенно предал ее и повел солдат в плен вместе со знаменем полка, — он не мог. Слишком уж это выглядело по-предательски.

Однако Жиленков мукам сомнений не предавался.

— Уже сейчас предполагается, — продолжил он свою речь, — что отдел управления казачьими войсками возглавит белогвардейский генерал Татаркин, прекрасно знающий особенности и белого, и монархического движений русских сил в Европе и США.

Чем дольше говорил Жиленков, тем очевиднее становилось его ораторское и идеологическое превосходство над Власовым. Это проявлялось настолько резко, что, как потом стало известно Власову, Трухин и еще кое-кто из генералов уже даже стали побаиваться, как бы выступление Жиленкова не стало началом раскола «власовского движения», после которого немцы могут отправить их назад, в лагеря для военнопленных, а то и расстрелять.

— Как по писаному чешет, райкомовская его душа! — прохихикал известный весельчак генерал-майор Дмитрий Закутный, который в свое время командовал стрелковым корпусом, будучи в прошлом самым старшим командиром Красной армии, после Власова.

Однако он единственный из всех присутствующих ни на какую особую должность не претендовал, довольствуясь тем, что и на фронте уцелел, и в плену выжил, а теперь вот еще и так неплохо устроился. Этот человек умел радоваться тому, чем обладал и чем наградила его судьба, поэтому, наверное, чувствовал себя самым счастливым из всего комсостава РОА.

* * *

Когда Жиленков, наконец, завершил свою речь, Власов счел совещание скомканным и отпустил всех, кроме начштаба Трухина, а также Мальцева, Малышкина и Меандрова, которых пригласил в отведенный ему кабинет. Однако по дороге туда Власова догнал генерал Шаповалов. Своему по-крестьянски грубоватому, кирпичного цвета лицу он пытался придать вид истинно германского благородства, вот только получалось это у пролетарского генерала крайне плохо.

— Еще раз, теперь уже лично, хочу поблагодарить за назначение меня на пост командира дивизии, господин командарм.

— Ну, за это вы должны благодарить офицеров абвера, да еще генерала Кестринга, на которого они нажали, — вполголоса произнес Власов, увлекая комдива к ближайшему окну-бойнице. — Как видите, и теперь, в нелегкие для себя дни, абвер все еще не забывает об одном из своих перспективных агентов.

— Значит, ветер все еще веет оттуда? — ничуть не смутился Шаповалов.

— Оттуда, генерал-майор, оттуда.

— И давно вас уведомили о моем сотрудничестве?[61]

— Все же лучше командовать дивизией РОА, — не стал отвечать на этот, явно излишний, вопрос Власов, — чем какой-нибудь заранее обреченной разведгруппой где-нибудь в районе Тулы.

…Ну а второе, секретное, совещание Власов начал уже без Шаповалова, с участием лишь Мальцева, Трухина и Меандрова, а также присоединившегося к ним в последние минуты генерала Малышкина, который возглавлял контрразведку и службу безопасности РОА.

— Здесь, в узком кругу высшего командного состава РОА, могу сказать, что война, которая завершается сейчас в Западной Европе, это уже, по существу, не наша война, — начал свое выступление Власов, скрестив руки на груди и прохаживаясь взад-вперед за спинкой кресла, вдоль стены, украшенной портретами фюрера и императора Фридриха I.

— Вы правы, — поддержал командарма начальник штаба РОА, — война уже, собственно, не наша.

— Конечно, она истощает людские и технические ресурсы Красной армии, облегчая нам в какой-то степени основную задачу. И уже хотя бы поэтому мы будем принимать участие в заключительных боях и битвах ее. Однако истинная цель наша заключается в том, чтобы сохранить боеспособные силы РОА, вобрать в ее ряды как можно больше бывших военнопленных, белогвардейцев и остарбайтеров. Пользуясь тем, что основные силы красных будут отвлечены боями в Западной Европе, мы уже сейчас должны разворачивать партизанско-повстанческую борьбу в глубинных районах России.

— Причем делать это следует как можно скорее и интенсивнее, — на сей раз воспользовался его паузой уже генерал Малышкин.

— С этой целью в ближайшее время будет создана специальная разведшкола РОА, с тем чтобы мы могли готовить свои кадры вне сети германских разведывательно-диверсионных школ. Кроме того, я намерен обратиться к германскому командованию с просьбой передать в наше ведение несколько сотен опытных диверсантов из числа русских, причем желательно из тех, которые уже имеют опыт работы в тылу красных. С такой же просьбой мы обратимся и к белоказачьему атаману генералу Краснову. Все полномочия по развертыванию этой борьбы временно поручаются полковнику, уже представленному к чину генерал-майора, Михаилу Меандрову. Ему также было поручено разработать план начального этапа борьбы.

Власов остановился и вопросительно взглянул на Меандрова.

— Я готов, господин генерал-полковник.

Власов слегка поморщился. Он не любил, когда вспоминали о его чине, полученном из рук Гитлера. И только осознание того, что права на чин, полученный из рук Сталина, он уже тоже давно лишен, удерживало командарма от каких-либо замечаний по этому поводу. Тем более что и Меандров, и Трухин, не говоря уже об одном из первых, кто облачился в германский мундир, — Жиленкове, буквально требовали от Власова, чтобы он то ли одел, в конце концов, мундир германского генерала, то ли на тот невзрачный мундир цвета хаки, который он сшил себе, нацепил наконец генеральские погоны и прочие знаки различия.

К форме одежды Власова немцы всегда относились принципиально и воспринимали его нежелание носить германский мундир как проявление крайнего неуважения к фюреру и вермахту. Да и сам Власов не раз становился жертвой всевозможных недоразумений, поскольку, не видя на нем генеральской формы, германские патрули, и даже высшие офицеры, порой трудно соображали, кто перед ними и как надлежит вести себя с этим странно обмундированным, не обладающим армейской выправкой русским.

— Предполагаю, — поднялся Меандров, — что надо провести высадку нескольких авиадесантов в глубоких тылах советской территории, где мало войск, нет милиции, почти не действуют НКВД и СМЕРШ, а значит, у десантников будет время освоиться, частично легализоваться, создать партизанские базы и обрасти надежными людьми из местных жителей. Сделать это следует зимой, чтобы к весне следующего года, когда Красная армия основательно втянется в боевые действия на территории Венгрии, Австрии и собственно Германии, мы уже имели несколько надежных повстанческих очагов.

— Стратегически все это верно, — одобрил Власов. — Начинать следует зимой, чтобы затем, в течение всего теплого времени года, вести полномасштабные партизанские действия.

— Основные усилия свои на этом этапе, — уже более воодушевленно продолжил Меандров, — предлагаю направить на север страны, — подошел он к предусмотрительно вывешенной на стене карте Советского Союза. — Первый десант следует выбросить в район Северной Двины, которая должна стать центром Северной повстанческой зоны и командование которой я готов взять на себя. Затем с помощью созданного здесь секретного полевого аэродрома или же с помощью субмарин следует забросить большой десант в район устья реки Оби, где будет создана Восточная зона, командование которой можно поручить опытному диверсанту полковнику Киселеву.

— Я знаю этого офицера, — ответил Трухин на молчаливый вопрос Власова. — За плечами у него три рейда в тыл красных. Сильный и хладнокровный человек.

— Какой должна быть общая численность этих двух десантов? — спросил Власов.

— Точнее будет сказать, численность двух отрядов, которые придется создавать путем нескольких десантирований. Уже сейчас в моих списках есть сто пятьдесят офицеров и сто солдат.

— Офицеров больше, чем солдат? — удивленно развел руками Малышкин. — Опять создаем офицерские «батальоны смерти»?

— Таковой должна быть общая тенденция, — объяснил свою позицию Меандров. — Среди десантников офицеров должно быть значительно больше рядовых. И в районе Северной Двины, особенно в ее среднем течении, и в районе Оби расположено множество лагерей с советскими заключенными, а также лагерей германских военнопленных. Немало там и расконвоированных зэков, которые находятся на вольных поселениях и которые тоже ненавидят советскую власть. Так что солдат у нас будет хватать. Острейшая нехватка будет ощущаться в офицерских кадрах. Поэтому со временем каждый из оказавшихся там офицеров станет командиром отдельного отряда и комендантом большого повстанческого района.

— Кстати, по такому же принципу действует теперь и заграничное командование Украинской повстанческой армии, разворачивая борьбу на украинских территориях, — заметил Власов. — Мы не будем касаться сейчас различия в программах и целях наших армий, но объективно воины УПА являются нашими союзниками. По крайней мере, временными. Так что желательно, чтобы в составе наших групп было какое-то число украинцев для работы с теми украинцами, которые находятся в лагерях и живут на Севере.

— Как и какое-то число немецких офицеров, — добавил Трухин, — поскольку наши отряды будут пополняться военнопленными. Было бы неплохо, если бы это были офицеры из «русских немцев». Следовало бы связаться с обер-диверсантом рейха Отто Скорцени. Лучшие диверсионные кадры сейчас находятся под его командованием, как, впрочем, и знаменитые разведывательно-диверсионные Фридентальские курсы.

— Это верный ход, — согласился командарм. — При первой же возможности постараюсь связаться со Скорцени.

— Кстати, хочу заметить, — вернул себе Меандров право на завершение доклада, — что я написал специальный «Устав военно-политической борьбы с советской властью»[62]. В случае утверждения его штабом РОА он может стать программным документом всей нашей дальнейшей борьбы за свободную Россию, а также лечь в основу «Устава» той, новой, Русской освободительной армии, что будет зарождаться уже на территории России. К слову, возможно, ту, повстанческую нашу, армию следовало бы назвать Русской Народной Армией.

— А что, есть необходимость отказываться от названия «Русская освободительная»? — поползли вверх брови командарма РОА.

— Наименование «Русская народная» было бы понятнее советскому человеку, привыкшему к тому, что все, что именуется «народным», — свято. Да и коммунистическая пропаганда не смогла бы играть на связях этой армии с немцами, с Гитлером.

— Кстати, такое название уже было у 1-й русской бригады вермахта, которой еще в августе 1942 года командовал полковник Владимир Боярский, — напомнил Малышкин, однако не понятно было, поддерживает ли он идею переименования Освободительной армии, или же таким образом пытается избежать его. — Германцы называли ее Осиндорфской русской бригадой, одним из основателей ее стал генерал Жиленков. Но бригада отказалась воевать и против регулярных советских частей, и против красных партизан, за что и Жиленкова и Боярского приговорили к смертной казни. И если бы не заступничество полковника генштаба барона фон Ронне, их еще тогда расстреляли бы.

— Мы внимательно ознакомимся с вашим проектом Устава, господин Меандров, — сделал ударение Власов на слове «проектом», давая понять, что любой законченный документ в РОА должен исходить только от ее командующего. — И над названием новой повстанческой армии тоже основательно одумаем: стоит ли нам предавать забвению заслуги нашей Русской Освободительной армии, — не скрывал Власов, что самолюбие его слегка задето. — Тем более — в угоду советской пропаганде.

— Думаю также, что в обеих повстанческих зонах нам следует создать кратковременные офицерские и унтер-офицерские курсы, которые бы не только готовили новые кадры, но и проводили военно-идеологическую переподготовку бывших советских командиров.

— Следовательно, в обе зоны нам нужно будет десантировать группы инструкторов, — молвил генерал Малышкин, — укомплектованные преподавателями нашей офицерской и разведывательной школ.

— И вновь-таки усилив их воспитанниками Фридентальских курсов.

— Нужно будет внимательно посмотреть курсантов Фриденталя, — задумчиво молвил Власов. — Да подобрать хотя бы парочку настоящих сорвиголов, вроде того, помните, который прошел тылами и красных, и немцев, от Маньчжурии до Берлина?

— Если вы имеете в виду того белоказачьего офицера, которого послал атаман Семенов, — молвил Малышкин, — то речь идет о белогвардейском ротмистре князе Курбатове[63].

— Припоминаю, припоминаю, — зашелся морщинами высокий лоб командарма. — О нем как об образце истинно русского казачьего офицера говорил как-то Петр Краснов. Удивительная, утверждают, личность. Правда, теперь он уже вроде бы в чине полковника.

— Только как об удивительной личности о нем и можно было говорить. Кстати, после прибытия в Берлин князя Курбатова приняли Кейтель, адмирал Канарис, Кальтенбруннер и, как утверждают, даже Гиммлер. Несмотря на свой богатый опыт, Курбатов все же прошел курс обучения в замке Фриденталь, где его готовили уже как резидента разведки и будущего руководителя повстанческого движения.

— Если удастся привлечь этого человека к нашей борьбе, — заинтригованно молвил начальник штаба РОА, — то это можно будет считать большим успехом. Такой офицер, наверное, способен дать фору самому Скорцени.

28

В те минуты, когда самолет с членами миссии на борту приземлялся на военном аэродроме неподалеку от Будапешта, генерал-полковник королевской жандармерии Фараго Габор еще не знал, что летное поле его на какое-то время оказалось под контролем охранного отряда Ференца Салаши.

Спускаясь по трапу, он с любопытством посматривал на приближающуюся группу людей в гражданском, будучи уверенным, что его встречают чиновники из министерства иностранных дел или же сотрудники 2-го отдела Генштаба[64]. И лишь когда инспектор жандармерии узнал в рослом плечистом мужчине отставного майора Гёзу Унгвари, он все понял. Генералу уже приходилось встречаться с Унгвари в тридцать восьмом, когда тот проходил по делу Салаши; да и потом, когда, уже в сороковом, тот вместе с руководителем нилашистов вышел на свободу и получал заграничный паспорт в качестве «гостя Третьего рейха».

Тогда Габор, который терпеть не мог нилашистов, надеялся, что пребывание «в гостях» этого типа затянется на десятилетия. Но этого не случилось. Когда же недавно генерал опять услышал о нем, то не придал особого значения: еще одна неприятная весть в череде многих других, куда более угрожающих.

— Ба, да это же королевский инспектор королевской жандармерии?! — разыграл удивление Унгвари, о котором даже из тюрьмы доходили сведения, как о человеке крайне жестоком и мстительном.

И в заключении, и на свободе его одинаково побаивались и оказавшиеся в застенках венгерские нацисты, и «красные венгры», и даже отпетые уголовники. Хотя, кто знает: возможно, люди именно с такой репутацией и нужны сейчас растерзанной войнами, слабеющей Венгрии.

— Что здесь происходит? Почему вы оказались на поле аэродрома? — все еще пытался сохранять присутствие духа жандармский генерал.

Однако Унгвари счел его вопросы сугубо риторическими. По-жандармски риторическими.

— Я давно знаю, что Сталин состоял в агентуре русской, царской, если быть точным, охранки, но не знал, что он является еще и агентом венгерской королевской жандармерии.

— Я об этом тоже не знал, — уязвленно парировал генерал.

— Бросьте! Лучше скажите, когда он завербован и под какой кличкой числится.

Одной из примет этого верзилы стало то, что он никогда не улыбался. То есть время от времени он пытался изобразить нечто похожее на ухмылку, но всякий раз у него это переходило в некое подобие волчьего оскала.

По матери Унгвари был полувенгром-полупеченегом, по отцу полуавстрийцем-полутурком. Как эта гремучая смесь кровей и характеров уживалась в одном человеке, этого венгерский обер-жандарм Габор представить себе не мог. Впрочем, сейчас от него никто и не требовал напрягать по этому поводу свою фантазию.

— Насколько мне известно, вы тоже оказывали определенные услуги нашему ведомству, — с тоской осмотрел генерал летное поле военного аэродрома и небольшую группу людей у входа в его командный пункт.

«Какого же дьявола встречу нашей миссии на летном поле не организовал Хорти?! — подумалось главе миссии. — Хотя бы графа фон Анташа с несколькими лейб-гвардейцами прислал! Как-никак мне выпало доставлять секретный документ государственной важности».

— Даже не пытаюсь скрывать: действительно оказывал, когда это касалось ликвидации коммунистов. Я и сейчас готов предоставить вам длинный список тех, кого давно следовало бы отправить на виселицу.

— Судя по тому, как безнаказанно ваши люди орудуют на военном аэродроме, вскоре вы сами способны будете разобраться с людьми из этого списка.

— Вот теперь-то вы, наконец, заговорили, как подобает говорить генералу жандармерии.

— Нас что, берут под стражу? — попытался гордо вскинуть подбородок полномочный министр и чрезвычайный посланник Хорти Сент-Ивани Домокош, вышедший из самолета вместе с генералом и графом Телеки Гёзой. Вот только Унгвари попросту проигнорировал его любопытство.

— Вы, генерал, встречались со Сталиным в сопровождении членов вашей миссии? — спросил он Габора.

— Переговоры вел я один. Однако Сталин не удостоил меня чести быть принятым.

— Какое неуважение к венгерской жандармерии! — артистично возмутился Унгвари.

— Но, справедливости ради, следует отметить, что он прав: уровень миссии не тот.

— Послушайте, вы, дипломато-жандарм! Или, может, жандармо-дипломат? — оглянулся он на сопровождавших его крепышей. — Впрочем, какая разница?! Меня не интересуют процедурные тонкости, — постучал костяшками правой руки по фюзеляжу самолета Унгвари, да так громко, словно уже призывал к молчанию половину страны. — Если Сталин побрезговал принимать личного посланника регента, то с кем тогда вы вели переговоры?

— Со Сталиным. Но через первого заместителя начальника Генштаба Красной армии генерала армии Антонова.

— На переговоры с ним вы являлись всем составом делегации?

— Нет, Антонов принимал только меня.

— В таком случае эти господа могут быть свободными, — пренебрежительно махнул Унгвари рукой в сторону Домокоша и Гёзы, которых боевики Салаши сразу же оттеснили и повели куда-то в сторону ангаров. — Подержите их под охраной, пока вождь будет беседовать с генералом! — крикнул им вслед.

А спустя несколько минут сам генерал уже сидел в машине, увозящей его в ставку руководителя партии «Скрещенные стрелы». Чувствовал он себя прескверно, понимая, что у него нет никакой возможности скрыть от Салаши итоги переговоров со Сталиным. Тот в любом случае добьется правдивого рассказа, даже если придется прибегнуть к пыткам. И потом, в его захвате нилашистами есть и вина самого регента Хорти, его традиционной, непростительной беспечности.

* * *

В отличие от Унгвари сам вождь нилашистов пребывал в прекрасном расположении духа. На худощавом лице его, с тонкими невыразительными губами и холодным, пронизывающим взглядом, уже улавливались черты будущего диктатора — расчетливого и бездушного.

Инспектора королевской жандармерии он принял после того, как накоротке переговорил с Унгвари. Салаши восседал посреди большого зала старинного особняка, предоставленного ему на время одним из состоятельных нилашистов. Широкий дубовый стол, высокое, троноподобное кресло, в котором устроился вождь венгерских нацистов, старинные, потускневшие картины на ярко освещенных, увешанных гобеленами стенах… Здесь все свидетельствовало о властности нового хозяина особняка и его вере в свое призвание и свое будущее.

— Сразу же хочу сообщить вам, генерал, что не нахожу в вашем визите в Москву ничего такого, что вредило бы нашему движению или нашей будущей стране, — указал он на карту за собой, именуемую теперь Венгерским Союзом Древних Земель.

— Вполне приемлемое и даже справедливое название, — поспешил заверить его генерал, поглядывая на карту, на которой жирными линиями были обведены земли, когда-либо принадлежавшие их предкам.

— Если бы вашу миссию в Москву не направил регент Хорти, ее пришлось бы направить нам самим.

— Предполагаю, что так и следовало бы поступить, — промямлил Фараго Габор.

— Однако для нас это было бы связано с определенными политическими неудобствами. Вам понятен ход моих мыслей, генерал?

— Вполне, господин Салаши.

— Сталин, конечно же, отказался вести прямые переговоры с регентом Хорти? — с улыбкой поинтересовался вождь. В отличие от начальника своей охраны он на улыбки не скупился.

— Это не совсем так, — ответил генерал, только теперь усаживаясь на великодушно указанное ему кресло прямо перед столом Салаши. — Прочитав послание Хорти, переданное ему первым заместителем начальника Генштаба Красной армии…

— У вас сохранился текст этого послания? — прервал его рассказ Салаши.

— Он был в одном экземпляре и передан Сталину.

— Но ведь вы помните его содержание? Вот и изложите. А заодно положите мне на стол послание Сталина. Я так понимаю, что «вождь всех времен и народов» не стал рубить заброшенные адмиралом Хорти якоря, но выдвинул свои, совершенно неприемлемые, условия переговоров?

— Именно так оно все и произошло, — подтвердил генерал, удивляясь прозорливости Салаши.

— По существу, он требует безоговорочной капитуляции, одним из условий которой является немедленный вывод венгерский войск со всех оккупированных нами территорий.

— И даже указывает сроки вывода — в течение десяти суток.

— В течение десяти суток?! — от неожиданности Салаши даже приподнялся, налегая локтями на стол. — То есть он попросту поиздевался над предложениями регента Хорти?

— У меня тоже создалось впечатление, что Сталину хочется не просто поставить Венгрию на колени, но и превратить ее в еще одну республику своей коммунистической империи.

Салаши откинулся на спинку кресла, уперся руками о край стола и с минуту отчужденно смотрел куда-то мимо генерала. Этот был тот «взгляд в никуда», с отрешенности которого начиналась мистика восхождения еще одного вождя, мистика величия личности и нации.

Генерал не верил, что Салаши способен подняться до значимости Гитлера, Сталина или дуче. И время уже не то, и страна ему досталась не та, да и сам он мелковат для того величия, мантию которого уже давно примерял на себя. Тем не менее просматривалось в его взгляде, в облике, в самой харизме вождя венгерских нацистов что-то роковое.

Салаши пригласил переводчика, внимательно выслушал пункты перемирия, предложенные Сталиным, и, убедившись, что Габор говорит правду, победно рассмеялся.

— Нужно будет сделать все возможное, чтобы как можно больше венгров узнало, что Сталин побрезговал рукой дружбы, протянутой ему регентом Хорти, — сказал он, обращаясь к Унгвари, все еще стоявшему у двери.

— С одной стороны, это окончательно подорвет авторитет Хорти, — продолжил его мысль начальник личной охраны, — с другой — окончательно развяжет нам руки для продолжения войны до победного конца.

Услышав это «до победного конца», генерал оглянулся и посмотрел на Унгвари с таким сочувствием, словно видел перед собой городского сумасшедшего — жалкого, духовно и физически убогого. В эти мгновения он с ужасом думал о том, что ведь может настать время, когда вся страна окажется во власти таких вот «убогих».

— Но вы мне все же позволите доставить послание Сталина господину регенту? — спросил он, с трудом отрывая взгляд от Унгвари.

— Считаете, что в этом все еще есть необходимость?

— Даже если вы захватите все аэродромы страны, из этого не следует, что можно проявлять неуважение к представителю венгерской короны.

— Я всего лишь поинтересовался, есть ли в этом необходимость, — опять продемонстрировал еще довольно крепкие, молодые на вид зубы будущий вождь нации.

— Это вопрос не только моей чести, но и чести всей нации, которая имеет право и должна знать, что ее ждет в ближайшем будущем.

— А что ее ждет, если Хорти удастся продержаться еще хотя бы месяц? — спросил Салаши.

— Уверен, что уже в ближайшие дни регент объявит о перемирии с Россией.

— То есть как это: объявит перемирие? На вот этих условиях? — грозно постучал он указательным пальцем по листику с текстом сталинского меморандума. — Такого не может быть! Хорти на это не решится.

И вот теперь уже настала очередь генерала Габора снисходительно улыбнуться:

— А почему вы так заволновались, господин Салаши? Разве не в ваших интересах, чтобы Хорти объявил перемирие и прекратил всякие боевые действия против русских, вызвав тем самым негодование Берлина? Так что, наоборот, — подался вперед, упираясь руками в колени, генерал Габор, — вы должны просить, чтобы я подтолкнул регента к такому решению. А значит, подтолкнул его к политической пропасти.

Часть вторая

Вершители судеб могут распоряжаться всеми судьбами, за исключением своей собственной.

М. Булгаков

1

Столица Венгрии встретила штурмбаннфюрера СС Отто Скорцени теплынью запоздалого бабьего лета, суровым величием мрачных башен крепости, давно и навечно возвысившейся на высоком берегу Дуная; и армадами вражеских штурмовиков, уверенно прорывавшимися над предместьями Кебаньи и Эрде — к холмам Буды и старинным особнякам Пешта.

Дунай все еще испарял легкую дымку, отдавая городским поднебесьям накопленное за лето тепло. Однако воды его уже становились по-осеннему свинцовыми, и, казалось, стоит ударить морозам, как река покроется не льдом, а погибельной оболочкой из свинца, который она вобрала в себя за годы войны со всех берегов: от источных верховий до болотистого устья.

Не так уж часто приходилось Скорцени бывать здесь, на венгерских берегах Дуная, но всякий раз сознание его проникалось каким-то особым волнением, особым трепетом, напоминая ему о том, что он ступает по земле своих предков.

Уже после «будапештского» совещания в «ситуационном блоке» в «Вольфшанце», Гиммлер пригласил его в кабинет, в котором находился представитель рейхсфюрера в ставке, штандартенфюрер СС Винхоф. Выставив штандартенфюрера за дверь и усевшись на его место за столом, рейхсфюрер вальяжным жестом предложил Скорцени кресло и затем долго сидел, молча уставившись в какую-то точку между дверью и шкафом для бумаг.

— Вы что, порой действительно ощущаете в себе порывы венгерской крови? — спросил он, уже окончательно усыпив бдительность обер-диверсанта рейха.

— Я всегда чувствовал себя германцем, господин рейхсфюрер, — довольно резко отреагировал Скорцени, поражаясь самой сути этого странного вопроса. — И сейчас, когда над рейхом нависла угроза, чувствую себя еще более правоверным германцем, чем когда бы то ни было.

— Ну, это понятно, — едва слышно проговорил рейхсфюрер, пытаясь понизить тональность разговора. — Однако я спрашивал о зове вашей венгерской крови.

— Никакого «зова» не было, и быть не может, — прогромыхал своим рокочущим басом Скорцени. — Исключено. Никакого иного зова, кроме зова германской крови, я никогда не ощущал.

— Это не так уж и хорошо, как вам кажется, штурмбаннфюрер, — как-то безынтонационно произнес Гиммлер, так и не давая обер-диверсанту подсказки: почему он вдруг затеял этот разговор.

— Давайте внесем ясность, господин рейхсфюрер. Независимо от того, ощущаю я зов своей венгерской крови, или не ощущаю, операцию я буду проводить со всей возможной жесткостью и… — с трудом подыскал он нужное слово, — убедительностью, дьявол меня расстреляй.

— Мы с фюрером в этом не сомневаемся, Скорцени. И вообще, речь сейчас не о доверии вам. Никаких сомнений в вашей преданности рейху у нас не возникает.

— О чем же тогда мы говорим, господин рейхсфюрер? — с явным вызовом поинтересовался Скорцени, уже в который раз демонстрируя Гиммлеру, что разница в чинах и должностях его не смущает.

И единственное, что способно было хоть как-то утешить рейхсфюрера, так это то, что точно так же обер-диверсант вел и ведет себя с Борманом, Канарисом, Кейтелем или Кальтенбруннером, не говоря уже о Шелленберге.

— В курсе того, о чем я хочу поговорить с вами, Скорцени, пока что только фюрер, и никто больше. Как вы понимаете, это свидетельствует об особой секретности вашего будущего задания.

— Я приучен хранить тайны рейха.

— Мы пока что не знаем, как будут разворачиваться события в Венгрии. Но одно мы знаем твердо: ни русским, ни самим венграм отдавать Венгрию сейчас нельзя.

— Особенно венграм, — охотно поддержал его обер-диверсант рейха.

— Венгерская нефть, живая армейская сила, значительные территории Венгрии, позволяющие растянуть фронт русских и сдерживать их на чужой, а не на германской земле. Все это в наши дни бесценно.

— И мы не отдадим Венгрию, дьявол меня расстреляй!

— Хорти, ясное дело, способен хоть сегодня предать нас, — не стал полагаться на заверения шефа диверсантов Гиммлер, — поэтому от него следует избавиться. Желательно, бескровно и с почестями. Вы поняли меня, Скорцени, — с почестями.

— «Желательно», — бесцеремонно напомнил ему штурмбаннфюрер то первое условие, которое только что сам же Гиммлер и выдвинул.

— Кем же мы можем заменить адмирала Хорти? Единственным влиятельным человеком, способным составить достойную замену регенту, является все тот же, давно известный вам Ференц Салаши.

— Как и следовало предположить, — угрюмо покачал головой Скорцени.

— Но у него просматриваются сразу три недостатка. Во-первых, Салаши так же ненадежен, как и Хорти; во-вторых, за Салаши стоит слишком влиятельная сила, которая будет порождать у него соблазн в самое трудное для рейха время выйти из-под нашего контроля и почувствовать себя правителем Великой Унгарии или как они ее там называют.

— Но самое страшное заключается в том, что в какой-то степени Салаши тоже венгр.

— Вы абсолютно точно угадали мысль. Не мою, нет, а самого фюрера. Но поскольку вы, Скорцени, тоже «в какой-то степени», извините, венгр, — улыбнулся Гиммлер собственному остроумию, — то возникла мысль: а не поставить ли во главе этой страны вас?

— Поздравляю с удачной шуткой, господин рейхсфюрер!

— Эт-то уже не шутка, Скорцени.

— То есть я должен воспринимать это как решение фюрера?!

— Пока что вы восприняли мое сообщение так, словно смертельно испугались самой мысли о возможном восшествии на венгерский престол.

— Удивился такому подходу к решению венгерской проблемы — так будет точнее. Поэтому хотел бы ясности. Меня действительно рассматривают как претендента на пост регента Венгрии?

— Скорее, на пост диктатора. По-моему, вы были бы идеальным диктатором, в сравнении с которым все остальные доселе известные попросту померкли бы, — осклабился Гиммлер. — А что: Муссолини, Хорти, Скорцени…

— Вы убедили меня, господин рейхсфюрер. Уже начинаю чувствовать себя правителем Венгрии.

— Правда, мы с фюрером к окончательному мнению по этому вопросу еще не пришли. Но перед совещанием фюрер неожиданно спросил меня: «Это правда, что этнически Скорцени тоже связан с венгерской нацией?» Я ответил: «Какими-то корнями — да, связан». Он довольно долго молчал, а затем произнес: «Проверьте, Гиммлер. В конце концов, Салаши тоже лишь на треть венгр, и настоящая его фамилия — армянская». Я тотчас же позвонил в секретный отдел РСХА и там поинтересовались вашим «досье».

— Могли бы просто поинтересоваться у меня.

— Так надежнее, штурмбаннфюрер. И потом, наши досье всегда знают о нас больше, нежели знаем мы сами. Разве не так?

— По-моему, досье Главного управления имперской безопасности знают о нас больше, нежели знает Господь.

— Вот и фюрер того же мнения. Словом, у нас возникла не совсем еще сформировавшаяся идея: возвести сначала на регентский, а затем и королевский трон Венгрии вас, Скорцени. Вопрос лишь в том, как вас при коронации именовать: Отто Первый или Скорцени Великий?

Обер-диверсант рейха поиграл желваками и так и не улыбнулся. Он прекрасно понимал, что в этой шутке скрывалась уже не просто доля истины, но и доля возможной пропагандистско-диверсионной операции. Большой, сложной и по-настоящему захватывающей.

— Считаете, что фюрер отменит операцию по захвату регента Хорти?

— Ни в коем случае. Во-первых, мы еще не получили вашего твердого согласия.

— Когда требуют выполнения приказа, согласия не спрашивают, — отчеканил Скорцени.

— Но даже если фюрер твердо решится на захват не только Будапешта, но и трона, операция по похищению Хорти останется в силе. Другое дело, что сама операция еще требует серьезной разработки. Появились какие-то соображения?

— В этом «венгерском» гамбите сначала следует пожертвовать «пешкой Хорти», затем дискредитировать уже не имеющего регентского титула армянина Салаши, разрекламировав при этом Скорцени, в котором вдруг вулканически начала пульсировать венгерская кровь. Ну а затем уже довести будапештский политический бомонд до такого состояния, чтобы он сам попросил фюрера прислать, да что там, подарить Венгрии Скорцени Великого. Который к тому времени и так уже будет томиться в регентских покоях Цитадели.

Откинувшись на спинку кресла, Гиммлер почти с восхищением смотрел на обер-диверсанта рейха. Не так уж много приходилось ему встречать в своей жизни по-настоящему раскованно мыслящих военных. А тем более — диверсантов.

— В такой последовательности вы и должны будете изложить наш план фюреру, — сделал Гиммлер ударение на слове «наш»…

— Но он еще требует серьезной…

— Подробности, Скорцени, потом. Вы изложите этот план сразу же, как только фюрер пожелает задержать вас после совещания, чтобы обсудить наиболее секретную часть акции по свержению Хорти и государственному перевороту в Венгрии — гросс-операцию «Цитадель».

— Кстати, сам штурм будапештской Цитадели, если только не удастся обойтись без него, предложил бы назвать операцией «Бронированный кулак»[65].

— Тоже звучит неплохо. А главное, не напоминает фюреру о крупнейшей армейской операции под Курском, которая, если помните, носила такое же название — «Цитадель». Крайне неудачной, должен вам заметить, операции, которую русские теперь попросту называют Курской битвой.

— Вот этого я не учел, — едва заметно ухмыльнулся Скорцени, искореживая свои и без того устрашающие шрамы на левой щеке и подбородке.

— Ничего не поделаешь, намечая диверсионные операции, порой приходится учитывать и такие вот, сугубо психологические, детали. Итак, — побарабанил он пальцами по столу, — гамбит, с двумя жертвами сразу: Хорти, Салаши, десятки более мелких некогда союзнических нам фигур…

— Самое гадкое, что происходит при подобных операциях, — прогрохотал своим рокочущим басом Скорцени, — это смешение сугубо диверсионных методов с политиканством. Однако в «венгерском гамбите» без этого никак не обойтись.

* * *

— Господин штурмбаннфюрер, отряд из десяти коммандос…

— Доктор Вольф, — успел прервать доклад гауптштурмфюрера Скорцени.

— Простите? — удивленно уставился на него Вилли Штубер.

— Вольф, коллега. Доктор Вольф, — на ходу представился Скорцени, увлекая барона фон Штубера вслед за собой, в здание расположенной почти у самого Дуная резиденции германской службы безопасности.

Штубер вскинул брови и вопросительно взглянул на адъютанта Скорцени.

— А что вы удивляетесь, барон? Перед вами — доктор архитектуры, профессор Вольф[66], — не сбавляя шага, объяснил Родль, сохраняя при этом соответствующую случаю мину. — Война, знаете ли. Будапешт может оказаться в руинах. Кому, как не архитекторам, заниматься сейчас его будущим?

— Трудно представить себе, конечно…

— О нет, барон фон Штубер, нет. Самое время позаботиться об архитектурных достоинствах венгерской столицы. Вам, человеку далекому от барокко и прочих стилей, этого не понять.

— Причем основательно «позаботиться», — принял условия игры Штубер.

— Коль уж в Риме не получилось, — пророкотал Скорцени, напоминая барону Штуберу и адъютанту Родлю о тех днях, которые они провели в Италии, готовясь к похищению папы Римского Пия XII, а в перспективе, возможно, и к перевороту в Риме[67]. Да, и к перевороту в Риме — тоже. Во всяком случае, фюрер не раз намекал на это.

— Все еще не можете забыть о тех днях, доктор Вольф? — спросил Штубер, который и сам не раз мысленно возвращался на итальянские берега.

— О тех напрасных усилиях, которые были потрачены на подготовку операции. Обещавшей, кстати, стать одной из самых блистательных в этой войне.

— А ведь прекрасные были дни, — мечтательно запрокинул голову Родль. — Еще бы немного, и штурмбаннфюрера Скорцени пришлось бы возводить в кардиналы.

— Как минимум в «серые», моя «черная знать»[68], — поддержал его обер-диверсант рейха.

— Вот именно, в кардинал-диверсанты.

Штубер в их перепалку не вмешивался. Украина, Польша, Аргентина, Италия и снова партизанские леса Украины… Каким чудом он уцелел во всем этом кроваво-диверсионном водовороте, так и остается для него непостижимой загадкой.

— Но пришлось спешно переквалифицироваться в архитекторы, мои несостоявшиеся блаженные, так и не дождавшиеся беатификации[69], — с грустью в голосе завершил тем временем их ироничный диалог Скорцени.

…Ему тоже вдруг вспомнились берега Лигурийского моря, белокаменная вилла на одном из прибрежных холмов и прекраснейшая из женщин, княгиня Мария-Виктория Сардони, — на палубе яхты, под вечерним звездным небом. Оказывается, даже война способна дарить такие вот совершенно непостижимые в необычности и романичности своей, встречи и порождать такие сладостные воспоминания.

— Коль уж судьба свела меня с доктором архитектуры Вольфом, то докладываю: десять строительных рабочих под командованием фюрер-мастера Штубера в вашем распоряжении, — невозмутимо доложил гауптштурмфюрер уже на крыльце особняка.

Все трое были в штатском. И часовой, не знавший в лицо ни одного из них, так и воспринял людей Скорцени как представителей какой-то германской фирмы. Кто только не обращается в эти тревожные дни к хозяину резиденции — начальнику службы безопасности района Балкан и Италии штурмбаннфюреру СС Вильгельму Хёттлю. Незаменимый, оказывается, человек!

Вот только потребовать у визитеров в штатском документы он не успел. В двери появился сам Хёттль, которого Скорцени и Штубер больше знали под кличкой Корсар. Как знали и о том, что настоящий взлет этого сотрудника службы безопасности начался после операции по похищению Муссолини, во время которой Хёттль действовал в составе штурмовой группы.

— Отставить, — упредил он часового. — Доктор Вольф, господа, прошу за мной. Давно ждем вас.

«Значит, шифровку из Берлина он уже получил, — подумал Скорцени, пожимая руку Хёттлю. — Это упрощает разговор. Конечно, вряд ли в ней было указано, с каким именно заданием направляется сюда „доктор Вольф”. Однако весь опыт работы Хёттля в службе имперской безопасности должен был убедить его, что просто так, с дружеским визитом, в столицы союзных Германии держав Скорцени не направляют».

2

Уже усевшись в предложенное ему кресло, штурмбаннфюрер небрежно положил на стол перед Хёттлем удостоверение, напечатанное на бланке, на котором сразу же бросались в глаза штамп «Фюрер и рейхсканцелярия» и крупная, тисненная золотом свастика с орлом.

Хёттль никогда не решился бы потребовать какой-либо документ у Скорцени. Ему просто в голову такое не пришло бы. Но, заметив этот штамп, начальник службы безопасности понял, что изложенный на бланке текст избавляет «первого диверсанта империи» от необходимости произносить множество совершенно неуместных в данной ситуации слов.

— Я всегда считал, что штурмбаннфюрер Скорцени не нуждается ни в каких удостоверениях личности или сопроводительных документах, — проговорил Хёттль, потянувшись тем не менее к бумаге. — Этот я прочту только из уважения к канцелярии фюрера.

— Там будут польщены, — невозмутимо заверил его Скорцени.

«Штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, — говорилось в документе, — действует во исполнение личного, строго секретного приказа чрезвычайной важности. Предписываю всем военным и государственным органам оказывать Скорцени всяческое содействие и идти навстречу его пожеланиям. Адольф Гитлер»[70].

«…И идти навстречу его пожеланиям»? — с удивлением повторил про себя Хёттль. — Это что-то новое!» — ухмыльнулся он, и тоже про себя. Однако, взглянув на жестоко иссеченное шрамами, непроницаемое лицо Скорцени, сразу же погасил ухмылку.

Встречать что-то подобное в удостоверениях и предписаниях штурмбаннфюреру Хёттлю еще не приходилось. И это озадачивало его.

«А много ли тебе приходилось читать удостоверений, подписанных самим фюрером?» — въедливо спросил он себя, пытаясь развеять излишние предчувствия.

Совершенно неожиданная, несвойственная военным приказам и распоряжениям формулировка действительно заставила Хёттля задуматься: случайность ли? А некоторая ее расплывчатость, допускающая любую, самую сумасбродную, вольность в толковании, — еще и насторожиться. Она могла означать только одно: с момента предъявления сего удостоверения Скорцени становится, по-существу, полновластным представителем фюрера в Венгрии. И не только в ней. Территория и срок действия его полномочий фюрером тоже ограничены не были.

С планом переворота в Венгрии, с возможным арестом регента и членов его семьи Хёттль ознакомлен не был. Даже о самой идее такого переворота его никто не уведомил. Однако весть об ожидаемом появлении здесь Скорцени заставила его насторожиться: уж не похищением ли Хорти должен завершиться этот необъявленный визит в Цитадель?

«Но какова в таком случае лично моя роль в этой стране? — подумал он. — Не означает ли, что с появлением в Будапеште „первого диверсанта рейха” ты оказываешься не у дел? Даже если прямого отстранения от должности не последует?»

Восточный фронт уже неукротимо подступал к границам Венгрии, но до него все еще было далеко. И Хёттлю, при всей его известной храбрости, не хотелось быть переброшенным куда-нибудь в Карпаты, на борьбу с партизанами. Такая война — с атаками и карательными рейдами — была не для него. Как и «романтик войны» Штубер, не говоря уже о Скорцени, он предпочитал войну диверсионную, в которой по-настоящему чувствовал себя солдатом.

— Не сомневаюсь, штурмбаннфюрер, что в Будапешт вас привели обстоятельства чрезвычайной важности. — Хёттль аккуратно сложил бланк, положил его у кисти Скорцени и, усевшись в кресло за своим столом, выжидающе посмотрел на начальника отдела диверсий зарубежной разведки Главного управления СД.

— Что не трудно предположить. Если уж меня направил сюда сам фюрер! — гортанно изрек Скорцени, искоса, из-под бровей, окидывая Хёттля устало-снисходительным взглядом. Какие еще объяснения нужны были этому диверсанту, столь неожиданно и неправдоподобно перевоплотившемуся в старательного служаку?

Для Скорцени не осталось незамеченным, как резко побледнело худощавое, слишком удлиненное лицо Хёттля. И это его не удивило. В последнее время так бледнели многие офицеры СД, гестапо и абвера, не говоря уже об окопных офицерах вермахта, которым приходилось сталкиваться с ним.

Раньше, после похищения Муссолини, его появление в любой компании, в любом учреждении не вызывало ничего, кроме интереса и желания хоть немного побыть рядом с «героем нации». Вот он — Скорцени! Тот самый, совершивший то, что всем остальным казалось невозможным. Тогда, после бескровного освобождения из-под ареста верного союзника рейха дуче Муссолини, обер-диверсант рейха представал в роли античного героя, совершившего очередной «подвиг Геракла». К нему относились с таким же радушием, как относятся к прославившему свою страну олимпийскому чемпиону.

Но так было лишь после освобождения им Муссолини. Теперь же его воспринимали совершенно по-иному. После покушения на Гитлера и связанного с ним путча генералов, который Скорцени, имевший под своим командованием всего лишь каких-нибудь полторы сотни эсэсовцев, подавил с небывалой жестокостью, у многих чинов рейха прибытие «венца» начинало вызывать почти необъяснимый, инстинктивный страх. Словно этот человек мог вершить судьбы людей — всех без исключения, вплоть до самого фюрера, — по своему собственному усмотрению.

Впрочем, Скорцени подобное восприятие своей персоны не только не удручало, но и все больше нравилось. Он и в самом деле входил в роль вершителя судеб, все больше проникаясь духом избранности этой роли. Ее богоизбранности. И не страшило обер-диверсанта осознание того, что теперь на нем было слишком много крови. Не вражеской, нет, а своей, германской; крови многих известных генералов, крови старинных германских аристократических родов.

Да, кровь заговорщиков на его офицерском мундире Скорцени не страшила, как закоренелого палача не страшит кровь казненных им преступников. Ибо они — преступники, и судил их не палач, а суд.

Но и откреститься от гибели этих людей, от их имен и крови Отто Скорцени тоже не мог. Не в состоянии был.

Тем разительнее прозвучал для него вопрос начальника будапештского отделения СД, который словно бы прочитал его мысли:

— Надеюсь, ваш приезд в этот город не связан с продолжением операции «Валькирия»[71]?

И лишь теперь Скорцени понял, почему его встречают в Будапеште с такой тревогой. Тут решили, что, расправившись с заговорщиками в Германии и во Франции, «самый страшный человек Европы» решил почистить ряды германцев в Венгрии.

Скорцени нарочно не спешил с ответом, и когда его молчание затянулось до угрожающего неприличия, у Хёттля вконец сдали нервы.

— Неужели этот разожженный Штауффенбергом огненный кошмар заговора все еще продолжается? — взволнованно спросил он.

— Вижу, вы тоже наслышаны о нем, о заговоре, штурмбаннфюрер?

— Не более чем наслышан.

— Странно, а должны были иметь четкое представление о действиях местных заговорщиков, особенно об их связях с окружением регента и Салаши.

— Следует предположить, что до Венгрии заговорщики не дотянулись. И не удивительно, здесь ведь не было германских войск, да и сейчас их немного. И потом, у нас, к счастью, не обнаружилось генерала фон Штюльпнагеля, поскольку он оказался во Франции, в роли командующего войсками.

Хёттлю понадобилось немало мужества, чтобы произнести эти слова покаянного смирения с надлежащим спокойствием. Он прекрасно понимал, какой это риск — вызвать у «венца» хоть искру подозрения. Правда, они давно знакомы со Скорцени. Но ведь среди тех, кого в день подавления заговора хватали в штабе армии резерва на Бендлерштрассе, тоже было немало людей, которые давно ходили в хороших знакомых Кальтенбруннера, Шелленберга, Гиммлера и даже фюрера. Однако хватал их все тот же Скорцени.

— До «Валькирии» в Будапеште дело не дойдет. Здесь операция будет называться по-иному, — по-своему «успокоил» начальника службы безопасности Отто Скорцени. — Но причина обеспокоенности Гитлера все та же — заговор.

— Не может быть!

— Да-да, заговор, Хёттль!

— Еще один? Теперь уже здесь, в Будапеште?! — еще больше побледнел Хёттль, приподнимаясь. Карандаш, который он машинально взял со стола, мелко дрожал.

— Именно здесь. Поэтому отныне все подчиненные вам, штурмбаннфюрер, службы, все эсэсовские и прочие дислоцированные в столице Венгрии и в ее окрестностях части переходят в мое полное подчинение.

На какое-то время Хёттль впал в глубокое безучастие, прежде чем изрек:

— То есть вы хотите создать особую, будапештскую, оперативную группу?

— Вы — штабной гений, Хёттль. Именно «особую», именно «оперативную». Это должно звучать и взбадривать, не так ли?

— Но приказу о создании подобной группы обязательно следует придать определенную цель.

— Естественно.

— И в чем она заключается?

Скорцени слегка поколебался.

— Пока лишь только в создании самой группы, — так и не решился он раскрыть истинную причину своего появления на берегах Дуная.

Хёттль по-лошадиному помотал головой, делая вид, что в ней что-то там проясняется.

— Что я должен делать, чтобы помочь вам?

— Для начала позаботьтесь, чтобы мой приказ о создании такой, лично мне подчиненной, группы стал известен всем командирам германских частей в Венгрии. Но пока что только им, и никому больше. И вообще, Хёттль… У нас мало времени. Зато ужасно много работы. Вы должны догадываться, каких именно вестей ждет сейчас из Будапешта фюрер.

— Я догадываюсь, Скорцени, — солгал Хёттль. Однако главное заключалось не в этом.

Если бы это свое «много работы» Скорцени произнес немного раньше, оно заставило бы начальника службы безопасности содрогнуться. Но теперь, когда он понял, что второй смертельный раунд «Валькирии» отменяется, все выглядело по-иному.

Скорцени сказал, что их ждет много работы? Хёттлю это было так понятно. Но главное, что эти слова прозвучали, как изречение индульгенции, как уверение в том, что на сей раз его, Хёттля, имени в числе врагов рейха не оказалось. Пока что не оказалось.

3

Это была их прощальная прогулка. Завтра генерал Власов возвращался в Дабендорф[72], чтобы заниматься сотворением армии.

Однако в этот раз они не стали подниматься на холм, соседствующий со спальным корпусом санатория, а обогнули озеро по его северному берегу и по едва приметной тропинке поднялись на небольшой перевал, представлявший собой кратероподобную, поросшую короткой густой травой поляну. Такими горными «полонинами» Андрею приходилось любоваться в Карпатах, когда его Четвертый механизированный корпус дислоцировался — в канун войны — неподалеку от Львова. Он, сын равнин, был поражен красотой гор, вершины и перевалы очаровывали его своей таинственностью, а горные долины казались отрезанными от цивилизации затерянными мирами.

Власов использовал любую возможность для того, чтобы вырваться в какой-нибудь из горных районов Карпат, а возвращаясь в часть, всякий раз говорил себе, что, выйдя в отставку, обязательно поселится где-нибудь в предгорье, на краю гуцульского села. Странно, что Альпы такого желания у него не вызывали. Может быть, потому, что это уже были чужие горы, в чужой стране. Впрочем, не исключено, что здесь, в этих горах, ему суждено остаться навсегда.

По одну сторону перевала вырисовывались чаша озера и строения санатория, по другую — крохотная, затерянная в горном ущелье деревушка с островерхими черепичными крышами и миниатюрной кирхой, возведенной на столь же миниатюрном, огибаемом голубоватой лентой речушки холме.

Несколько минут Власов стоял на краю обрыва, с которого открывался вид на деревню, не в силах оторвать взгляда и не осознавая, что впал в некое полузабытье. Ничего более прекрасного, чем то, что представало сейчас перед ним, генерал попросту не видел.

— Не знаешь, как могло случиться, что до сих пор я ни разу не поднималась сюда, Андре? — напомнила о себе Хейди, опираясь на его руку и потираясь лбом о его предплечье.

— Тебе попросту неудобно было возноситься к этой красоте без меня.

— На сей раз ты почти прав, Андре, что в личных делах случается с тобой крайне редко.

— Просто вы чаще стали признавать это, Хейди.

— Может быть, судьба действительно готовила меня для встречи с тобой, оберегая от всего, что могло развести нас по разным дорогам; всего того, что я могла бы познать прежде, чем познала тебя.

— Опять фантазии?

— Не знаю, никогда раньше я не только не была суеверной, но и сколько-нибудь религиозной. Теперь же ощущаю, что неотвратимо скатываюсь к мистике. Тобой, советским атеистом, это будет восприниматься как нечто ужасное. Я не права?

— …Что случается с тобой крайне редко, — отшутился Власов.

— Я и это прощаю вам, генерал генералов, — доверчиво улыбнулась Хейди.

И, уже в который раз, Власов сказал себе: «А ведь эта женщина действительно влюблена в тебя! Независимо от того, произошло ваше знакомство случайно, лишь по дружеской услуге Штрик-Штрикфельдта, или же по замыслу каких-то чинов СД. Она влюблена в тебя почти так же, как ты влюблен в нее, и с этим придется считаться».

— «…И это»? Что именно? За мной числится еще что-то? Успел провиниться?

— Еще как!

— Уже после помолвки?

— К вашему счастью, мой генерал генералов, — игриво пощелкала Хейди кончиком языка, — вы провинились «до».

— Но уже после знакомства с вами?

— Конечно же, до него, иначе не состоялось бы и нашей помолвки.

— И оправдания, прощения не будет?

— Оправдание и прощение — совершенно разные понятия.

— Почему?

— Оправдать — еще не значит простить. Можно оправдывать поступки человека, но не прощать их, а можно простить, так и не оправдав.

— Интересная мысль, — едва слышно проговорил генерал, а про себя добавил: «После этой войны множество людей, в советской России живущих, смогут понять твое предательство, вот только многие ли из них смогут это предательство оправдать и простить?»

— Многое зависит еще и от того, в чем суть прегрешения, и способны ли мы подобные прегрешения прощать. — Хейди привстала на носках и потянулась к нему руками, губами, всем телом, словно бы пыталась не просто дотянуться до губ мужчины, но и воспарить вместе с ним над горным перевалом, над всей этой горной страной.

Они целовались долго и упоительно, словно прощались навсегда, или же, наоборот, вновь встретились, чтобы никогда больше не расставаться. И дарили они свои поцелуи, стоя на самом краю сыпучего обрыва — как могут целоваться только насмерть влюбленные самоубийцы, решившие уйти из жизни вот так: вместе, в объятиях; или как неисправимые фаталисты, твердо уверовавшие, что судьба превыше случая и превыше их бессмысленного бесстрашия.

— Но вы напрасно считаете, мой генерал генералов, что страстный поцелуй станет вашим оправданием.

— Не оправданием, а приговором.

— Что значительно ближе к истине.

Только теперь Андрей вдруг понял, что за намеками Хейди скрывается нечто более серьезное, нежели игривое дурачество. Чувствовалось, что женщина порывается сказать ему что-то очень важное, перейти к какому-то серьезному разговору, к которому она готовилась давно и ответственно.

Хейди и в самом деле резко как-то сомкнула у него на шее руки, еще на какое-то мгновение всмотрелась в его глаза, — предусмотрительно сняв перед этим его очки, — и, так же резко освободив мужчину, отошла к черневшему посреди поляны огражденному валунами кострищу.

— Сразу же после нашего с вами знакомства мне совершенно случайно — подчеркиваю: совершенно случайно — стало известно, что в плен вы сдались вместе с одной прелестной русской. Наврали, конечно?

— Почему же? Так оно и было.

— Вроде бы из простолюдинов, штабная повариха, но приближенная к вам, генерал генералов. Не в меру приближенная. Тоже наврали?

«Ну, началось! — возмутился про себя Власов, подозрительно долго протирая платочком и без того чистые стекла очков. — Нашла когда и о ком вспоминать! Узнала, видите ли, „совершенно случайно”! Сказала бы: „Из досье, которое мне предоставили лейб-гвардейцы из гестапо”, — и весь разговор».

— В последние дни моих блужданий по лесу ко мне случайно прибилась небольшая группа окруженцев. Среди них была и штабная повариха. Потом одни погибли в стычках, другие рассеялись по лесам. В общем, все, конец, в стремени, да на рыс-сях…

— Все исчезли, а повариха почему-то осталась… — притворно вздохнула Хейди, артистично разводя руками.

— Все верно: повариха осталась.

— Это ж как надо было довоеваться командующему целой армией, чтобы все его солдаты разбежались? Чтобы из нескольких тысяч солдат не осталось ни одного, который бы решил до конца сражаться рядом с вами. Ни одного, даже адъютанта или какого-нибудь завалящегося штабного посыльного. И только до конца преданная генералу штабная повариха… Только она, как вы любите выражаться, генерал, «на р-рысях» примчалась к вам.

— Так случилось, и ничего тут не поделаешь. Кстати, только благодаря этой женщине мне удалось довольно долго скрываться от германских патрулей и карательных отрядов. А главное, не умереть от голода.

— А зачем вы скрывались от германских патрулей? К своим вы не прорывались, поскольку боялись их сильнее германцев. У германцев вас мог ожидать плен, а в НКВД вас ждала только пуля для бездарного, предавшего свою армию и свою родину генерала. Причем пуля по личному приказу Сталина. А подобный приказ «вождя всех времен и народов» для вас сам по себе страшнее пули. Опять ошибаюсь?

— Мне не понятна ваша агрессия, Хейди? Что произошло, на р-рысях?

Власов лукавил. На самом деле ему все было понятно. Прежде всего ему было понятно, что только сейчас, только в этой «сцене над обрывом» перед ним представала та, настоящая, Хейди, которой уже не нужно было играть кого-либо, кроме как саму себя, истинную. Сразу же исчезли и обращение «мой генерал генералов», и ее вера в него как в защитника Москвы; и восхищение им как создателем Русской освободительной армии.

Хейди-бонапартши больше не было; перед ним во всей своей оголенности представала озлобленная собственной подозрительностью, склочная, сволочная, готовая утопить его в своей собственной ревности баба. Зря, что не русская, а германская.

— В партизаны вы, генерал, тоже не подавались. Ведь могли же вы из остатков своих подразделений, из оставшихся в живых солдат и офицеров, причем даже из добровольцев, создать настоящий партизанский отряд. Наподобие тех, которые были созданы десятками советских офицеров, тоже оказавшихся в окружении. Однако вы этого не сделали.

— Не сделал, — упавшим голосом признал Власов. — Я много чего в те дни не сделал.

…Как признал генерал и то, что в эти минуты Хейди задавала те же вопросы, которые ему — живому или мертвому — будут задавать со временем тысячи других людей. В том числе и тех, что уцелели во время разгрома его армии.

— Тогда почему вы скрывались от германских патрулей? Какой в этом был смысл?

— Просто пытался спасти себя и ее.

— Спасти? Зачем?! Чтобы предстать перед командующим армейской группой «Север» и командующим 18-й армией вермахта генералом Линденманном в сопровождении штабной поварихи? Не имея при себе даже адъютанта? Хотите сказать, что у вас не нашлось для себя пистолета или какой-либо в лесах завалявшейся винтовки с последним патроном? И это говорит боевой генерал?! Понимаю, отправлять на смерть тысячи своих солдат, распинаясь при этом об исконной храбрости русского солдата и жертвах во имя родины — это одно, а самому решиться принять достойную смерть — это другое?

Если Хейди и решила умолкнуть, то лишь для того, чтобы выслушать своего пристыженного, обескураженного Андре. Вот только вел себя генерал-окруженец в эти минуты точно так же, как вел себя в последние дни гибели своей армии: не решаясь ни сдаться на милость победителя, ни прервать свой скорбный путь военного позора выстрелом чести.

Молчание его затягивалось, однако эсэс-вдова не собиралась торопить его.

— Так меня еще никто не допрашивал, — наконец пробормотал Власов.

— Вас еще вообще не допрашивали, бывший командарм. К сожалению, вы все еще не поняли этого. Генерал-полковник Линденманн вообще принял вас по-рыцарски как почетного гостя. В Винницком особом лагере для военнопленных вас не допрашивали, а, заискивая, вербовали. Для гестаповцев доступ к вам перекрыт Гиммлером, СД вас пока что не трогает, выжидая, как вы будете вести себя дальше.

— Вы правы, — бессильно сжал свои жилистые кулаки генерал, осознавая, что по-русски послать сейчас эту эсэс-вдову и уйти — он уже не в состоянии.

Разрыв с Биленберг вызвал бы настоящий горный обвал неприятностей, который привел бы к краху не только его самого как командарма РОА, но и создаваемой им армии. Все зашло слишком далеко. Эта германка, вероятно, единственная возможность установить хоть какое-то, хоть иллюзорное равновесие между безысходностью предателя России и столь же безысходной позой ее освободителя.

— Вы хоть помните, как ее звали, эту вашу повариху, наш непобедимый генерал?

— Да черт ее!.. — попытался было отмахнуться Власов, однако, наткнувшись на ироничный взгляд по-цыгански темных, прищуренных глаз Хейди, решил не рисковать. — Кажется, Марией. Какое это имеет значение? И вообще, может, хватит о ней.

— Так вот, напомню, что звали ее Марией Вороновой, — «В» у нее прозвучало как «Ф» и получилось «Форонофой», — теперь это уже установлено абсолютно точно. Я специально попросила своего знакомого из СД составить для меня небольшое досье этой… поварихи. Очень жаль, что не решилась спросить о ней сразу же, как только познакомились. Вернее, после того как узнала о существовании этой, как ее называли между собой офицеры в ставке командарма Власова, «походно-полевой генеральши», — поспешно уточнила эсэс-вдова. — Это сразу же облегчило бы поиски ее самой.

— Поиски кого?! Вы что, попросили сотрудников СД найти эту… Воронову?

— Представьте себе, мой генерал генералов. Только не «эту Воронову», а ту Воронову, которая до конца осталась верной вам в этих ваших русских болотах и которой вы обязаны спасением своей никчемной, с точки зрения офицерской чести, жизни.

— Но зачем вам это понадобилось?!

— Ответ вам прекрасно известен. Чтобы знать, что она собой представляет, и куда забросила ее судьба пленницы.

— Да на кой дьявол она вам нужна, Хейди?! После пленения мы с ней никогда больше не виделись.

— Только потому, что вы, мой генерал генералов, сами не смогли, или, точнее, не решились, отыскать ее. Что-то сдерживало вас, что-то смущало. Очевидно, собственная неопределенность в стане германского генералитета. К тому же опасались за ее жизнь. Побаивались, как бы ваш интерес к ней не погубил эту женщину.

— Понятно, теперь погубить ее решили вы, фрау Биленберг, — не заметил, как перешел на официальный тон Андрей, — Похвальное занятие.

— Я не давала повода так ополчаться против меня, Андре, — неожиданно мягко, почти вдумчиво, предупредила его СС-вдова. — Если хотите, могу организовать встречу с ней. Отдельный номер с луной в ночном окне не гарантирую, но засвидетельствовать свое почтение во время пятнадцатиминутной беседы — это вам будет позволено. Так что прикажете организовывать свидание?

— Не время сейчас об этом, не время, Хейди, — нервно потряс поднятыми вверх кулаками Власов. — Сейчас мне нужно думать о создании Русской освободительной армии. Причем мы уже, кажется, договорились, что РОА — это наша общая цель.

— Успокойтесь, генерал генералов, все, что было только что сказано нами, с нами же и остается. Не скрою, я безумно приревновала вас, открыв для себя, что, оказывается, я ужасно ревнивая. Своего убиенного мужа я никогда и ни к кому так не ревновала. Наоборот, время от времени ему самому давала основания ревновать меня. Впрочем, это уже иная тема, — уже совершенно миролюбиво молвила Хейди, направляясь назад к санаторию. — Однако не выплеснуть наружу всего того, что накопилось в оскорбленной женской душе, — я тоже не могла.

Почти всю дорогу назад они шли молча, однако Власов чувствовал, что в этом молчании угасают последние искры ссоры и возрождается примирение. А ведь еще несколько минут назад ему казалось, что ссора зашла слишком далеко и возвращение к былой идиллии невозможно.

— Мне бы не хотелось, чтобы эта женщина пострадала, — решился нарушить это молчание генерал Власов уже в нескольких метрах от главного корпуса санатория, совсем недавно переименованного в «Горную Франконию». — Причем совершенно невинно.

— Ну, не думаю, чтобы так уж невинно. Грех за ней все-таки водится.

— И все же прошу вас, Хейди…

— Не надо уговаривать, мой генерал генералов, — почти с нежностью произнесла германка. — Если бы я намеревалась казнить ее, то давно казнила бы. Пока же, наоборот, попросила своих друзей из СД и гестапо, насколько это возможно, облегчить ее участь.

4

Выйдя из отеля «Берлин», Фройнштаг зябко поежилась и осмотрелась. Справа и слева от входа, за широкими, едва различимыми отсюда белыми дорожными полосами, чернели ряды машин. Фары погашены, ни одного огонька в салонах. Пространство между стоянками тоже казалось безлюдным, и лишь слабо освещенная улица, начинающаяся за двумя неяркими фонарями, еще подавала кое-какие признаки обетованности. Однако унтерштурмфюрера СС она сейчас не интересовала.

В четырех кварталах от «Берлина», в небольшом особняке, притаившемся внутри огромного, подступающего к Дунаю, квартала, ее ждала девица по имени Юлиана, которая считалась «первой любовницей» предводителя местных фашистов Ференца Салаши. Лишь немногие знали, что под именем аристократической проститутки Юлианы с кличкой Юлиша скрывалась баронесса Юлиана фон Шемберг. Истинная аристократка по своей родословной и истинная проститутка по своему воспитанию и своим наклонностям.

Иное дело, что проституткой она была не то чтобы чрезмерно дорогой, но очень разборчивой, предпочитая видеть в своем ложе только аристократов, пусть даже безденежных и основательно разорившихся. И никто не мог заставить ее повести к себе на квартиру какого-то пройдоху-уголовника, сколько бы денег тот ни обещал выложить за «пламенную» ночь.

По просьбе обер-диверсанта рейха Фройнштаг обязательно должна была встретиться с ней, причем не только для того, чтобы немного посудачить о превратностях женской судьбы вообще и судьбы любовницы всякой знаменитости в частности. Руководителю диверсионной службы СД важно было знать, что собой представляет эта девица. А главное, Скорцени рассчитывал, что, подружившись, Фройнштаг и баронесса фон Шемберг станут агентами-связниками между ним и новоявленным «фюрером Венгрии».

— Представляю себе, сколько желчи вы умудритесь вылить на все мужское племя во время этих своих посиделок, — иронично заключил штурмбаннфюрер, благословляя ее на это свидание.

— Для этого вам следовало бы направить к ней одну из своих официальных любовниц, — ревниво огрызнулась Лилия.

— Что я и делаю.

Все их сексуальные страсти улеглись, и теперь они лежали в широкой старинной постели, в одной из явочных мюнхенских квартир, которые СД специально держала для того, чтобы в ней могли отсиживаться прибывающие из-за рубежа секретные агенты. Сюда же должны были доставлять захваченных дипломатов и прочих иностранцев для допросов, вербовки, а, если возникала такая необходимость, то и уничтожения. Для этого из квартиры имелся прямой ход в большое, в скальном грунте выдолбленное подземелье.

— Я к вашим официальным любовницам не принадлежу, — медленно, почти по слогам, объясняла ему Фройнштаг, после каждого слова впиваясь своим коготком в его широкую, выпуклую грудь.

Она лежала на животе, наискосок к Отто, упираясь подбородком в одно из его ребер. Это была любимая постсексуальная поза Фройнштаг, благодаря которой, в зависимости от «заслуг» мужчины, она могла, то ли благодарственно целовать его в грудь, то ли мстительно выпускать свои коготки. Что она сейчас и делала. Причем со всей возможной старательностью и со всем возможным сладострастием вампирши.

— Это вы так решили, Фройнштаг?

— Если иногда, исключительно из жалости к вам, я и позволяю себе прибегнуть к походному варианту интимных развлечений, — все глубже загоняла она коготок своего указательного пальца в тело обер-диверсанта рейха, — то вовсе не потому, что страдаю по вас.

— Что же тогда бросает вас в объятия этого неверного, шрамами изуродованного головореза? — Скорцени давно привык к коготкам Фройнштаг и воспринимал их как некое подобие массажа.

Эта женщина по-настоящему нравилась Отто. Иное дело, что она была не единственной, кто ему нравился. Однако ни с одной из них штурмбаннфюрер не провел столько благостных любовных ночей, ни с одной так не упивался женской плотью, как с Фройнштаг, — и никуда от этого не деться.

— Шрамы здесь ни при чем, — сразу же заметила Фройнштаг.

— Знаю, что к моим шрамам вы всегда относились трепетно, — сознался Скорцени. — В отличие от многих других женщин, которых эти телесные рубища то ли напрочь отталкивали, то ли заставляли брезгливо морщиться.

— Неужели случались и такие?! — притворно ужаснулась Лилия. — Не уважать такие шрамы! Какое неблагоразумие!

— А как вы объясняете свое собственное отношение к моим шрамам, Фройнштаг?

— Шрамы, Скорцени, — то единственное, что все еще осталось от вас.

— Шрамы — это все, что осталось от меня?! — буквально взревел Скорцени, однако попытку приподняться в постели, женщина пресекла самым решительным образом, буквально навалившись на него.

— Разве я осмелилась так сказать? — рассмеялась Лилия, продолжая удерживать его в постели.

В первые дни их знакомства, после сексуальных услад, Скорцени сразу же старался оставить постель, чтобы как можно скорее уйти. Но очень скоро Фройнштаг поняла, что это у него такое, чисто психологическое, отторжение, и стала постепенно приучать к тому, что, насладившись женщиной, не обязательно сразу же оставлять ее. Можно несколько минут полежать неподвижно, успокоиться, выйти из того, что одна знакомая Лилии медичка называла постсексуальным трансом, и потом спокойно поговорить.

Теперь Фройнштаг очень дорожила этими минутами, дорожила общением со своим «мужественным мужчиной». Ну а язвительность… Этого у нее не отнимешь, особенно когда накатывается чувство ревности. Когда оно буквально захлестывает.

— Не забывайтесь, Фройнштаг, — предупредил ее тем временем Скорцени. — Накажу не только как женщину, но и как подчиненного. Это ж надо придумать такое: единственное, что от меня осталось — это шрамы!

— …Что осталось от вас, но того, настоящего. Но ведь именно за это я и ценю ваши шрамы. Не вас, заметьте, а ваши шрамы. Кстати, я — одна из немногих женщин, которая знает, что на самом деле это шрамы не боевые, и что вы специально подставлялись в пьяной драке своим студенческим дружкам, чтобы, оставляя на вашем личике шрамы, они делали вас воинственнее.

По тому, как надолго умолк Скорцени, женщина поняла, что вторглась, буквально врубилась своими словесами в то святое из его гонора, во что вторгаться никому не позволено, даже ей. И теперь Фройнштаг оставалось лишь рассчитывать на снисхождение обер-диверсанта, зная, что в нескольких предыдущих случаях он действительно оказывался снисходительным, хотя тогда ее тоже слишком «заносило».

— Вы безжалостны, Фройнштаг, — камнедробильно взорвался он своим рокочущим басом. — Убийственно безжалостны.

— Но заметьте, что тайну появления ваших шрамов я не разглашаю, а сами шрамы чту, как обычно чтят ритуальные шрамы индейских вождей.

— Шрамы, которые вы оставляете на душах мужчин, всегда глубже и кровавее, нежели все те, которые они получают в боях и студенческих драках.

«Если у него хватило духу на столь сложную философскую руладу, значит, простил!» — коварно вычислила Фройнштаг, усмехаясь про себя. Уж она-то характер Скорцени знала.

— И потом, я не понял, что же бросает вас в объятия такого, небоевыми шрамами разувеченного, негодяя, — все еще не угомонился Отто, слишком уж Фройнштаг задела его за живое.

— Я могла бы ответить, что в объятия меня бросает ваша притягательность, ваше мужество, наконец, моя девичья влюбленность в вас. Но ведь всякое упоминание о моей влюбленности вы уже не приемлете.

— Приемлю, но с трудом.

— В таком случае наслаждайтесь моим предельно простым и единственно доступным вам, Скорцени, объяснением: в ваши объятия меня бросает, ну, скажем, жестокая, казарменная потребность плоти — только и всего.

— «Казарменная потребность плоти» — это убедительно. В таком случае остался еще один вопрос, к которому вы точно так же неосторожно подвели меня: кого вы имели в виду, говоря о моих любовницах?

— Мне ли знать имена всех их?! Княгиню Марию-Викторию Сардони, например.

— Княгиню Сардони, говорите? Неожиданная мысль. Спасибо за подсказку.

И когда Скорцени мрачно призадумался, Лилия сразу же занервничала, понимая, что сейчас он решает для себя: не отменить ли визит в Будапешт Фронштайн, чтобы чуть позже послать вместо нее княгиню Сардони?

Лилия настолько допускала возможность подобного решения, что всерьез забеспокоилась: от Скорцени можно было ожидать чего угодно.

— Нет, Сардони — не совсем то… — наконец, спасительно пробормотал Скорцени.

— Я бы выразилась точнее: Сардони «вообще не то».

— Не пытайтесь разозлить меня, Фройнштаг. Если я сказал, что «не совсем то», — имелось в виду, что Мария-Виктория слишком тесно связана с английской разведкой. К тому же, насколько мне известно, сейчас она в Италии. При иных обстоятельствах княгиня вполне способна была бы заменить вас.

— Я-то подумала: вы попросту испугались, что княгиня затмит красотку Юлишу и займет ее место в гареме Салаши. А ведь новоявленный фюрер нужен вам с незамутненными любовью мозгами, разве не так?

Этот странный диверсионно-дипломатический диалог их все еще происходил в комнате, где их никто не прослушивал. А постели, которые они время от времени освящали своим любовным по́том, становились свидетелями и не таких словесных дуэлей.

Вспомнив, что она отправляется на задание, причем весьма серьезное, Фройнштаг решила чуть притупить свое жало, или, по крайней мере, уменьшить содержание в нем яда.

— Кажется, вы упомянули о связях княгини Сардони с английской разведкой, — тон ее стал серьезнее, и это несколько успокоило Скорцени. А то он действительно начал подумывать, не отложить ли ему визит «фрау Вольф, супруги доктора Вольфа», как значилась по паспорту его СС-спутница, — в Будапешт. Своей агрессивностью она могла сразу же и навсегда отпугнуть от себя Юлишу.

— Прикажете тотчас же арестовать ее?

— Для начала как можно реже упоминать ее имя. Во всяком случае, в моем присутствии.

— Если вы и впредь будете злословить, Фройнштаг, мне не останется ничего иного, как лично отправиться к баронессе Юлиане фон Шемберг. Надеюсь, эта перспектива сразу же придаст вам энтузиазма.

Фройнштаг мгновенно присмирела. Соперниц, любых, она по-прежнему опасалась куда больше, нежели вражеских пуль. Пусть даже отправленных.

— Мне бы не хотелось этого, штурмбаннфюрер, — кротко призналась она. — Говорят, эта венгерка — самая настоящая брюнетка. То есть я имею в виду не крашенная.

— Ну и что?

— А то, что брюнетки — как раз в вашем венгерском вкусе.

— Что-то не замечал. До сих пор выбирал по форме бюста. Иногда — по конфигурации ног.

— В ногах вы, Скорцени, как раз ни черта не смыслите, — вновь вселился в нее бес язвительности. — Абсолютно ни черта.

— В таком случае вам нечего тревожиться, Фройнштаг. С ногами у вас всегда будет все в порядке. Очевидно, в свое время я попросту не рассмотрел их хорошенько. Что же касается брюнеток, то ведь мы в Венгрии. Здесь каждая вторая — брюнетка.

— Иначе с какой стати я бы так нервничала?

5

Лилия попыталась приподняться, чтобы дотянуться до лежащей на столике пачки сигарет, но Скорцени придержал ее, заставил улечься на подушку и вновь припал губами к груди. Иногда Лилии казалось, что он даже не догадывается, какое наслаждение доставляет ей этими своими поцелуями. А то бы не осыпал ими столь часто и усердно. Из вредности не осыпал бы, чтобы досадить.

— Кстати, о шпионках, английских и прочих… — все же сумел оторваться от ее тела Скорцени. — Есть подозрение, что эта наша баронесса Юлиша тоже подослана к будущему вождю венгров.

— Даже если бы у нас не появилось абсолютно никаких доказательств этого, все равно подозрение в «подставе» осталось бы первым грехом, в котором ее стоило бы заподозрить, — согласилась с ним Фройнштаг.

На сей раз ласки продолжались недолго, но Лилию это не смутило. Главное, что Скорцени заговорил о том, что ей следовало знать, отправляясь на свидание с любовницей венгерского нациста.

— Надо бы попытаться основательно прощупать ее.

— У вас этот процесс — «щупания», — мелко съязвила Фройнштаг, — получился бы эффектнее. Но если подойти к проблеме всерьез… Она может знать, кто я на самом деле.

— Каковыми бы ни были ее источники, во время общения вы будете оставаться для нее всего лишь безвестной фрау Вольф. Не очень-то конспирирующейся разведчицей, действующей по поручению «высоких германских сфер».

— Лучше было бы, если бы она открыла это для себя постепенно.

— В какой-то степени ей помогут сделать это. Обычная утечка информации. Официально вы, конечно, предстанете перед ней как жена доктора Вольфа, и тоже архитектор по профессии, увлеченная старинной архитектурой Будапешта.

— Тогда что же должна открыть для себя в этой девице я?

— Склонность к дружбе, — улыбнулся Скорцени. — Бескорыстной, женской, всепоглощающей.

— Что-то я никогда раньше о таковой не слыхивала: «бескорыстной и всепоглощающей…».

— Случается иногда, случается, — успокоил ее Скорцени.

— Тогда на всякий случай поклянитесь, что она не лесбиянка, — не то шутя, не то всерьез потребовала Фройнштаг.

— Вот этого я не знаю, — недовольно проворчал Скорцени. — Почему я должен интересоваться еще и нижним бельем баронессы, а также способами удовлетворения ее низменных страстей? Кстати, почему это вас так встревожило? Никогда раньше женщины с подобными склонностями особой тревоги у вас не вызывали.

— На что-то намекаете?

— Выясняю ситуацию, поскольку о своих агентах обязан знать все.

— В Библии по этому поводу сказано, что всему свое время, а всякому древу — свой плод. Считайте, что я через свои женские изыски уже прошла.

— А ведь если оставить в покое вас, Фройнштаг, и вернуться к баронессе Юлише… Это хорошо, что вы задались вопросом о ее лесбиянстве. Я почему-то не обратил особого внимания на то, что Ференцем Салаши она увлечена не более, чем его супругой… Или же у вас иное мнение на сей счет, а, Фройнштаг?

Только сейчас Лилия вспомнила, что ведь о ее «лесбийской пытке» княгини Марии-Виктории Сардони в бассейне на вилле «Карпаро» Скорцени тоже давно известно. Не говоря уже о ее «невинных секс-забавах» в те времена, когда она в течение незначительного времени проходила стажировку и испытание в качестве охранницы в концлагере. И поняла, что продолжение лесбийской темы, в любых нюансах, не в ее интересах.

— Супруга Салаши может оставаться для нее всего лишь надежным источником информации. И вообще, я вынуждена открыть вам одну великую тайну: далеко не всякое сближение двух женщин завершается лесбиянскими оргиями. Порой возможность поболтать, посплетничать и поделиться своими подвигами на любовном фронте куда дороже для нас, чем бесплодные лесбиянские потуги.

— Кто бы мог предположить?!

— Ладно, штурмбаннфюрер, считайте, что вы меня убедили. Кроме всего прочего, выясню и эти подробности. Но главное, попытаюсь завязать дружбу с Юлишей, дабы найти подходы к самому Салаши, — жестко пообещала Фройнштаг в обмен на молчание по поводу «концлагерных невинностей».

— Теперь добиться этого будет значительно легче, нежели потом, когда Салаши уже возомнит себя фюрером Великой Венгрии.

— Согласна.

— Мы же будем прикрывать вас, пытаясь проследить, кого эта секс-баронесса наведет на наш след. — Скорцени выслушал смех Фройнштаг, которой очень понравилось определение «секс-баронесса», и добавил: — И кто этих людей будет интересовать больше: я или вы?

— По-моему, сейчас их больше всего интересует положение контр-адмирала Хорти. Если секс-баронесса действительно связана с англичанами, то ведь судьба регента для Лондона так же небезразлична, как и судьба самой Венгрии.

— Вопрос в том, к чему эта встревоженность судьбой Венгрии может в реальности привести англичан.

— В любом случае, они попытаются спасти Хорти и помочь ему удержаться в кресле правителя. Мало того, они уже уверены, что в ближайший месяц Германия останется без последнего своего боеспособного союзника.

— Хоть в какой-то степени боеспособного, — угрюмо подтвердил Скорцени. — В общем-то мы с вами диверсанты, Фройнштаг. И мне не очень по душе то, что приходится отбивать хлеб у разведки и контрразведки… Но что поделаешь? Да, кстати, в ходе операции никогда не забывайте, что на самом деле Юлиша — это баронесса Юлиана фон Шемберг. Она может напомнить об этом самым нелицеприятным образом.

— Мне известно, что аристократки обладают способностью вспоминать о своем высокородном происхождении в самые неподходящие минуты, — ответила Фройнштаг, вновь возродив в своей памяти княгиню Марию-Викторию Сардони.

* * *

Однако все это — и Мюнхен, и явочная квартира СД, с обер-диверсантом в старинной, безмерно широкой, традиционно баварской кровати, — уже осталось в прошлом. Лилия только что вышла из будапештского отеля «Берлин», и впереди ее ждала встреча с Юлишей, с венгерской столицей, с агентами венгерской контрразведки и с людьми, приближенными ко двору регента Хорти.

Уже давно должно было появиться ее прикрытие в облике сотрудника СД Гольвега, однако оно почему-то опаздывало. Обычно подобное опоздание или какой-то иной сбой предвещало неудачу, но пока что Фройнштаг не хотелось предаваться черным пророчествам; предпочитала витать в романтическом тумане безвестности.

Авантюристка по самому характеру своему, по самой своей природе, Фройнштаг уже ощущала приближение опасности и дыхание очередной авантюры. Лилия любила такие моменты — когда операция только разворачивалась, когда можно было дать волю фантазии и когда очередная акция напоминала захватывающую книгу, о которой уже наслышана, но которую еще только следовало прочесть.

«…Но пока что тебе всего лишь предстоит увидеть, что собой представляет любовница Салаши», — мысленно молвила Фройнштаг, прерывая цепь «постельных» воспоминаний, предаваться которым она любила только в тех случаях, когда они были связаны с пребыванием в этой постели обер-диверсанта рейха.

Это были особые встречи, особые часы, проведенные с мужчиной, с которым она согласна была провести всю оставшуюся жизнь. Правда, Скорцени не мог догадываться, что, чем дольше они с Фройнштаг были знакомы, тем воспоминания эти все больше отдалялись от греховных утех и все больше тяготели к воспоминаниям об их беседах.

Независимо от того, завершалась ли очередная встреча каким-либо конкретным заданием, или же обычным, до обидного сдержанным, прощанием Скорцени, — она всегда вспоминала потом, что и как именно он говорил, как отзывался, как наставлял ее и как отшучивался. Фройнштаг теперь понимала тех молодых диверсантов, которые тянулись к «человеку со шрамами», старались быть похожими на него и пытались подражать во всем: от поведения во время операции, до рокотания его гортанного баса и клокочущего смеха. То же самое стало происходить и с ней. Если раньше она предавалась лишь сугубо женским сексуальным бредням, то теперь все чаще прибегала к воспоминаниям диверсанта, влюбленного в своего учителя.

Именно так все и выглядело в эти минуты. И хотя с момента их любовных утех в Мюнхене прошло уже немало времени (в Будапешт они прибыли ранним утром и предаться библейскому греху еще не успели), Фройнштаг по-прежнему жила ими. Вот и сейчас она, сцену за сценой, прокручивала весь свой последний постельный спектакль до малейших подробностей: что он сказал, как возмутился, и как она безбожно зарывалась, пытаясь погасить на его нервах свою собственную ревность и неуверенность.

Фройнштаг немного смущало то, что приходилось вторгаться в любовную связь другой женщины. Еще не будучи знакомой с Юлишей, она уже чувствовала к ней какое-то расположение, возможно, вызванное обычной женской солидарностью. Фройнштаг не знала, как будет складывать знакомство с первой леди «первого наци» Венгрии. Но сам тот факт, что ей придется шпионить за секс-баронессой, уже вызывал у Лилии внутренний протест.

«В конце концов, все мы по жизни своей «секс-баронессы, — покаянно напомнила себе Фройнштаг. — Только одни превращают это в хорошо оплачиваемое ремесло, а другие довольствуются неблагодарной славой любительниц. К какой фаланге принадлежишь лично ты, — реши сама. Но учти: возможно, когда-нибудь и к тебе тоже подошлют некую девицу, которая обязана будет выяснить, что из себя представляет „эта любовница Скорцени”».

Лилия поежилась и приподняла ворот плаща. Холодное слякотное предвечерье настаивалось на густом, пронизывающем до костей дунайском тумане.

Машину, сворачивающую к отелю, Лилия заметила в минуты, когда теплый салон ее уже способен был показаться райским убежищем.

— Прошу прощения, фрау Вольф, — выскочил из него Гольвег. — Пять минут, на которые мы опоздали, вам придется списать на бестолковых будапештских полицейских, которые считают, что с наступлением сумерек всякая автомобильная жизнь на вверенных им улицах должна прекращаться.

— Если я опоздаю на встречу, вам то же самое оправдание придется повторить в присутствии Скорцени, — предупредила Лилия, садясь рядом с водителем. — Он будет «рад» довольствоваться столь вескими доводами.

— Надеюсь, до этого дело не дойдет. У нас первоклассный водитель.

— Этот? — кивнула Фройнштаг в сторону худощавого парня, почему-то судорожно вцепившегося в руль, словно боялся, что его вышвырнут из машины.

— Вот именно. — Фройнштаг готова была поклясться, что имеет дело с очередным недоучкой из гитлерюгенда, однако, предвидя ее реакцию, Гольвег тотчас же поспешил заверить: — Это лучший из имеющихся в распоряжении господина Хёттля.

— Кто он, откуда взялся? — спросила она с такой небрежностью, будто водитель при их разговоре не присутствовал.

— Из местного отделения службы СД. Унтерштурмфюрер Шторренн.

— Как легко достаются сейчас в СД офицерские чины!

Шторрен никак не отреагировал на ее слова, и такое его поведение слегка удивило Фройнштаг. Тем временем за него вступился Гольвег.

— Свой офицерский чин господин Шторренн получил на фронте. На Восточном фронте, — уточнил он.

— А еще точнее: за Восточным фронтом, в тылу русских, — наконец-то прорезался голос у самого Шторренна.

Однако вышибить Фройнштаг из седла было уже не так-то просто.

— В таком случае, вот что, унтерштурмфюрер Шторренн, — процедила она сквозь зубы, явно подражая при этом Скорцени. — Если какому-то местному идиоту-полицейскому вздумается морочить вам голову, пристрелите его и спокойно езжайте дальше.

— Это приказ? — своим тоненьким, почти мальчишеским голоском поинтересовался Шторренн.

— Нет, считайте это моей нежнейшей просьбой.

Не произнеся больше ни звука, Шторренн поправил кобуру пистолета и расстегнул ее.

«На редкость сообразительный попался, — признала Фройнштаг. — Возможно, даже храбрый, хотелось бы верить. Если, конечно, он столь же решительно станет вести себя и в присутствии полицейского».

— Так вы, наверное, неплохо владеете русским? — спросила Лилия, вспомнив о его рейдах в тыл врага.

— Намного лучше, нежели многие из русских, — ответил Шторренн, не поворачивая головы. — Некоторых это даже смущало.

— Из прибалтийских германцев, следует полагать?

— Из германцев, но поволжских, которые бежали из России в конце Гражданской войны.

— Теперь все проясняется. В Германии вы окончили разведшколу, и за линию фронта вас переправляли, как разведчика.

— Это не имеет значения, — вмешался в их разговор Гольвег.

— Понимаю, секретная миссия.

— У меня была миссия инспектора-палача, — спокойно объяснил Шторренн. — За рубеж меня переправляли для того, чтобы я казнил предателей. Особенно сложно было достать одного из радистов, засланного нами русского, которого советы завербовали, заставив вести радиоигру. Мне пришлось почти две недели выслеживать его и прирезать, когда ему разрешили свидание с матерью.

— А всего он казнил двенадцать предателей, — решил Гольвег, что от обета молчания он теперь освобожден.

— Если учесть, что все казни пришлось производить за линией фронта, — не так уж и мало. Впрочем, таких казней хватило бы и по эту сторону фронта.

— По эту сторону я казнил более двухсот предателей, в том числе и бывших служащих СС, СД и гестапо.

— Это не шутка? — враз оробев, вполголоса поинтересовалась Фройнштаг, оглянувшись на сидящего позади нее Гольвега.

— Он был палачом в одной из берлинских тюрем, а затем — в специальном лагере для бывших военнослужащих вермахта, СС и прочих структур, — неохотно объяснил тот.

«Вот уж действительно, — вздохнула про себя Фройнштаг, — никогда не знаешь, с кем имеешь дело!»

* * *

Хотя корпус санатория с уютным генеральским номером в нем уже был рядом, однако входить на его территорию Хейди не торопилась. Усевшись на один из валунов, у края речного обрыва, она забросила ногу на ногу и, обхватив руками колено, долго раскачивалась, словно в кресле-качалке.

«…И все же: как умело и напористо она тебя допрашивала! — вернулся генерал к недавнему разговору с женщиной, которую все еще не мог заставить себя называть невестой. — А что ты хочешь от нее? Вдова эсэсовца! — с нескрываемой неприязнью следил Власов за раскованным поведением германки. — У них это в крови. Впрочем, на фронте, — на том, советском, фронте, — твоих солдат уже успели назвать „власовцами”, — неожиданно осадил сам себя. — И произносят в Красной Армии кличку „власовец” с тем же презрением, что и „эсэсовец”».

— Вы не правы, мой генерал генералов, — и в этот раз попыталась прочитать его мысли Хейди, но крайне неудачно. — Не надо торопиться.

— С чем? — раздраженно поинтересовался Власов.

— Я — медик, а не палач, Андре. Можете быть уверены, что если с этой женщиной, Марией Вороновой, что-либо произойдет или уже произошло, то моего участия в этом нет.

— О Марии Вороновой, о штабной поварихе и наших с ней блужданиях волховскими лесами уже все сказано, — постепенно проявлялся у генерал-полковника истинно командирский голос. — Зачем к этому возвращаться, на р-рысях?

— Дело вот в чем: я действительно разыскала эту женщину. Но после нашей короткой встречи с ней…

— Так вы с ней встречались?!

— Разве я не сказала об этом? Странно. Может, вы невнимательно слушали, потому что были слишком возбуждены? Впрочем, это уже не важно. Наша первая встреча длилась всего две-три минуты, в присутствии офицера СД. Мы даже ни о чем не успели поговорить, да, по-моему, Воронова даже не успела понять, кто я такая. На все мои вопросы она отвечала вопросом: «Кто вы такая? Кто вас ко мне прислал?» И поскольку я затруднялась с объяснениями, то она отказалась от беседы со мной.

— Наверное, она все же поняла, кто вы.

— Или кто-то из офицеров подсказал. Как бы там ни было, а сразу же после нашей встречи Марию куда-то перевели. По слухам, ее перебросили в Восточную Пруссию, то ли в лагерь, то ли в разведшколу. Очевидно, командование не хотело, чтобы вы встречались с ней, Андре.

— Боялось, что это осложнит наши с вами отношения.

— Вот об этом я не подумала.

— Подумали, Хейди, подумали. Однако не будем об этом. Итак, что происходило дальше?

— Я попросила своих надежных людей отыскать ее еще раз. Но сделать это очень деликатно. Могу сказать, что заниматься поисками будут друзья моего брата, которые предупреждены и понимают ситуацию.

— Зря вы все это затеяли, зря! — нервно прошелся Власов по самому краю осыпи. Это было настолько опасно, что в какое-то мгновение Хейди приподнялась от напряжения и проследила, как беспечно он марширует по краю гибели.

— До сих пор я ничего не делала зря, — парировала Хейди, — для этого я слишком прагматична.

— Зачем вам это понадобилось, в стремени, да на рыс-сях?

— Только для того, чтобы вы опять могли встретиться с ней, Андре.

— Я? Может быть, вы? Ведь это для вас важно допросить ее точно так же, как только что допрашивали меня.

— Я не настолько безумна, чтобы заставлять вашу окопную жену подтверждать то, в чем и так не сомневаюсь.

— Но зачем-то же она понадобилась вам! — все еще нервничал Власов, продолжая сновать по краю гибели.

— Нет уж, увольте, генерал генералов, я принципиально не пожелаю встретиться с этой вашей фрейлейн Форонофой. Как только ее обнаружат, я добьюсь того, чтобы доставили сюда, или в ту местность, в которой будете находиться вы. И дадут возможность провести с ней как минимум часа два. Если очень пожелаете, то и сутки. Но только если очень, — убийственно улыбнулась Хейди, — пожелаете.

— Я не просил вас организовывать эту встречу.

— Только потому, что не настолько глупы, чтобы приставать ко мне с подобными просьбами. К тому же, насколько мне известно, не склонны к самоубийству.

— Почему это вы решили, что не склонен? — пошарил по карманам в поисках зажигалки.

Хейди вновь иронично взглянула на Власова и отвернулась, нацелив взгляд куда-то в долину.

— Уже объясняла почему. Проанализировала все те возможности и ситуации, пребывая в которых всякий уважающий себя генерал вермахта неминуемо воспользовался бы личным оружием.

— Не так уж много их воспользовалось, — судя по тому, сколько оказалось в плену, — огрызнулся Власов, хотя и понимал, что это не достойно генерала.

— Я подчеркнула: «Уважающий себя», — спокойно уточнила СС-вдова. Ведь воспользовался же личным оружием мой муж, — продолжала хладнокровно мстить Андрею, — предпочтя позору плена благородную смерть.

— Ну, знаете… — поиграл желваками Власов. Последнее замечание СС-вдовы он воспринял так, как воспринял бы на его месте любой другой генерал любой армии мира — как пощечину посреди бала. — Я перешел на сторону Германии, чтобы сражаться за освобождение своей Родины. Пустить себе пулю в лоб я всегда успею.

— За освобождение? — уже откровенно издевалась над ним Хейди. — Как мило! Не забудьте сообщить об этом фюреру — если только он снизойдет до встречи с вами. Он будет счастлив узнать, ради чего, по вашему мнению, на Восточном фронте гибнут лучшие его дивизии.

«Ну и нажил же ты себе врага! — ужаснулся Власов, понимая, что конфликт зашел слишком далеко. — Уж с кем, с кем, а с этой женщиной, у ног которой — весь лечащийся генералитет СС, надо быть поосторожнее».

— Если моя встреча с фюрером состоится, я скажу ему то же самое, что сказал вам.

— И потом, я не уверена, что вы действительно перешли на сторону Германии. Впрочем, я увлеклась, — неожиданно прервала она монолог в самом устрашающем месте. — Вернемся к Марии Форонофой, — когда Хейди волновалась, русский звук «В» давался ей с особым трудом, — и к вам. Согласитесь, у вас богатый опыт общения с женщинами, — уже более мягко заметила Хейди, рассчитывая, что замечание относительно женщин ранит самолюбие генерала генералов не столь больно, как выпад относительно личного оружия. — У вас ведь было две жены. Одна из них имеет от вас двух сыновей и является моим коллегой — военным врачом.

— Разведка поработала основательно, в стремени, да на рыс-сях.

— Да вы же сами рассказали об этом! — возмущенно изумилась Хейди. — По-моему, на первом же допросе. Ну, может быть, на втором. Я всего лишь воспользовалась данными официального «досье генерала Власова», сведения из которого мне любезно предоставили, зная, что никакие ваши особые военные тайны меня не интригуют.

— У меня действительно было две жены. До сих пор меня удивляло, почему вы не спрашивали о моей оставшейся там, в России, жене. Думал, что вас это попросту не интересует.

— Зачем? Все равно вы ведь не сказали бы правды. А если и сказали бы, то не всю.

— Но, оказывается…

— Я и так все знала, — помогла ему выразить свое огорчение Хейди. — Как знаю и то, что эта фрейлейн Форонофа была не просто вашей третьей женой, а как это у вас там называлось: «походно-полевой генеральской баб-пфьонкой».

— Вот именно: «баб-пфьонкой», — грустно улыбнулся Власов, доставая портсигар.

Знал бы он, что Хейди тянет его в горы, на эту святую красоту, ради такого допроса, он, конечно же, попытался бы сбежать в Дабендорф еще вчера. Но кто бы мог предположить, что эта красавица окажется похлеще целого штата присматривающих за ним гестаповцев и СД-эсовцев.

— Вы и сейчас говорите не всю правду. С Форонофой вы были знакомы давно. Это подтвердили пленные солдаты вашей бывшей армии. И в плен решили сдаваться вместе с ней. Чтобы и спасти ее, и затем — уже здесь, в плену, как только это будет позволено, — жениться на ней.

— Чепуха все это, — морщась, покачал головой Власов. — Не собирался я на ней жениться. Ни здесь, ни там, вообще нигде и никогда.

— Что еще предстоит доказать, мой генерал генералов, — мстительно улыбнулась Хейди. — Вам будет предоставлена такая возможность.

Власов так и не закурил. Измяв и выбросив папиросу, генерал несколько раз прошелся мимо кострища, и Хейди казалось, что он вот-вот скажет ей что-то очень резкое и оставит ее здесь одну. Но вместо этого Андрей уселся на один из валунов, и, обхватив голову руками, впал в забытье.

— Наполеон перед Ватерлоо, — с ироничной жалостью к нему прокомментировала Хейди. Налетевший ветер ерошил ее волосы, превращая голову в воронье гнездо. — Он, видите ли, решается!

— Почему не после? Так будет точнее.

— Лучше скажите, что будем делать, — уже совершенно миролюбиво произнесла Хейди.

— Как «что делать»? Спускаться. Туда, вниз, к корпусу санатория.

— Что-то не похоже, чтобы вы рвались туда, — первой поднялась Хейди.

— Куда?

— На встречу с вашей Форонофой.

— Стоп-стоп. Не нравится мне весь этот разговор. Она что, уже здесь?

— Вполне возможно. Я специально увела вас из санатория и морочу вам голову, ожидая, когда ее доставят.

— Позвольте, но ведь несколько минут назад вы говорили, что ее еще только разыскивают.

— Проверяла вашу реакцию. Весь этот разговор в горах — одна сплошная проверка на реакцию. Неужели вы до сих пор не поняли этого? На нервы и реакцию.

В ту же минуту из долины, которая подходила к строениям санатория, донеслись звуки автомобильного мотора.

— Судя по всему, это везут вашу «баб-пфьонку Форонофу», — молвила Хейди, проследив, как легковая машина скрылась по ту сторону здания, где обычно останавливался весь тот транспорт, которым прибывали отдыхающие. Вышел ли кто-либо из нее, этого Хейди и Власов видеть не могли.

— Вот теперь нам уже действительно пора возвращаться в санаторий, — сказал Хейди, решительно направляясь к тропе, ведущей к главному корпусу. — Встретитесь со своей Форонофой, побудете с ней, посоветуетесь, а потом уже будем окончательно решать.

— Странная вы баб-пфьонка, — мрачно и почти оскорбленно ухмыльнулся Власов. — Какого дьявола вы заварили всю эту бурду, да еще после помолвки? Ведь можно было выяснить все это до нее, в стремени, да на рыс-сях.

— Какой смысл выяснять? Ведь до последнего дня у меня не было уверенности, что вы всерьез намерены жениться на мне. Вот теперь, когда вы официально объявили об этом, можно и столь же официально проверить искренность ваших намерений.

— А если я предпочту остаться со своей «баб-пфьонкой Форонофой»? — спросил Андрей, тоже поднимаясь. — Что тогда вы скажете своим Биленбергам, происходящим от грюнвальдских рыцарей?

С минуту Хейди молча ступала по тропинке впереди него. Казалось, она занята только тем, чтобы повнимательнее смотреть себе под ноги, и вообще, передвигалась с такой роковой нерешительностью, словно пребывала на заминированном поле.

— Тогда я, очевидно, буду чувствовать себя столь же неловко, как вы сейчас. С той только разницей, что судьей вашей неловкости являюсь я одна, а судьей моей — окажется добрая половина командного состава войск СС, всех, кто знал и знает меня, моего мужа, весь наш род.

Власов уважительно и в то же время виновато помолчал. Это он, для германцев — человек без рода-племени, мог не волноваться за свою репутацию несостоявшегося жениха. У Хейди все выглядело намного сложнее.

— Ладно, не волнуйтесь, ничего этого не произойдет. Только прошу вас, не сводите вы меня сейчас с этой «баб-пфьонкой». И вообще, оставьте ее в покое. Не ставьте под удар наше с вами будущее.

— А почему вы решили, мой генерал генералов, что я так быстро и так безвольно отступлюсь от вас? — оглянулась Хейди настолько резко, что Власов чуть было не столкнулся с ней. — Почему вы решили, что я отступлюсь, даже если бы ваш выбор падал не на меня? Недооцениваете вы моей хватки, генерал Власов.

7

— Прекрасная конурка, не правда ли? — первое, о чем спросила секс-баронесса Юлиша, едва Фройнштаг вошла вслед за ней в небольшую пятиугольную комнатку, один из углов которой занимал камин, по размерам своим и пышности лепнины напоминавший карликовый римский храм, с жертвенным костром посреди главного зала.

— Вполне приемлемо, — сдержанно подтвердила унтерштурмфюрер, обращая внимания на то, что в комнате просматриваются еще двое дверей. И ей это не понравилось. Но только это.

Что же касается общего убранства зала, то в своей жизни она знала лишь скромную городскую квартиру в предместье, самым большим украшением которой оставался старый, источенный жучком сервант; да еще казарму. Поэтому любая роскошь в какой-то степени угнетала ее.

Фройнштаг была солдатом и гордилась этим, не стремясь ни к какому иному способу жизни, кроме бивуачного. Она никогда не страдала от неустроенности лагерно-казарменного быта, как страдали другие эсэсовки.

Обшитые темно-синей тканью стены комнаты показались Фройнштаг слишком мрачноватыми. Кожаные кресла и диван — слишком массивными, а огонь в камине слишком слабым. Лилия основательно продрогла, и ей хотелось не аристократического уюта гостиной, а собачьего тепла конуры — коль уж баронесса решилась назвать это прибежище прекрасной конуркой.

Зато вино оказалось изумительным. Красное вино, налитое в красные бокалы, освещаемые пламенем камина… Стоит ли ворчать по поводу погоды и войны, видя на столе перед собой две бутылки такого вина и целую гору жареного мяса?

Фройнштаг никогда не отрицала, что война — дело сугубо мужское. Но коль уж она решила прожить свою жизнь по-солдатски, то и мыслить, воспринимать мир приучала себя тоже по-мужски — этот грубый мужской мир, со всеми его непритязательными телесными усладами.

— Насколько мне известно, вам очень хотелось видеть меня, баронесса фон Шемберг.

Юлиша с удивлением взглянула на гостью и тоже взялась за бокал. Она прекрасно помнила, что встреча состоялась по дипломатическому настоянию самой фрау Вольф. И не сомневалась, что движима была германка вовсе не женским любопытством и не желанием сблизиться с «полуофициальной» — как ее уже почти в открытую называли в некоторых будапештских кругах, — любовницей Салаши.

За интересом фрау Вольф четко прослеживался интерес разведотдела СД. У Юлиши были достаточно серьезные консультанты, сумевшие объяснить кое-какие нюансы до того, как фрау Вольф назвала дату встречи.

— Было бы странно, если бы я не воспользовалась возможностью увидеться с вами, — не стала разочаровывать ее баронесса.

Пышные, слегка вьющиеся волосы окаймляли лицо Юлиши и спадали на плечи, словно траурная накидка; толстоватые, как показалось Лилии, но тем не менее нежно очерченные губы, почти не смыкались, постоянно демонстрируя два ряда ровных серебристо-белых зубов. Ну а высокая грудь, туго налитая талия и беспардонно широкие бедра способны были опьянить сознание любого мужчины. Правда, не более чем на вечер, как хотелось надеяться Фройнштаг.

— Будем считать это деловой встречей двух леди?

— Считайте, что наносите мне визит вежливости, — подсказала Шемберг.

— Вечер двух знающих себе цену женщин, не отягощенный присутствием мужчин. И будем считать эти слова тостом.

Они сделали по несколько глотков и, не ставя бокалы на стол, умиленно посмотрели в глаза друг дружке.

В общем-то австро-венгерская аристократка представлялась Фройнштаг кукольно-некрасивой и напыщенно-глупой. Тем не менее, Лилия благодарила Бога, что у Скорцени хватило ума направить на переговоры ее, а не ринуться в это дипломатическое сражение самому. В его полном сердечном поражении на этом фронте Фройнштаг ни на минутку не сомневалась.

— Признаться, в Берлине у меня до сих пор так и не появилось сколько-нибудь влиятельных — при нынешнем режиме — покровителей или просто знакомых, — жеманно сощурилась баронесса.

— Очевидно, вы слишком преувеличиваете мое влияние в берлинских кругах, — заметила «фрау Вольф».

— Наоборот, побаиваюсь недооценивать их.

Как бы унтерштурмфюрер ни относилась к этой «комнатной кошечке», забывать о деле, ради которого прибыла сюда, не стоило. Вопрос заключался в том, как к нему подступиться.

— Конечно, я могла бы оказать вам кое-какую услугу, если бы речь шла, скажем, о постройке виллы. Ну, где-нибудь на Балатоне или на берегу Дуная. Мои связи в архитектурном мире…

— У нас и своих архитекторов хватает, — грубовато прервала ее Юлиша. — Даже после того, как одна часть их, в еврействе сущих, была загнана в концлагеря, а другая бежала за пределы Венгрии. Мы действительно решили строить, но не виллу, а Венгрию. И не сомневаюсь, что уж в этом-то вы способны помочь нам.

— И как же вы представляете себе помощь германских архитекторов при строительстве новой Венгрии? В чем она должна заключаться?

— А причем здесь архитекторы? — резковато поинтересовалась баронесса.

— К кому же вы тогда обращаетесь за помощью, если не ко мне, архитектору?

— Возможно, вы действительно имеете какое-то отношение к архитектуре, в чем я тоже очень сомневаюсь, но обращаемся-то мы не к вам, фрау Вольф, а к прибывшему вместе с вами начальнику отдела диверсий Главного управления имперской безопасности Германии, штурмбаннфюреру Отто Скорцени.

Фройнштаг залпом допила свое вино и, закусив бутербродом с говядиной, вновь уставилась на баронессу.

— Не спорю, произнеся здесь, всуе, имя Скорцени, вы значительно упростили ритуал нашего знакомства.

— Если штурмбаннфюреру Скорцени, вашему «венцу», нравятся маскарады с переодеванием и переименованием, — то это личное дело. Но, согласитесь, когда человек с такими шрамами и такой известностью, как у штурмбаннфюрера Скорцени, пытается выдавать себя за доктора архитектуры, это выглядит наивно.

Пламя камина разгоралось с той же медлительностью, с какой где-то в груди у Фройнштаг разгорался хмельной пожар. Вино, выпитое после второго тоста, показалось еще прелестнее, нежели после первого, а мясо с острой приправой — настолько вкусным, что Лилия готова была забыть о каких-либо разумных пределах своего солдатского обжорства.

— Вы сказали: «Мы обращаемся». Я должна воспринимать это так, что под «мы» подразумевается Ференц Салаши?

— «Мы» — это партия «Скрещенные стрелы», объединяющая, кроме всего прочего, почти всех австро-венгров этой страны, которые еще сохранили свое имперское самосознание. Австрийцев, австро-венгров и национал-социалистически настроенных угров.

— Но вы опять не упомянули Салаши, баронесса.

— Это в любом случае подразумевается.

— Мне бы все же хотелось, чтобы впредь, при выяснении наиболее важных деталей и позиций, имя Салаши не «подразумевалось», — пошла в яростное наступление «фрау Вольф», — а называлось. Если мне не изменяет память, именно господин Салаши возглавляет сейчас вашу партию?

— Несомненно, — пялилась на немку баронесса Елена фон Шемберг.

— Следовательно, он является вождем партии и мечтает стать вождем возрожденной Венгрии.

— В этом можете не сомневаться.

— Вот и давайте исходить из того, что есть Салаши-вождь и есть его партия. Говорить о партии и не говорить о вожде — у нас так не принято.

Фройнштаг не раз была свидетельницей того, как подобные «полудопросные» беседы ведет сам Скорцени. Сейчас она явно подражала первому диверсанту рейха и нисколечко не стеснялась этого: кто только не подражает ему теперь из куда более опытных и известных!

— Если я скажу, что встретилась с вами по просьбе вождя партии господина Салаши — этого будет достаточно?

— Достаточно будет тогда, когда вы станете говорить только от его имени. А не от имени кого бы то ни было другого, — упорно дожимала ее Фройнштаг.

— Так и будет.

— И еще одно. У меня сложилось впечатление, что у Салаши — своя партия и своя цель, а у вас — своя. Насколько я поняла, вы — сторонница возрождения Австро-Венгерской империи.

— Странно, что вы обратили на это внимание, — спокойно молвила баронесса.

— Салаши разве на эти ваши взгляды внимания не обращает?

— Всего лишь как на прихоть представительницы древнего австро-венгерского рода Шембергов.

— Который вместе с империей стремится возродить и династию Габсбургов, с коей ваш род давно породнен.

— И я этим горжусь.

Фройнштаг снисходительно пожала плечами:

— В нашем роду каждый привык гордиться тем, чего достиг лично он, а не его предки.

— Вы должны понять, что в кругах венгерской знати идея возрождения габсбургского трона становится все популярнее. Под его знаменами уже сформировалось влиятельное крыло оппозиции регента Хорти.

— Как и оппозиции главного его оппонента — Салаши.

Баронесса решила, что самое время опять наполнить бокалы.

— На таких нюансах политической ситуации в Венгрии акцентировать внимание у нас пока что не принято.

— Не принято пока что говорить о них открыто, публично, — уточнила Фройнштаг, — особенно за пределами имперского круга, во главе которого стоит ваш бывший муж граф Винклерн.

— Стоит ли портить такой прекрасный вечер на двоих упоминанием этого имени?

— Придется потерпеть, баронесса, поскольку речь идет о том самом графе Винклерне, которого его немногочисленные сторонники еще именуют эрцгерцогом Каринтийским. И вы знаете, почему его так именуют. Потому, что в свое время его отец был заражен весьма оригинальной идеей: создать отдельное Великое герцогство Каринтийское[73], по образцу княжества Люксембургского. О том самом графе, ради святой идеи которого вы решились на фиктивное расторжение брака, дабы не дискредитировать своим неаристократическим поведением имени графа; и на роль любовницы Салаши, которого в душе терпеть не можете.

— Вот это вас уже не касается, — наконец-то запротестовала секс-баронесса.

— Ошибаетесь, Юлиша. Действия возглавляемой вами и вашим бывшим мужем группы заговорщиков ведут к подрыву не только Венгрии, но и Германии, в состав которой входят сейчас исконные германские территории Австрии. К тому же ваша группа хотела бы видеть в составе империи и Баварию. Что же касается Салаши, то он вам понадобился только для того, чтобы с помощью его нилашистов свергнуть режим Хорти. Убрать затем самого Салаши — для вас уже не проблема.

Юлиша медленно процеживала вино сквозь сжатые зубы и неотрывно смотрела на Фройнштаг взглядом, преисполненным великосветского презрения. Это был взгляд холеной аристократки, пытающейся поставить на место некую плебейку, набравшуюся наглости судить о том, о чем судить ей не положено уже в силу ее низменного происхождения.

— Вообще-то я должна была бы сейчас же пристрелить вас, — неожиданно громко произнесла она, и тотчас же дверь, ведущая в соседнюю комнату, распахнулась.

Фройнштаг лишь мельком взглянула на возникших в ее проеме двух рослых, вооруженных пистолетами девиц и вновь предалась винопитию.

— Личная «лесбиянская гвардия» баронессы Юлиши, — невозмутимо констатировала она. — Эти, конечно, пристрелили бы.

— Не сомневайтесь.

— Если только вы решились бы на этот безумный шаг, после которого Скорцени приказал бы уничтожить не только вашего сына, единственного наследника сразу двух родов — Винклернов и Шембергов, — но и безжалостно истребить оба эти рода, включая тех, кто пережидает войну в каринтийском Клагенфурте, несостоявшейся столице Каринтийского герцогства; а также в Италии, Испании и Словении. Не говоря уже о том, что ни вы, ни ваша лесбиянская охрана отсюда уже не вышли бы. Нужны еще какие-то объяснения?

— Пошли вон, сексуальные недолизки, — буквально прорычала Юлиша, очевидно, расстроенная тем, что они не пристрелили Фройнштаг еще до того, как она выложила свои козыри.

— Вы меня огорчили, Юлиша, — покачала головой Фройнштаг и в мгновение ока выложила на стол свой вальтер. — Вы меня очень огорчили, — положила рядом миниатюрную, но достаточно мощную гранату, из тех, которые были разработаны умельцами из секретной лаборатории РСХА специально для разрешения подобных недоразумений. — Еще одна попытка шантажировать меня, и вы получаете пулю, а ваши секс-гвардейки гранату.

Юлиша побледнела и с полминуты неотрывно смотрела на пистолет, как обычно смотрят на оружие люди, уже однажды оружием пуганные, но в схватках еще не обстрелянные.

— Кажется, мы обе погорячились, — наконец произнесла она. — В такой ситуации лучше всего успокоиться и продолжить разговор.

— Но учтите, я предупреждаю только один раз.

Минута молчания, которой они почтили первую, неудавшуюся, часть своих переговоров, стала еще и минутой примирения.

— Нам известно, что под именем доктора Вольфа в отеле «Берлин» остановился Отто Скорцени, — взорвала эту паузу баронесса Шемберг, — однако не знаем, кто скрывается под именем его супруги.

— Сотрудница его управления, унтерштурмфюрер Фройнштаг, — не стала скрывать своего имени Лилия. — Она перед вами.

— Вот теперь можно провозгласить тост за наше знакомство, — спокойно отреагировала баронесса.

— Но, кроме вас, знать об этом имеет право только господин Салаши.

— Никто иной о нашей встрече никаких сведений не получит. Вы прибыли для того, чтобы помочь Салаши прийти к власти?

— Сначала мы хотим разобраться в ситуации.

— Это не ответ. Когда речь идет о перевороте, нужна ясность. Мы не хотим, чтобы команду Ференца Салаши постигла такая же участь, какая постигла полковника Штауффенберга во время недавнего путча против фюрера. Ошибки коллег следует учитывать.

— Ошибки наших общих врагов, баронесса. В данном случае это имеет принципиальное значение. И помните: если бы Штауффенбергу, Беку и другим предателям удалось устранить фюрера, ни о каком восхождении Салаши к вершинам трона не могло бы быть и речи. Единственное, на что он мог бы рассчитывать, так это на восхождение на эшафот, — уже откровенно дожимала ее Фройнштаг, давая понять, кто тут всего лишь любовница Салаши, а кто — сотрудник Главного управления имперской безопасности Германии. Разницу этой красотке уже пора было улавливать.

— Мы это понимаем.

— И все же постарайтесь передать Салаши, чтобы он прекратил поиски контактов с англичанами. Хорти мы, понятное дело, уберем, но из этого еще не следует, что обязательно остановим свой выбор на Салаши. Есть иная кандидатура. И вы знаете, кто это.

Фройнштаг и сама не знала, что это за мифическая кандидатура. То, что она сейчас несла в порыве диверсионного вдохновения, уже было ее отсебятиной. Однако фон Шемберг этого не уловила. Она буквально опешила от напористости и наглости германки и, не удержавшись, метнула взгляд на едва заметную дверь (не на ту, из которой, словно кукушки из часов, только что выскакивали лесбо-гвардейки), черневшую между двумя статуями рыцарей, облаченных в старинные доспехи.

Это ее слабоволие длилось всего лишь несколько мгновений. Но их оказалось достаточно, чтобы Фройнштаг поняла, что каждое ее слово не только записывается, но и напрямую прослушивается кем-то, кто притаился за узенькой черной дверью.

«Они тут и переговоры все еще ведут, как в средневековье, — презрительно ухмыльнулась унтерштурмфюрер. — Цивилизация не коснулась даже их разведки».

8

Войдя в номер, Власов увидел сидевшую спиной к нему женщину, показавшуюся совершенно незнакомой. Вальяжно откинувшись на спинку кресла, она пускала дым в потолок и так и не оглянулась — то ли не расслышала появления генерала, то ли не снизошла. Сразу же улавливалось что-то фальшивое уже в самой этой позе, которую вполне можно было назвать позой дешевой, но достаточно самонадеянной «ресторанной королевы на час».

Приближаясь к ней, Власов успел заметить: крашеные на германский манер — крученные и взбитые — волосы, закрепленные позолоченным гребнем; хромовые немецкие сапоги, черная юбка и зеленый офицерский китель с погонами лейтенанта вермахта.

Очевидно, Мария до конца намеревалась играть в абсолютное безразличие, дескать, приказали — я и пришла. Что дальше? Но стоило ей взглянуть на Власова, как сигара в руке воровато задрожала. Едва слышно ойкнув, женщина медленно, обрадованно глядя на генерала, поднялась.

— Господи, Андрей! Товарищ, то есть, я хотела сказать, господин генерал… — потянулась к нему руками, но сразу же одернула их. — Как же безбожно вы постарели!

В свою очередь Власов тоже — но лишь на какое-то мгновение — подался к ней, обнял… Однако Мария сразу же почувствовала, что это не то объятие, которым он много раз соблазнял ее там, на фронте. Что это не объятие истосковавшегося мужчины, а всего лишь оскорбительная для всякой заждавшейся женщины дань традиции: как-никак столько не виделись…

— Я все понимаю, — прошептала Мария, целуя его в гладкую, с немецкой аккуратностью выбритую шею (раньше-то он ее, щуплую, никогда толком не выбривал, всегда кустики волос торчали). — Меня предупредили.

— О чем предупредили, в стремени, да на рыс-сях? — он все же не удержался. Руки поползли по талии, ощупали вызывающе разбухшие бедра, а грудь уперлась в две мощные, по-русски ядреные груди.

«Как же она, мерзавка, расхорошела! Вот уж действительно русской бабе и плен не плен».

— О том предупредили, что у тебя здесь ихняя, из немок, — пробормотала Мария, — эсэсовка какая-то, в любовницах. Вроде бы даже родственница Гиммлера[74]…

— Кто предупреждал?

— Да этот же твой, капитан-прибалтиец.

— И здесь успел! — незло проворчал Власов. — Послал же господь! Но то, что немка эта — родственница Гиммлера, он, ясное дело, слегка приврал. Для солидности, очевидно.

— Не приврал.

— Откуда знаешь?

— Она действительно является родственницей Гиммлера.

— Да перестань, сказки все это.

— Когда меня из разведшколы отпускали, заместитель начальника тоже сказал, что звонила фрау Биленберг, родственница Гиммлера. Только поэтому и отпустили.

— Надо же!

Власов растерянно умолк, и Воронова удивленно отстранилась от него:

— Неужели ты действительно не знал об этом? Или так, понтуешь?

— Если честно, не знал. Что в родственниках у нее один высокопоставленный офицер СД — это мне известно давно. А вот о Гиммлере почему-то все молчали.

— Скрывали, значит. Может, сам Гиммлер не велел этой Биленберг родством бахвалиться.

— Странно, что капитан этот мой, ну, Штрик-Штрикфельдт, не проговорился.

— Значит, не знал или невелено было. Не смей ругать его, слышишь!

Власов грустно усмехнулся.

— Не стану, — заверил он Марию, предлагая кресло по ту сторону низенького журнального столика.

— Чего улыбаешься?

— Вспомнил, как ты еще там, во 2-й ударной, за кого только могла, заступалась. Иногда меня это задевало: как-то оно так получалось, что судьбу майоров, и даже одного полковника, повариха решала.

— И даже одного генерал-лейтенанта, — напомнила ему бывшая штабная повариха. — Причем не один раз спасала. По всякому, как могла.

— Что правда — то правда.

— А если ничего не забыл, то вспомнишь, что и двоих солдатиков от скорого и неправедного суда-трибунала твоего, а значит, и от расстрела, тоже спасла.

— Вспомнить нам есть что, на рыс-сях. Но в любом случае за немку не сердись.

— Я все понимаю. Мужчина ты еще молодой. Но почему немка? Русских к тебе, что ли, не подпускают?

— Говори нормально, здесь не подслушивают. — Но ответил все так же, шепотом, в самое ухо: — Так надо было. Политика. Без этого не пробьешься.

— А представь себе, каково пришлось мне, грудастой русской бабе, — безо всякой горечи, уже смиренно, молвила Мария.

Это ее признание как-то сразу же поставило Андрея в равное положение с ней. Дало возможность почувствовать: все, больше обвинений и упреков не будет.

— Да уж могу себе представить…

— Нет-нет, ты не думай, по рукам, как другие, все равно не пошла, — сразу же спохватилась Мария. — Не скурвилась, до офицерского борделя не докатилась.

— И даже сама стала офицером, — поспешил увести ее от этой, крайне неприятной для них обоих, темы Власов. Поскольку сам он вдруг почувствовал: «А я вот скурвился! До самого что ни на есть борделя. И даже не офицерского. Но кому об этом расскажешь?»

— Тоже, кстати, благодаря твоей бабе-немке.

— Что-что ты сказала? — потянулся к ней через стол генерал.

— Что слышал. Баба твоя, эсэсовка, позвонила кому-то там из командиров, а затем, говорят, из штаба Гиммлера позвонили и, как видишь, из унтер-офицеров — сразу в лейтенанты. Все две недели назад.

Откинувшись на спинку кресла, Власов с минуту очумело смотрел на Воронову. Затем сорвал очки и, нервно протирая их, спросил:

— Слушай, ты ничего не путаешь, не придумываешь?

— Когда мы встретились, я тоже спросила, зачем она это сделала. Знаешь, что она, глядя на мои погоны, сказала? «Отныне пристрелю каждого, кто осмелится сказать, что у генерала Власова был роман с какой-то там поварихой. Все-таки с военнослужащей из офицеров — оно как-то пристойнее».

— Видно, я действительно недооцениваю эту свою эсэс-вдову. Оборотистая она.

— Я так поняла, что баба она по-настоящему мудрая. Другая на ее месте тут же загнала бы меня в концлагерь, а то и сразу в крематорий, а эта в лейтенанты вывела. Ты вот, командармом будучи, о чине моем не позаботился, а она… — Власов поиграл желваками и промолчал. — Все я понимаю, не слушай ты меня. Какие там чины, в этих проклятых волховских болотах?! А Хейди эта твоя… Не только мудрая, но и властная. Ты, генерал, держись за нее. Меня уже, считай, нет, а она всегда рядом. И больше тебе опереться в этой чертовой Германии не на кого.

— Вроде как благословляешь.

— Хвали Господа, что хоть есть кому благословить.

— Ты права, опереться мне, считай, больше не на кого. Все остальные так: кто от безысходности, кто из страха перед гибелью…

— Война. На ней всегда — кто как может.

— Где ты сейчас? В разведке?

— Вроде бы. Сама толком не пойму. Но обучение в разведшколе через месяц завершаю — это ясно[75]. Оказалось, что у меня ко всему этому талант: и к стрельбе, и к ориентированию на местности и по радиоделу. А главное, я прошла через фронт и достаточно обстрелянная. Ну а туда, в советскую Россию, мне, как ты понимаешь, генерал, дороги уже нет. Как и тебе.

— Сейчас я формирую Русскую освободительную армию. Настоящую армию, из нескольких вполне боеспособных дивизий, а не то, что было раньше — отдельные роты да приданные вермахту батальоны.

— Слышала я о твоей армии, генерал, — безрадостно как-то сообщила Воронова. Командарму даже показалось, что молвила она это с явной иронией. Но поначалу он не придал этому значения.

— Немцы обещают позволить нам сформировать до десяти дивизий.

— Не думаю, что они решатся на такое. Боится Гитлер наших русских дивизий, где бы они ни находились. Что по ту, что по эту сторону — боится, и все тут.

— Это он раньше боялся, — нервно отреагировал Власов. — Раньше, понимаешь? Тогда у германца политика была иная, и виды на победу — тоже иные. Но теперь все изменилось. Теперь фюрер готов передать мне многих пленных, перебежчиков, даже часть остарбайтеров. И технику — тоже. Как только подготовку свою закончишь, к себе переведу.

— Нет. И не думай об этом!

— Что значит «нет», в стремени, да на рыс-сях?!

— Не пойду я к тебе, Власов. Как говорят, отходилось-отлюбилось.

— Если ты в этом смысле, то я не в любовницы тебя зову, если уж ты считаешь, что отходилось-отлюбилось. Кадрами у меня заниматься будешь, тогда уж о повышении в чине подумаем.

— Нет, Власов, не пытайся меня вербовать. Не пойду я во второй раз во «власовцы».

И опять генерала резануло это ее обращение — «Власов». Никогда раньше Мария к нему так не обращалась.

— Не пойму я тебя, Мария. Ведь теперь это уже будет наша, русская, армия! Куда ж тебе? Со своими, русскими, все же лучше.

— А мне и с теми, и с теми — по всякому бывает, — скабрезно ухмыльнулась Воронова, но, словно бы опомнившись, тотчас же согнала эту ухмылку. — Где свои, но те, что хуже чужих, и где чужие, с которыми еще кое-как можно ладить, — с этим мы, Власов, уже после войны разбираться будем. Да только хватит с меня новгородских да волховских болот, генерал, — еще жестче ответила Мария.

— Странно слышать такое от тебя, Воронова, — впервые за все время встречи назвал он ее по фамилии, как обычно называл в расположении армии, при посторонних.

Смуглолицая, широкоплечая, с округлившимися щеками, она представала сейчас перед генералом совершенно не той разбитной поварихой, которую он в свое время откровенно насиловал в сарайчике, на окраине какого-то лесного хуторка. Однако насильно Воронову пришлось брать только в первый раз, после этого она стала вести себя с такой прямотой и непосредственностью, словно они женаты уже много лет. В большинстве случаев она сама выбирала и время, и место, в котором можно было уединиться.

А поскольку сделать это в условиях штаба армии было непросто, случалось так, что они несколько раз рисковали быть застуканными на месте «преступления». Однако всякий раз Воронова вела себя на удивление храбро, а со временем оказалось, что ей попросту нравится отдаваться вот так, ежеминутно рискуя. Она словно бы не понимала, что рискует своей репутацией не она, а командарм, над боязливостью которого она еще и подтрунивала.

* * *

Однако так было раньше, там, в лесах под Волховом. А теперь перед ним стояла лейтенант вермахта. И в выражении ее лица, во взгляде, в манере держаться уже проявлялось что-то офицерско-вермахтовское — холодное, надменное и… отталкивающее.

— Может, мой отказ служить в русской армии кажется тебе странным, однако намаялась я с тобой. Так намаялась, что с меня хватит. И когда ты с остатками своей Освободительной армии вновь окажешься в окружении, но теперь уже в окружении красноармейцев, водить и спасать тебя по окрестным лесам придется уже твоей Хейди.

— Этой не придется.

— Вот видишь… — неопределенно как-то молвила Мария, а немного помолчав, добавила: — Но хотелось бы видеть, как у нее это будет получаться. Кстати, как хоть она в постели? С ней у тебя лучше выходит, чем со мной? Не ехидничаю, просто спрашиваю.

— Сейчас мы говорим не об этом, — резко осадил ее Власов. — Если передумаешь, сразу же дай знать. Не хочешь в кадровики, в разведотдел армии определю, женщинами-разведчицами командовать будешь. Сразу же «капитана» присвою.

— Я ведь уже сказала: не пойду я в твою Русскую освободительную, чтобы во второй раз «власовкой» становиться. Хватит с меня. И еще скажу тебе, генерал: не верят уже в твою Русскую освободительную. Никто не верит: ни русские, ни германцы. Припоздал ты с ней. В сорок втором создавать надо было.

— Не от меня это зависело. Не позволяли мне.

— А теперь позволяют? Знаешь, что теперь тебе позволяют? Повести десятки тысяч русских на скорую, верную и совершенно бессмысленную гибель. И вести их на эту гибель или не вести — теперь это уже зависит прежде всего от тебя, Власов. Тут уж ты свои грехи на фюрера не спишешь.

Генерал достал портсигар, открыл его, закрыл и вновь открыл. Хейди настолько резко пресекала его тягу к курению, что даже с Марией он курить уже побаивался.

— Правильно делает, что запрещает, — уловила суть его маеты Воронова. — Тем более, что она еще и врач. Но, чтобы не мучиться, лучше закури.

— Мне долго не сообщали, где тебя держат. Несколько раз пытался выяснить, но ты знаешь, как здесь…

— Да и не очень-то удобно было генералу, командарму РОА судьбой какой-то там поварихи интересоваться, — подсказала ему Воронова.

— А потом жизнь закрутила…

— … А тут еще немка. Не в обиде я, дело житейское. — Мария опустилась в кресло, но буквально через минуту вновь поднялась и потянулась к Власову. — Как думаешь, переспать с тобой мне позволят?

— Что ты: какое там «переспать»?! — возразил Власов. Его всегда поражала та непосредственность, с которой Воронова говорила обо всем том, о чем всегда принято было говорить намеками даже между мужем и женой.

— Тогда не будем дразнить гусей и изводить самих себя, — тяжело вздохнула она, опускаясь назад в кресло. Стол был уставлен двумя бутылками вина и двумя порциями лангета. Тут же лежала коробка конфет швейцарского производства. — А хочется еще раз переспать с тобой. Очень хочется. Понимаю ведь, что в последний раз.

— Сама сказала: не будем дразнить гусей. Смотри, какой стол нам накрыли.

— По нынешним временам — щедро, — перехватила его изголодавшийся взгляд гостья. — Я вот и есть не стала. Все — твое. Истощавший ты какой-то: что после Москвы, что под Волховом, что здесь. Чего так? — с тоскливой грустью осматривала его Мария, и было в этом взгляде не столько женского, сколько материнского. — Паек-то и зарплата наверняка генеральские. Ты бы не стеснялся, прикупал кое-чего.

— Какие там генеральские?! — вдруг сорвался Власов. — Мне платят, как немецкому фельдфебелю. Наравне.

— Не может быть! — ужаснулась Мария.

— Ладно, не будем об этом, — поморщился Андрей, жалея о том, что пожаловался Вороновой. — Хватает, прикупаю. Здесь, в санатории, тоже голодом не морили.

— Морить не морили, но и она, немка твоя, тоже жиреть не дает. Да не смущайся, генерал, я ведь…

— Я сказал: хватит об этом! — еще более резко прервал ее Андрей. — Долго задерживаться у меня не следует, — сказал уже спокойнее, берясь за бутылку с вином. — Разговор на рыс-сях — и тебя увезут. Как-нибудь подберем время, и уже тогда…

— Стоит ли подбирать его? Я ведь тоже… не из монастырской кельи к тебе. Генерал один немецкий, эсэсовский, наведывается. Молодой еще, под сорок. На русскую, видите ли, потянуло, на любовницу Власова.

— Что, так и говорят? — пропустил командарм мимо ушей все, что касается ее любовника.

— И не только это. Я когда там, за линией была…

— Что-о?! Тебя засылали в наш тыл?

— А тебе ничего не рассказали обо мне? — в свою очередь удивилась Мария.

— Что и когда мне могли рассказать? О том, что ты жива, я узнал полчаса назад, в подворотне санатория.

— Тогда извини, тоже особо рассказывать не стану. И давай выпьем, а то у меня горло, как песком протерли.

9

Они выпили за Россию, за всех тех ребят, что остались под Волховом; и за тех, кто теперь, уже по эту сторону фронта, усеивает своими телами все пространство от Польши до черт знает покуда.

— Значит, ты все же у них в разведке, — вернулся Андрей к прерванному разговору. Теперь, после двух фужеров вина, Мария показалась ему еще красивее и соблазнительнее. Но он решил: не время затевать что-либо. Нужно продержаться. Как в окопе, во время психической атаки. — Когда в первый раз забросили?

— Уже через четыре месяца после пленения. Вместе с группой наших, русских. Подучили меня на радистку, по ускоренной программе, и забросили.

— Неужели настолько доверяли,?

— Я ведь у них так и проходила по документам — то ли жена, то ли основательная любовница генерала Власова. А поскольку о тебе они были наслышаны, то и во мне почему-то не сомневались. Сдавались-то вместе. Господи, как вспомню, как мы сдавались! Словно в прорубь головой. Боже мой, — простонала Мария, — знал бы ты, сколько страху натерпелась, когда тебя увезли, а я осталась с этими живодерами! Как я тебя проклинала, как донимала упреками: «Ему хорошо, к нему относятся, как к генералу! А что будет со мной?! Неужели не мог спасти? Увезти с собой». Привыкла, что ты командарм, и все тебе подвластны. Не понимала, что плен — и для генерала плен.

— Я и сам понял это не сразу, — признался Власов, вновь берясь за бутылку. — Сам не знал, на каком свете пребываю. Сколько раз ты успела побывать за линией фронта?

— Не поверишь: трижды. Сама удивляюсь, как уцелела. Многие и по первому разу в небеса уходят. Во время третьей заброски одного, решившего в НКВД податься и меня прихватить (до слез разжалобил: отсидим, говорит, свое, на Волгу поедем, поженимся), — на месте пристрелила. Потом еще двоих раненых… Тоже пришлось. Но и после этого вернуться не могла. Добро, хоть рация работала. К тому же группой командовал какой-то известный немецкий диверсант, точного имени которого никто из нас не знал. Ради его спасения немцы бросили в прорыв две роты твоих «власовцев», как их теперь называют, да какой-то полубелорусский-полуукраинский полицейский батальон. Словом, отбили они на одну ночь ту деревушку, в которую мы с вечера, под видом окруженцев, прокрались — вроде бы к родным местам возвращаемся.

— Ну и как они к нам относятся: к РОА, к Русскому комитету?

Мария помолчала, выпила вина, закусила и вновь помолчала.

— Да как относятся? Как и положено: развешивают попавшихся в плен по всем фонарным столбам, какие только подвернутся. Сама видела четверых на площади одного городка: «Месть предателям-власовцам, предавшим свой народ и свою армию! Так будет с каждым власовцем…» И все такое прочее. Знаешь, я ведь уже давно смерти не боюсь. Одного только смертельно опасаюсь — попасться в руки коммунистам. Даже мертвой. Над мертвой тоже ведь надругаются.

— Не думай об этом. Опять засылать в тыл нашим, то есть в тыл красным, не собираются?

— Два месяца назад вернулась из партизанских лесов. После того как один немецкий генерал надо мной опеку взял, за линию меня больше не посылают. Зато почти два месяца провела с группой красных партизан в лесу, по эту сторону фронта. В подсадной партизанский отряд играли. Сколько там бывших активистов через наши руки, да через гестапо и полицию прошло, — врагу бы лютому этого не знать.

— То есть все это время ты была в лесу?

— Только пару недель. Потом меня в канцелярию немецкую, уже вроде как бы от партизан, пристроили. Там полегче было. Знаешь, — понизила она голос, оглядываясь на дверь, — я там документами запаслась. На нас обоих. Вроде мы в партизанском отряде были. Под другими фамилиями, конечно. Все, кто подписывался в них да печати ставил — на том свете. Те же, кто может пригодиться в роли свидетелей, остались. Надо будет — подтвердят. Может, после войны как-нибудь под чужими именами приживемся, затеряемся. Если, конечно, прижмет.

Власов рассмеялся и, поднявшись из-за стола, нервно прошелся по комнате.

— Ты что, всерьез считаешь, что мне можно будет спастись в этой проклятой стране, где меня чуть ли не каждый второй армейский офицер в лицо знает. Не говоря уже об энкавэдешниках, на рыс-сях. Да тысячи солдат, служивших со мной, кто под Львовом, кто под Киевом…

— Все, кто тебя способен признать, уже или перебиты, или на таких должностях, что до глухой деревни, где мы с тобой на первых порах осядем, не дойдут. Или, может, ты в Германии решил остаться?

— Не знаю, — дальнейший разговор на эту тему показался генералу бессмысленным. — Пока ничего не знаю. Могу я что-либо сделать для тебя?

— Ничего, — почти не задумываясь, ответила Мария, тоже поднимаясь. — Там, на тумбочке, кажется фотография этой твоей Хвойды?

— Хейди.

— Так и говорю. — Когда Мария хоть немного хмелела, сразу же начинала вести себя вызывающе. Эта черта осталась у нее еще со времен Волховского фронта. — Можно посмотреть? А то я так хорошенько к ней и не присмотрелась.

Не дожидаясь согласия, Воронова подошла к тумбочке, взяла фотографию в картонной рамочке с рисованными цветочками и внимательно присмотрелась к изображенной на ней женщине.

— На лицо — так вроде бы ничего… Не такое лошадиное, как у многих других немок, но…

— Что «но»?

— Сам видишь, что «но», — резко отреагировала Мария. — Сюда взгляни, — ткнула пальцем в грудь. — Доска доской. У нее же, как говорят украинцы, «ни цыци, ни пиз…».

— Прекрати! — холодно вскипел Андрей, вырывая у Вороновой фотографию. — Тебя это не касается.

— Да ты не обижайся. Что увидела, на то и показываю. В конце концов, у нас в России и таких тоже любят. Но только от сильной кобельей тоски. Надеюсь, меня отсюда отвезут? — вскинула подбородок и обиженно одернула китель. — Прикажешь отвезти, или ты здесь уже никому ничего приказать не можешь, Власов?

— Отвезут, тебя, Воронова, отвезут. Ты говорила, что получила чин лейтенанта по ходатайству Хейди…

— Не по ее ходатайству. Она лишь поддержала.

— Значит, ходатайствовал твой страдатель-генерал?

— И он — тоже руку приложил. Однако свои чины, как и две медали в придачу к Железному кресту, тем самым местом, на которое ты, будучи командармом, так зарился, я не зарабатываю. Понял, генерал?

И Власов был поражен, увидев перед собой окаменевшее лицо, с застывшей на нем маской неприкрытого, уже вполне «великогерманского», презрения.

— Начинаю понимать, — почувствовал, как горло его судорожно сжимается от ярости. Вместе с душой.

Власову вдруг показалось, что за те несколько минут, которые он провел с Вороновой, перед ним, одна за другой, предстали три, совершенно непохожие друг на друга, женщины, каждая из которых по-своему помнила его, по-своему любила и по-своему презирала. И какое счастье, что она не может задержаться здесь. Сколько-нибудь долго терпеть эту, — одну в трех, теперь уже одинаково ненавистных ему, — женщину он не смог бы.

— А заготовленные мною документы я все-таки сохраню. Спрятала их в надежном месте. На тот случай, когда и в Германии нас, «влас-совцев», — это свое «влас-совцев» она произнесла, как что-то убийственно презренное, — начнут выстреливать точно так же, как выстреливают в России… По всей Европе флажками обставят, как волков в степи. И оружие в трех тайниках, вместе с кое-каким золотишком, там, в России, припрятала. Кто знает, а вдруг пригодится. Я подробно опишу места расположения тайников и передам это описание тебе. На тот случай, если самой мне до конца войны дожить не случится, или же пути наши разойдутся.

— Предусмотрительно, — признал командарм. — И по-своему щедро.

— Жизнью, войной, по обе стороны фронта, ученая. Такая наука зря не пропадает. Не провожай меня. Где там твой капитан, душа его навыворот?!

— Капитан! — тотчас же позвал Власов.

— Здесь я, господин генерал, — почти мгновенно возник на пороге Штрик-Штрикфельдт.

— Проведите лейтенанта к машине и проследите, чтобы ее тотчас же отправили, но чтобы так: в стремени, да на рыс-сях.

— Как и доставили сюда, — зачем-то уточнил капитан. — В сопровождении двух эсэсовских унтер-офицеров.

— Даже? — ненаигранно удивился Власов. — Генеральский эскорт. Надеюсь, они обеспечат вашу безопасность, лейтенант?

— Не волнуйтесь, господин генерал-полковник, — сделала Мария ударение на второй части его звания, — в Германии обо мне заботятся куда аристократичнее, нежели в России[76], — насмешливо добавила она, давая понять, что в жизни ее изменилось не только то, что одного генерала она умудрилась променять на другого. Вместе с генералом изменились и страна, народ, культура.

Да, это действительно была уже совершенно не та женщина, с которой он блуждал когда-то по волховским лесам и которую однажды, не столько в порыве любви, сколько отчаяния, брал в каком-то заброшенном окопчике буквально на виду у проходивших мимо — метрах в пятидесяти, по ту сторону кустарника, — немцев. Возможно, даже из ярости. Прощаясь с жизнью.

А еще — это совершенно не та женщина, которая, всякий раз рискуя жизнью, словно волчица, добывала для него пропитание, рыская по окрестным, простреливаемым немцами, окруженцами и сельскими отрядами самообороны селам…

«А ведь Хейди прекрасно понимала, что сегодня перед тобой предстанет уже совершенно иная Мария „Форонофа”, — вдруг открыл для себя Власов. — Знала Биленберг о зафронтовых вояжах Марии за линию фронта, о наградах, добытых вовсе не тем, чем очень часто добывали их себе походно-полевые жены многих комбатов и комдивов. О ее эсэсовском генерале знала… Поэтому и свела нас только для того, чтобы… окончательно развести. При этом была уверена, что совершенно ничем не рискует».

* * *

Оставшись в одиночестве, генерал один за другим опустошил два бокала вина, и, почувствовав, что основательно пьянеет, решил: теперь он может предстать и перед Хейди Биленберг.

— Простите, капитан, — покаялся он, вновь увидев в прихожей Штрик-Штрикфельдта. — Я ведь не знал, что вы давно успели предупредить Хейди о существовании Вороновой.

— Только потому, что меня попросили подготовить фрау Биленберг к восприятию этой информации, которая, так или иначе, дошла бы до нее.

— Не спрашиваю, кто именно попросил вас об этом.

— Имя этого человека лучше не выяснять.

«Значит, речь идет о Гиммлере», — догадался командарм. — Из знакомых Биленберг только он знал о существовании поварихи Вороновой, и только он мог попросить, а точнее, приказать Штрик-Штрикфельдту подготовить ревнивую Хейди к появлению соперницы.

— Считайте, что вы, капитан, поступили правильно.

— Будь я чуть набожнее — перекрестился бы. Я-то как раз боялся, что этим своим предупреждением подставляю вас. Когда мужчина оказывается между двумя женщинами, это пострашнее, чем на передовой, на голой равнине, под перекрестным огнем.

— Но я-то прошу прощения не потому, что вы — германский офицер, а потому…

— …Что это сделано было деликатно и по-мужски, — примирительно довершил Штрик-Штрикфельдт. — Кстати, нам, господин генерал, тоже пора уезжать.

Власов непонимающе уставился на капитана, пытаясь понять, о чем идет речь.

— Почему вы считаете, что пора? И куда мы должны уезжать?

— Париж нас пока не ждет, поэтому придется обойтись Дабендорфом. Дня на три-четыре, не больше. Впрочем, кто способен предсказать, как там все сложится.

— Только не убеждайте меня, что не знали об этом задолго до появления здесь Вороновой.

— Не хотелось портить вам свидание, господин генерал.

— Что тоже по-мужски.

— Отъезжаем через двадцать минут. Иначе не успеем к поезду. Машина уже ждет нас. Я помогу перенести вещи.

— Но не могу же я покинуть это богоугодное заведение, не попрощавшись с Хейди.

Капитан задумчиво и сугубо по-русски почесал затылок.

— Может, в данной ситуации будет лучше — не попрощавшись? Взять и уехать, а потом позвонить, написать. Пригласить в Дабендорф. Две женщины в течение получаса — это, извините, господин генерал, и вне постели тяжеловато.

— Так-то оно так, но потом это уже будет совершенно иной разговор. Поэтому лучше сейчас.

— Как минимум десять минут у вас еще найдется, — пожал плечами Штрик-Штрикфельдт. — Но задерживаться не стоит.

— В Дабендорфе что-то произошло? Или, может, в Берлине? По-моему, вы нервничаете, капитан.

— Нервничаю не я, а известный вам абверовский генерал Гелен.

— Он-то с какой стати? Теперь мы — вооруженная сила, и наша боеспособность…

— Простите, господин генерал, однако генерал Гелен уже неоднократно выражал неудовольствие вашим длительным отсутствием в штабе РОА и частыми поездками в эту хранимую Богом долину. И точно так же неоднократно Гелен требовал от меня объяснений по этому поводу.

— Почему же вы молчали, в стремени, да на рыс-сях?!

— Думал, что он отвлечется на другие проблемы и на какое-то время забудет о нас с вами.

— И никуда он не денется, отвлечется. Но это тоже так, конфиденциально, — процедил Власов и решительно направился к двери, намереваясь тотчас же поговорить с Хейди.

Марию Воронову он уже потерял. Будет страшно, если в один и тот же день потеряет и другую женщину, которую здесь, в Германии, никакая другая ему не заменит. Поскольку такая замена попросту невозможна.

Уже выйдя во двор, Власов с удивлением обнаружил, что Мария все еще не уехала: она стояла у машины, опираясь рукой о капот, а по обе стороны от нее, словно изваяния, застыли — с автоматами наперевес — рослые эсэсовцы.

«Ждала, когда ты выйдешь, чтобы еще раз попрощаться, — истолковал это ее ожидание Власов. — Может, стоит подойти и еще раз предложить перевестись в РОА? Или, наоборот, поблагодарить, что она не согласилась переходить в твою армию, спасая тебя от ревности Хейди?»

И был крайне удивлен, что Мария не окликнула его, не помахала рукой. Едва завидев генерала, она демонстративно отвернулась, молча села в машину и уехала.

— Как считаете, капитан, возможно, у нее была какая-то просьба, с которой так и не решилась обратиться?

— По-моему, она поняла, что идете не к ней, — с хитринкой в голосе прокомментировал Штрик-Штрикфельдт.

— Но зачем-то она меня ждала.

— Только для того, господин генерал, чтобы убедиться, что вы идете не к ней.

— Проверить свою женскую интуицию?

— Скорее убедиться, что в состоянии окончательно порвать с вами.

10

Лилия взглянула на часы и демонстративно зевнула, показывая, что и так слишком задержалась в гостях. Юлишу эти ее «знаки неприличия» сразу же повергли в беспокойство.

— Вы могли бы остаться на ночь, госпожа Фройнштаг. Уверяю: здесь вам было бы не хуже, чем в номерах «Берлина».

— Я останусь лишь на то время, которое понадобится вам, чтобы высказать, наконец, то, ради чего стремились встретиться со мной.

— И все же мы могли бы провести ночь в этом особнячке. Если пожелаете, то и в обществе мужчин.

— Нетерпеливо поджидающих нас вон за той узенькой черной дверью, «охраняемой» рыцарем в доспехах?

— За какой дверью? — чуть ли не подхватилась фон Шемберг. — Там никого нет. Можете подойти и убедиться…

Однако для того, чтобы убедиться в присутствии там некоего соглядатая, подниматься вовсе не понадобилось. Лилия прекрасно слышала шаги удаляющегося человека. Однако изобличать баронессу во лжи не стала.

— Вот видите… — как-то неопределенно завершила она этот диалог. — Оказывается, и за той дверью тоже никого нет. А сколько подобных дверей вам еще придется преодолеть, прежде чем вы достигнете трона. Поэтому я жду, будущая первая леди Венгрии, жду…

Баронесса сделала несколько жадных глотков, однако поставить бокал на стол так и не решилась. Никто не считал ее законченной алкоголичкой, но даже для сотрудников местного гестапо уже давно не являлось секретом, что время от времени эта экзальтированная особа позволяет себе так кутнуть в обществе двух-трех мужчин, что очередная молва по поводу ее загула бурлит потом по околопартийным особнякам и пивнушкам две-три недели подряд.

Впрочем, ко всеобщему удивлению, молва эта не производила никакого впечатления ни на Юлиану, ни, что еще более поразительно, на самого Салаши. Казалось, ничто в мире не могло разрушить этот странный союз. Пока все вокруг судачили, нагло перемывая их кости, они преспокойно предавались «яростной любви», в которой оба знали толк не хуже, чем в токайском вине.

— Не беспокойтесь, вне этого особняка, я по-прежнему буду обращаться к вам, как к фрау Вольф, — несмело заговорила фон Шемберг. — Делая вид, что для меня является секретом ваше настоящее имя.

— Ничего страшного, время о времени можете напоминать мне его, — невозмутимо парировала Фройнштаг.

— Я сказала об этом, поскольку хотела выяснить, существует ли у вас какой-то личный интерес в Будапеште, в пределах Венгрии.

— Вы уже объявили, что я прибыла сюда в сопровождении Скорцени. Зачем повторяться? Сказанного вами, уважаемая баронесса, и так вполне достаточно, чтобы отправить вас на тот свет, — окончательно заскучала Лилия. Если бы Скорцени был свидетелем их беседы, он остался бы доволен ее поведением. — Чем еще вы попытаетесь удивить меня?

— Ничем. Смиренно, хотя и упорно пытаюсь найти подходы к вашему личному интересу к Венгрии. Чем занимается ваш настоящий муж, коим Скорцени, как мы уже выяснили, не является? Он, тот, настоящий муж, имеет какое-то отношение к СД?

— Абсолютно никакого. Вот он-то как раз настоящий архитектор, — начала сотворять свою новую легенду Фройнштаг. Она уже понимала, что Юлиша пытается откровенно вербовать ее, и разговор продолжала из чистого любопытства: хотелось знать, как баронесса станет подступаться к ней. — Моего настоящего мужа куда больше увлекает архитектура. Ну, еще — коммерция. Он рассчитывает на кое-какие контракты. А вообще-то по натуре своей он законченный бездельник.

— Это несерьезно, фрау Вольф. Мне бы не хотелось, чтобы наша беседа продолжалась в таком духе. Если у вашего мужа возникают какие-то проблемы с контрактами, над этим можно было бы подумать сообща. Подключая и Ференца Салаши. Но для этого мне нужна правдивая информация, а не ваши мимолетные фантазии.

Фройнштаг решила, что самое время еще раз предаться вину. Она не ожидала, что Юлиша станет выплескивать свои подозрения с такой обескураживающей прямолинейностью. Должны же, в конце концов, существовать какие-то правила игры.

— Тогда прямо признайтесь, что вас интересуют подходы не ко мне, грешной, а к Отто Скорцени. И что, не сумев добраться до моего досье, вы теперь нагло пытаетесь выяснить не столько мое семейное положение, сколько характер моих личных отношений с обер-диверсантом рейха. Вам мало славы любовницы Салаши; хочется войти в бульварную историю Будапешта еще и в роли «бордельной любовницы Скорцени»?

На удивление, Юлиша отреагировала на ее выпад с философским спокойствием.

— Не стоит так нервничать, госпожа Фройнштаг. Мы ведь не требуем от вас предавать интересы Германии. У наших стран общие интересы. Фюрер также заинтересован в Салаши, как и Салаши в фюрере. Просто нам, окружению фюрера Венгрии, хотелось бы наладить более тесные отношения со Скорцени.

— Кому именно хотелось бы их наладить? Лично вам?

— Боже упаси. Ничего личного. Если вы поможете нам наладить связь со Скорцени, мои друзья готовы выразить свою благодарность в том виде, в каком пожелаете. Не скрою, что при этом меня интересовали и ваши личные отношения с обер-диверсантом рейха. Например, хотелось бы знать: ваше «будапештское замужество» — это всего лишь диверсионная легенда, или за ним что-то скрывается?

— Если быть откровенной, баронесса, я охотно поменяла бы своего мужа на Скорцени. Знаете, мы, женщины, иногда готовы жертвовать собственным благополучием только ради того, чтобы осознавать, что наши мужья чего-то да стоят в этом мире. Будь мой супруг штурмбаннфюрером Скорцени, я чувствовала бы себя Жозефиной Богарне[77].

— Не думаю, что она чувствовала себя самой счастливой женщиной Франции, — блеснула своими познаниями Юлиша. — Правда, с «наполеонами» сейчас тоже туговато. Поэтому следует делать все возможное, чтобы превращать в «бонапартов» тех мужчин, которых нам ниспослал Господь, и довольствоваться тем подножным материалом, который у нас имеется.

«Превращать своих мужчин в Бонапартов?» А ведь прекрасную мысль высказала эта козявка. Похоже, не глупа.

Опасаясь, что разговор вновь зайдет в тупик, Юлиша предложила баронессе сигарету. Фройнштаг отказалась и вновь взглянула на часы.

— Понимаю, что вы торопитесь, время позднее. Но ведь не хочется, чтобы наша встреча завершилась ничем.

— Тогда что вы мучаетесь, госпожа Шемберг? Вы ведь хотите, чтобы я использовала все свое влияние в Берлине, помогая вашему «венгерскому Бонапарту» прийти к власти. То есть вы нисколько не сомневаетесь, что рано или поздно это произойдет. Однако хотелось бы пораньше. Война близится к концу, и времени в обрез.

— Вы правы, я хотела просить именно об этом, — покорно согласилась баронесса. — По-моему, каждому ясно, что дни Хорти как регента сочтены. Сколько он мог отсидеться за стенами будапештской Цитадели, он уже отсиделся. Хотя, имея в своих руках такую страну и такую армию, мог бы сделать очень многое. Венгры — прекрасные солдаты. Но ведь ни одного стоящего, воинственного генерала. Нет вождя нации. Нет его… вождя… нации — вот в чем дело. А потому и нации как таковой тоже нет.

— Что же мешало Салаши подарить себя венграм в качестве вождя?

— В Венгрии, да при той чехарде в политических кругах, которая продолжается уже несколько лет, это вовсе непросто.

— Наполеону во времена Конвента было, естественно, куда проще, — иронично заметила Лилия. — Осада Тулона, деморализованная, раздетая и разутая «итальянская» армия, Аркольский мост… Как не хватает сейчас всего этого нашим доморощенным вождям!

— Сколько бы мы с вами ни иронизировали по этому поводу, госпожа Фройнштаг, но существует реальность. Господин Салаши — человек решительный и не лишенный самолюбия. Аналогия с Бонапартом представляется не случайной еще и потому, что Салаши — искренний бонапартист, как, впрочем, и Муссолини, фюрер, и даже, говорят, Сталин… Но Ференц отдает себе отчет в том, что Венгрия — это Венгрия. Вспомните: Корсика тоже мало что дала Наполеону для его величия. Если вообще что-либо дала, кроме нескольких кровных врагов.

— Резонно.

— Салаши понимает, что при всех возможных перестановках в высших кругах Венгрии все равно в конечном итоге во главе страны окажется — и, что очень важно, удержится на вершине, — только тот, кто приемлем для Германии, для Гитлера.

— Стоп! — прервала поток ее словоизлияний Фройнштаг. — А кто, по-вашему, может оказаться сейчас более приемлемым для Гитлера, нежели Салаши?

— Сын Хорти, Николас, которому наши политики пытаются создать славу такого же героя, как и слава его старшего брата Штефана. Вы ведь знаете, что именно Штефана парламент назначил в свое время вице-регентом и официальным наследником государственного правителя Венгрии[78].

— Но он, кажется, погиб?

— В сорок втором, в авиакатастрофе.

— Что уже наводит на определенные размышления, — осторожно запустила пробный шар Фройнштаг. Она плохо знала эту страницу истории рода Хорти, однако это ее не очень-то смущало. В конце концов, она — специалист по диверсиям и переворотам, а не специалист по истории Венгрии.

— Нет, это была не диверсия, а глупая случайность.

— В любом случае у младшего сын Хорти шансов сменить на посту регента своего отца — нет. Кто следующий претендент? Из наиболее реальных.

— Только один — Миклош Каллаи[79]. Он несколько раз встречался с Гитлером и другими высокопоставленными лицами рейха…

— Из этого еще ничего не следует, — прервала ее монолог Фройнштаг.

— Очень дружен с вашим министром иностранных дел фон Риббентропом.

— Хвастаться дружбой с этим человеком в рейхе уже никто не решается. По крайней мере в ставке фюрера и в рейхсканцелярии.

— И, наконец, его поддерживают Борман и Мюллер.

— Мюллер никогда и никого не поддерживает. Это не в его правилах, и потом, он даже не знает, как это в политике делается. Борман — да, его мнение иногда может оказывать кое-какое влияние на фюрера. Если только ваша информация верна. Но ведь наверняка он является человеком Хорти.

— Особо доверенным человеком Хорти. Каллаи давно предал союзнические обязательства перед Германией и тайно ведет переговоры с представителями Англии, России и США, пытаясь при их содействии переметьнуться в антигерманский лагерь.

— В таком случае вам нечего опасаться, что он может опередить Салаши.

— Теоретически опасаться действительно нечего. Но создается впечатление, что в рейхе плохо ознакомлены с этой частью деятельности Каллаи. Что там ему по-прежнему верят. Мы знаем, что этот человек способен производить нужное впечатление на своих собеседников, однако знаем и то, насколько он подлый.

— Поэтому вы решили отвести мне роль изобличительницы Каллаи в ставке фюрера? — иронично поинтересовалась Фройнштаг. Но это не смогло сбить Юлишу с избранной интонации.

— Это правда, что Скорцени вхож к фюреру?

— Теперь он уже вхож в кабинет любого правителя мира. Если в чьей-либо приемной перед ним не спешат распахнуть дверь, он распахивает ее сапогом. Вы, баронесса, как полуавстрийка, должны знать это, уже хотя бы опираясь на опыт Австрии.

— Очевидно, по-настоящему об этом феномене войны заговорят лишь после ее окончания, — согласилась Юлиша.

— Допустим, я предприму любые возможные в этой ситуации шаги, чтобы по своим каналам, а также с помощью Скорцени убедить моих влиятельных, я бы даже сказала, очень влиятельных, знакомых в Берлине, в Главном управлении имперской безопасности, что в Венгрии есть человек, хоть сейчас готовый сменить адмирала Хорти…

— Что этот человек сделает все возможное, чтобы Венгрия и впредь оставалась надежной союзницей Германии.

— И что другого такого человека в Венгрии не существует…

— Вот видите, как прекрасно мы поняли друг друга, — баронесса наклонилась через стол и едва заметно прикоснулась рукой к руке Фройнштаг. Сугубо женское проявление признательности, которое сказало Лилии больше каких бы то ни было слов. — В Берлине ни на минуту не должны усомниться в том, что, с приходом к власти Салаши и его партии, Венгрия станет на путь национал-социализма, основательно увеличит и укрепит свою армию и будет сражаться против коммунистов с тем упорством, которое во все века отличало воинов-венгров.

— Я постараюсь передать эту мысль с той же уверенностью, с какой вы, баронесса, доносите ее до меня.

— Помня при этом, что престарелый Хорти тоже чувствует опасность, и его люди постараются найти свои подходы к фюреру.

— …Как несомненно и то, что свое, отведенное ему историей, время он уже то ли предельно использовал, то ли безнадежно упустил.

Баронесса достала из сумочки записную книжечку, вырвала из нее листочек и что-то написала на нем.

— Вот та сумма, — пододвинула она листочек поближе к Фройнштаг, — которая уже завтра будет положена на ваше имя в «Альпийском банке» в Швейцарии. Подробности вам сообщат завтра же.

Унтерштурмфюрер взглянула на цифру, удивленно повела подбородком и уважительно произнесла:

— Признаться, я не думала, что имею дело со столь серьезной и понимающей ситуацию собеседницей.

— Причем это далеко не последний взнос, с условием, что наше сотрудничество будет длительным.

— Оно будет длительным, баронесса, — кротко заверила ее Фройнштаг.

Она уже направилась к двери, когда на приставленном к окну столике ожил телефон. Фройнштаг встревоженно оглянулась и подождала, пока баронесса возьмет трубку. Однако Юлиша не начинала разговор, поскольку в свою очередь терпеливо ждала, когда закроется дверь за ее гостьей.

11

Когда Власов постучал в кабинет Хейди, она беседовала с каким-то тучным штандартенфюрером СС[80]. Разговор происходил на повышенных тонах, и, насколько генерал сумел уловить, суть его сводилась к условиям, в которых пребывал в санатории этот эсэсовский полковник.

Андрей заглянул, давая понять Хейди, что очень нужно переговорить с глазу на глаз, но она в это время всецело была занята своим пациентом и на появление жениха почти не отреагировала. Если, конечно, не считать высокомерно-удивленного взгляда, которым удостоила появление здесь русского.

Поняв, что визит оказался несвоевременным, Власов несколько минут нервно прохаживался по приемной, сопровождаемый насмешливо-хитроватым взглядом засидевшейся в секретаршах морщинистой австрийки.

— Вы могли бы вызвать фрау Биленберг, — наконец, не выдержал он пытки ожиданием. Помня, что точно такой же пытке подвергается сейчас и Штрик-Штрикфельдт, очевидно, обязавшийся непременно, уже сегодня, вернуть его в Дабендорф.

— Это невозможно, господин русский офицер.

— Генерал, — нервно поправил ее Власов.

— Если вы так считаете, — пожала плечами секретарь.

Марта прекрасно знала, в каком Власов чине и в каких отношениях с Хейди. Но она «всего этого» не одобряла. В том числе не одобряла и того, что Власов до сих пор не надел германский мундир, как это сделали все его штабные офицеры, и не носил знаков различия. В конце концов, сама Марта была дочерью и женой офицеров. Стоило ли удивляться, что она упорно продолжала обращаться к Власову «господин русский офицер» и демонстративно не делала никаких поблажек, пытаясь низводить его до уровня случайного просителя. — Госпожа Биленберг явно не одобрит этот мой поступок.

— Но скажите, что ее жду я.

— Вы? — наивно удивилась Марта, что в устах ее прозвучало, как «А кто вы, собственно, такой?!». — Но вы же сами видели: у нее в кабинете штандартенфюрер Вольке. Из гестапо. Кстати, ее давнишний знакомый, — не отказала себе в удовольствии Марта еще раз ранить русского, исподлобья проследив за его реакцией.

— Здесь он такой же пациент, как и все остальные, — ревниво заметил Власов не столько для Марты, сколько для того, чтобы погасить вспышку раздражения.

— Ошибаетесь, господин русский офицер. Это все мы в конечном итоге пациенты штандартенфюрера СС Вольке. По крайней мере, до тех пор, пока он возглавляет земельное отделение гестапо.

Впав в еще большее смятение, Власов решительно шагнул к двери и, уже без стука, отворил ее. Генерала поразило, что штандартенфюрер и Хейди еще несколько секунд спокойно беседовали между собой, словно не замечали его появления.

— Фрау Биленберг, мне очень хотелось бы переговорить с вами с глазу на глаз. Буквально несколько минут.

— Но я сейчас занята, — спокойно ответила Хейди, улыбаясь Вольке. — Вы же видите.

— Это связано с моим отъездом в Берлин.

— Тем более, — процедила СС-вдова.

— Кто это такой? — тут же побагровел штандартенфюрер. — Судя по произношению, это или поляк или чех.

— Русский.

— Русский?! — подхватился штандартенфюрер, набыченно глядя на Андрея. — Только его здесь не хватало! Что ему нужно в санатории СС?

— Он здесь отдыхает.

— Вы издеваетесь, фрау Биленберг?

— Ничуть.

— В таком случае, я спрашиваю вас: как он, этот русский, оказался в санатории СС?

— Это не просто русский, он еще и генерал.

— А мне плевать на то, что он был генералом. Теперь он пленный. И место ему — в лагере.

— Но это генерал Власов, — только теперь Андрей почувствовал, что Хейди развеяла маску злорадственного безразличия и слегка обеспокоилась. В любом случае, ей не хотелось, чтобы штандартенфюрер ушел от нее в ненависти. — Тот самый генерал, который создает русскую армию.

— Русскую? — располневшая шея тучного полковника побагровела, как раскаленная гильза. — Он… создает русскую армию?!

— Да нет же, господин Вольке, генерал Власов и его солдаты служат Германии.

Командарм не сомневался, что штандартенфюрер давно понял, кто перед ним, но продолжает амбициозно ломать комедию.

— Генералы, которые служат Германии, носят знаки различия вермахта! — жестко парировал штандартенфюрер. — В том числе и русские генералы. Мне это известно. А этот ходит, как обозный вольнонаемный или какой-нибудь хиви[81] из захудалого тылового артдивизиона.

По тому, как резко отреагировал Вольке на этот аргумент СС-вдовы, Власов видел, что полковник не только прекрасно понял, с кем имеет дело, но и давно осведомлен о том, что Власов упорно отказывается надеть мундир немецкого генерала. Хотя все остальные русские генералы и офицеры уже носили форму вермахта или русские белогвардейские мундиры, но со знаками различия РОА.

Упрямство, с которым Власов отказывался от германского мундира, продолжая облачаться в какую-то странную, цвета хаки, форму непонятно какой армии и какого рода войск, раздражало в рейхе уже многих, даже самих генералов и старших офицеров.

Они справедливо считали, что такая форма одежды во многих случаях ставила командарма, а, следовательно, и их самих в крайне неловкое положение. И среди прочего мешала вести переговоры с германскими военными, не воспринимавшими его как генерал-полковника. Чисто психологически они по-прежнему видели в нем полупленного, а главное, полупризнанного лидера «германских русских» — к которым тоже относились настороженно и высокомерно, — но отнюдь не командующего РОА.

— Перед вами генерал-полковник, господин штандартенфюрер СС, — задело теперь уже и Власова. — Который присягал фюреру так же, как и вы. И будьте добры соблюдать субординацию.

Приземистый штандартенфюрер едва достигал груди Власова, он даже приподнимался на носках, чтобы показаться чуть повыше, хотя мысленно все еще господствовал над русским. Он подступил поближе к нему и, задрав голову, вызывающе смотрел на генерала, недвусмысленно прощупывая при этом пальцами кобуру.

— У гестапо, господин русский генерал, своя собственная субординация, позволяющая даже рядовому СС стрелять в любого русского, вплоть до маршала. Какое безобразие, что до сих пор вас об этом не уведомили!

— Успокойтесь, успокойтесь, штандартенфюрер, — Хейди поняла, что стычка зашла слишком далеко. — Кроме всего прочего, этот генерал — мой жених. Только вчера мы помолвились.

Вольке взглянул на Хейди так, словно ему вдруг явилась дева Мария — обнаженная и в совершенно нетрезвом виде.

А ведь еще несколько мгновений назад штандартенфюрер смотрел на СС-вдову умиленно-влюбленными глазами. Не только затерявшийся в горной долине санаторий, но и сама эта женщина казались ему символами уже послевоенной, респектабельной жизни, германской мечты. И вдруг…

— Этот русский, — вмиг сорвавшимся голосом молвил он, — стал вашим, вдовы офицера СС, женихом?!

— Что вас смущает, господин Вольке?

— Но ведь вы же!..

— Если вы решились поздравить меня, штандартенфюрер, то делайте это спокойнее.

— Считаете, что в Германии найдется хотя бы один офицер, а тем более офицер СС, который решится поздравить вас с этим, — кивнул Вольке своей непомерно большой головой в сторону Власова, — выбором.

В этой ситуации Хейди держалась прекрасно. Она достала из стола зеркальце, кокетливо посмотрелась в него и великосветски повела плечами:

— К вашему сведению, штандартенфюрер, в течение последних дней я только то и делаю, что принимаю поздравления. Причем одним из первых поздравил рейхсфюрер СС Гиммлер.

— Рейхсфюрер?! — астматически выдохнул Вольке. — Этого не может быть!

Она сочувственно взглянула на Вольке и еще более внушающе продолжила:

— Времена пошли такие, господин штандартенфюрер, что теперь многое может быть, а главное, со всяким может случиться. Поэтому не нагнетайте ненужные страсти. Тем более что вы прекрасно знаете, где и в качестве кого служит мой брат. Или, может быть, вам напомнить? — спросила начальник госпиталя все тем же спокойным, уравновешенным тоном. И все же в голосе ее появились какие-то угрожающие нотки.

Напоминать Вольке не пришлось, поскольку в этом не было необходимости. Хейди и так никому не позволяла забывать, что брат ее служит в канцелярии Гиммлера. Хотя о том, что сам Гиммлер тоже является не только родственником, но и другом их семьи, ее личным покровителем, — решалась говорить, как теперь понимал Власов, крайне редко.

— Если я не пристрелил вашего русского в этом же кабинете, то лишь потому, что по-прежнему с искренним уважением отношусь к вашему брату. — Полковник решил в упор «не заметить» появления в их разговоре очень опасного действующего лица — командующего войсками СС.

— Напрасно вы так разволновались, господин штандартенфюрер, — попыталась угомонить его Хейди. — Устраивайтесь, у нас в санатории вы прекрасно отдохнете.

— Только из уважения к вашему брату! — просипел штандартенфюрер, решительно направляясь к двери. У него явно что-то не ладилось с гортанью. — Но и в этом случае я не позволю учить меня субординации русским, которых производят здесь в генеральские чины, вместо того чтобы производить в повешенные! — яростно прохрипел он, уже стоя в приемной.

А затем Власов отчетливо услышал, как, уже за дверью приемной, штандартенфюрер на последней ноте своей сиплости прошипел:

— Русише швайн!

Власов встретился взглядом с Хейди, но та повелительно покачала головой, дескать, не смей слышать этого. Хотя уже через несколько мгновений Марта вкрадчиво поддержала гестаповца:

— Вы совершенно правы, господин штандартенфюрер. Это возмутительно.

Но и в этом случае Власову не оставалось ничего иного, как сделать вид, что ничего особенного там, за дверью, не происходит. Зато Хейди не сдержалась:

— Наконец-то я уволю мерзавку, — покачала она запрокинутой головой. — Теперь это уже неотвратимо. Причем сделаю это с чистой совестью. Не из мести, из справедливости.

— Исключительно из справедливости, — согласился с ней Власов.

12

Усевшись рядом со Шторренном, Лилия придержала его руку, как раз в тот момент, когда он попытался включить зажигание.

— А вот теперь уже торопиться не надо.

Лилии показалось, что она слишком рано покинула этот особняк. Унтерштурмфюрер видела, что баронесса и два каких-то типа, очевидно, те же, что подслушивали их разговор, притаившись за спинами средневековых рыцарей, все еще стоят на ступенях у входа. И это заставляло ее подумать о том, а не задержаться ли? Может, даже стоит пригласить баронессу в машину?

«Не надейся, количество нолей в твоем счете в „Альпийском банке” уже не прибавится, — осадила себя Фройнштаг. — Поэтому сиди и не нервничай».

— Что-то случилось? — встревожился Гольвег. Усевшись позади Фройнштаг, он чуть приоткрыл дверцу и, пригнувшись, с пистолетом в руке, наблюдал за венграми. — Создается впечатление, что нам придется отходить отстреливаясь.

— В том-то и дело, что не случилось, — проворчала Лилия. — Да спрячьте вы свой дробовик, Гольвег. Никто не собирается преследовать нас.

— Не самоуспокаивайтесь, Фройнштаг. У меня предчувствие.

— Странно, никогда раньше оно не озаряло вас.

Теперь Фройнштаг уже почему-то ясно осознавала, что слишком поторопилась прервать беседу. Нужно было попытаться войти в доверие к этой двадцатисемилетней баронессе, выяснить кое-какие нюансы замыслов Салаши, поинтересоваться силами, что стоят за ним и на поддержку которых Юлиша рассчитывает в случае переворота.

«Но разве выведенная в записке сумма гонорара — еще не проявление доверия? — язвительно спросила себя унтерштурмфюрер. И тут же ответила: — А почему бы тебе не предположить, что это всего лишь бумажка? Отвлекающий маневр, проверка перед возможной вербовкой. И потом, ты забыла, что уже после того, как Юлиша вручила тебе эту бумажку с нолями, у нее в комнате зазвенел телефон, и тебе не известно, что этой бордельной политиканше пришлось выслушать, пока ты не спеша направлялась к своей машине».

Да, пожалуй, стоило еще пообщаться с баронессой, окончательно признала свою поспешность Фройнштаг. Вряд ли Салаши догадывается о том, что Скорцени уже получил приказ арестовать Хорти и увезти его в Берлин. Такое везение вождю нилашистов даже не снилось. Общая тенденция ему, понятное дело, известна. Как и мнение фюрера. Но детали, детали операции… Сейчас его интересует: что, когда, где…

Не владея подробностями нашего плана, он все еще выжидает удобного момента, который бы позволил ему организовать переворот. Не важно какой: конституционный, то есть с помощью парламента, или самый банальный, вооруженный. И в то же время опасается, что Хорти вот-вот нанесет упреждающий или ответный удар. И сделает это с такой же беспощадностью, как совершенно недавно сделал фюрер.

— Ладно, Шторренн, трогайте, — произнесла, наконец, Лилия. — Не будем торопить события. У нас еще появится возможность свидеться с баронессой.

— Уверен: она сама будет добиваться этого, — ответил Шторренн.

— Вы что, знакомы с ней?

— Да так…

— Это не ответ. Близко знакомы?

— Увы. Слишком уж ревнив этот ее дунайский мавр Салаши. И горлорезов у него до дьявола. Однако наслышан.

— Она что, действительно бонапартистка?

Шторренн с удивлением уставился на Фройнштаг, хотя в это время они проезжали перекресток.

— Ну, этого я не знаю. Мне и в голову не приходило выяснять такое. Если вы считаете, что женщину, которая намерена стать женой фюрера Венгрии, следует считать бонапартисткой, — тогда, несомненно. Совершенно очевидно, что Юлиана фон Шемберг слишком властолюбива, чтобы довольствоваться всего лишь родовым достоинством баронессы. Эта сделает все возможное, чтобы вначале ее Салаши стал фюрером, а затем и мужем. Добившись как минимум титула графа. Для нее это, судя по всему, важно.

— А что, баронесса настолько уверена, что «затем» все же последует? — уже чисто по-женски полюбопытствовала унтерштурмфюрер.

— В противном случае погубит его. Для того чтобы отомстить, она пойдет на все. Уверен, что и во главе партии «Скрещенные стрелы» Салаши оказался только благодаря ей.

— Но как объяснить тот факт, что до сих пор баронесса почему-то мало известна в высших германских кругах именно как «женщина Салаши»? Официально за ним числятся две другие любовницы. Куда менее влиятельные.

— А Шемберг и не считает себя любовницей предводителя нилашистов. Надеюсь, вы не намекали ей на этот статус? Подобные намеки обычно приводят баронессу в ярость.

— Кем же она мнит себя в таком случае? Может, вы ответите, Гольвег? — обратилась к оберштурмфюреру, не рассчитывая на то, что Шторренн в состоянии удовлетворить ее любопытство.

— Кем бы она ни приходилась Салаши, — ответил тот, — но если мы всерьез рассчитываем на него как на фюрера, эту австриячку придется убрать. А то еще чего доброго возомнит себя императрицей.

— Не возомнит, а станет ею, — уточнил Шторренн.

— Допускаете?

— Вполне.

— Но в таком случае это совершенно меняет дело. Кто же тогда она? Договаривайте, Шторренн.

Унтерштурмфюрер помолчал и, лишь свернув в какой-то темный переулок — он вообще старался избегать людных улиц, — произнес:

— Это любопытный вопрос, фрау Фройнштаг, или Вольф, как вам будет угодно. Уверен, что вам следовало бы задаться им еще до того, как решили навестить баронессу.

— Я должна воспринять ваши слова как нравоучение?

— Думаю, что не только Скорцени, но и сам Салаши не совсем ясно представляет себе, каковы истинные планы его Юлиши, — не обратил внимания Шторренн на амбиции Лилии. — Она ведь вовсе не случайно оказалась у него в любовницах. Вряд ли баронесса питает к этому демагогу какие-то особые чувства.

— Чтобы предположить такое, не обязательно было собирать на нее сразу три досье: для абвера, СД и гестапо.

— Скорее всего, — не обратил Шторренн внимания на реплику Лилии, — она остановила свой выбор на Салаши только потому, что поставила на него, как опытный игрок — на неприметную для многих других лошадку.

— Это похоже на правду, Шторренн, — согласилась Фройнштаг. — В свое время точно так же поступила другая вдова — Жозефина Богарне, которую Юлиша обожает и принципам которой следует.

— О том, что она мечтает стать первой дамой Венгрии, догадаться не так уж трудно. Куда труднее предугадать ее следующий ход.

— Возможен и следующий? — не поняла Фройнштаг. — После того как она станет первой дамой Великой Венгрии?

Шторренн многозначительно рассмеялся.

— То, что вы услышите сейчас, ни от кого больше в этом мире услышать не смогли бы.

— Так уж ни от кого!

— Во всяком случае, в этом городе. Возможно, поэтому с трудом поверите мне. А дело обстоит таким образом: баронесса не настолько самолюбива, чтобы стремиться во что бы то ни стало овладеть именно этим, венгерским, «троном». Трон угров, как и «корона» на голове самого Салаши, нужны ей лишь постольку, поскольку благодаря им баронесса фон Шемберг рассчитывает затем воссоединить Венгрию с Австрией.

Фройнштаг разочарованно что-то промурлыкала: это ей было известно еще в Мюнхене, от приставленного к ней Скорцени консультанта по вопросам Венгрии.

— Перекреститесь, Шторренн, — совершенно по-иному отреагировал Гольвег, явно усомнившись в здравомыслии его слов. — Я понимаю, что в свое время вы прозевали аншлюс, приходя в себя после очередной попойки.

— Во время аншлюса, дорогой Гольвег, я был среди эсэсовцев, которые входили в Австрию для поддержки парней Скорцени и Кальтенбруннера. Правда, тогда я был совсем юным эсэсманном[82]. А что касается баронессы Шемберг, то в ее лице мы имеем тайную австрийскую монархистку. Или националистку, как вам будет угодно, готовую жизнь отдать за то, чтобы была восстановлена Австро-Венгерская империя. Та самая империя, которую любимец баронессы Наполеон Бонапарт, — а Шемберг действительно поклоняется ему, вы угадали, — назвал «старой распутницей, которая привыкла, чтобы все ее насиловали».

— Он действительно так отозвался об Австро-Венгерской империи?! — воскликнула Фройнштаг. — «Старая распутница, которая привыкла, чтобы все ее насиловали»?!

— Дословно. Самому Наполеону, как вы помните, процесс изнасилования удался блестяще.

— Вы могли бы и обойтись без подобных уточнений и исторических пошлостей, Шторренн…

— Я-то мог бы, а Наполеон, как видите, нет. К тому же в баронессе течет кровь, родственная с той, что текла в жилах императора Австрии Франца I, умудрившегося столь бездарно распоряжаться «старой распутницей» во времена Наполеона.

— Так она еще и престолонаследница?!

— Причем признанная Международным монархическим союзом.

— Из этого следует, что баронесса Юлиша добивается трона не для Салаши и не для кого-то из известных нам представителей королевской династии, а… для самой себя?!

— В этом секрет ее стараний. В этом изюминка ее союза с Ференцем Салаши.

— Вы, Шторренн, даже не догадываетесь, насколько усложнили мне жизнь этим своим сообщением.

— В нынешней Венгрии никто всерьез ее престолонаследие пока что не воспринимает. Но время от времени императорская кровь ее, как это ни странно, вскипает. Так что, если вы желаете по-настоящему понять госпожу Шемберг и быть понятой ею, советую исходить из того, что и Салаши, и Венгрия для нее всего лишь средство к достижению главной цели всей ее жизни. Именно поэтому Юлиша так и ненавидит Хорти, что он мог, но не желал хоть что-нибудь сделать для возрождения империи.

— Но из этого следует, что баронесса опирается еще на кого-то.

— Следует, — не задумываясь, согласился Шторренн.

— А почему бы не предположить, что действует целая подпольная организация австрийских монархистов? — вновь попытался вклиниться в их диспут Гольвег, оказавшийся наименее подготовленным к нему.

— Вы это уже предположили, Гольвег, — заметила Фройнштаг, — жаль, что всего лишь… предположили.

— Правда, не совсем ясно, каким образом они собираются разделаться с Германией, где и слышать теперь не желают не только об Австро-Венгерской империи, но и о самой Австрии как независимом государстве.

— Вам никогда не быть политиком, оберштурмфюрер Гольвег, — рассмеялась Фройнштаг. — Право разделаться с Германией они оставили за Россией и ее западными союзниками. Неужели вам даже это не понятно?

— То есть они рассчитывают, что после поражения Германии победители заставят фюрера отказаться не только от Венгрии как своей союзницы, — попытался реабилитировать себя Гольвег, прощая Лилии ее мелкие уколы, — но и от Австрии, которую насильственно присоединили к рейху.

— Послушайте, Шторренн, — опять заговорила Фройнштаг, — вы и в самом деле обладаете хоть какими-то подтверждениями своих взглядов относительно баронессы Шемберг или же убалтываете нас своими фантазиями?

— Не фантазиями — умовыводами, что, согласитесь, не одно и то же. Но подтверждения тоже имеются. Уверен, что вы их получите.

«Вот что значит не подготовиться как следует к встрече с агентом иностранной разведки, — упрекнула себя Фройнштаг, отлично понимая, что Шторренн прав. Независимо от того, действительно ли он оперирует какими-то неопровержимыми фактами, или же основывается исключительно на своих „умовыводах”. — Ты отправлялась на беседу с любовницей Салаши, как с бордельной леди, за душой у которой ничего, кроме кутежей и посещений венеролога. Оказалось же, что имеешь дело с австрийской аристократкой, для которой возрождение империи стало смыслом жизни. А теперь подумай над тем, как много ты потеряла, неверно выстроив всю встречу с ней».

— Где вы, Шторренн, были раньше, с этими своими «умовыводами»?!

— В машине, как видите.

— Жаль, что всего лишь в машине. Ваши сведения мне очень пригодились бы.

— Не отчаивайтесь, еще пригодятся. Игра ведь еще только начинается. Еще даже свечи не все зажгли.

— Кстати, на какую разведку она работает, Шторренн?

— На австрийскую.

От удивления Фройнштаг зачем-то подалась к унтерштурмфюреру, но так и замерла с приоткрытым ртом.

— Не мешало бы опохмелиться, унтерштурмфюрер, — вновь вмешался Гольвег. — Такой разведки, «австрийской», давным-давно не существует.

— Именно поэтому баронесса упорно продолжает оставаться верной ей.

— Не корчите из себя царя Соломона! — возмутился Гольвег. — Я-то ведь все равно не пойму, поскольку мне не дано, так объясните хотя бы даме.

— Разведки вроде бы не существует, вы правы, — ответил Шторренн, лихо припарковывая машину у отеля «Берлин». — Однако отдельные звенья ее, глубоко законспирированные в Венгрии еще в те времена, когда об аншлюсе ни в руководстве Австрии, ни в ее разведке никто и не помышлял, продолжают, по всей видимости, функционировать. Чтобы со временем, когда Австрия вновь обретет независимость, явить шпионскому миру образцы преданности родине и долгу.

13

Хейди сама закрыла дверь кабинета, затем налила из графина минеральной воды и поставила перед Андреем. Этот ее жест примирения показался Власову пределом великодушия и мужества.

Генерал помнил, что обычно Хейди суеверно избегала упоминать всуе имя рейхсфюрера СС. Она прекрасно знала нравы «Черного ордена» и знала, что очень часто родственность к кому-либо из высокопоставленных чинов рейха лишь усугубляла вину, а, следовательно, и жестокость наказания. Вот почему нередко случалось так, что эти «высокопоставленные чины» сами стремились избавиться от компрометирующих их родственников и знакомых, дабы тем самым подтвердить свою безусловную преданность вождю и рейху.

И если уже СС-вдова решилась пройтись авторитетом Гиммлера по руководителю гестапо одной из германских земель…

— Садитесь, генерал генералов. Инцидент, конечно, оставил неприятный осадок. Но согласитесь, что в нем есть и кое-что поучительное.

— В том, как стойко вы за меня вступались?

— Прежде всего, в том, что, может быть, хотя бы после этого инцидента станете появляться в обществе, как подобает настоящему генералу, в мундире и при регалиях, а не в этом своем лагерном балахоне то ли вольнонаемного, то ли дезертира.

— Значит, вы тоже решили не щадить меня? — удрученно пробубнил Власов.

— Это претит моей германской гордости — щадить.

Андрей сел и, обхватив голову руками, несколько минут сидел так, вдыхая кисловатый запах добытой из местных родников минералки. Все ясно: у нее, СС-вдовы, есть своя, германская, гордость. У него же своей, русской, гордости нет и быть не может.

— Неужели даже ты не понимаешь, насколько это оскорбительно слышать боевому генералу? Когда какой-то полковник, вот так…

— Это полковник СС, Андре, — твердо, внушительно возразила Хейди, садясь на свое место за столом напротив. — И дай-то Бог, чтобы он не раздул разгоревшийся в стенах моего кабинета скандал до стен Берлина.

— Но он не имел ни права, ни оснований…

— И если уж вы присягнули фюреру на верность и решили служить Германии, мой генерал генералов, то обязаны принять те реалии, которыми живет Германия, а не оставаться в тех коммунистических реалиях, которые все еще имеют власть по ту сторону фронта. Вас оскорбило, что полковник так отозвался, увидев вас в этом балахоне?.. — тронула двумя пальцами манжет его кителя. — А мне, думаете, удобно появляться с вами в таком вот негенеральском виде в обществе и при этом всем и каждому объяснять, что вы действительно все еще генерал, а не всего лишь отпущенный под честное слово военнопленный. Что вы генерал-лейтенант и командующий Русской освободительной армией, которого давно признало в качестве такового командование вермахта, а не заурядный русский дезертир, подвизающийся в окологенштабистских кругах на непонятно каких ролях и должностях.

— Так оно и есть, «подвизающийся», — неожиданно признал Власов.

— Вот именно, так оно и есть. Но не должно быть. Почему тот же полковник Меандров прибыл к вам в мундире германского офицера? Почему десятки других ваших генералов и офицеров давно носят германские мундиры? Что мешает вам, командующему, последовать их примеру? В конце концов это поможет вашему делу. Уже не говоря о том, что это облегчит жизнь — и вам, и, как вы сами убедились, мне.

— Мешает сознание того, что я все еще командую русской, а не германской армией.

— А я хочу, — перегнулась она через стол и слегка притишила голос, — чтобы вы командовали и германской. Чтобы чувствовали себя генералом, способным командовать любой европейской армией, а то и всеми вместе. Ведь мог же это делать некий корсиканец, возглавивший французскую армию и вошедший в историю под именем Наполеона Бонапарта. Почему в истории этой войны не может появиться генерал Власов?

Андрей удрученно развел руками: не дано. И это еще больше не понравилось Хейди. Собираясь за него замуж, она и не пыталась скрывать, что видит себя в будущем первой леди России и отдает себя не кому-то, а будущему властителю Кремля. Не скрывала этого и от Андрея, хотя раньше открыто по этому поводу не высказывалась.

— Не уверен, что смогу соответствовать вашим бонапартистским намерениям, фрау Биленберг, — произнес «генерал генералов» безо всякого вызова женщине и судьбе. Внутренне он настраивался на конфликт, связанный с появлением Вороновой. Вторжение же штандартенфюрера оказалось совершенно неожиданным.

— Кстати, я предпринимаю все возможное, чтобы вы попали на прием к Гитлеру, мой генерал генералов. Мои друзья выбирают момент, который бы наиболее соответствовал и настроению фюрера и военно-политической ситуации.

— Вот как? — оживился Власов. — Это было бы очень важно для меня.

— И если иногда здесь у меня засиживаются высокопоставленные чины от СС, то вовсе не для того, чтобы они пополняли ряды ваших врагов, а чтобы вы — лично вы, генерал — находили в их среде будущих союзников.

— Стычка с Вольке планов ваших не изменит?

— Не думаю. Штандартенфюрер тоже заинтересован в получении доступа к фюреру.

Она налила себе минералки и залпом осушила фужер, хотя внешне волнения своего никак не выдавала. Он давно заметил странное явление: чем больше возбуждена Хейди, тем речь ее становится более спокойной и взвешенной. Иное дело, что в то же время она становится и более жесткой.

— Чего вы еще ждете от меня, генерал Власов?

— Уже ничего, — поднялся Андрей.

— Тогда зачем явились ко мне? Насколько мне помнится, мы уже попрощались.

— Насколько мне помнится, прощался я с Марией Вороновой, а не с тобой, — вновь перешел Власов на «ты», считая, что официальная часть встречи завершена.

— Ах, вот оно что! И вы явились поведать мне, что между вами больше ничего нет? — Хейди поднялась, стараясь не обращать внимания на трель некстати проснувшегося телефона.

— Поскольку это действительно так. Считай, что у тебя больше нет оснований для ревности.

— Ревности?! — рассмеялась она, приподняв и вновь бросив трубку на рычаг. — Это у генерала Броделя нет больше оснований ревновать, а значит, и препятствовать твоему появлению в приемной хоть Гиммлера, хоть Гитлера. А ему очень не хотелось, чтобы ты попал к рейхсфюреру СС.

— Генерал Бродель?! — поморщился Власов. — Что-то не припоминаю такого. Кто это?

— Новый «командарм» вашей походно-полевой жены. Она что, так и не назвала его имени?

«Так вот о каком генерале она мне все время толковала!» — вспомнил Власов, но вслух произнес:

— Я и не требовал этого.

— Что, действительно так и не назвала его?

— Но я ведь сказал, что имя ее нового заступника меня не интересует.

— Почему не интересует? Нет, почему это имя вас не интересует, мой генерал генералов? — почти злорадно ухмыльнулась Хейди.

— Потому что это личная жизнь лейтенанта вермахта Вороновой. И что нас уже ничто не связывает.

— Но я ведь веду речь не о личной жизни вашей фронтовой баб-фьонки.

— О чем же тогда?

— Меня удивляет, что вы так и не поинтересовались, от кого именно следует ждать самой неприкрытой вражды. Кто из генералов способен помешать вашему доступу к самым высоким кабинетам Берлина и к самым глубоким бункерам «Вольфшанце».

— Что с вами происходит, Хейди?

— Я потрясена — вот что со мной происходит! Меня поражает то, как беззаботно вы ведете себя в этот ответственный для России момент. Как слабо врастаете в берлинскую верхушку, предпочитая вариться в собственном, российском, солдатско-пшенном котле.

Власов закрыл лицо руками и нервно помассажировал его кончиками узловатых дрожащих пальцев.

— Возможно, вы правы.

— Это свое неуверенное «возможно» — сразу же, причем очень смело, можете исключить. Вы уже давно не военнопленный, мой генерал генералов. И даже не временно освобожденный из лагеря. Пора отрешиться от своего лагерного прошлого, от синдрома лагерника, от привычки ощущать себя «пусть униженным, зато живым».

— Но это не моя страна, не мои обычаи, не моя судьба…

— Наполеон Бонапарт так не считал, — нервно прошлась она по кабинету. — Наполеон считал, что его страна повсюду, где находится его армия. Ваша армия, генерал, находится теперь здесь, в Германии. И если уж я, германка, начинаю ощущать ее влияние и мощь…

«Какое влияние, какую мощь?! — мысленно изумился Власов, ошарашенно глядя на СС-вдову через растопыренные, все еще прикрывающие лицо пальцы. — Опомнись! — хотелось крикнуть ему. — Никакой армии пока еще нет. Это всего лишь очередное сверхсекретное оружие фюрера. Здесь никто со мной не считается. И если уж армия фюрера и все союзные ей войска терпят поражение за поражением, то что могут сделать, как изменить ход войны подвластные мне несколько тысяч пленных и перебежчиков?!»

— Я не Наполеон, Хейди.

— Почему же тогда наш фюрер уверен, что он, Адольф Гитлер, ни в чем не уступает великому корсиканцу? Он уверен, а вы — нет? Чем это объяснить?

— Но ведь мы-то с вами знаем, что все же уступает, — задело Власова за живое.

То, на что в начале их знакомства СС-вдова лишь стеснительно намекала, теперь буквально клокотало в ней. Хейди действительно не собиралась быть женой пленного генерала. Она играла по-крупному, ставя на Кремль.

— Это мы так считаем. А фюрер давно примеряет его императорскую корону. И не так уж важно по его ли она голове. Главное, что это его вдохновляет, создает вокруг него ауру властителя Европы…

— Кто такой этот генерал Бродель? — буднично, устало спросил Власов, доставая из кармана портсигар. Он пытался закурить, но, встретившись с суровым взглядом начальника санатория, покорно положил портсигар на стол перед собой.

— Обычный генерал, как и многие другие.

— Тогда почему вы так взъерошены?

— Меня не генерал Бродель раздражает, меня раздражаете вы, мой генерал генералов. Ваша неуверенность в себе. Неуверенность, за которую даже мне становится неловко.

— Что-то раньше я не слышал его имени. Но точно знаю, что к верхушке рейха он не принадлежит.

— Чтобы шкодничать, как шкодничает этот генерал, вовсе не обязательно возглавлять Генеральный штаб вермахта или Главное управление имперской безопасности. Достаточно страстно возжелать, чтобы русский генерал Власов никогда не переступил порог кабинета рейхсфюрера СС Гиммлера, доктора Геббельса и многих других кабинетов, не побывав в которых этому самому Власову рассчитывать, собственно, не на что[83].

— Значит, мои неудачи на этом поприще… и то, что меня до сих пор не принял фюрер?..

— Нет, воздействуют и другие факторы. Но генерал Бродель… Поначалу я не могла понять, чем вызвано такое внимание этого служаки к вашей особе. Пока мои друзья из службы безопасности СС, призванной следить за моральной чистотой ее рядов, как святая инквизиция — за непорочностью средневековых монахов, не вышли на его «русскую». Это они неожиданно открыли для себя и для меня, что, оказывается, его любовница — та же русская повариха, с которой сдался в плен генерал Власов. Теперь вам понятно, каким образом оказалась здесь ваша Форонова? — в этот раз Хейди умышленно употребила свое начальное «Фо», чтобы подразнить Власова.

— Понятно.

— Неужели вы думаете, что в каком-либо ином случае я стала бы разыскивать эту фронтовую девку? И если мы дали ей возможность увидеться с вами, то делали это по двум причинам: чтобы насолить генералу Броделю и чтобы заставить ее повлиять на своего генерала-любовника не вмешиваться в дела командарма Власова. Она же должна будет предупредить Броделя: еще одно вмешательство, и руководство гестапо передерется с руководством СД за право первой следственной ночи.

Власов нервно передернул подбородком, но так и не нашелся, что ответить Хейди. Эта новая версия появления у него в номере бывшей походно-полевой заставила генерала совершенно по-иному взглянуть на связи и возможности Хейди. И еще раз, теперь уже более основательно, убедиться насколько полезной она может быть в добре, настолько же опасной — во гневе и ревности. Правда, пока что ни то ни другое она, к счастью, пока не демонстрирует или, во всяком случае, не злоупотребляет ими.

— Надеюсь, теперь генерал Бродель успокоится, и ей ничего не будет угрожать, — довольно невнятно проговорил он, вставляя в немецкую речь русские слова. Однако Хейди уже научилась понимать этот его суржик.

— Если вы решите поделить ее с генералом Броделем, он сумеет примириться и с этим, настолько далеко зашло его увлечение Марией. Их обоюдное увлечение друг другом — так будет точнее…

«А вот теперь она бьет по твоему самолюбию, — понял Власов. — Похлеще, чем только что бил коротышка штандартенфюрер».

— Я окончательно уступаю «бабфьонку Форонову» вашему генералу, Хейди, — поднялся Власов. — Постарайтесь довести это до его сведения. Пусть успокоится.

— Так же, как я, и вместе со мной… — мило улыбнулась Хейди. — Будем считать инцидент исчерпанным.

— Попытаемся именно так и считать.

14

Довольно небрежно козырнув, Власов оставил кабинет Хейди и направился к поджидавшему его Штрик-Штрикфельдту.

— Минуточку, господин генерал, — вдруг появилась на крыльце Хейди.

Власов решил, что она догнала его специально для того, чтобы совершить «обряд прощального поцелуя», и покорно вернулся к крыльцу.

Однако германка и не думала впадать в сантименты.

— Увлекшись всяческими выяснениями и нравоучениями, — сдержанно сказала Биленберг, — я забыла сказать вам главное, мой генерал генералов.

— Что именно? — постарался Власов произнести этот вопрос как можно мягче.

— Поверьте, что я проигнорировала бы и выпады генерала Бределя, и всю эту историю с русской и их амурными делами. Но дело в том, что это мои друзья упорно ходатайствовали перед фельдмаршалом фон Кейтелем и перед фюрером о присвоении вам чина генерал-полковника[84].

И вновь, в который уже раз в течение нынешнего дня, Власов замер от удивления.

— Так это по ходатайству ваших друзей я стал генерал-полковником?!

— Что вас так удивляет, мой генерал генералов? Вы назначены были командовать армией. Русской освободительной армией. У вас будет много дивизий. Численность армии будет увеличиваться. Я немного смыслю в этом. Не забывайте, что я немало времени провожу в кругу военных и у самой у меня чин майора медицинской службы. Хотя, каюсь, в мундире тоже появляюсь крайне редко, считая, что прежде всего я врач, а потом военный человек.

— Ни Верховное командование сухопутных войск, ни фюрер не пойдут на то, чтобы повышать меня в чине, — растерянно пожал плечами Власов. — И потом, мне вполне достаточно чина генерал-лейтенанта, в котором я уже командовал армией.

— Решительно не согласна! — резко прервала его Хейди. — Если вы серьезно решились начинать освободительную войну в России, то чин генерал-полковника вам нужен уже хотя бы для того, чтобы со временем получить чин фельдмаршала, или, по-вашему, генерала армии.

«Она и в этих тонкостях уже успела разобраться! — поразился командарм напористости Биленберг. — Основательно готовится к царствованию, основательно!»

— Но дело даже не в этом, — неожиданно продолжила Хейди. — Чин генерал-лейтенанта вы получили из рук Сталина, против которого сейчас решили повернуть штыки своих солдат. И об этом вам будут постоянно напоминать и враги ваши, и друзья. Этим же фактом вы ставите в неловкое положение и наш, германский, генералитет. А теперь получается, что чин генерал-полковника вы получили из рук фюрера. Следовательно, никакой штандартенфюрер СС, не говоря о прочих армейских офицерах, не осмелится всерьез усомниться относительно вашего положения в рейхе.

— Однако же осмеливаются, — проворчал Власов.

— Я говорю о серьезных сомнениях, а не о вспышках амбиций, подобных тем, которые мы только что наблюдали. Так что это имеет принципиальное значение.

Власов пожал плечами и угрюмо помолчал.

— Ну что ж, — сказал он с полминуты спустя, — теперь у нас есть только один путь — предаться волнам судьбы.

— Счастливого пути. И… ради Бога, учитесь быть настоящим, европейским, а не пролетарским генералом.

* * *

Штрик-Штрикфельдт стоял у машины в крайне возбужденном состоянии, почти в гневе, и поначалу генерал решил было, что это вызвано его задержкой у СС-вдовы.

— Неужели я настолько задержался? — взглянул Власов на часы.

— Задержались, но в допустимых пределах.

— Тогда что произошло?

— Только что ко мне пристал какой-то штандартенфюрер, — объявил капитан, садясь в машину вслед за генералом. — Поинтересовался, с каких это пор я, германский офицер, оказался в денщиках у русского генерала.

— А действительно, с каких это пор вы, германский офицер, оказались в денщиках у русского генерала?

Капитан ошалело уставился на Власова. Он онемел. В глазах его прочитывалось столько благородного — путь и не им, Власовым, вызванного — гнева, что генерал тотчас же пожалел о сказанном.

— Кавалерийская шутка, — тронул Власов плечо Штрик-Штрикфельдта. — Подвернулась, в стремени, да на рыс-сях…

— Я не денщик, — зло, сквозь зубы, процедил капитан. — И прошу вас, господин генерал, впредь…

— Вот теперь в вас заговорил истинно русский офицер, — нашелся Власов, замявшись перед этим от неожиданности.

— Я бы сказал точнее: германский.

— Что еще точнее, не спорю, — признательно согласился командарм.

— И не советую спорить, господин генерал, — не скрывая угрозы, произнес Штрик-Штрикфельдт.

— Извините, капитан. Замнем эту ситуацию.

— Вот именно, на рысях. Мы и так опаздываем.

Власов понимал, что он может позволить себе наживать врага в лице кого угодно, только не Штрик-Штрикфельдта, с которым в Германии ему явно повезло. К тому же именно сейчас он вспомнил слова Хейди об истории присвоения ему очередного чина из рук фюрера и понял, насколько она была права.

— Кстати, вы так и не сообщили, что же вы ответили штандартенфюреру.

Капитан выдержал паузу, необходимую для того, чтобы окончательно «вернуть себе лицо», и уже чуть мягче сказал:

— А что я мог ответить? Послал его. По-русски. Да так, что у него и челюсть отвисла. Мое спасение только в том, что ничего, кроме гнева, в словах моих он не уловил, поскольку не понял их.

— Впредь делайте нечто подобное как можно чаще. Успокаивает и помогает. Давно говорил: напрасно вы, капитан, так скоро отреклись от богоспасенного русского мата. В Германии он еще более приемлем, нежели в России, в стремени, да на рыс-сях…

15

В скверике у отеля «Берлин» Шторренн заглушил двигатель, однако почти с минуту Фройнштаг и Гольвег продолжали сидеть, осмысливая услышанное о баронессе Юлиане фон Шемберг и ее имперских амбициях.

— Ну и ну, — наконец нарушила глубокомысленное молчание Фройнштаг, — лихо она закрутила.

— Это вы по поводу машины, которая сопровождала нас и теперь припарковалась в конце стоянки? — спросил Шторренн.

— Какой еще машины?! — насторожилась Фройнштаг.

— Где машина?! — встрепенулся Гольвег, мгновенно рванув дверцу.

— Увлекшись политикой, вы совершенно забыли об обязанности следить за «хвостами», — напомнил ему унтерштурмфюрер.

— «Хвосты» в Будапеште?! — возмутился Гольвег.

— А где им еще быть, как не в Будапеште? Или в Берлине вам уже тоже на хвосты садятся?

— Скоро и там будут садиться, если не сумеем навести порядок здесь. Хотелось бы знать, чем занимаются ваши управления гестапо, СД и все прочие, отсиживающиеся здесь?

Выйдя из «остина», Лилия мельком взглянула на припарковавшийся через две машины от них «хвост», однако салон его не был освещен, поэтому разглядеть, кто там сидит, оказалось невозможным. Но едва Фройнштаг повернулась, чтобы подняться на первую ступеньку широкой лестницы, как из-за багажника соседнего «оппель-адмирала» приподнялся какой-то человек и почти в упор, с каких-нибудь четырех шагов, выстрелил в нее.

Лилия вскрикнула и, выхватывая пистолет, резко оглянулась. Однако понять, кто именно покушается, так и не смогла.

Оглушенная вторым выстрелом, при котором пуля едва не отсекла ей ухо, унтерштурмфюрер упала на лестницу и, скатившись вниз, сумела, как ей показалось, увернуться от третьей пули. Только после этого она выстрелила в ответ. На звук, наугад. Еще раньше открыл огонь Гольвег. К нему мгновенно присоединился Шторренн.

Но машина, в которой, очевидно, прибыл террорист, уже сорвалась со стоянки, а сам он скрылся в подворотне соседнего здания.

Гольвег метнулся вслед за ним, но очень скоро убедился, что превзойти несостоявшегося убийцу в знании будапештских дворов ему вряд ли удастся. Тот исчез, словно растворился в речном тумане.

Тем временем Шторренн помог Фройнштаг подняться. Успокоив выбежавшего на выстрелы из отеля венгерского полицейского, который трусливо ретировался после первой же просьбы об этом, унтерштурмфюрер бегло осмотрел, буквально ощупал Лилию, пытаясь определить, куда она ранена.

— Прекратите раздевать меня! — хлестнула его по руке Фройнштаг, когда тот, войдя в роль санитара, попытался пройтись по ее бедрам.

— Не может такого быть! Разве что покушавшийся стрелял холостыми, — ничуть не смутился Шторренн, поняв, что ни раны, ни даже царапины на теле женщины не оказалось.

— Какими еще «холостыми», Шторренн?!

— Обычными, холостыми.

— Ничего подобного, я слышала дыхание пуль.

— «Дыхание» пуль, говорите. Тогда это кажется еще более странным.

— К тому же слышала, как они рикошетили.

— Вы правы, Фройнштаг, вот, вижу: он прострелил полу вашего плаща.

— Слава Богу, что осталось хоть какое-то доказательство, а то завтра мне уже никто не поверил бы. Решили бы, что приукрашиваю свою фронтовую биографию.

— Каждого, кто решится утверждать подобное, вызову на дуэль.

— Какое благородство, мой неведомый рыцарь!

— Кажется, я тоже слышал звук рикошета.

— А вот это уже не имеет значения. Главное, что теперь никто не осмелится не верить мне. Под страхом дуэли.

— Что тут у вас? — вернулся запыхавшийся Гольвег. — Вы ранены, Фройнштаг?!

— Бог миловал.

— Что, ни одной царапины?!

— И вы туда же, Гольвег! Кажется, вы оба разочарованы, что я все еще цела и невредима.

Чтобы не привлекать внимание тех нескольких людей, которые выбежали на звуки выстрелов, все трое вернулись к своей машине и уселись в салоне. При этом оружие все трое продолжали держать в руках.

— В том-то и дело, что пули не оставили ни одной раны, ни одной царапины, — вновь предался обсуждению ситуации Шторренн, усевшись за руль, в то время как Фройнштаг предпочла заднее сиденье, рядом с Гольвегом. — Конечно, можно говорить об удивительном везении. Но, вы уж простите меня, Фройнштаг, лично я верить в подобное везение отказываюсь.

— Согласен, расстояние минимальное, — поддержал его Гольвег.

— Такого везения не бывает! Я не могу представить себе стрелка, который бы с этого расстояния, с каких-нибудь пяти шагов, все три пули пустил мимо! Стреляя в спину, — все три мимо!

— Вам бы, конечно, хотелось, чтобы он изрешетил меня, как в стрелецком тире.

— Наоборот, счастлив, что вы уцелели. Но, согласитесь, бездарность стрелка наталкивает на определенные размышления.

— Кстати, оба вы находились от этого террориста почти на таком же расстоянии, однако тоже не попали, — язвительно заметила Фройнштаг. — Разве это не наталкивает на самые грустные размышления?

— Просто мы поздно схватились за оружие, — попытался оправдаться Гольвег. — К тому же он прятался за машиной, в которую нам очень не хотелось попасть.

— Не время сейчас, господа, — вмешался унтерштурмфюрер Шторренн. — Как стрелки, мы с Гольвегом действительно оказались не на высоте. Однако думаю сейчас о другом: не кажется ли вам, что с такого расстояния даже умышленно промахнуться было бы трудновато?

— Я начал рассуждать в том же ключе, — сказал Гольвег.

— Можно ведь по ошибке попасть.

— То есть мы должны пересмотреть свое отношение к мастерству стрелявшего в меня? — произнесла Фройнштаг, давая понять, что вызванный нападением стресс прошел и к ней возвращается способность мыслить спокойно и аналитически.

— На самом деле, — развил ее мысль Гольвег, — подбирали опытного стрелка, который со столь мизерного расстояния сумел бы имитировать полноценное покушение, но в то же время гарантированно не попал в вас, Фройнштаг.

— А если бы попал, этого наемнику явно не простили бы, — добавил унтерштурмфюрер.

— На что вы намекаете, Шторренн? — обиженно спросила Лилия. — Что надо мной глупо пошутили? Я ведь могу и оскорбиться…

— Сначала нужно узнать, на что намекали те, кто нанял этого «вшивого» стрелка.

— Причем я даже начинаю догадываться, кто именно его подослал, — нетерпеливо постучала Фройнштаг рукояткой пистолета по спинке переднего сиденья.

— Неужели баронесса Юлиана фон Шемберг?! — изумился Гольвег.

— Назовете мне имена других желающих вызвать на себя гнев Скорцени?

— Вот об этом организатор покушения не подумала.

— О чем завтра же пожалеет. И хватит согревать своими бренными телами этот катафалк.

* * *

В отель Фройнштаг вошла в сопровождении двух телохранителей. Чувствуя свою вину перед Лилией, мужчины готовы были, не вынимая пистолеты из карманов плащей, изрешетить любого, кто осмелился бы двинуться ей навстречу. Как готовы были и ночевать под ее дверью.

Несмотря на то, что Лилия и Отто поселились в отель под видом супружеской пары, все же комнаты они занимали разные. Соседние, но разные. На этом настоял сам Скорцени, заявив, что присутствие в номере женщины будет его слишком расхолаживать.

«Вообще-то до сих пор я, наоборот, всех зажигала и возбуждала, — не упустила своего случая Фройнштаг, хотя и была признательна обер-диверсанту за то, что не стал навязываться. — Так что плохи ваши дела, Скорцени».

Штурмбаннфюрер вошел вслед за ней в номер, прикрыл дверь и, страстно прижавшись к ее спине, на ушко прошептал:

«Подарите надежду, Фройнштаг».

«Отныне между нами стена. И вы сами этого хотели, мой диверсионный супруг».

«Обещаю ощущать жар ваших бедер даже через стенку», — попытался оправдаться обер-диверсант рейха.

«Разве что через стенку. И запомните, что после полуночи я не стану открывать вам, даже если вы решитесь завоевывать мое сердце серенадами».

Хотя портье заверил Фройнштаг, что ее супруг в номер не поднимался, она все же подергала дверь, а затем постучала в нее.

«Сегодня серенады не последует, — подумала она, и тотчас же одернула себя: — Ты о чем думаешь? Окажись этот стрелок пометче, или, наоборот… тебе уже пришлось бы лежать на холодной мостовой. Или в морге. Хотя, с другой стороны, о чем должна думать женщина, которая чудом избежала морга, если не о ночных серенадах под своей дверью?»

— Скорее всего, Скорцени находится сейчас в будапештском бюро гестапо, — предположил Шторренн, входя вслед за ней в номер.

— Будем надеяться, — вяло ответила Фройнштаг. — Я смертельно устала и хочу немного поспать.

— Советовал бы немедленно доложить о случившемся Скорцени, — сказал ей Шторренн.

Фройнштаг с грустью посмотрела на него, затем на Гольвега, который вместе с адъютантом Родлем снимал номер напротив.

— Доложите вы, Гольвег, у вас это получится красочнее, — попросила.

— Вы же знаете, что это мое хобби — докладывать шефу обо всех неприятностях, которые с нами случаются. А затем трепетно выслушивать, как он отводит душу.

— Судьба у вас такая, Гольвег, быть вечным «черным гонцом». Отправляйтесь к себе и попытайтесь дозвониться до него.

— Если не возражаете, — обратился Шторренн к Гольвегу, — я побуду у вас, вдруг кому-либо из друзей баронессы захочется навестить госпожу Фройнштаг прямо здесь, в номере отеля.

— Если у вас нет более важных дел, — пожал плечами Гольвег.

— Поскольку вы плохо знаете Будапешт, мне приказано опекать вас.

— А я-то думаю, почему в первый же день по нас палят из-за каждого угла!

16

Весть о покушении на Фройнштаг Скорцени получил, находясь в своем кабинете в будапештском бюро гестапо. Собрав целую кипу всевозможных донесений и расстелив перед собой карту венгерской столицы, он как раз пытался выработать хоть какой-то более или менее приемлемый план захвата резиденции правительства и ареста адмирала Хорти.

Это контрудар, понял он, выслушав донесение об инциденте у отеля «Берлин». Контрразведка Хорти учуяла опасность и, получив добро кого-то из очень высокопоставленных венгерских чинов, решила упредить наши действия, серьезно предупредив самого «доктора Вольфа».

— Вы кого-нибудь задержали, Гольвег? — пророкотал он в трубку своим зычным басом.

— Нет, господин штурмбаннфюрер.

— Почему?! — буквально прорычал обер-диверсант рейха, давая понять Гольвегу, что имела в виду Фройнштаг, когда говорила ему о судьбе «черного гонца», которого, по традиции восточных империй, как правило, казнили, дабы впредь не приносил дурные вести.

— Тому человеку удалось скрыться.

— А мне безразлично: будет задержанный «тем» или «не тем». Совершено покушение на германку, сотрудника СД, причем в центре Будапешта. Вам нужны еще какие-либо объяснения?

— Нет, все достаточно ясно.

— Кто-нибудь один останьтесь у номера Фройнштаг. Никого к нему не подпускать. Даже горничную. Кстати, это произошло уже после свидания с известной вам дамой?

— После. Возвращаясь от нее, мы видели, что нас сопровождает какая-то машина.

— Примет которой вы, понятное дело, не запомнили.

— Не представлялось возможным. К тому же стрелявший прибыл другим транспортом. Мне показалось, что для тех, кто сидел в преследовавшей нас машине, такое развитие событий тоже оказалось неожиданным. Не встревая в стычку, они умчались докладывать своему руководству.

— Или, может, наоборот, в той, умчавшейся, машине сидел человек, наблюдавший за тем, как разворачивается это нападение, весь этот спектакль.

— Не исключается и такой вариант развития событий, — признал Гольвег. — И относительно «спектакля» тоже верно замечено. Что-то тут у них, у отеля «Берлин», не сошлось.

— Достаточно гаданий. Через несколько минут буду в отеле, — не стал его больше пытать Скорцени. — Скорее всего, нападение на Фройнштаг было джентльменским предупреждением мне.

— Поэтому прихватите пару сотрудников гестапо. И будьте предельно осторожны. Не исключено, что…

— Трудно бы мне пришлось без ваших наставлений, Гольвег.

— Извините, это по-дружески.

От резиденции гестапо до отеля было недалеко. На всякий случай Скорцени приказал Родлю ехать не спеша, внимательно осматривая дорогу.

Ни по пути, ни у самого «Берлина» слежки они не заметили, однако первого диверсанта рейха это не успокоило. Он понимал: «сезон охоты в придунайских дебрях» начался, и не исключено, что первые жертвы могут оказаться именно среди охотников. В их суровом диверсионном деле такое тоже иногда случается.

Фройнштаг сидела в широком венском кресле, устало откинувшись на спинку. На столике перед ней стояла бутылка вина и лежала пачка сигарет.

— У вас такой вид, Фройнштаг, словно вы только что вернулись из-под Аустерлица, — сразу же расщедрился на «комплимент» Скорцени.

— Из-под Ватерлоо, так будет точнее. Кажется, сегодня вы все помешались на Наполеоне, бонапартисты проклятые, — холодно процедила унтерштурмфюрер, наполняя не только свой бокал, но и второй, припасенный специально для Скорцени.

— Мне-то сказали, что все обошлось. Оказывается, душевная рана все же нанесена. Но это излечимо. Охрану отеля и вашего номера мы усилим, переведя на круглосуточную…

— Что вы все вдруг засуетились вокруг меня? Напомнить, что я такой же офицер, как и вы?

— Вы не справедливы к нам, Фройнштаг, — развел руками Скорцени, присаживаясь у ее кресла и обхватывая руками коленки Лилии.

— Благодарите Господа, что я не сурова. За истинных солдат этой войны! — провозгласила она, поднимая свой бокал. — На чьей бы стороне и под какими флагами они не сражались!

— Оригинальный тост. Геббельс его, правда, не одобрил бы, как идеологически невыдержанный. Сталин — тем более. Зато он по-солдатски мужественный.

— Просто я пью за истинных, настоящих солдат, а не за тех, кто подло стреляет из-за угла.

— Если нас, диверсантов, причисляете к «истинным солдатам-фронтовикам», а не к тем, кто стреляет, и даже время от времени взрывает из-за угла, то я присоединяюсь.

— Вы, Скорцени, обладаете удивительной способностью испохабить любой, самый сокровенный тост.

Скорцени слегка пригубил бокал, повертел ножку между пальцами, рассматривая вино на цвет, и вновь пригубил. Фройнштаг давно знала, что спиртным Скорцени не увлекается. Мало того, сумел убедить себя, что душа его спиртного вообще не приемлет. Правда, Лилия подозревала, что прозрение пришло к нему после хорошо отмеренной дани этому увлечению в прошлом, но все равно считала подобное рвение обер-диверсанта похвальным.

— В том-то и дело, Фройнштаг, что в этой войне каждый солдат по-своему «истинный». Даже те из нас, кому время от времени приходится стрелять из-за угла, спасать из плена своих и доставать из-под земли врагов. В этом и заключается подлость «истинной», современной войны, по законам которой рыцарем оставаться очень сложно.

И все же они выпили за рыцарство, по крайней мере за такое, каким его представляли себе солдаты этой войны по обе стороны всех фронтов. И ничего, что в руках у них были не солдатские кружки и фляги с дешевым шнапсом и беспощадным спиртом, а богемские бокалы с прекрасным токайским вином, созданным не для таких вот военно-полевых тостов, и не для таких мрачных застолий.

— Поймите нас правильно, — сказал Скорцени, усаживаясь в кресло напротив Фройнштаг, — только потому, что вы для нас более чем офицер, мы и занервничали. И можете не сомневаться, что я найду стрелявшего. Я его из-под Дуная…

— Да пошли они все к черту! Одного не могу понять, почему стрелок этот сволочной не пристрелил меня? Не из пистоля же времен Людовика XIII он палил, а из современного пистолета. Чуть ли не в упор.

— Вот это-то меня и заинтересовало. Как, впрочем, и Гольвега, который уже изложил мне просвещенные плоды ваших коллективных соображений. Ну-ка, еще раз все с начала и строго по порядку…

— Начинать с выстрела?

— Выстрел — это уже визитка на прощание, — саркастически улыбнулся Скорцени, поднимаясь из кресла и прохаживаясь по номеру. — Вы же начинайте с первой улыбки баронессы Юлианы фон Шемберг, нашей всеобщей любимицы Юлиши. Ну, слушаю, слушаю, — вновь присел у кресла Лилии, словно беседовал с заплаканной девчушкой.

И не было ничего странного, что, вместо того чтобы сразу же начать рассказ, Фройнштаг наклонилась, нежно, неумело как-то поцеловала его в щеку, и только тогда вдруг дала волю чувствам. До слез дело не дошло, но по тому, как порывисто обхватила девушка его шею, штурмбаннфюрер понял, что сдерживать себя стоило для нее огромных усилий. Этот порыв был настолько искренен, что Скорцени даже не решился прикрикнуть на нее. Но Лилия и так помнила, что сантиментов «первый диверсант рейха» не терпит.

Она старалась не упустить ни малейшей подробности своей встречи с баронессой, тем не менее рассказ оказался на удивление коротким. Только сейчас Фройнштаг по-настоящему поняла, как много проскальзывало в их беседе сугубо женского, не относящегося к делу.

Скорцени выслушал ее с бокалом в руке, не перебивая и не задавая никаких вопросов. Единственная мысль, которая время от времени прорывалась в его сознание: «Какое счастье, что эта женщина уцелела!»

Как бы Отто ни относился к ней во время диверсионных скитаний, однако смутно представлял себе, каким образом обходился бы впредь без нее. Что ни говори, они слишком вошли в роль мужа и жены, которые им приходилось играть уже по нескольким диверсионным сценариям. Да и вряд ли удалось бы найти другую такую женщину, которая в одинаковой степени была бы интересной ему и в постели, и как спутница, и как хладнокровный, мыслящий диверсант. И ничего, что с хладнокровием у нее сегодня не получилось, что выбилась из роли; в конце концов, такое случается с каждым.

— Значит, баронесса крайне заинтересована в карьере своего возлюбленного, — наконец попытался подвести кое-какие итоги Скорцени. — А потому автоматически становится нашей союзницей.

— Но лишь в какой-то степени и на строго определенное время. Понятие «союзница» в нашем случае более чем условное.

— «В какой-то степени, и на строго определенное время…» Вполне вразумительно. Что за этим толкованием?

— Теория Шторренна.

— Кого-кого?!

— Унтерштурмфюрера Шторренна.

— Боже праведный! В Будапеште даже Шторренн, оказывается, прослыл теоретиком и стратегом! При слове «теория» меня всегда бросало в дрожь, как Геринга — при слове «культура». Так продолжается со школьной скамьи. Изложите-ка ее суть.

— У самого Шторренна это получится убедительнее. Позвать?

— Вы интригуете меня, Фройнштаг.

Скорцени почему-то совершенно не хотелось, чтобы сейчас в ее номере появлялся еще кто-либо. В том числе и Шторренн, с которым он успел познакомиться и который, переодетый в гражданское платье, околачивался теперь в коридоре, охраняя подступы к обиталищу «фрау Вольф». Но интересы дела требовали…

* * *

Шторренну было уже основательно за тридцать, возраст, предвещавший, что особых чинов на ниве гестапо ему уже не снискать. Ростом унтерштурмфюрер тоже едва дотягивал до того предела, ниже которого всякие мечтания об СС медиками из Главного санитарного управления рейха брезгливо пресекались. Зато лицом — худощавым, благообразным, по-христиански открытым, — он вполне мог бы сойти хоть за пастора, хоть за сельского учителя.

Выслушивая изыскания Шторренна в области возрождения Австро-Венгерской империи, Скорцени успел увлечься не столько его теорией, сколько важным для себя выводом: «Нет, влюбиться в этого кельнера из гамбургской пивной Фройнштаг попросту не способна. В этого-то — уж точно нет…» — успокаивал себя штурмбаннфюрер.

— Все, что вы сообщили, Шторренн, — кощунственно ухмыльнулся обер-диверсант рейха, — неоценимо. Причем заметьте, что задолго до меня это признала Фройнштаг.

Шторренн чопорно поклонился Лилии.

— Но коль уж вы такой провидец, то снизойдите… Кто тот человек, который так напропалую и самозабвенно стрелял во фрау Вольф?

— Это мне пока что не известно. И вряд ли смогу установить его личность в течение ночи. Придется подождать до утра. Не исключено, что организаторы этого террористического блефа сами пожелают засвидетельствовать свое висельничное почтение.

Все трое, как по команде, взглянули на уныло черневший на отдельном столике у камина телефон.

— Мы не станем дожидаться утра, — возразил Скорцени. — Начнем работать немедленно. Однако вы не поняли меня, я не имени и не тела его требую. Важно знать, чей «привет» он передавал нам: Хорти, Салаши или, что было бы очень банально, самой баронессы Шемберг. А может, это до нас долетают отзвуки из Берлина?

Шторренн непонимающе уставился на Скорцени.

— Неужели из Берлина? — в ужасе переспросил он.

— Ничего удивительного, из Берлина — тоже не исключается, если не забывать о звучащих по всех нас колоколах «Валькирии».

— Вам виднее, господин штурмбаннфюрер, — осторожно обошел гестаповец тему покушения на фюрера. — Но, скорее всего, это след Хорти, — произнес он как можно увереннее, давая понять, что уже анализировал ситуацию.

— Может, все-таки Салаши? Ведь встречалась-то Фройнштаг с женщиной Салаши, а не контр-адмирала. И потом, откуда людям Хорти было знать, что эта встреча состоится? Впрочем, знать они, конечно, могли, — попытался откорректировать свое замечание Скорцени, почувствовав, что прозвучало оно, если и не наивно, то уж, во всяком случае, непрофессионально.

— У меня создалось впечатление, что следили за нами действительно люди Салаши. Но стрелял хортист, прибывший не в машине «сопровождения», ибо из нее никто не выходил. И никто затем не садился в нее. Когда прозвучал первый выстрел, ее мотор не работал, в салоне было темно. То есть водитель явно не готов был подобрать стреляющего. Следовательно, те, из машины нилашистов, настраивались и дальше следить за нами.

— Пока что все выглядит довольно логично. Но ведь могло случиться и наоборот: в машине сидели хортисты, а стрелял нилашист. И потом, покушение и в самом деле получилось каким-то слишком уж странным. С пяти шагов, из трех выстрелов, ни разу не попасть в такую, вы уж извините, фрау Вольф, — церемонно приложил Скорцени руку к груди, — мишень! Это ж каким стрелком надо быть!

— В любом случае приходится признать: то, что произошло у отеля «Берлин», следует воспринимать всего лишь как предупреждение, — вмешалась в их разговор Фройнштаг, поблагодарив Скорцени за «мишень».

— Или хитро задуманная провокация, — поддержал ее Шторренн.

— Однако нам не ответить на этот вопрос до тех пор, пока не выясним, какой из лагерей расщедрился на эти три пули, — сказал Скорцени, подливая вина себе и Фройнштаг. Шторренн должен был позаботиться о себе сам. Похоже, что на свой бокал вина он еще не заработал. — Вы прекрасный теоретик, унтерштурмфюрер Шторренн. Но сейчас мне нужны грубые практики.

— Ну, «практиковать» мне тоже приходится, — обиделся Шторренн. — Во всяком случае — время от времени.

— Даю вам два дня для того, чтобы вы доставили мне то ли стрелявшего, то ли человека, которому хоть что-либо известно по этому поводу. Мы, германцы, должны оскорбиться. В конце концов, речь идет о чести арийки. Мы не позволим венграм, чтобы они вот так, безнаказанно, охотились за нами, превращая подъезд отеля «Берлин» в захудалый провинциальный тир для начинающих террористов.

17

Первый, с кем Власов встретился, когда прибыл в свою ставку в Дабендорфе, был уже знакомый ему полковник Меандров, лишь недавно назначенный начальником офицерской школы РОА. Напросился на прием сам полковник, поскольку у него накопилось немало вопросов: где будет размещаться школа, кто ее обязан обмундировывать и финансировать, какие сроки подготовки курсантов и не следует ли создать при этой школе унтер-офицерское отделение?..

Но дело в том, что Власов и сам еще не знал ответов на них, поэтому единственное, что они с капитаном Штрик-Штрикфельдтом, как представителем штаба Верховного командования сухопутных войск, могли делать, — это записывать вопросы полковника и обещать. При этом все трое оставались недовольными подобным занятием.

Меандров уже попрощался и был в проеме двери, когда Власов неожиданно задержал его, попросив Штрик-Штрикфельдта оставить их вдвоем.

— Мне следовало сделать это еще раньше, — загадочно улыбнулся капитан, закрывая за собой дверь.

Власов подошел к окну, молча осмотрел залитое солнцем предгорье и, подождав, пока полковник остановился рядом с ним, негромко, словно опасался подслушивания, потребовал:

— А теперь начистоту: что там на самом деле произошло, под городом Островом, с вашим лжепартизанским отрядом?

— Вам уже доложили об этом рейде?

— Было бы странно, если бы не доложили.

— Операцией занимался абвер, и она была строго засекреченной.

— Вы не поняли: я спросил, что там на самом деле произошло.

— Да ничего особенного.

— Это не разговор. Я задержал вас не для того, чтобы мы жеманничали друг перед другом, в стремени, да на рыс-сях…

— Но, видите ли…

— Отставить, полковник. Меня можете не опасаться. Важно знать истинную причину.

— Очевидно, вы считаете, что ложный отряд я создавал только для того, чтобы помочь бывшим пленным вернуться в Красную армию?

— А почему я не должен так считать?

— У вас нет оснований.

— Не уверен. — Власов достал из приставной тумбы бутылку вина и налил полковнику и себе. Меандров заглянул в бокал, поморщился и поинтересовался, нет ли водки или на худой конец шнапса. Однако ни того, ни другого в загашнике у командарма не оказалось. Тяжело вздохнув, Меандров взялся за бокал с вином с таким отвращением, словно знал, что в это питье ему добавили яда. — И потом, важно не только то, что мне известно о том или ином событии, но и как я отношусь к нему.

Меандров затравленно посмотрел на генерала, недовольно покряхтел, но затем взял себя в руки.

— Извините, господин генерал, но если бы я узнал, что вы, лично вы, настроены и в будущем формировать подобные лжедиверсионные отряды, я бы тотчас же пристрелил вас.

— С чего это вдруг? — невозмутимо поинтересовался командарм. — Из ненависти ко мне или из жалости к России?

— Из ненависти к коммунистам и всем, что с ними связано. Даже Россию готов возненавидеть, поскольку в ней правят коммунисты.

На удивление, Власов воспринял его клятву-угрозу совершенно спокойно. За время, которое он потратил, чтобы прижиться в Германии, утвердиться в ней в роли лидера Русского освободительного движения, ему приходилось выслушивать и не такие экзальтации.

— Вы все верно поняли, полковник: мне нужны именно такие люди — преданные нашему движению. Но еще больше мне нужна ясность. Еще одно такое массовое предательство «русских освободителей», — и мы полностью дискредитируем саму идею нашего движения. Поэтому садитесь, курите и спокойно, вдумчиво, в стремени, да на рыс-сях…

С минуту Меандров курил и молчал. Генерал тоже закурил и терпеливо ждал.

— В отряде оказалось человек двадцать лагерников, для которых главным было — вырваться из бараков и получить оружие. Причем несколько из них оказались из бывших уголовников. Эти — как цыгане: лишь бы конь да чистое поле.

— Согласен, отбор придется ужесточить. И мы ужесточим его, да так, что…

— К тому же нас направляли в карательные экспедиции против партизанских деревень. И в этом ошибка: нельзя бросать людей, которые, ядрена, сами только вчера вырвались из немецкого лагеря, на подобные операции. Да еще так сразу, не давая им опомниться.

— Считаете это главной причиной? — не мог скрыть своего разочарования Власов.

— Даже многие немецкие солдаты относятся к подобным операциям с презрением. Впрочем, к селам, которые они выжигают во время таких операций, они относятся с таким же презрением.

— Ладно-ладно, — вдруг занервничал Власов, как нервничал всегда, когда речь заходила о просчетах немцев и об их отношении к русским. — Не время обсуждать тонкости. Важно знать, что вы — действительно тот человек…

— Какой именно?

— Который способен возглавить десантно-диверсионные части. Без них, как вы понимаете, Русская освободительная, по существу полупартизанская, армия просто немыслима. Нам понадобится немало мобильных отрядов, способных действовать самостоятельно. Состоять они должны из хорошо обученных, решительных людей, готовых к тому, что их будут забрасывать в различные районы России в зависимости от ситуации. Именно эти отряды будут «прореживать» и обескровливать ближайшие тылы большевиков для продвижения основной массы войск.

— Учитывая, что в отдельных случаях диверсионный отряд способен нанести куда больший урон противнику, внести больший хаос в его тылы, взбудоражить население, нежели наступление нескольких обычных окопных дивизий, — охотно поддержал его Меандров, чувствуя, что в лице Власова нашел своего единомышленника. Не в пример многим другим фронтовым офицерам, в том числе и немецким, через головы которых ему пришлось пробивать идею создания воздушно-диверсионных частей.

Власов подошел к столу, налил еще по фужеру «рейнского» вина, и они выпили за сотрудничество, за офицерские кадры и за будущие парашютно-десантные войска Русской освободительной.

Командарм интуитивно почувствовал, что на Меандрова он действительно может рассчитывать, и мысленно поблагодарил Штрик-Штрикфельдта: возглавлять офицерскую школу должен, конечно же, такой офицер.

— О планах работы самой офицерской школы, которая находится сейчас в стадии формирования, мы с вами, полковник, поговорим чуть позже. Но уже сейчас присматривайтесь к будущим курсантам, а главное, к офицерам, способным войти в командный состав наших диверсионных групп. Теперь, под конец всеевропейской бойни, когда становится очевидным, что вскоре нашей армии предстоит превратиться в повстанческо-диверсионную, я все больше начинаю полагаться именно на такой род войск.

— Немцы, судя по тому, как они поклоняются Отто Скорцени, тоже начали понимать их значение.

— Кстати, о Скорцени. Было бы неплохо наладить сотрудничество с его людьми, с курсантами Фридентальских курсов. Вам приходилось слышать о полковнике Курбатове?

— О беляке-семеновце? Да уж, прогулялся этот князюшка по всей Руси, яд-рена. Хар-рактер, скажу я вам. Да и силища. Встречаться не приходилось, но…

— Не зря немцы сразу же ухватились за него. Сразу прибрали к рукам, вместе с его спутником, бароном, как его там…

— Фон Тирбахом[85], — подсказал Меандров. — Знатная белогенеральская фамилия.

— Где они оба сейчас?

— Князь Курбатов, насколько мне известно, вроде бы в Северной Италии, под крылом Муссолини. Обучает итальянских и германских диверсантов.

— Значит, скоро Муссолини в свою очередь окажется под крылом у него.

— Что же касается барона фон Тирбаха, то о нем мне ничего не известно. Он — немец, ему проще. Он вернулся на родину. Говорят, где-то здесь даже обнаружился замок его предков, баронов фон Тирбахов.

— Все верно, этот не наш. А вот Курбатова надо бы придержать при себе.

— Если только захочет иметь дело с «красноперыми», — без всякого энтузиазма поддержал его Меандров. И Власов понял, что тот опасается конкуренции. — Вы же знаете, что беляки не очень охотно идут на сотрудничество с нами. Все время чувствую, что мы оказываемся в военно-политической западне, между белыми, красными и германцами, всеми ими презираемые.

— Отставить, полковник. Вскоре все обернется так, что и германцам, и белякам придется нас возлюбить. Причем крепко возлюбить, в стремени, да на рыс-сях. Если только захотят выжить.

Власов цедил остатки вина и задумчиво смотрел в окно. Ему вдруг, совершенно некстати, вспомнилась оголенная фигурка Хейди при свете луны, в ту, первую, ночь, которую они провели в ее служебной обители. И тропа, по серпантину которой они бродили два дня назад, пробираясь к вершине горы. Он вдруг почувствовал, что та, русская, ностальгия, так рьяно истощавшая его в первые дни пребывания в Германии, давно развеялась. Появилась ностальгия баварская, альпийская. Ему все чаще чудился этот горный край, этот санаторий и женщина, которая словно бы ниспослана ему Богом… Чего еще желать человеку, почти чудом уцелевшему в распроклятой войне, на полях которой уже полегли миллионы?

«Отставить, генерал! Забываешь, что эта женщина уже видит себя правительницей России и смотрит из окон своего санатория так, словно стоит у бойниц Кремля, — с некоторой досадой напомнил себе генерал. — В отличие от тебя, вчерашнего пленника, она решительно настроена говорить с Европой „языком Бонапарта”. Вопрос в том, готов ли точно так же говорить с Европой ты сам. А ведь не готов, черт возьми; признайся себе, что не готов!»

— Презираемые мы пока что с тобой, говоришь, полковник? — с трудом вернулся Власов к разговору с Меандровым, хотя все еще пребывал под ностальгическим впечатлением от пейзажей Горной Франконии. — Ничего, очень скоро мы точно так же позволим себе презирать тех и тех.

— Думаете, успеем, господин генерал?

— Уверен.

Это было неправдой, уверенности не только в успехе действий Русской освободительной армии, но и в самой целесообразности ее создания у него становилось все меньше. Но маховик сотворения войска уже был запущен, а события давно развивались по сценарию, в тайны сотворения которого его попросту забыли посвятить.

— То есть я так понимаю, что принято решение делать ставку на американцев?

— На кого же еще?! Уж не на французов ли? Ну, можно еще на англичан. Однако англичане всегда появляются там, куда уже ступили американцы. Скандинавы тоже могут окрыситься, требуя вернуть Финляндии все то, что захвачено советами в финскую войну, на Карельском перешейке. Конечно, это не те союзники, которые способны поддержать настолько, насколько этого потребуется, тем не менее… Правда, нам не выгодно отдавать то, что издревле находилось под российским державным гербом, однако в деталях и тонкостях будем разбираться потом.

— Жаль, что германцы так долго не позволяли нам создать полноценную русскую армию, да и сейчас еще позволяют как-то с оглядкой.

— Как только закончится война, — а закончится она, судя по всему, поражением германцев, — они, германцы, все поймут, но будет слишком поздно. И тогда уже…

Власов умолк. Полковник смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых удивление граничило с едва скрываемым ужасом.

— Вы уверены в этом?

— Вы же военный человек, товарищ… господин, — исправился Власов, прокашлявшись, — штабист. Неужели не в состоянии проанализировать положение на фронтах?

— Мой штабной опыт позволяет анализировать любую фронтовую обстановку, господин генерал-лейтенант. Но существуют еще и факторы сугубо политические. А здесь, в Германии, в этом хаосе мировой войны, когда интересы многих бывших союзников и, наоборот, бывших врагов, переплетаются самым невероятным образом… Мне казалось, что англо-американцы попросту не допустят окончательного разгрома Германии.

— Отставить, полковник. Еще как допустят. С превеликим удовольствием. Но как раз тогда они вспомнят о наличии в германии Русской освободительной армии. Той единственной, которая способна воевать с русскими по-русски, чему никак не могут научиться они сами, и штыки которой нацелены только на Восток. Что вполне устраивает всех без исключения.

— Неужели все настолько плохо?

— Возможно, будет еще хуже, чем мы себе представляем.

— А вы говорите «штабной опыт»! Что мы можем здесь со своим опытом?

— Кое-что все-таки можем. Например, создать армию.

— Но вы же сами…

— Отставить, полковник. Нужно создавать армию! — постукивал он кулаком по столу. — Немедленно создавать ее. Русскую. Освободительную. Несмотря ни на что. Никогда уже в обозримом будущем мы не получим возможности создать ее вот так, на чужой территории. Имея в своем распоряжении сотни тысяч пленных, перебежчиков, остарбайтеров. Никогда, никакая сила не сможет потом, после войны, оторвать такую массу люда от родных очагов, вооружить и нацелить на борьбу с коммунистами. Вот почему… Во что бы то ни стало…

— Мне нравится ваша решительность, господин командарм.

— В конце концов, Германия не обязана заниматься освобождением России из-под ига жидобольшевиков. Это наше дело, русских патриотов. Наша святая — перед Богом и народом — обязанность.

— Что тоже верно.

— Поэтому у меня еще один, прямой и честный вопрос: вы, господин Меандров, лично вы к борьбе за освобождение, борьбе, которую по-настоящему мы будем разворачивать уже после окончания Второй мировой войны, — готовы?

Меандров замялся, прокашлялся.

— Готов, господин генерал.

— Отставить, полковник. Это разговор не в стремени, да на рыс-сях. Мне важно знать, действительно ли вы готовы.

— Готов, Андрей Андреевич.

Власов передернул губами, как делал всегда, когда что-то в словах собеседника не нравилось ему. А он терпеть не мог, когда кто-либо из офицеров обращался к нему по имени-отчеству. К тому же он почему-то не верил этому запоздавшему к весенней стае грачу. Слишком долго этот полковник ошивался где-то на германских задворках, словно бы слыхом не слыхал ни о РОА, ни о Русском освободительном движении. Не очень-то он доверял таким запоздавшим полковникам-подполковникам из тех, что давно вырвались из лагерей военнопленных, а то и никогда не попадали в них.

— Ладно, полковник. Служба покажет, — мрачно капитулировал Власов перед авторитетом Штрик-Штрикфельдта, рекомендовавшего ему этого запоздалого грача-ворона. — Как я уже распорядился, возглавите офицерскую школу. Время и служба все прояснят.

— Рад служить, господин генерал-полковник.

«Ишь ты!.. — проворчал про себя командарм. — Рад служить! Еще метки от красноармейских шпал-ромбов не выцвели, а рапортуют, как заправские беляки».

18

Получив приказ, Шторренн сразу же решил покинуть отель «Берлин». Суеты ему теперь хватало на всю ночь и двое последующих суток.

Откомандировывая его к Скорцени, шеф будапештского бюро гестапо предупредил, что работать с «первым диверсантом рейха» будет трудно. Скорцени требует, чтобы все выкладывались так, как привык выкладываться он сам: в сугубо авантюрном ключе, с максимальным риском и дьявольской работоспособностью. Однако удавалось это не всем.

«Но если у вас все пойдет, как надо, и вы приглянетесь Скорцени, то очень скоро мне придется позавидовать вам, — напутствовал его шеф. — Несмотря на то, что я привык, чтобы все вокруг завидовали мне».

Выйдя из отеля, унтерштурмфюрер позволил себе потоптаться на том месте, где стояла их машина, когда несостоявшийся убийца напал на «фрау Вольф». Он осмотрел все вокруг, восстановив в памяти весь эпизод покушения и определив, где находился стрелявший, где — Фройнштаг… При этом Шторренн тщетно пытался вести себя, как заправский следователь, однако все эти воспоминания и выяснения ровным счетом ничего не дали ему. Никакой зацепки, никакой ниточки.

Проще всего было бы подключить к расследованию профессиональных сыщиков, которые начали бы с того, что подобрали бы пули, установили калибр, опросили свидетелей. И кто знает… Но Скорцени строго-настрого предупредил, что венгерская полиция вмешиваться в расследование этого инцидента не должна. Ее это вообще не касается.

«Пусть бы лучше подручным Скорцени оказался сам шеф, — мрачно плакался на судьбу Шторренн. — Так уж и быть, готов черно позавидовать».

И вдруг он вспомнил о Сиретаи — агенте-двойнике, давно работавшем и на венгерскую разведку, и на гестапо. Толку от него в общем-то было немного. Но именно он связан с отделом, который занимается подбором «черных исполнителей», на тот случай, когда контрразведке надобно было кого-либо убрать или припугнуть. Вряд ли Сиретаи знал, кто именно покушался на Фройнштаг, но наверняка догадывался, кто может знать.

Мысленно прорычав от восторга, Шторренн воинственно потряс кулаками и бросился назад в отель. Подняв на ноги Гольвега, дремавшего в кресле по соседству с номером Лилии, он уже через несколько минут погнал машину по известному ему адресу.

Услышав их давний пароль и узнав Шторренна по голосу, Сиретаи открыл дверь своей пятикомнатной, недавно доставшейся ему после расстрелянной еврейской семьи квартиры, и тотчас же был сбит с ног.

— За что, благодетель?! — он всегда называл Шторренна «благодетелем» и каждый раз обращался с такой покорностью, словно вымаливал помилования.

Впрочем, Шторренн в самом деле выступал в роли его благодетеля. Это он помог Сиретаи перебраться из конуры, которую тот снимал в далеком предместье, в шикарную квартиру, он давал ему работу, позволявшую не только сводить концы с концами… А главное — обеспечил удостоверением сотрудника гестапо, благодаря которому Сиретаи безнаказанно шантажировал евреев, уголовников и прочих неблагонадежных.

В свое время Сиретаи начинал как сотрудник венгерской службы безопасности, но затем был изгнан из нее за какие-то грешки; поступил в университет, однако через полгода оттуда его тоже выставили, и парень чуть было не опустился до подворотного пьянчуги и мелкого воришки.

Шторренн в буквальном смысле извлек его из помойки, привел в чувство и устами своего шефа настоятельно посоветовал коллегам из венгерской службы безопасности вспомнить о своем бывшем сотруднике. И деваться им было некуда: вспомнили…

Но все это в прошлом. А сейчас…

Так ничего и не ответив Сиретаи, унтерштурмфюрер дал ему возможность встать на ноги, но только для того, чтобы тотчас же снова повалить на пол. После чего они с Гольвегом еще несколько минут старательно очищали о венгра свои сапоги — что должно было свидетельствовать об особой важности визита и предстоящего разговора.

— Пощадите, благодетели! — наконец, обессилено повалился Сиретаи на спину, прекратив всякую попытку защищаться или хотя бы прикрываться от ударов. — Зачем меня избивать? Кому же я служу, если не вам?!

Сиретаи было уже под пятьдесят. Рыжеватые волосы его повыпадали самым безобразнейшим образом — словно после лишая. Дряблые морщинистые щеки выдавали в нем человека, успевшего прогулять не только безвозвратно ушедшую молодость, но и неотвратимо навалившуюся на него старость. Годы скитаний и безденежья превратили Сиретаи в безвольного и жалкого на вид человечка, однако так и не смогли избавить от коварства, на которое и в венгерском, и гестаповском досье указывалось как на особую примету.

— Два часа назад ты, негодяй, стрелял в одну германку, у входа в отель «Берлин». От кого ты получил это задание? — Они подхватили приземистого, худощавого Сиретаи за ворот, швырнули на тахту и подперли подбородок сразу двумя пистолетами.

— Не стрелял я в нее, добродетели! Не стрелял! Не знаю я никакой германки.

— Какая неискренность! — притворно изумился Шторренн.

— Это не я, клянусь честью своего рода!

— Веский аргумент, — скептически хмыкнул Гольвег. — «Честью рода», видите ли!..

— Ты слышал, что тебе сказал этот офицер из СД? — опять включился в допрос Шторренн. — В Берлине плевать хотели на честь твоего рода. Но если ты настаиваешь, вместе с тобой они могут отправить на виселицу весь твой род.

— Это действительно не я стрелял. Не я, не я! — отчаянно заорал Сиретаи, понимая, что время его уходит, поскольку увлекаться допросом эти двое не станут.

— Кто же тогда?

— Откуда ж мне знать, добродетель?!

— Когда швырнем тебя на пол еще раз, придется затем сменить сапоги, в виду их полнейшей непригодности, — спокойно, внушительно объяснил ему Шторренн.

— Не посмел бы я стрелять в германку, благодетель! — взмолился Сиретаи. — Не посмел бы я!

— Не ори! — охладил его Шторренн. — Вот он, — указал на Гольвега, — никогда не поверит, что не решился бы. А я поверю. Поскольку знаю тебя. Но это не помешает отвезти тебя в гестапо, чтобы пытать и расстрелять именно как человека, который стрелял во фрау… Кстати, как ее фамилия?

— Н-не помню, — вздрагивал всем телом Сиретаи.

— Не помнишь, значит? — оскалился Гольвег. — В конце концов, нам безразлично, кого расстрелять. Все вы, венгры, на одно лицо. Но ты же понимаешь, что дело должно быть закрыто. Такое нападение не может оставаться безнаказанным. Здесь уже речь идет не о чести твоего уголовного рода, но о чести гестапо.

— Так что, сыграешь роль неудавшегося убийцы? — спросил Шторренн, закуривая. — Хотя бы ради своего благодетеля.

— Это не моя работа, не моя! Почему я должен брать на душу чужой грех? Если бы я…

— Но ведь тебе тоже предлагали стрелять в эту германку, — не дослушал его Шторренн и, захватив за остатки волос, стащил на пол. — Тебе предлагали, и ты хорошо помнишь, кто именно предлагал. И знаешь, кто мог стрелять.

Теперь удары сыпались на голову, в пах, по почкам. Они били расчетливо и не торопясь, пока Сиретаи, наконец, не отхаркнул вместе с кровью:

— Это правда, благодетель! Правда! Мне предлагали. Но я… Я не посмел. Ни за какие деньги! — Он заплакал.

В этот раз Шторренн почему-то поверил в естественность его плача, хотя прекрасно знал, что человек этот способен был заплакать в любое время и по любому поводу. При его-то коварстве и жестокости.

— Что, действительно предлагали? — задержал Шторренн носок сапога у скулы Сиретаи. Такого признания он совершенно не ожидал. Единственное, на что рассчитывал — что бедняга назовет, хотя бы прикидочно, человека, способного навести на след покушавшегося.

— Крест святой, — по-ребячьи всхлипнул агент-двойник.

— Тогда точнее… На кого тебе предлагали покушаться? — не поверил Гольвег. — Имя назови, имя!

— На германку, что живет в отеле «Берлин» и которая приехала вместе с доктором Вольфом. Как подозревают, на самом деле это штурмбаннфюрер Отто Скорцени. Но они в этом не были уверены. До конца не уверены, — жалостливо размазывал он кровь по лицу.

Эсэсовцы многозначительно переглянулись. Вопрос: «Верить или не верить?» отпадал сам собой.

— Понятно. Поначалу ты согласился, — устало плюхнулся Шторренн в стоящее напротив тахты кресло. — Но, услышав, что фрау прибыла со Скорцени, уписался от страха.

— Почти так оно и было, благодетель, — с огромным трудом заполз на тахту, словно побитый пес в будку, Сиретаи. — Что уж тут скрывать? Думал, что после отказа они сразу же прикокнут меня, чтобы избавиться от лишнего языка. Но они только припугнули и приказали молчать. Видит Бог: я и сейчас молчал, пока позволяло здоровье.

— Ну-ну, встряхни мозгами… Чего именно от тебя требовали? Чтобы ты убил эту германку или только припугнул ее? Тебе говорили, что ты обязательно должен убить ее? Только точно. Дословно.

— Об убийстве речь не шла. Требовали поиграть на нервах. Припугнуть, что ли. Но зачем им это понадобилось — понятия не имею.

— А вот теперь самый важный вопрос: кто именно предлагал тебе эту диверсионную халтуру? — ожил Гольвег, старавшийся не мешать их «философскому диалогу».

— Но только условие: вы не слышали от меня имени контр-разведчика.

— Естественно, — заверил Шторренн. — На кой черт облегчать им жизнь? Кстати, ты сразу же получишь наше задание и на какое-то время уедешь из Будапешта.

— Куда? — с надеждой ухватился за его предложение Сиретаи.

— Для начала, погуляешь в окрестностях Вены. Устраивает?

— Благодетель… Бла-го-де-тель! — почти взмолился на него Сиретаи. Как ни странно, этот человек действительно умел быть признательным своему покровителю и благодетелю. Или, по крайней мере, артистично разыгрывал свою, почти сиротскую, признательность.

— Мной занимался тот, кто обычно занимается в таких случаях платными агентами, — капитан Арпид Галаши.

— Это кто такой, Галаши? — переспросил Шторренн. — Имя почему-то незнакомое.

— Потому что держат его только для кладбищенских страстей. До контактов с гестапо пока не подпускают.

— Так, может, он и стрелял?

— Вряд ли. По-моему, тоже струсил. К тому же его ценят как работодателя, а не как палача.

— Недурно устроился, бездельник, — миролюбиво признал Гольвег.

— Значит, капитан Арпид Галаши? — воинственно улыбался Шторренн, нервно прохаживаясь по комнате. Кажется, мы с вами, Гольвег, не зря прожили эту бессонную ночь.

— В таком-то приятном обществе! — проворчал гауптштурмфюрер. — Слушай ты, недоносок от контрразведки, у тебя найдется что-нибудь выпить?

— Кажется, осталось полбутылки коньку.

— Вот до какого аристократизма ты дожил, подлец! — изумился Шторренн. — Лучшие коньяки Европы бутылками лакаешь, хотя еще недавно на стакан дешевого цыганского вина насобирать не мог. А ведь не отрабатываешь, неблагодарный, не отрабатываешь. Почему сразу же не доложил о предложении капитана Арпида Галаши? Почему уже через час не разыскал меня и не доложил?

— Потому что сразу же вычислили бы меня и убили.

— И правильно бы сделали, — спокойно подтвердил Шторренн.

Они налили себе по рюмочке, затем еще по одной и, так и не предложив хозяину квартиры выпить с ними, потребовали адрес капитана. Тот знал только телефон, но и этого показалось им вполне достаточно.

— Так эта фрау Вольф, что, действительно является женой Скорцени? — с огромным усилием доковылял вслед за ними до двери Сиретаи.

Эсэсовцы, не сговариваясь, дружно расхохотались.

— Хотел бы я быть сейчас там, где находится Скорцени. В обнимку со жгучей андалузийкой, — выплюнул Гольвег окурок.

— Эти кретины из венгерской службы безопасности, — поддержал его Шторренн, — не понимают, что если бы кто-то осмелился стрелять, пусть даже не в жену, а хотя бы в спутницу Скорцени, то этот мамонт разнес бы половину Будапешта. И не уехал бы отсюда, пока не передушил бы их всех поодиночке.

— Я всегда верил тому, что мне говорят, а не тому, чему верил, — благодарственно пробормотал Сиретаи, закрывая за ними дверь с такой миной на лице, словно закрывал себя в кладбищенском склепе после посещения его грабителями.

19

Сегодня Фройнштаг впервые за время знакомства со Скорцени сама попросила остаться у нее. Раньше она или великодушно соглашалась принять Отто, или же добивалась этого обычными женскими хитростями.

— Мне бы очень не хотелось быть убитой именно сейчас, Отто, — тихо проговорила она, обнимая Скорцени уже у самой двери и дотягиваясь рукой до выключателя. — Здесь, в Будапеште, где у нас вновь появилась возможность легально бывать вместе, это было бы крайне несправедливо.

— Смерть, насколько мне известно, вообще дама убийственно несправедливая.

— Признайтесь, что этой ночью никаких особых, спешных дел у вас не предвидится, — Лилия отпустила узел его галстука, расстегнула ворот и поцеловала в шею нежно, по-девичьи, как умела целовать только она.

Фройнштаг знала, что это — единственный поцелуй, который чувствует даже твердокожий и бесчувственный Скорцени. Остальных он попросту избегает. Да Отто они и не трогают.

— Кроме одного, совершенно пустякового дельца: изловить человека, пытавшегося совершить ту самую, убийственную, несправедливость.

— Стоит ли так горячиться? В любом случае он будет наказан, — нервно раздевала Скорцени, совершенно забыв о том, что они все еще стоят у самой двери. Нежности ей всегда хватало только для того, чтобы разжечь себя. Достигнув этого, Лилия умудрялась безбожно забывать о состоянии и чувствах партнера.

Скорцени молчаливо терпел все эти терзания, неуклюже пытаясь то обнять женщину за плечи, то погладить волосы. Но безволие и растерянность его лишь подогревали азарт Фройнштаг. Ей всегда приятно было осознавать беспомощность и покорность «самого страшного человека Европы», но сегодня это почему-то доставляло особое удовольствие.

Наконец, Скорцени сообразил, что ему следует делать то же самое, что делает Лилия. Раздевая друг друга, они азартно разбрасывали одежду по полу, медленно приближаясь к дивану.

Зазвонил телефон, однако Лилия не отреагировала на него. Усевшись на краешек дивана, она обхватила стоявшего перед ней Отто за талию и, уткнувшись лбом в низ его живота, согревала и возбуждала мужчину теплом своего дыхания и ласками.

Но телефон звонил все настойчивее, и Фройнштаг пожалела, что он находится слишком далеко, а то бы дотянулась и грохнула им о пол.

— Очевидно, кто-то из наших, — пришел ей на помощь Скорцени. — Подними, кажется, они там взбесились?

— У меня такое впечатление, что взбесился весь город. Тебе не кажется?

— Снимите трубку, — твердо приказал штурмбаннфюрер.

Фройнштаг прорычала нечто человеконенавистническое, вновь чувственно потерлась лбом о живот мужчины и устало, пошатываясь, словно пьяная, натыкаясь на стулья, побрела к столу.

— Слушаю, — прохрипела она с такой лютью, что всякий уважающий себя человек на том конце провода тотчас же отказался бы от разговора.

— Здравствуйте, фрау Вольф, — услышала в ответ далеко не робкий женский голос. — Узнаете?

— А вы потрудитесь представиться.

— Лучше было бы, если бы вы узнали меня по голосу, не называя имени. Думаю, это нетрудно, — внушал ей жесткий, почти мужской голос, вульгарная грубоватость которого усиливалась резким австрийским произношением, таким знакомым Фройнштаг по акценту Скорцени, а особенно — Кальтенбруннера.

— Так это вы, бар…?! — вспыхнула Лилия, но все же вовремя сдержалась, не раскрыла аристократического достоинства собеседницы. — С чего это вы вдруг прямо посреди ночи?

— Находите, что уже ночь?

— Я сказала: «Посреди ночи», — не собиралась Фройнштаг щадить самолюбие фон Шемберг, коль уж та осмелилась потревожить ее.

— Всего лишь хочу заверить вас, фрау Вольф: к тому, что произошло несколько часов назад у вашего отеля, мы, то есть я и наш общий знакомый, абсолютно никакого отношения не имеем.

— Тогда чего вдруг забеспокоились, если совершенно уверены, что не имеете?

— Для нас важно, чтобы вы тоже знали об этом. Но еще важнее — чтобы поверили.

— Тогда, может быть, объясните, из каких источников вам стало известно об этом инциденте?

Баронесса тяжело вздохнула, давая понять, что всякие телефонные объяснения явно не ко времени.

— Лично я узнала о нем сразу же. Буквально через несколько минут после… случившегося, — не решилась упомянуть о выстрелах. — Очевидно, следовало немедленно позвонить вам. Но, поверьте, я была в шоке. И потом, хотелось посоветоваться с нашим общим знакомым.

— И что же он?

— Пришел в ярость. Да-да, я не преувеличиваю. Вы даже не представляете себе, в какую ярость он пришел, узнав об этой подлости.

— Будапешт такой ярости не переживет, — иронично улыбнулась Фройнштаг.

Скорцени уже понял, кто ее собеседница, и подошел поближе. Он успел снять сапоги и брюки, и стоял теперь рядом с Лилией обнаженным, дожидаясь, когда она бросит трубку и вспомнит о нем.

— Напрасно вы так… — обиделась фон Шемберг. — Наш знакомый сразу понял, что этот акт нацелен не столько против вас, сколько против него самого. Против всех нас. Разве не ясно, что нас попросту хотят поссорить? Причем поссорить еще до того, как вы что-либо предпримете.

— Но вы так и не объяснили, из каких источников вам стало известно о случившемся, — напомнила Фройнштаг, и свободная рука ее принялась блуждать по телу мужчины, все приближаясь и приближаясь к самым сокровенным его местам.

— Вам прекрасно известно, что в то время у отеля находилась наша машина.

— Та самая, что вполне благородно сопровождала нас от вашего дома?

Прежде чем ответить, баронесса с кем-то вполголоса посоветовалась. Фройнштаг показалось, что рядом с ней находится сам Салаши.

— Именно сопровождала. На всякий случай. И очень жаль, что томившиеся в ней парни не сумели вовремя вмешаться. Впрочем, им не очень-то положено было вмешиваться. Главная их задача заключалась в том, чтобы не раскрыться.

— То есть хотите заверить, что убийца прибыл не на вашей машине?

— Это исключено, фрау Вольф. Ваш супруг должен понять, что это совершенно исключено.

«Скорцени испугались! — мстительно осклабилась Фройнштаг. — Мести его забоялись! Так оно и должно быть! „Пусть ненавидят, лишь бы боялись!” — девиз римских императоров».

— Как видите, до сих пор ни один из ваших людей не исчез.

— Мы рады этому.

— Вас тоже не тронули. Из этого следует, что мы хотим бить наверняка. Без излишней горячности и мстительности.

Скорцени одобрительно потрепал Фройнштаг по плечу. Она с самого начала повела разговор так, как надо, но в последней фразе просто-таки превзошла все его ожидания.

— Нам следует думать о том, как строить свои дальнейшие отношения, — вкрадчиво напомнила Юлиана, пытаясь вернуть спутницу Скорцени в атмосферу их недавней встречи. Баронессе казалось, что тогда между ними установились достаточно доверительные отношения.

— Их тем легче будет налаживать, чем скорее все вы предпримете попытку выяснить, кто это решил поразвлечься таким дичайшим образом у отеля «Берлин». Нам нужны имена и адреса.

— Утром наши люди займутся этим.

— Нашими делами, милая баронесса, следует заниматься в основном по ночам, — назидательно и не без скабрезного подтекста напомнила ей Фройнштаг. — Так и скажите общему знакомому, что он зря теряет время.

Баронесса попыталась сказать что-то в оправдание Салаши, но Фройнштаг решила, что все, что фон Шемберг могла сказать, она уже сказала, а потому, не предупреждая и не прощаясь, положила трубку.

— Баронесса фон Шемберг? — спросил Скорцени, когда Лилия, наконец, вновь томно потянулась к нему и, обняв за шею, буквально прикипела всем телом.

— Они расстреливают меня, где только могут: на улице, в постели… Ждут, пока рассвирепею. Объясните им, штурмбаннфюрер, что они еще не знают, каковой я бываю в стадии окончательного озверения.

— Знай они вас по-настоящему, они бы содрогнулись.

— И они еще содрогнутся.

— Итак, баронесса и ее консультант открестились от нападавшего, но признали, что слежку за вами вели все же их люди.

— Мы, «тупоголовые», додумались до этого и без их признания.

— Признание в любом случае важно, — задумчиво возразил Скорцени, совершенно забывая, что в эти минуты должен думать о самой женщине, а не о тех, кто покушался на нее. — Но одного из двух их парней мы все же прихватим. Для острастки. На всякий случай. Чтобы Салаши стал сговорчивее.

— Вы намерены встретиться с ним, штурмбаннфюрер?

— Чтобы он тут же возомнил себя фюрером Великой Венгрии? Пусть пока постоит под дверью, подождет, поволнуется, порассуждает о превратностях судеб всех его предшественников, причем не только в Венгрии. Или, может быть, я не прав?

— Вы, как всегда, божественно правы, мой Бонапарт!

20

Когда Скорцени прибыл в будапештское бюро гестапо, в одном из кабинетов ему показали основательно избитого, окровавленного парня лет двадцати пяти, в смоляных курчавых волосах которого, словно награда за мученическую жизнь, появилась пока еще неброская, но довольно основательная седина.

Взглянув на его усеянное кровоподтеками и синяками лицо, штурмбаннфюрер готов был поклясться, что седина эта появилась уже здесь, в «отельных номерах» гестапо.

Едва «первый диверсант рейха» уселся на стол напротив арестованного, как в ту же минуту гауптштурмфюрер Родль захватил венгра за волосы и запрокинул голову, предоставляя Скорцени возможность лицезреть…

— И давно он отмаливает грехи в вашем храме? — устало, с налетом безразличия, поинтересовался штурмбаннфюрер.

— Свеженький, пока еще, понятное дело. Долго он бы здесь не продержался.

— И что, уже усердно исповедуется?

— Кое-какие грешки по-прежнему скрывает.

— Так, может, ему все еще не объяснили, что скрывать и недоговаривать в принципе можно везде: дома, в церкви, на земном и Страшном суде, на исповеди перед самим Господом Богом… Но пытаться что-либо скрыть от гестапо, дьявол вас всех расстреляй!

— Такое еще никому не удавалось, — смиренно признал Родль. — Да это и немыслимо.

— И что же удалось установить? — обратился Скорцени теперь уже к стоявшему рядом с Родлем унтерштурмфюреру Шторренну, наряженному в штатские одежды. Он знал этого офицера, как одного из наиболее надежных и активных людей из команды начальника службы безопасности района Балкан и Италии Вильгельма Хёттля.

— Пока что немногое. Перед вами — Арпид Галаши, капитан, теперь уже бывший, как я полагаю, венгерской контрразведки. Арестован при очередной попытке войти в доверие к нашему подставному агенту с целью выяснить причину появления в Будапеште вашей группы. А главное, действительно ли человек, прибывший в Венгрию, является обер-диверсантом рейха Отто Скорцени, или же речь идет о некоем его двойнике.

— Что, существует даже такая версия?! — рассмеялся обер-диверсант. — Что-то новое, дьявол меня расстреляй.

— Судя по всему, местные мифотворцы из контрразведки и на этот раз постарались.

— А ну-ка, Родль, подставьте его рожу под юпитеры славы еще раз.

— Не откажу себе в удовольствии.

Гауптштурмфюрер вновь запрокинул голову венгерского контрразведчика и выжидающе уставился на шефа.

— У вас действительно гуляет легенда о том, будто вместо себя Скорцени посылает на операции двойников?

Капитан молчал.

— Он что, не понимает по-немецки? — удивленно поинтересовался «первый диверсант империи» у Шторренна.

— Не хуже, чем по-чешски, — щелкнул каблуками гестаповец. — Установлено абсолютно точно. Слушай ты, цыганский ублюдок! — ринулся он на венгра.

— Стоп, стоп, Шторренн! — упредил его удар Скорцени. — Мне известно, что вы большой почитатель рукопашных… Но сейчас не время. Так, может, мне перейти на венгерский, а, капитан Галаши? — Скорцени и в самом деле перешел на язык древних угров, который давался ему с таким же трудом, что и чешский, если бы только он окончательно научился различать эти два языка.

— Да, таковой была одна из версий, — почти простонал Галаши после того, как, накрутив волосы венгра на пальцы, Родль буквально ввинтился костяшками ему в темя.

— Вот видите, Шторренн, вы опять не правы, — почти искренне возмутился Скорцени, — оказывается, господин Галаши прекрасно владеет немецким. Причем получше, чем мы с вами, неотесанные австрийцы.

Еще не успевший привыкнуть к психологическим провокациям Скорцени, Шторренн удивленно уставился сначала на штурмбаннфюрера, затем на Родля. При этом он поворачивал не голову и даже не корпус, а вертелся всем туловищем, смещая и ноги, словно заводной манекен. Однако Скорцени, как и Родль, прекрасно помнил, что никакой Шторренн не австриец, поэтому не обращал на него внимания.

— И кого же вы обнаружили, капитан? Самого Скорцени? Его двойника? Поделитесь тайной.

— Пока нет, — губы Галаши распухли так, что и по-венгерски он способен был изъясняться разве что с неизгладимым турецким акцентом.

— Что «пока нет»?

— Пока не выяснили.

— Кто же тогда перед вами, дьявол вас расстреляй?!

Гольвег чуть отпустил волосы венгра, чтобы тот мог спокойно взглянуть на того, кого столь упорно выслеживал.

— Не знаю. Хочется верить, что Скорцени.

— А чем, собственно, не нравится вам Скорцени? Офицер из армии ближайших союзников. Величайший почитатель токайских вин и венгерских мелодий. Почему вдруг такая охота на него? Слушаю вас, капитан, слушаю, — угрожающе наклонился к нему штурмбаннфюрер. — У меня нет времени вытягивать из вас по слову. А если уж я прибегаю к этому, то вытягиваю вместе с жилами и ногтями. Такой, знаете ли, получается побочный эффект.

Капитан промычал что-то невнятное.

— Вы получили приказ убить Скорцени?

— Нет, что вы! — испуганно повертел головой Галаши. — Ни в коем случае. Всего лишь выяснить, почему он вдруг появился в Будапеште. Под чужим именем. В гражданском. И он ли это на самом деле.

— Кому-то из вашего руководства пригрезилось нечто подобное операции на вершине Абруццо?

— Вот это верно. Мы прекрасно знаем обо всем том, что происходило — не без вашей помощи — и в Австрии, и в Италии. И даже просочились сведения о том, что будто бы готовилась операция по похищению Папы Римского.

— Вот это уж из библейских преданий, — спокойно возразил Скорцени. — Родль, вы слышали нечто подобное? Вам вообще могло прийти такое в голову?

— Господь с вами, господин штурмбаннфюрер! — охотно включился адъютант в традиционный «эсэс-спектакль в постановке Скорцени». — Я бы скорее принял муки Христа, чем решился допустить, что кто-либо из офицеров СД осмелился бы поднять руку на самого Папу.

— Внемлите, капитан, внемлите! Только что вы слышали голос истинного христианина. Разве можно затевать подобную операцию с людьми, для которых превыше всего в этой жизни — Бог, затем Папа Римский, и только потом уже — их непосредственный начальник, хотя понятно, что все должно быть наоборот? Да и то лишь до тех пор, пока это не противоречит их боголюбивым устремлениям. Вы хотите СД поссорить с Ватиканом? Господь вам этого не простит, капитан.

Скорцени произнес это настолько вдумчиво и рассудительно, что венгр постарался пошире раскрыть припухшие веки, дабы убедиться, что Скорцени действительно не шутит и не издевается над ним.

Заметив его усилия, Родль победно ухмыльнулся. В такие минуты он всегда поневоле гордился своим шефом. Это умение Скорцени убеждать и перевоплощаться, а, перевоплотившись, играть так, что позавидовал бы любой самый талантливый артист… А этот непревзойденный диверсионный кураж в стиле Скорцени!

— Возможно, предположения относительно папы — всего лишь слухи… — откровенно смутился венгр, не понимая, почему для Скорцени так важно откреститься от операции по похищению Папы. Причем откреститься здесь, перед человеком почти обреченным. Ему и в голову не могло прийти, что в ходе каждого из таких допросов Скорцени отрабатывал психологические приемы давления на врагов рейха, совершенствуя при этом свое актерское мастерство.

— Дезинформация наших врагов, капитан Галаши, — убеждал он сейчас венгерского контрразведчика тихим, вкрадчивым голосом дворового доброжелателя. — Коварная дезинформация коварных врагов. Чем труднее будет складываться для нас ситуация на фронтах, тем больше будет гулять по миру подобных дезинформаций. Вас этому разве не учили, капитан?

— Чего вы от меня добиваетесь?

Реплика показалась Скорцени настолько неуместной и несвоевременной, что он даже не стал реагировать на нее.

— Ладно, ладно, — великодушно заверил обер-диверсант, — я не собираюсь устраивать вам экзамены по психологической обработке противника. Хотя на месте преподавателей разведшколы, которую вы окончили, я бы, конечно, вернулся к разговору на эту тему за экзаменационным столом.

— Вы можете прямо и по-человечески объяснить мне, господин Скорцени, — оскорбленно окрысился капитан, — что вам от меня нужно?

Это был довольно статный, широкоплечий брюнет, с некогда симпатичным лицом, в котором уже ничего азиатского, кроме разве что курчавой черноты кудрей, не осталось. Да еще коварство…

Но стоит ли обвинять какого-то невоспитанного угра в том коварстве, которому они там, в Берлине, тоже успели основательно подучиться?

— Истины, Галаши, истины.

— Тогда задавайте свои вопросы, но прекратите издеваться надо мной. В конце концов, я тоже офицер. У меня тоже есть гордость и честь.

— Но уже нет пистолета, — заметил унтерштурмфюрер Шторренн, устроившийся в кресле, почти у самой двери.

Он прекрасно владел венгерским и находился здесь на тот случай, если вдруг Скорцени и венгр не сумеют найти общего языка, и Галаши откажется отвечать по-немецки. Упрямство венгров было хорошо известно ему как национальная черта этих, так и не сумевших европеизироваться, кочевников.

— Потому что вы подло отобрали его у меня.

— Офицер, потерявший оружие, теряет право не только на само это оружие, но и на честь. Так было и так будет во всех армиях мира.

— Вот видите, что говорят по этому поводу такие же боевые офицеры, как и вы, — угрюмо, но вполне сочувственно заметил Скорцени, твердо решив поближе познакомиться с этим Шторренном. Его философский пассаж относительно пистолета и чести подсказывал «первому диверсанту империи», что гестаповец не лишен фантазии. А Скорцени всегда ценил это. — Последний вопрос к вам, капитан. Почему вы не убили госпожу Вольф?

Скорцени заметил, как глаза Арпида Галаши расширились то ли от ужаса, то ли от изумления.

— Что значит, «почему не убил»?

— Я непонятно сформулировал вопрос? — Скорцени, наконец, освободил стол от своего бедра и тоже уселся в кресло. Подперев рукой подбородок, он устало рассматривал венгра, как бы решая для себя: «Что же мне с тобой, распаршивец ты эдакий, делать?»

— Да, мне непонятна сама постановка вашего вопроса.

— Вот видите: «постановка вопроса». Кое-какие термины плохо усвоенной дисциплины «Психологическая обработка населения» вам все же запомнились. Так вот, меняю постановку… Вы получили задание убить госпожу Вольф, прибывшую сюда в роли моей жены. Почему не выполнили этот приказ?

— Я не получал такого приказа.

— И хотите сказать, что это не вы стреляли в германскую подданную госпожу Вольф? Отвечайте, дьявол вас расстреляй! — грохнул Скорцени кулаком с такой силой, что письменный прибор взлетел над столом, словно взорвавшаяся на старте ракета Фау. — Вам прекрасно известно, что доктор Вольф — это я. А госпожа Вольф — моя супруга.

— Вполне возможно. Однако я…

— Вам, венграм, что, такое чувство, как ревность, — уже вошел в роль Скорцени, — вообще недоступно? Я еще мог бы простить вам, если бы вы палили в меня. Но палить в мою супругу, досточтимый капитан!.. Вы что же, думаете, что я стану швырять вам в лицо все перчатки, которые у меня имеются. Вызывать вас на дуэль на шмайсерах с расстояния в десять шагов?!

— Но я не стрелял во фрау Вольф.

— Нет, вы что, действительно считаете, что я прибыл сюда, чтобы разыгрывать под стенами Будайской крепости рыцарские турниры с местными донжуанами?! Облегчайте, облегчайте душу, капитан. Пока еще представляется такая возможность.

Родль едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Какой неподражаемый словесный штурм! Он голову мог дать на отсечение, что ни в одной разведке-контрразведке мира не сыщется офицер, обладающий таким талантом словесного психологического шантажа, каким обладает Скорцени.

Адъютанту Родлю уже не раз приходилось слышать, как подавленные его лишь на первый взгляд сумбурным, а на самом деле — логически выстроенным натиском даже опытные офицеры, друзья и враги оказывались буквально деморализованными и сметенными.

— Но я уже сто раз говорил вам, что не получал приказа стрелять во фрау Вольф, — испуганно вжался в спинку стула Галаши. — Я не имею к этому никакого отношения!

— Не только получили его, но и стреляли. В арийку. За два часа до своего ареста, неподалеку от отеля «Берлин»!

Весь пыл Скорцени неожиданно угас. Голос его вновь стал меланхолически спокойным и предельно усталым. Однако Родль знал, что Скорцени обладает способностью почти мгновенно менять тембр голоса и накал страстей. Это тоже было одним из достижений его непревзойденного искусства следователя. Искусства, которым Скорцени откровенно пренебрегал, прибегая к нему крайне редко. Но если уж снисходил… каждый допрос превращался в прекрасно отрежиссированный спектакль.

— Я что, беседую с русским диверсантом? Или с офицером дружественной нам Венгрии? Стрелять в германку у входа в отель «Берлин», в котором — как известно каждому венгру — поселяются исключительно германцы и который находится под совместной негласной охраной службы СД и венгерской контрразведки!.. Поневоле задашься вопросом: что происходит в этой стране? Это я уже вас спрашиваю, унтерштурмфюрер Шторренн? — перевел взгляд на гестаповца. И тот не выдержал и подхватился.

— Да не я стрелял в нее! — попробовал подхватиться капитан, понимая, что все, что он натворил доселе, ему еще может проститься. Но покушения на фрау Вольф штурмбаннфюрер ему не простит. Скорцени не простит ему покушения, которого на самом деле он не совершал. — Это был не я, клянусь честью офицера.

— Не рассчитывайте, что после этой клятвы я верну вам пистолет с одним патроном и великодушно позволю пустить себе пулю в лоб. Обо мне, конечно, гуляют слухи, будто я непозволительно мягок и милосерден в обращении с врагами. Но поверьте мне, капитан, эти притчи так же безосновательно преувеличены, как и все остальные притчи и предания о «самом страшном человеке Европы». Вы у меня пройдете через такую обработку, после которой пистолетный выстрел прозвучит для вас пением ангела.

— Но что я должен предпринять, чтобы вы поверили, наконец, что это не я стрелял в госпожу Вольф?! — почти истерически завопил Галаши. А ведь, как объяснили Скорцени, до сих пор он держался довольно твердо. — Не я, не я! Можете распять меня, сжечь на костре! Но истина останется той же: стрелял не я!

Все те пять минут, которые Скорцени в глубоком раздумье просидел за столом, глядя куда-то в окно, Галаши смотрел на него с надеждой подростка, верящего в обещанное чудо. Были мгновения, когда капитану хотелось стать перед штурмбаннфюрером на колени и еще раз крикнуть: «Я не стрелял! Не сомневайтесь в этом!» Так ему вдруг, глядя на сидящего рядом с ним человека-легенду, захотелось жить. Так отчаянно ему вдруг захотелось выжить. Любой ценой.

— Нет, — пробился сквозь стену молчания негромкий, но довольно решительный голос Скорцени. — Нет…

Но если бы нашелся кто-нибудь в этом мире, кто бы мог объяснить сейчас затравленному капитану Галаши, что означает в устах «первого диверсанта рейха» это его глубокомысленно-спокойное «нет».

21

— …Нет, капитан, вы так и не убедили меня, — еще спустя минуту проговорил Скорцени, поднимаясь из-за стола и неспешно подходя к окну.

— Тогда какие же аргументы я должен привести, чтобы вы поняли, что намерены расстрелять совершенно не того человека, который покушался на фрау Вольф?

— Вот видите, и вы тоже обращаетесь ко мне за советом. А ведь я не Соломон. Я не расточаю советы, капитан Галаши, — уже более резко проговорил штурмбаннфюрер. — Вы напрасно думаете, что все свое время в этом слякотном городе я трачу только на то, чтобы осчастливливать советами офицеров венгерской контрразведки. Аргументы — это уже ваша забота. Возможно, в душе я и готов поверить. Но только убеждаете вы меня как-то слишком уж неубедительно.

— Могу повторить, что моим заданием было выяснить: действительно ли доктор Вольф является штурмбаннфюрером Скорцени. И с какой целью он прибыл к нам.

— Прекрасно. Можете считать, что задание выполнено. Теперь-то вы, надеюсь, не сомневаетесь, что Вольф — некто иной, как Скорцени?

— Теперь — нет, — несмело подтвердил Галаши, не понимая, к чему клонит эсэсовец.

— Так вот, мы можем расстрелять вас за эту операцию. Но можем и не расстрелять. То, что я вам сейчас предложу, станет единственным вашим шансом на спасение. И если вы не согласитесь… Или же согласитесь, но потом не выполните… Ваш труп выловят где-нибудь в районе Белграда. И мало кого будет интересовать, кому принадлежало ваше еще при жизни до неузнаваемости изуродованное тело.

«Это правда, там никому не будет дела до выловленного трупа… — безропотно подтвердил Галаши, неожиданно поймав себя на том, что ведь он совершенно деморализован. Готов соглашаться с любой глупостью, со всем, что произносит этот зазнавшийся, но все же довольно великодушный штурмбаннфюрер. — Если только кто-нибудь удосужится выловить его».

— Что вы предлагаете? — спросил он голосом, едва проникающим в эту комнату из мутных глубин Дуная. — Я готов выполнить ваши условия, если только они вообще выполнимы.

— Они элементарно выполнимы, Галаши. — Скорцени вернулся на свое место за столом и, по-крестьянски скрестив перед собой тяжелые жилистые кисти рук, уверенно взглянул на капитана. — Я сегодня же отпущу вас, если поклянетесь, что через два дня доставите мне человека, который стрелял во фрау Вольф. Причем он нужен мне живым. Вам понятны мои условия?

— Понятны.

Галаши взял предложенную Родлем пачку сигарет и долго извлекал из нее сигарету, а когда прикуривал, руки его до того дрожали, что Скорцени смущенно отвернулся. Он терпеть не мог мужского страха. В нем было что-то выше того, что Скорцени способен был понимать или хотя бы воспринимать.

— Вы найдете мне человека, который стрелял во фрау Вольф — только-то и всего.

— Но я не знаю, кто это. И это будет непросто.

— Не сложнее, чем вымаливать пощады у моих парней, — напомнил Скорцени о той, истинной, цене его поиска, о которой он ни на минуту не должен был забывать. — Вы найдете покушавшегося и доставите сюда.

— Проще уж сразу убить его. Все равно привезти сюда, в гестапо, агента контрразведки… Такая операция незамеченной не останется.

— Но я тоже не собираюсь убивать его. Задам несколько вопросов — и оба свободны.

— Хорошо, я постараюсь найти его. Вот только доставлять придется вам самим. И двое суток — это слишком мало.

— Сколько же дней понадобится вам для поиска?

— Неделю.

— Много. Трое суток. И попробуйте в конце третьих суток куда-то исчезнуть!..

— Я ведь знаю, что моя семья будет под наблюдением.

— Вот видите, даже для вас служба в контрразведке не проходит зря, капитан Галаши.

* * *

Ровно через сутки гауптштурмфюрер Родль принял от Галаши телефонное сообщение. Однако звонил не Галаши, а какой-то подросток.

— Вам привет от одного известного вам капитана. Интересующий вас человек готов встретиться с вами, — сообщил срывающийся от волнения, почти мальчишеский голосок.

— Когда?

— Сегодня.

— Где?

— Там, где состоялся ваш последний разговор с капитаном.

— Но с условием, что будет и сам капитан.

— Капитан согласен, — приглушенным голосом подсказывал мальчишке кто-то стоящий рядом с ним.

— В котором часу ждать этого человека?

— Через два часа.

— Минуточку.

Родль знал, что в это время Скорцени находился в номере фрау Вольф, то есть унтерштурмфюрера Фройнштаг, поэтому связаться с ним особого труда не представляло.

— Наш общий друг, капитан, сам по телефону говорить боится, — объяснил он штурмбаннфюреру после того, как передал смысл телефонного сообщения.

— И правильно делает, — недовольно, однако справедливо рассудил Скорцени.

— Что передать его связнику?

— Пусть капитан появляется, будем ждать.

22

— Вы, Скорцени, должны будете подготовить захват городской крепости, в которой находится правительство Венгрии. Это на тот случай, если регент нарушит свои союзнические обязательства перед Германией, — повторил фюрер, как только они остались в «ситуационном блоке» одни.

— Регент нарушает их давно, причем самым наглым образом», — заверил его обер-диверсант.

Гитлер уселся на стол и слабым, артистичным движением руки указал на кресло справа от себя. Какое-то время он молчал, напряженно всматриваясь в расстеленную перед собой карту. Улучив момент, когда фюрер опустил голову, обер-диверсант слегка приподнялся и увидел, что это карта той части Европы, на которой расположены Австрия и Венгрия. И еще он заметил, что значительная часть Баварии и Австрии, в районе Альп, обведена жирным красным кругом.

Скорцени не нужно было долго гадать, чтобы определить, что этим кругом обведен тот особый район, который уже получил название «Альпийская крепость».

— Это верно, Скорцени. Хорти нарушает их давно, считая, что его действия останутся безнаказанными.

— Он ошибается, мой фюрер.

«А ведь переворот в Венгрии, — подумалось Скорцени, — воспринимается фюрером еще и как укрепление юго-восточного форпоста «Альпийской крепости». Возможно, фюрер и не станет акцентировать на этом внимание, но что момент этот учитывается — несомненно».

— Однако факт, который послужит нам поводом для нападения, должен быть вызывающим, — уточнил Гитлер, наконец, прервав свое альпийское паломничество и давая понять, что повод все же необходим. — Из ряда вон выходящим.

— Мы создадим такие факты, мой фюрер.

— Вы очень точно выразились, Скорцени. Именно так и должен ставиться вопрос. Мы действительно должны «создать эти факты», создать атмосферу венгерского военно-политического тупика. Довести ее до такого каления, при котором каждому венгру стало бы понятно, что Хорти ведет страну в никуда, а поэтому правителя и правительство следует менять. И как можно скорее.

— Так мы и будем поступать, мой фюрер.

Внимание фюрера вновь привлекла какая-то местность на северо-западной оконечности «Альпийской крепости», он взял карандаш и, охватив эту часть карты жирной линией, присоединил ее к особому оборонному району. Скорцени показалось, что этим росчерком карандаша Гитлер существенно отодвинул границу «Альпийской крепости» от своей ставки «Бергхоф».

— Я дам вам конкретное задание, Скорцени. У вас будут самые веские основания для самых решительных военных действий.

— Мне не хотелось бы чувствовать себя скованным в военных аргументах, мой фюрер. Ситуация в Венгрии резко отличается от той ситуации в Италии, при которой я проводил операцию по освобождению Муссолини. В отличие от Италии Венгрия не расчленена на две части, она не находится в состоянии гражданской войны, там нет широко развернутого партизанского движения, и ни в одной части ее не действуют англо-американские войска, присутствие которых на юге Итальянского королевства вносило сумятицу в умы и народа, и правящей элиты.

Скорцени показалось, что фюрер не то чтобы совсем опешил от его натиска, но уж во всяком случае подрастерялся.

— Чтобы облегчить вам жизнь, я отдам письменный приказ, которым наделю вас широкими полномочиями. Самыми широкими! — негромко, но угрожающе воскликнул он, словно был уверен, что Хорти услышит его и содрогнется.

— Мы поставим их на колени, мой фюрер.

Гитлер расчувствованно взглянул на Скорцени, как на свою последнюю надежду и на свой последний, имперский аргумент, подался к нему через стол и, едва не дотянувшись до кисти обер-диверсанта, похлопал ладонью по дубовой доске:

— Так поставьте же их на колени, штурмбаннфюрер. Сделайте это с таким блеском, чтобы вся Европа содрогнулась. Когда-то, желая устрашить своего подданного, восточные сатрапы посылали им меч как знак скорой и жестокой расправы. Появление в любой столице мира «первого диверсанта рейха» должно означать для всех непокорных то же самое. Во всем мире должны понимать: в ножнах фюрера Германии всегда ждет своего часа карающий меч. Меч империи.

…Теперь, находясь в Будапеште, Скорцени не раз вспоминал об этом напутствии Гитлера. Правда, приказ о подготовке к захвату крепости — еще не приказ о ее штурме и пленении адмирала Хорти. Но в то же время…

Штурмбаннфюрер специально расположил свой диверсионный штаб здесь, на четвертом этаже здания, в котором находились служба гестапо и СД и из окон которого просматривалась часть крепостной стены. Сейчас он напоминал сам себе полководца, который, стоя в шатре на вершине холма, осматривает бастионы вражеской крепости, мрачно возвышающейся по ту сторону широкой реки.

Эту водную преграду не нужно было форсировать под градом стрел, звон мечей и грохот щитов. Однако же и войск у Скорцени тоже, в сущности, не было. Истребительный батальон «Центр», батальон эсэсовцев-парашютистов, танковый батальон… Ну, еще полсотни фридентальских курсантов да тайных агентов гестапо и СД. Вот и все. Вся его «фаланга возмездия». К тому же батальоны эти находились на окраине Будапешта. Их еще нужно было перебросить к крепости, причем сделать это незаметно, без стычек и потерь, не привлекая особого внимания.

Но даже если это удастся… Что такое несколько батальонов в центре столицы, теперь уже полудружественного государства, в которой добрый десяток воинских частей, тысячи полицейских, служба безопасности, гарнизон крепости?.. Тем более что Цитадель охраняется гвардейским батальоном и батальоном дворцовой охраны…

Нет, у Скорцени ни на минуту не появлялось сомнения в том, что крепость нужно штурмовать. Но так, чтобы захватить почти без боя. Впрочем, захват ее сам по себе ничего не стоил, если при этом регент Хорти не будет арестован, а его правительство разогнано. Причем штурмовать следовало таким образом, чтобы падение будапештской крепости стало падением правящего режима, и к власти пришли новые политические силы.

Случалось ли еще какому-либо полководцу, глядя на крепостные стены, решаться на подобный «штурм без штурма»? На сражение без потерь? На захват крепости и всей столицы, единственной целью которого было передать их из рук одного местного правителя в руки другого? Возможно, еще менее надежного в роли союзника, чем его предшественник.

«..К штурму Цитадели мы должны прибегать в том случае, если регент нарушит свои союзнические обязательства перед Германией…» — подстраховывался фюрер, направляя своего первого диверсанта рейха в страну, в которой этот регент правил уже несколько десятилетий.

Но в том-то и сложность, что формально регент еще не нарушал их. Иное дело Румыния. Когда она объявила войну Германии, Скорцени сам обратился к фюреру с просьбой направить его в Бухарест. Коль уж этим «мамалыжникам» вздумалось объявлять войну рейху, пусть познают ее во всех прелестях.

Гитлер допустил ошибку, что не дал тогда своего согласия на операцию «Дакия». Понимает ли он это? Ну а теперь что ж, теперь пошло… В Болгарии коммунисты организовали восстание. Финляндия, как и следовало ожидать, запросила у русских перемирия. Италия… сейчас ему даже не хотелось вспоминать об этой стране… Испанцы — те с самого начала решили демонстративно отсидеться, откупившись, для видимости, одной абсолютно небоеспособной, мародерской «Голубой дивизией».

Так что остатки венгерских войск — то единственное из союзнической окопной массы, что еще создает видимость хоть какого-то сопротивления. Именно видимость, поскольку все наиболее боеспособные части полегли там, где осталась почти вся 1-я венгерская армия, — на берегах казачьего Дона.

Тем не менее Хорти давно предал фюрера. Его тайные послы где напрямую, а где и через посредников ведут переговоры с англичанами, с югославскими и словацкими партизанами, с русскими наконец.

Но дело даже не в этом. В стране готовится восстание. Гестапо, СД, служба безопасности Хорти буквально завалены донесениями об активизации групп и отрядов венгерского Сопротивления. Чем ближе подходят к Будапешту русские, тем все более возрастает опасность коммунистического переворота. Да и правительство Хорти уже давно не пользуется абсолютно никаким авторитетом. Власть, строго говоря, делят прокоммунистически настроенное Сопротивление и нилашисты.

«Вот именно: делят! — возмутился Скорцени, всматриваясь в сгущающуюся над крышей королевского дворца дымку. — Хотя единственная сила, способная по-настоящему удержать сейчас власть в стране, — местные фашисты. Партия „Скрещенные стрелы” (название, правда, идиотское, что есть, то есть) во главе с местным фюрером Ференцем Салаши — вот что должно объединить венгерский народ. И совершенно непонятно, почему, имея своим союзником могучее национал-социалистское движение в Германии, нилашисты все еще не у власти».

— Вы не могли бы объяснить мне, Хёттль, — оглянулся Скорцени на возникшего на пороге начальника службы безопасности района Балкан и Италии, — почему так случилось, что в стране, которая уже несколько лет воюет против русских и граничит с Германией, до сих пор у власти черт знает кто? Во главе с каким-то вшивым регентом, сухопутным адмиралом?

— У меня создается впечатление, что нилашисты Салаши, вместе со своими единомышленниками в военных и деловых кругах, ждут, когда в виде рождественского подарка им преподнесут правительственные кресла, — мрачно резюмировал Вильгельм Хёттль. — Они нагло ждут этого, как будто мы обязаны заниматься их внутренними делами.

— У меня оно еще более мрачное, — признался обер-диверсант рейха.

— Кстати, только что поступило сообщение, что на окраине Пешта[86], в трехстах метрах от казармы батальона войск СС, идет настоящий бой венгерского батальона с группой Сопротивления. Правда, бой этот затяжной, неспешный и при малой крови, тем не менее командир венгерских пехотинцев просит о помощи.

— Венгерский батальон? О помощи? Превосходно! Это может оказаться неплохим поводом. И даже началом.

— Началом чего? — встревожился штурмбаннфюрер. До сих пор он, подобно жандарму, больше заботился о том, чтобы в этой стране «ничего такого» не происходило. Абсолютно ничего, что могло бы подрывать стабильность правительства и уверенность в нем армии.

— Родль! — позвал Скорцени, вернувшись к столу. — Немедленно свяжите меня со штабом батальона «Центр».

— Слушаюсь.

— Это может быть началом всего, — только теперь, с некоторым опозданием, ответил Скорцени Хёттлю.

— По-моему, лично вас эти плохие будапештские новости взбодрили?

— Потому что я обожаю плохие военно-политические новости в той стране, в которой мне приходится действовать. Они заставляют встряхнуться и напрячь мозги.

— Это вы, Фёлькерсам?! — разорвал трубку своим тевтонским рыком обер-диверсант.

— Можете в этом не сомневаться, штурмбаннфюрер.

— Здесь Скорцени! — назвался Скорцени, хотя в этом уже не было необходимости. — Приказываю немедленно выступить и подавить весь очаг сражения! Да-да, того самого, что происходит у вас под носом!

— Но там трудно будет разобраться, кто с кем сражается, — глухим, охрипшим голосом ответил Фёлькерсам.

— Вы невнимательно выслушали мой приказ, гауптштурмфюрер! Я ведь не приказывал разбираться! Я приказывал истребить всех, кто держит в руках оружие! Но если при этом погибнет несколько десятков тех, кто представления не имеет, как его держать, вам, лично вам, фон Фёлькерсам, это простится! Я заранее отпускаю все ваши грехи!

Фёлькерсам был не из тех, кто бросался выполнять приказ, не высказав своего мнения. Его батальон лишь недавно пополнился новобранцами и добровольцами из некоторых тыловых подразделений, и теперь командир батальона налаживал их подготовку, понимая, что следующего пополнения ждать придется еще дольше и что, по существу, ждать его уже неоткуда. Он уже знал, что батальону предстоит штурм Цитадели, где на золотом счету будет каждый ствол, поэтому не понимал, почему он должен терять людей в стычке между венгерскими полицейскими и венгерскими повстанцами.

— Однако докладывают, что в борьбе с силами Сопротивления там задействованы солдаты и полиция. Причем тех и тех достаточно. Другое дело, что они не спешат с решительной атакой на позиции партизан.

— Меня не интересуют доклады венгерских «полководцев», гауптштурмфюрер! Мало того, меня совершенно не интересует, что именно там происходит. Если мне не изменяет память, ваш батальон именуется истребительным?

— Так точно.

— Так истребляйте же, дьявол меня расстреляй, гауптштурмфюрер, истребляйте! Солдат, полицию, партизан…

— Впереди у нас важные дела, и мне бы хотелось избежать каких бы то ни было потерь накануне известной вам операции.

— Вы опять ничего не поняли, Фёлькерсам! Именно жертвы, то есть потери нескольких наших людей, нам сейчас и нужны. Небольшие потери, но обязательно — в результате вынужденного вмешательства наших солдат в наведение порядка в центре венгерской столицы.

Фёлькерсам удивленно промолчал. Беречь своих солдат от него требовали всегда, а вот терять их — требовали впервые.

— Среди моих новобранцев есть несколько местных фольксдойчей, полувенгров-полуцыган. Придется испытать их в деле.

— А никто и не собирается создавать правительственные комиссии для выяснения родословной кого-либо из этих проходимцев.

— Как прикажете, штурмбаннфюрер.

23

Скорцени положил трубку и умиротворенно взглянул на стоявшего навытяжку Хёттля.

— Вас беспокоят еще какие-то страхи?

— Уверен, что парни из «Центра» действительно истребят все, что попадется им в том районе под руку. Однако ситуации это не спасет. Вот папка с еще двумя десятками донесений. Я просил бы ознакомиться с ними.

— А как вы думаете, Хёттль, что в тех трех папках, что давно лежат у меня на столе? Поздравительные открытки? Виды Будапешта?!

— Не могу знать.

— Так вот, никакие донесения, штурмбаннфюрер, меня уже не интересуют. Лично мне совершенно ясно, что именно здесь происходит. Непонятно только, чего вы вместе с уважаемым уполномоченным фюрера в Венгрии бригаденфюрером Везенмайером ждали до сих пор? Почему позволили событиям развиваться таким вот, несуразным образом?

— Но, господин Скорцени…

— Какого еще благословения господнего, кроме воли и доверия фюрера, вам не хватало?

— Мне понятно ваше возмущение, но, все же, у нас не было соответствующих полномочий.

— Каких именно полномочий у вас не было? — совершенно спокойно, с убийственной улыбкой-гримасой поинтересовался Скорцени. — Каких полномочий вам, начальнику службы безопасности района Балкан и Италии, а также личному представителю фюрера в Венгрии, до сих пор не хватало? Ну, говорите, говорите. Я готов немедленно связаться с «Волчьим логовом» и попросить их. Для вас. У фюрера. Причем сделаю это сейчас же.

— Я имел в виду… — взволнованно пробубнил худощавый с болезненно серым лицом штурмбаннфюрер, — столь широких полномочий, какими наделены вы, штурмбаннфюрер.

— Я наделен точно такими же полномочиями, какими наделены вы: навести, наконец, порядок в этом азиатском караван-сарае.

— Кроме того, мне не хотелось бы, чтобы у вас, Скорцени, складывалось подобное мнение обо мне. Вы ведь помните, как мы вместе проводили операцию «Айхе»[87]. Мое участие в операции по освобождению Муссолини могло засвидетельствовать…

— Вы даже изъясняться начали, как покрывшийся плесенью дипломатишко, — поморщился Скорцени.

Хёттль виновато и как-то заискивающе улыбнулся.

— Уверен, что в ходе операции все прояснится.

— Там, на вершине Абруццо, со мной был диверсант Хёттль. Но вот вас повысили в чине, назначили начальником… и передо мной совершенно иной человек. Впрочем, ладно, Хёттль, — добавил он уже более добродушным и даже снисходительным тоном. — Не время сейчас.

— Вы правы, Скорцени, не время, — примирительно согласился Хёттль.

Для него не осталось незамеченным, что Скорцени упомянул о повышении его в чине. Хёттль всегда чувствовал себя неловко оттого, что сам Скорцени все еще оставался майором СС и что его, Хёттля, сравняли с ним в чине. Но ведь не от него это зависело.

— Передайте с помощью своих шифровальщиков, — произнес тем временем первый диверсант рейха, — в ставку «Вольфшанце» и в Главное управление имперской безопасности, Гиммлеру, что, в рамках общей операции «Цитадель», нам все же придется провести заранее оговоренный штурм правительственных зданий. — Он замялся, взглянул в окно на все плотнее укутывающуюся свинцово-пепельным туманом мощную стену городской крепости и, подумав о том, что вышибать ее ворота придется не иначе как танками, завершил: — Мы покажем венграм и всему миру, что такое настоящий «Бронированный кулак».

— Простите?

— Вам не послышалось, я сказал: «Бронированный кулак». Именно так этот штурм и будет называться, Хёттль. Попомните мое слово: под таким кодовым названием вся эта заварушка и войдет в историю войны. Как уже вошла в нее операция «Айхе».

24

Капитан Галаши остановил свою машину во дворе резиденции гестапо в Будапеште и мысленно перекрестился. Он сидел с водителем, которого знал как абсолютного надежного, своего, человека. Однако сейчас это его не спасало. Другое дело, что на заднем сиденье, связанный, с кляпом во рту, лежал пленник в цивильном. А значит, условие, выдвинутое Скорцени, было выполнено.

— Агент Маркочи, — ответил капитан на немой вопрос Родля, когда тот, вместе с еще двумя сотрудниками гестапо, приблизился к его «остину».

— Тот самый? — поинтересовался Родль.

— Он.

— Вы уверены? — присмотрелся к связанному Родль. — Нам ведь не нужны жертвенные бараны. Нам нужен именно тот человек, который стрелял в известную вам женщину.

— Я не стал бы привозить «не того», — нервно объяснил Галаши, только сейчас выбираясь из машины. — Уже хотя бы потому, что хочу раз и навсегда покончить с этим недоразумением.

Родль оглянулся на Ланцирга и Гольвега. Те мигом извлекли Маркочи из «остина», выдернули изо рта кляп и буквально внесли в здание.

— Теперь-то я свободен? — поинтересовался Галаши. — Я имею в виду, вообще свободен? От ваших подозрений.

— Вообще — не знаю. Не мне, как вы, капитан Галаши, поняли, решать. Но что вам придется еще как минимум часа на три задержаться у нас, — это я вполне могу предположить и от своего имени. Ровно на три часа. Кажется, вы неплохой шахматист?..

— Как я должен истолковывать это предположение?

— В буквальном смысле, — мягко улыбнулся Родль. — Если вы действительно увлекаетесь шахматами, постараемся изыскать для вас достойного партнера, — завершил Родль. Он ужасно не любил, когда ему не давали высказать мысль до конца. Не так уж часто его эти дни посещали мысли, чтобы гауптштурмфюрер мог позволять кому бы то ни было прерывать их. — Истолковывать мое решение вы должны как контрразведчик. Как только мы окончательно убедимся, что вы привезли нам агента Маркочи, а не племянника адмирала Хорти, и этот Маркочи подтвердит, что это он стрелял во фрау Вольф… На кой черт и дальше задерживать вас?

Маркочи было лет тридцать. Достаточно было одного взгляда, чтобы определить, что это — венгерский цыган независимо от того, кем он сам себя считал. Низкорослый, крутоплечий и крутолобый, с преисполненными лютью черными глазами, он всем своим видом представал перед собеседниками человеком ограниченным и предельно упрямым.

«Типичный наемный убийца», — определил для себя Скорцени, как только Маркочи втолкнули в его кабинет. Он знал, что венгерская контрразведка широко использует для этой грязной работы именно своих агентов-цыган, чья жизнь в нужный момент оценивалась не больше стоимости потраченной на них пули.

Пока Скорцени рассматривал его, Шторренн подсек ноги Маркочи и заставил его стать на колени. Родль удивленно взглянул на унтерштурмфюрера. Но тот считал себя психологом и знал: поставив человека на колени, он уже совершал нечто такое, ритуальное, что сразу же приближало допрашиваемого к гильотине.

— Смотреть мне в лицо! — потребовал штурмбаннфюрер. И тот же Шторренн, захватив агента за волосы, запрокинул голову с таким усердием, что тот заскрежетал зубами.

Проходила минута, вторая, а Скорцени устало, безучастно всматривался во все темнеющие черты лица Маркочи, ничего не требуя от него и ни к чему не понуждая.

— Ну что, что, спрашивай! — не выдержал венгр, и «первый диверсант рейха» с разочарованием отметил про себя, что нервы у этого оцыганившегося угра расшатаны до предела.

— О чем?

— Что «о чем»? — процедил сквозь полусжатые губы Маркочи.

— Спрашивать о чем?

— О том, из-за чего притащили меня сюда, — переводил Шторренн по-немецки.

— Ну, коль уж вы так настаиваете, — благодушно улыбнулся Скорцени умилительной улыбкой палача. — У меня к вам все тот же, один-единственный, абсолютно банальный вопрос. Почему вы не убили фрау Вольф?

Хотя Шторренн до предела запрокинул голову венгра, тот все же нашел в себе силу воли, чтобы чуть пригнуть ее и налитыми кровью, бычьими глазами впериться в Скорцени.

— Вам не понятен мой вопрос? Я спрашиваю: почему вы умышленно стреляли мимо фрау Вольф? Жаль стало женщины? Получили приказ стрелять, не попадая? Побоялись возмездия гестапо?

Скорцени понимал его состояние. Человека, который приготовился упорно доказывать, что не имеет никакого отношения к покушению на неизвестную ему германку, и решил стоять на этой версии до конца, вдруг спрашивают, не кто его заставил стрелять, а почему он не убил эту самую германку.

— Тебе напомнить, где и когда ты стрелял во фрау Фройн… Пардон, Вольф? — пощекотал ему затылок дулом пистолета гауптштурмфюрер Родль.

— Не стоит, — попытался повертеть головой Маркочи.

— Меня интересует только то, о чем я вас спросил, — все так же спокойно, даже мягко, напомнил о себе штурмбаннфюрер. — Все остальные нюансы этого покушения, в том числе и фамилии людей, которые послали вас на задание, меня совершенно не интригуют. Единственное, что от вас требуется — ответ должен быть правдивым.

— Я промахнулся. Потом она успела вскочить в вестибюль. Врываться туда вслед за ней было опасно.

— Промахнуться с четырех шагов? И ты это говоришь о себе, агенте, специализирующемся по «очистке агентуры» и по специальным заказам? После стольких стрельб в тире, на природе и по живым мишеням? Ты перед кем стоишь, цыган вонючий?! — мгновенно, на последней фразе, взревел Скорцени.

Увидев в эту минуту выражение его лица, адъютант улыбнулся. Родль знал, что внутренне его шеф остается совершенно спокойным. Скорцени слишком ценил свои нервы, чтобы вскипать вот так, по мелочам, из-за упрямства какого-то цыгана.

— И все же я промахнулся.

— По-моему, он все еще неискренен с нами, гауптштурмфюрер, — неожиданно обратился Скорцени к Родлю.

— Сейчас он будет горько раскаиваться в этом. Унтерштурмфюрер, в подвал его, на каленое железо…

Шторренн удивленно взглянул на Родля. Ни о каком «каленом железе» в подвале он не слышал, однако решительно ухватил Маркочи за плечо и потянул к двери.

— Нет, нет, вы не так поняли меня, господин Скорцени! — заорал агент, понимая, что там, в подвале, с ним уже будут говорить совершенно по-иному. — То есть я хотел признать, что да. У меня не было цели убить эту германку, как ее там… Или хотя бы попасть в нее.

— Значит, этим выстрелом вы хотели проверить, действительно ли эта женщина связана со мной? Чтобы потом, когда я ринусь на поиски покушавшегося, ваши покровители смогли выяснить, действительно ли человек, появившийся в Будапеште с паспортом на имя доктора Вольфа, — тот самый штурмбаннфюрер Отто Скорцени, а не его разукрашенный шрамами двойник.

— Только проверить стремился не я, а те, кто послал меня…

— Это уже не важно. Важен вывод. Да отпустите же его волосы, Шторренн! У вас уже была возможность убедиться, что это действительно не парик.

Унтерштурмфюрер разжал кулак и брезгливо отряхнул затянутые в черные перчатки ладони.

— Важен вывод, — повторил Скорцени.

— Ваш вывод точен. Я сразу понял, что вы разгадали замысел контрразведки еще до того, как меня предательски доставили сюда. Что еще раз убеждает, что мы имеем дело с Отто Скорцени. Ибо шрамы — это одно…

— Вы не правы, — поднялся из-за стола первый диверсант рейха. — Шрамы — это шрамы. Вы не согласны со мной, агент Маркочи?

— Нет, почему же…

— Да потому, что вы неправы. Шрамы на лице — это все же шрамы на лице. Требуется мужество не только для того, чтобы получить их, но и для того, чтобы, имея такую особую примету, решиться стать диверсантом и действовать в чужой столице, под присмотром целой армии местных агентов. Вам не кажется, что я несколько расхвастался, Родль?

— Обычно на вас это не похоже, — с трудом нашелся адъютант. После успешной операции на вершине Абруццо Скорцени начал вести себя довольно раскованно и, как казалось гауптштурмфюреру, с вызывающей артистичностью. — Впрочем, иногда это позволительно.

— Так вот, — неожиданно стукнул кулаком по столу Скорцени, вновь садясь в свое кресло. — И знайте: мы еще вернемся в этот мир! Мы еще пройдем его от океана до океана, лейтенант Маркочи. Ладно, Родль, не надо быть слишком строгим. Что было, то было. Понимаю, что ваша христианская мораль бунтует, но ведь все мы грешны. Вызовите сюда капитана Галаши и того агента, который сидел за рулем.

— Они ждут в одном из кабинетов.

Маркочи милостиво дали возможность подняться. Галаши поставили рядом с ним. Капитан явно чувствовал себя неловко, оказавшись в одинаковом положении с человеком, которого изловил и швырнул к ногам агентов СД.

Штурмбаннфюрер мрачно осмотрел их и сокрушительно покачал головой, словно тренер, увидевший накануне соревнований своих запивших питомцев. Выйдя вслед за Родлем из кабинета, он отвел адъютанта чуть в сторону и прошептал ему несколько слов.

— Нам понадобится минут пятнадцать, — предупредил его адъютант.

— Стоит ли торопиться, когда речь идет о достоинстве фрау Вольф? — то ли в шутку, то ли всерьез заметил Скорцени. — Уместно ли?

25

Прошло уже более двадцати минут после того времени, когда была назначена встреча, а ни Скорцени, ни Родль не появлялись.

Все трое венгров — к Галаши и пришедшему с ним офицеру Маркочи теперь присоединили сержанта, выступавшего в роли водителя, — стояли в двух шагах от стола и тупо смотрели на пустое кресло, а позади них, с двумя пистолетами наготове, прислонившись спиной к стене, томился Шторренн.

Время от времени унтерштурмфюрер потирал пистолет о пистолет, и венграм казалось, что это он взводит курок, готовясь стрелять им в затылки.

Особенно неуютно чувствовал себя в этой тройке Галаши. Даже стараясь не смотреть на Маркочи, он все же ощущал, как время от времени тот бросает на него взгляд, преисполненный ненависти.

Скорцени все еще не было но, к облегчению венгров, появился Родль. Он подошел к столу, внимательно осмотрел всех троих аборигенов и, ничего не сказав, уселся в кресло между столом и окном. Взяв лежащую на столе газету, он уставился в нее так, словно наткнулся на нечто сенсационное.

— Что здесь происходит? — наконец переступил порог Скорцени, успевший к тому времени перекусить в небольшом, сугубо гестаповском баре, а затем позвонить в номер отеля «Берлин», где его ждала Лилия Фройнштаг. — Кто эти люди?

Он все еще опасался за ее жизнь, а потому приставил двух телохранителей и даже подумывал, не вывести ли ее из игры.

— Вот, стоят, — подхватился Родль. — И чего-то ждут.

Гауптштурмфюрер сказал это в таком тоне, словно чувствовал себя виноватым, что эти трое каким-то образом проникли в кабинет шефа, и теперь он не знает, как избавиться от них.

— Ах, это все те же любители поохотиться на женщин на будапештских улочках? Забавно. Так чего они ждут?

— Очевидно, когда мы их перестреляем, — предположил Родль, зная, что Шторренн старательно переводит каждое сказанное ими слово.

— Ну, до этого не дойдет, Родль, — недовольно проворчал Скорцени, водружаясь на свое место. — В последнее время вы все чаще жаждете крови. Ностальгия по Берлину и будапештские туманы отвратительно сказываются на вашем моральном облике.

— С вами трудно не согласиться, господин штурмбаннфюрер.

— Почему вы поставили меня рядом с этим лейтенантом? — неожиданно подал голос Галаши. — Все ваши условия я выполнил. И вы, Скорцени, дали слово офицера.

— Вот этого, «слова офицера», я не помню, — мягко возразил Скорцени. — Никогда в жизни никому не давал его, и даже смутно представляю себе, как это делается.

— Тогда просто слово.

— Это не одно и то же, — еще мягче, почти вкрадчиво напомнил ему штурмбаннфюрер. — И потом, вы, очевидно, решили, что я собираюсь казнить вас вместе с Маркочи. Или в лучшем случае увезти через границу и упрятать в концлагерь. Вы что, серьезно решили, что я так и поступлю с вами, капитан Галаши? — повысил он голос.

— В любом случае хотелось бы знать, что нас ждет. В частности, меня.

— Именно об этом я и хочу поговорить. Но вы же мне и рта открыть не даете, — добродушно проворчал «первый диверсант рейха». — Так вот, слушайте меня внимательно. Вы, конечно, оба законченные мерзавцы.

— Я попросил бы вас, господин Скорцени, — начал было Галаши, однако Родль так рявкнул свое «Молчать!», что обер-диверсант рейха вынужден был прочистить ближайшее к нему ухо.

— Особенно вы, лейтенант Маркочи, — продолжил он, придя в себя от рева разъяренного адъютанта. — Снизойти до того, чтобы разряжать пистолет в арийку, представительницу торговой компании, доктора права… Вас и следовало бы вздернуть. Причем первым.

— Может, просто пристрелим? — обратился к нему Шторренн, — чтобы не возиться с веревками. В подвал их — и дело с концом.

— Да я-то не против, но вот гауптштурмфюрер Родль, наш известный консультант по этим вопросам и висельничных дел мастер, обидится.

— В подвале уже вбили крюк, господин штурмбаннфюрер, — тотчас же принялся отстаивать свое право на проявление мастерства Родль. — Пятнадцать минут на всех троих, включая положение в гроб и отпевание.

— Не торопитесь, Родль, не торопитесь. Вам бы поскорее затащить человека на виселицу. А мы с венграми все же союзники. Да и фрау Вольф отделалась легким испугом, и даже попросила быть снисходительными по отношению к вам. Это, конечно, сантименты. Женщина есть женщина. Но ведь не о мести просит, о снисхождении. Так стоит ли накалять страсти и продолжать охоту друг на друга, словно у нас перевелись настоящие враги? Которые только и ждут, когда мы вцепимся друг другу в глотку. Я прав, капитан Галаши?

— Несомненно. Вся эта история, от начала до конца, — сплошное недоразумение, — ответил он по-немецки. Но горло его так перехватило от волнения, что он едва способен был произносить нечто более или менее членораздельное.

— А вы, Маркочи? Что вы отмалчиваетесь, скромняга? Напакостили и делаете вид, что ничего не произошло.

— Приношу свои извинения. Такие же извинения готов принести лично фрау Вольф. Объяснив, что перепутал ее с одной из… словом, с одной венгеркой.

— Ваше признание, лейтенант, вышибет из нее слезу умиления. Тем не менее лучше воздержаться. Женщины чувствительны. Зачем возрождать в их чистых душах то, что они однажды уже пережили и что благочестиво улеглось?

Слушая Скорцени, Родль по-прежнему философски ухмылялся. Речь обер-диверсанта напоминала наставления старого доброго пастора, охотно отпускающего своим прихожанам любые, пусть даже самые страшные, грехи, которые ни фемида, ни Господь отпустить им уже не согласятся. При этом штурмбаннфюрер как будто бы преподносил ему и Шторренну наглядный урок: учитесь, как следует допрашивать, вести беседу и просто общаться с людьми, которые мнят себя профессионалами, а, следовательно, вполне подготовленными к подобным «психопатическим», как иногда называл их Скорцени, дуэлям.

— Поэтому оставим в покое фрау Вольф и завершим нашу встречу, как следует завершать союзникам. Родль, бутылку французского вина. Нет, лучше венгерского.

— Токайского, — подсказал Родль. — Меня убеждали, что венгры обожают свое токайское.

— Так полагайтесь же на их вкус, гауптштурмфюрер, полагайтесь! Откуда у вас такое недоверие к их мнению, адъютант? Прошу садиться, — тотчас же обратился он к венграм.

Кресел хватило всем, кроме Шторренна. Он продолжал оставаться на своем месте у двери, только один пистолет спрятал, а другой завис у него на указательном пальце, словно безделушка.

Родль появился довольно быстро. Он же извлек из небольшого, встроенного в стену бара бокалы и наполнил их.

— Не скрою, господа, что тост примирения, за который мы пьем, я провозглашаю не только из-за того, что вы все трое слишком уж нравитесь мне. Вы вели себя так, что в другое время я, возможно, понабивал бы вам рожи, — доверительно сообщил он поднявшимся вслед за ним венграм. — Но, повторяю, мы союзники. И сразу же открою секрет: вы, все трое, понадобитесь мне для выполнения одной деликатной операции.

— С этого и следовало бы начинать нашу встречу, — обиженно проговорил капитан, однако Скорцени не удостоил его ответа.

Галаши порывался сказать еще что-то, однако Маркочи толкнул его локтем в бок и решительно покачал головой.

Штурмбаннфюрер выдержал паузу, позволившую внимательно осмотреть венгерских контрразведчиков. Лица их заметно просветлели. Людей, которые столь неожиданно понадобились, не пристреливают. По крайней мере, до завершения операции. А для них важно было именно это: выбраться из стен гестапо. А там уж как Бог даст.

— В подробности вовлекать вас пока не стану. Скажу только, что работа будет связана с ликвидацией одного подпольного коммунистического центра, занимающегося среди прочего еще и укрывательством нескольких бежавших из Германии евреев. Словом, обычная работа. Но нам нужны люди, хорошо знающие Будапешт и его окрестности, язык и обычаи венгров. Что вы на это скажете?

Галаши и Маркочи вновь переглянулись. Но теперь уже без того оскала враждебности, который озарял их взгляды еще несколько минут назад.

— Мы согласны, — ответил Галаши.

— Это наш долг, — поддержал его Маркочи.

Сержант-водитель тоже пробормотал нечто такое, что должно было прозвучать как одобрение. Но к его мнению вряд ли прислушались бы даже в том случае, если бы он вдруг оказался противником столь очистительного мероприятия.

— Но подобное сотрудничество возможно лишь при одном условии — что наша встреча и наши беседы в этом здании останутся…

— Можете в этом не сомневаться, — отличился теперь уже Маркочи.

Как и надлежит хозяину, Скорцени осушил свой бокал первым. Венгры действительно знали толк в вине. Их «Токайское» оказалось отменным.

* * *

Через три дня, когда Скорцени уже был занят делами, далекими от опереточного покушения на унтерштурмфюрера Фройнштаг, адъютант Родль, как бы между прочим, сообщил ему, что их знакомые венгры не могут быть привлечены к операции, поскольку капитан Галаши и его водитель обнаружены вчера вечером убитыми у одного из кафе на окраине Буды.

— Каких прекрасных людей теряет эта растерзанная страна! — сочувственно вздохнул обер-диверсант рейха. — Убийцу-то нашли?

— Так точно, господин штурмбаннфюрер. Сегодня утром по этому делу был арестован лейтенант Маркочи. При обыске у него в квартире обнаружили пистолет, из которого были застрелены оба сотрудника венгерской контрразведки.

— Орудие убийства — в доме убийцы?! — осуждающе покачал головой Скорцени. — Теперь вы понимаете, почему я всегда питал недоверие к классическим уликам, Родль?

— А что поделаешь, если этот идиот не позаботился даже о том, чтобы убрать после себя гильзы. Которые и были предъявлены представителям прессы.

— Неряшливость всегда наказуема, — все тем же нравоучительным тоном пастора согласился Скорцени с адъютантом. — Он-то хоть не стал утверждать, что будто бы пистолет ему подбросили?

— Мало того, Маркочи набрался наглости утверждать, что подбросили его мы, германцы. Агенты СД.

— Вот что происходит, когда убийцей оказывается человек без совести и чести, — мрачно ухмыльнулся Скорцени. — Нет чтобы повиниться и покаяться! Надеюсь, он утверждал это не в присутствии прессы?

— Гольвег, который руководил этой операцией, решил пощадить нервы журналистов и не устраивать им встречи с буйным убийцей. Тем более что Шторренн, которому, как знатоку венгерского языка, он поручил общение с прессой, оказался неплохим рассказчиком, журналисты это оценили.

— Прессу вы удовлетворили, это понятно, а что с убийцей двух венгерских офицеров-контрразведчиков?

— Не было еще ни одного убийцы в мире, который бы не пытался доказать, что орудие убийства ему подбросили… Вы же знаете, что даже у адвокатов ничего, кроме сочувственного смеха, подобные утверждения вызывать не могут.

— И все же наш долг позаботиться о том, чтобы еще до суда у лейтенанта появился надежный адвокат.

— Об этом мы уже позаботились, — заверил его Родль. — В качестве адвоката выступил все тот же златоуст Шторренн. — К сожалению, после первой же беседы со своим будущим защитником лейтенант Маркочи предпочел повеситься.

Диверсанты многозначительно взглянули друг на друга. Они оба помнили, что в свое время Шторренн подвизался в роли профессионального палача в одной из германских тюрем, а затем в особом лагере для предателей рейха.

Эти взгляды заменили им поздравления, которых они вполне заслужили. Что ни говори, операция прошла успешно, и фрау Вольф могла убедиться, что имеет дело с мужчинами, способными защитить ее.

— Напрасно вы так настойчиво осуждаете самоубийство лейтенанта Маркочи, адъютант.

— Вы правы, штурмбаннфюрер, — скорбно произнес гауптштурмфюрер, придав своему лицу смиренное, приличествующее случаю, выражение, — нельзя лишать человек, совершившего убийство двух своих коллег, возможности искупить свою вину собственной жизнью.

— Как мы с вами, Родль, глубинно понимаем друг друга!

26

— Я осуществлю вашу давнюю мечту, Гольвег. Пребывая в Югославии, вы с трудом сдерживали желание переметнуться к партизанам и возглавить один из отрядов Тито.

Гольвег удивленно взглянул на Скорцени и нервно передернул плечами, как смертельно уставший боксер — перед двенадцатым раундом.

— Что-то не припоминаю… — попытался он возразить, забывая, что если уж Скорцени захочет высказать какую-то мысль, то слушать он будет только самого себя.

— Не знаю: то ли время от времени давала знать о себе ваша славянская кровь — как моя, венгерская, то ли еще что-то… Что вас так поразило, Гольвег? Да, в моих венах течет и венгерская кровь. И я не скрываю этого, Гольвег.

— Простите, штурмбаннфюрер. Не могу знать, какими сведениями вы располагаете, — насторожился диверсант, — но я не припоминаю, чтобы мои симпатии к партизанам…

— Не к партизанам, а к авантюристам.

— Возможно.

— Так вот, оберштурмфюрер, — повысил голос Скорцени, поднимаясь из-за стола, но жестом сдерживая Гольвега, Штубера и лейтенанта вермахта Розданова[88] от желания расставаться со своими креслами. — Вы всегда страстно желали побывать в шкуре командира одного из отрядов Тито. Это у вас в природе, в самой вашей натуре. Как истинный диверсант, вы всегда рвались в лес, в горы. Да и по характеру своему тоже являетесь отшельником.

— Если вы так считаете, — не без вежливой иронии согласился Гольвег.

— Впрочем, что касается отшельничества, то это больше относится к вам, Штубер, — остановился Скорцени напротив одного из своих самых талантливых последователей. И тот не выдержал, подхватился, поднимая вслед за собой Гольвега и Розданова.

— Почти монашеского отшельничества, — подтвердил он, уже догадываясь, к чему клонит Скорцени. Оставалось выяснить кое-какие детали.

— Еще бы: «Рыцари черного леса», «Рыцари рейха», просто какие-то безымянные подсадные партизанские отряды. Некая, забытая Богом и людьми крепость на окраине никому не ведомого Подольска, которую вы превратили в свой родовой замок, в эдакий саксонский форпост на подступах к Черному лесу. Фантазия, изысканная фантазия — вот что вас приятно отличает от множества других диверсантов, Штубер! Но, к сожалению, ни сербским, ни хорватским языком вы не владеете. И в этом преимущество перед вами оберштурмфюрера Гольвега неоспоримо.

Скорцени выдержал длительную паузу, осматривая всех троих с таким скептически недоверчивым прищуром глаз, словно вот-вот собирался воскликнуть: «Господи, и мне придется совершать переворот в Венгрии, штурмовать ее королевскую крепость с этим вот сбродом?!»

Гольвег молча, напряженно всматривался в лицо Скорцени. Он терпеть не мог подковырок и недомолвок. Они всегда приводили его в ярость. От кого бы ни исходили. Пусть даже от «первого диверсанта империи». Он — солдат. И требовал ясности. Во всем — ясности!

— Вас, Розданов, судьба, говорят, тоже немало побросала по Югославии? Это верно?

— После Гражданской войны в России год служил в Воеводине, господин штурмбаннфюрер, — вытянулся по стойке «смирно» Розданов. — Потом немного учился в Русском кадетском корпусе при «Державной комиссии Врангеля». Хотя и прибыл туда в чине поручика, однако офицерского образования не имел.

— Русский кадетский корпус в Югославии?! Как романтично! Вот почему в свое время генерал Шкуро лично заинтересовался вами, надеясь направить в специальную диверсионную школу «Атаман»[89], созданную при «казачьем стане» генерала Доманова.

— Провинциальный мерзавец, — не меняя выражения лица, процедил Розданов.

— Кто именно: Шкуро, Доманов?

— И тот и другой, — не задумываясь и не тушуясь, объяснил Розданов.

Скорцени не стал выяснять, почему вдруг Розданов столь нелестно отозвался о двух белогвардейских генералах. Но само определение «провинциальный мерзавец» ему понравилось.

— Поскольку вы, поручик, — русский, то вам виднее. Не знаю, где и какую военную науку вы проходили до того, как попали в Германию, но знаю, где вас по-настоящему научат воевать — на Фридентальских курсах.

— Мне приходилось слышать о вашей школе, — еле сдержался Розданов, чтобы по обыкновению своему не добавить: «провинциальных мерзавцев», — в замке Фриденталь.

— Хотя лучшая подготовка солдата, конечно, окопная, тем не менее… К окопам тоже нужно готовить. — Даже в совершенно спокойной обстановке Скорцени иногда начинал говорить громыхающим голосом, который напоминал турий рык. — Ну а если сумеете убедить нас в преданности идеалам СС… Да-да, о том, чтобы наиболее достойные воины из славян становились офицерами СС, мы тоже позаботимся. Их и сейчас уже немало[90]. Но к этому мы еще вернемся. А пока — к делу. Прошу всех садиться.

Скорцени сел за стол и еще раз озарил присутствующих скептически-холодным прищуром глаз.

27

Гул авиационных моторов, неожиданно донесшийся со стороны Буды, на несколько минут разорвал гипнотические нити молчания и взгляда, которыми штурмбаннфюрер парализовал своих подчиненных. Хотя к центру Будапешта самолеты, судя по всему, прорывались редко, но, похоже, что в этот раз они все же прорвались.

Ясное дело, Скорцени не собирался отменять встречу из-за какого-то налета. Единственное, чего он опасался — как бы авиация противника не разнесла вдрызг дворец регента в королевской крепости. С каким бы риском ни была сопряжена операция по захвату крепости и аресту Хорти, ему не хотелось, чтобы это воспринималось потом как следствие мощного авианалета противника, результатами которого он воспользовался.

— Для начала обрисуем себе в нескольких словах ситуацию. Николас Хорти, сын адмирала-регента, в скором времени собирается занять пост отца. Уже сейчас, заботясь о плодах своего правления, он готов полностью отречься от союзнических обязательств Венгрии перед Германией и упорно ищет контактов с Тито.

— Терпеть не могу отрекающихся, — возмутился Гольвег. При этом он красноречиво взглянул на Розданова. К кому относилось услышанное им в ответ «провинциальные мерзавцы» — он так и не понял.

— Но их, отрекающихся, все больше и больше, — продолжал тем временем Скорцени. — После того как Болгария и Румыния, да, по существу, и Италия, перестали быть нашими союзниками, положение в Югославии крайне усложнилось. Хорти уверен, что в таких условиях наши войска не смогут достаточно долго противостоять партизанской армии Тито, а также войскам русских, болгар и румын, которые вскоре туда нахлынут.

— Спасайся, кто может, — проворчал Штубер. — Это нам знакомо.

— Николас Хорти убежден, что Югославия окажется самым надежным и безопасным союзником. Достаточно могучим и достаточно безопасным — вот из чего исходит этот отпрыск несостоявшегося регента, решаясь на предательский сговор с коммунистическим режимом маршала Тито.

Скорцени замолчал. Гольвег воспринял это как приглашение к разговору.

— Я понял вас, штурмбаннфюрер, так что на время, для операции, нам понадобился югославский партизан, — снова поднялся он.

Рослый, широкоплечий, на удивление розовощекий, что крайне редко встречалось у людей, по несколько лет сражавшихся на фронте, — оберштурмфюрер Гольвег вполне мог сойти за могучего славянского витязя.

Штубер давно заметил это. И вполне одобрил выбор Скорцени.

— Нужен толковый югославский, титовский офицер. Истинный серб. Или хорват, — объяснил обер-диверсант рейха. — Сомневаюсь, чтобы Николас Хорти сумел определить разницу между ними.

— Для венгерского слуха такое определение непостижимо, — заверил его Штубер.

— Но для того, чтобы проникнуть в Югославию и выследить более или менее подходящего титовского офицера, понадобится время, — заметил Гольвег.

— Забыли, что его еще нужно заставить работать на нас, — напомнил Штубер. — Но прежде — вывезти за пределы Югославии и доставить в Будапешт.

Все трое выжидающе посмотрели на Скорцени. Штурмбаннфюреру не нужно было обладать даром прорицателя, чтобы понять, что ни один из них не верит в успех, да и вообще в реальность подобной операции.

— Возможно, кто-то из титовских офицеров оказался в гестапо, — неуверенно подсказал Штубер. — Можно было бы обратиться к командованию наших войск в Югославии…

Сказав это, Штубер сразу же подумал, что Скорцени не мог не учесть такую возможность еще до встречи с ними. Но, что сказано, то сказано.

— Зачем все настолько усложнять? — спокойно спросил Скорцени, прислушиваясь к разрывам бомб. — Офицером Тито будете вы, Гольвег. А общаться с Николасом Хорти станете на немецком. Плохом немецком. Но об этом, о всевозможных деталях, мы с вами еще поговорим.

Гольвег облегченно улыбнулся. И не только потому, что отпала необходимость отправляться в горы Боснии. Прояснилась мрачная шутка Скорцени относительно его, Гольвега, намерений переметнуться к Тито. Он терпеть не мог подобных авантюр.

— В таком случае я вполне могу сойти за переводчика: с сербского на немецкий, — вмешался в их разговор Розданов. — При этом даже не следует скрывать, что я русский белогвардейский офицер.

— Именно такой и была задумана ваша роль, поручик Розданов, — небрежно бросил Скорцени. — И попробуйте не справиться с ней или каким-то иным способом подвести нас.

— Хорти — обычный провинциальный мерзавец. Чем меньше их останется в Европе, тем лучше.

— Через Розданова сын Хорти, а, возможно, и сам регент, попытается выйти на белогвардейское освободительное движение, за которым, дескать, будущее России, — развивал план операции Штубер.

— Не думаю, чтобы такая перспектива слишком уж заинтриговала регента, но заинтересовать в какой-то степени способна…

Штубер понимал, что если в этой операции для него и найдется какая-либо роль, то она, конечно же, будет второстепенной. Однако гауптштурмфюрера это не огорчало. Он сделал свое дело, явив Скорцени поручика Розданова. И тот смирился с его протеже, что само по себе немаловажно.

— Будем считать, что роли распределены, — сказал Скорцени, словно бы забыв при этом о роли для самого Штубера. — Теперь о легенде для «югославского партизана»… В Венгрию вас, Гольвег, переправят из Югославии. Помогут добраться до Будапешта. Сопровождать будет настоящий партизан. Подчеркиваю: настоящий, то есть пропахший дымом, с ревматическим треском в локтях и коленях, с типичным партизанским туберкулезом. Он станет основным вашим свидетелем и гарантом.

— Будем надеяться, что станет, — воинственно процедил Гольвег.

— Один из адъютантов Хорти знает этого человека в лицо. Единственное, чего он не знает, что этот партизан уже второй год является агентом гестапо.

— И это существенно.

— Что же касается вас, Розданов, то ваша задача подстраховывать Гольвега в должности адъютанта. Впрочем, каждую роль вам распишут. Не верьте, что лучшие режиссеры мира работают в берлинских и лондонских театрах. Все лучшие давно собраны в службе безопасности. Они способны устраивать такие спектакли, какие ни одному драматическому режиссеру даже не снились. Однако не будем забывать о скромности.

Вражеские штурмовики все наседали и наседали. Город, как мог, отбивался от них огнем зенитных батарей, пальба которых напоминала Скорцени надрывный кашель тяжело больного человека — чахоточный и безнадежный. Он не сомневался в том, что удержать Будапешт не удастся. Ни остановить русских на подступах к городу, ни удержать. Падение венгерской Цитадели — вопрос времени.

Однако же и время ценилось сейчас на вес сотен тысяч человеческих жизней, на судьбу империи, на историю рейха. И он, штурмбаннфюрер СС Скорцени, воин, принадлежащий к «посвященным второго класса» — из тех, кто погибает, оставаясь в вечной памяти великой расы арийцев; и кто сражается за идеи национал-социализма, достигнув высшего мастерства в умении убивать и умирать, — чувствовал себя человеком, взвешивающим целую эпоху истории неоспоримостью вверенных ему фюрером полномочий.

— Однако появление в Будапеште посланника Тито — это всего лишь первая часть операции. «Офицер-югослав» предстанет в роли банальной наживки. А главным охотником станете вы, Штубер, возглавив группу захвата Николаса Хорти, — молвил Скорцени, продолжая «Тайную вечерю» четырех заговорщиков. И Будапешт еще не знал, что в сравнении с тем, что они замышляют, все эти налеты авиации покажутся ему глупой детской забавой. — Это нужно будет сделать в самом центре столицы. Средь бела дня. Чтобы адмирал Хорти ужаснулся вашей наглости. Чтобы он понял: захват его сына — последнее предупреждение не только лично ему, но и всем, кто надеется спасти свою шкуру ценой предательства Германии.

— Надеюсь, этому «провинциальному мерзавцу», как выражается наш русский коллега, подскажут, что похищение сына — перчатка, которую ему швырнули в лицо, — согласился Штубер.

28

…Итак, выбор сделан: к власти придется приводить Ференца Салаши. В Берлине свой окончательный выбор остановили именно на нем, на руководителе партии «Скрещенные стрелы», этом сборище нилашистов.

Скорцени не знаком был с этим человеком, и даже не стремился познакомиться с ним. Пока не стремился. Зато придирчиво изучил его досье. Правда, кроме сугубо биографических данных этого армяно-венгра, дослужившегося до майора в Генеральном штабе венгерской армии, да впечатляющего списка его любовниц, ничего стоящего внимания об этом человек он не узнал. Однако стала ясна общая картина. Чего стоит хотя бы тот факт, что люди из «Скрещенных стрел» (более идиотского названия для партии придумать действительно невозможно!) считают себя фашистами, «последователями германского национал-социализма, только на венгерской почве» — как говорилось в донесении, составленном одним из агентов Хёттля. Что они являются последователями дуче Муссолини, но довольно сдержанно относятся к Гитлеру, которого тоже воспринимают как одного из последователей того же дуче. И Сталина.

«А ведь Салаши уже наверняка мнит себя вождем нации, — подумал Скорцени, — и твердо намерен объявить об этом всему миру, как только сумеет занять место адмирала Миклоша Хорти. Он уверен, что время его настало, и ждет удобного часа. И что удивительно: тысячи, миллионы людей с ужасом осознают, что время их истекает вместе с истечением войны, лишь новоявленный «отец венгерской нации» убежден: оно только-только настает, — отбросил Скорцени папку с досье на краешек стола. — Вот уж правду говорят: каждому свое время — для жизни, для восхождения и для смерти».

Вчера Хёттль вызывался свести его с Салаши, однако штурмбаннфюрер отказался. Еще не хватало выслушивать идеологические бредни этого псевдодуче. И потом, если понадобится, «отца нации» позовут, приведут, доставят в наручниках и поставят перед ним, Скорцени, на колени.

Единственное, что он сделал, так это запросил в местном гестапо досье на Салаши и внимательно всмотрелся в фотографию. Лицо заурядного конокрада, цыгана-полукровка, в ипостаси которых предстают теперь четверть мужчин Венгрии. Нация полукровок, состоящая из цыгано-венгров и венгро-цыган, с миллионным конгломератом иудеев в самом центре столицы страны — вот что такое современная нация венгров!

«В крови твоей матери тоже венгерская кровь», — напомнил себе Скорцени. Но это не вызвало в нем чувства принадлежности к венгерской нации. И не изменило отношения к венграм-полукровкам. Единственное, что открылось ему в связи с этим воспоминанием, — он вправе решать судьбу Венгрии в не меньшей мере, чем любой из этих вшивых салашистов.

«Каждому свое время… Стоит ли винить Салаши в том, что он рвется к власти? Война — это его время. Как, впрочем, и твое. Кем бы ты был, не будь войны? „Радуйтесь войне, ибо мир будет страшным”. Жаль, что эти слова впервые произнесены Геббельсом, а то можно было бы считать их своим родовым девизом».

— Здесь Штубер, — прервал его раздумья телефонный звонок. — Группа готова.

— Что обещает нам агент Хорват?

— Только что подтвердил, что встреча генерала состоится в ранее названном им «Храме».

— Хорват со своими людьми пусть войдет в «Храм» и останется в нем. Обе группы — захвата и прикрытия — к «Храму».

— Выполняем, господин штурмбаннфюрер.

Скорцени положил трубку и молча уставился на висевшую на стене картину. Золоченая пластина, прикрепленная к нижней части массивной рамы, свидетельствовала, что это была репродукция картины Франсиско Гойя «Дон Бартоломе Суреда». В расхристанном пальто, со шляпой в руке, дон Суреда выглядел в этой комнате еще более нелепо, чем его прототип в жизни.

«Интересно, из какого музея Европы утащили эту копию ценители искусства от службы безопасности?» — задался вопросом Скорцени, ясно осознавая, что думать-то он должен сейчас совершенно о другом.

Через несколько минут он уже сидел в черном забрызганном грязью «хорьхе». Любой полицейский мог решить, что машина только что проделала сотни километров по сельским дорогам и в Будапеште оказалась проездом. Машин с таким внешним видом в городе сейчас было немало. Правда, «хорьх» Скорцени уже давно не появлялся за пределами города. Тем не менее, пытаться разглядеть его номер было делом почти безнадежным.

Припарковав машину за два квартала от отеля «Ритц», Скорцени вышел из нее и, не спеша, прошел оставшееся расстояние пешком. Дежурившие здесь Родль и еще трое агентов в штатском сделали вид, что не заметили шефа. Правда, обер-диверсант сразу же признал их поведение неестественным: появление такого статного господина на почти пустынной улице просто невозможно было не заметить.

Обе машины его агентов стояли за углом. Дверца одной из них открылась и оттуда, держась рукой за руль, выглянула Лилия Фройнштаг. Улыбка на ее лице, конечно же, предназначалась Скорцени. Унтерштурмфюрер приглашала его в машину независимо от того, шло ли это на пользу операции и допустим ли был этот зов в принципе.

«Похоже, что после Италии я потерял отменного унтерштурмфюрера и хладнокровного диверсанта. Зато она считает, что взамен приобрел любящую женщину, — с легким раздражением заметил Скорцени. — На самом деле все не так. Стало одной больше — только-то и всего».

И все же присутствие Лилии, ее улыбка немного разрядили напряжение, с которым он осматривал площадь перед отелем. Сегодня Скорцени начинал целую серию акций, из коих должна была состоять его гросс-операция «Цитадель» и венцом которой должна стать операция «Бронированный кулак». Обер-диверсант рейха заметно волновался, хотя и не желал признаваться себе в подобной слабости. Это было волнение чемпиона мира, который опасался не силы неопытного соперника, а случайного, нелепого поражения. Самое страшное — когда ты не можешь, не имеешь права проиграть.

— Не знаю, насколько важно ваше участие именно в этой боевой акции, — улыбаясь и приветливо разводя руками, приближался Скорцени к Лилии Фройнштаг, — но в любом случае старайтесь не отлучаться от машины.

Со стороны его приближение к строго одетой леди выглядело попыткой уже далеко не юного джентльмена возобновить с ней случайно прерванное знакомство.

— Я не для того прибыла сюда, чтобы не отлучаться от машины, — улыбка, которой Фройнштаг озаряла Скорцени, не имела никакого отношения к произносимым ею словам. Она была рассчитана на контрразведывательную публику.

— Есть говорить честно, леди, то мне хотелось запереть вас в номере, взять, так сказать, под домашний арест. Но подумал, что не честно будет лишать вас возможности записать в свою биографию участие еще в одной операции, за участие в которой все коммандос будут представлены мною к наградам.

— Как трогательно с вашей стороны, сэр, — отреагировала Фройнштаг на его «леди». — Теперь я буду с особым рвением молиться за вас.

— С чего это вдруг? — проворчал Скорцени, уже намеревавшийся идти дальше.

— Должен же кто-то подписать представление меня к награде.

— Вы неисправимы, Фройнштаг, — в прежнем духе проворчал Скорцени, вспомнив, однако, что еще не было случая, чтобы Лилия хоть раз намекнула ему по поводу повышения в чине и награждения.

Но зато о ней никогда не забывал начальник Главного управления имперской безопасности Эрнст Кальтенбруннер, который после каждой операции обязательно интересовался: «Вы коммандос Фройнштаг уберегли?», а беря в руки списки представляемых к наградам, прежде всего спрашивал: «Коммандос Фройнштаг, надеюсь, не забыли?»

И Скорцени так и не смог понять, то ли грозный и всемогущий шеф СД подобным образом желает подчеркнуть свою внимательность и оказать обер-диверсанту дружескую услугу; то ли сам положил глаз на одну из немногих своих диверсанток. Спросить об этом у Кальтенбруннера он не решался, неудобно было, а Лилия от разговоров на эту тему безоговорочно уходила.

Кстати, термин «коммандос», которым обычно пользовались англичане, прижился в РСХА только благодаря навязыванию его Кальтенбруннером.

Тем временем на площади перед отелем все было готово к акции «Комендант». Из девяти машин, которые Скорцени насчитал у «Ритца», три принадлежали службе безопасности. Все они были развернуты задками к бордюру и на полкорпуса выдвинуты, а водители их оставались на местах. Очень важно, отметил про себя обер-диверсант, чтобы все знали свое место, и до конца придерживались сценария операции.

Штубер, Зебольд и еще трое агентов двумя группами прокурсировали у входа в отель и вернулись к машинам.

Чуть в стороне, припарковав свой «остин» у газетного киоска, прохаживались Ланцирг и тот русский поручик, фамилию которого Скорцени все никак не мог вспомнить. Иное дело, что он хорошо помнил, что Ланцирг и поручик должны были отрезать коменданту путь к отступлению и прикрывать остальных участников операции в случае вооруженной стычки с его охраной.

«Радуйтесь войне, ибо мир будет страшным!» — вспомнилось Скорцени. — Похоже на вступление к «Молитве диверсанта».

29

Штурмбаннфюрер вновь взглянул на часы. Встреча коменданта Будапешта с агентом, который выдавал себя за человека, имеющего большие связи с Лондоном, должна была состояться через полчаса. Обычно генерал появлялся на встречи ровно за пять минут. В пунктуальности он все еще оставался верен себе, не в пример политическим и любовным привязанностям. Однако сегодня любовные привязанности ему простятся.

Чтобы излишне не маячить, Скорцени, он же доктор Вольф, неспеша прошелся по площади и, даже не взглянув на подавшегося к нему швейцара, вошел в вестибюль отеля «Риц».

Тут уже все были в сборе: двое людей Хёттля стояли у ступенек, ведущих в ресторан, еще один внимательно знакомился с расписанием поездов, висящим слева от окошечка администратора. В чем, в чем, а в прилежности ему не откажешь. Создавалось впечатление, что он не просто ищет запись о нужном ему поезде, а, явно демаскируясь, наизусть заучивает все расписание. «Не стреляйте в пианиста, он играет, как может!» — написано было в одной из техасских пивных. Такое грешное заведение, а слова почти библейские.

«При стянутой сюда массе агентов возможна только одна неожиданность: что операция пройдет без неожиданностей», — нервно подергал израненной щекой Скорцени. Мало нашлось бы людей, готовых поверить в то, что подобные операции уже не вдохновляли его, а главное, не приносили удовлетворения.

Если учесть, что еще не менее трех коммандос находится на втором этаже, где должна была бы состояться встреча генерала с агентом по кличке Лорд, то Хёттль явно перестарался. Однако менять расстановку диверсантов в последний момент не имело смысла. В любом случае генерал окажется схваченным. Или в крайнем случае убитым.

Да, похищенным или убитым. И это явится предостережением Хорти. Серьезным предостережением, которое, однако, не рассчитано на покаяние. Нет, сам Хорти, возможно, и предастся покаянным мыслям своим, попытается вновь выйти на кого-то из высшего руководства рейха, скорее всего, на Бормана, которого не раз принимал у себя и в Будапеште, и в венгерском посольстве в Берлине. Но это уже ничего не даст.

Ошибка адмирала как раз и будет заключаться в том, что он решит, будто после такого жесткого предупреждения СД даст ему время для размышлений и сумеет использовать его в своих интересах. Ничего подобного! Он, Скорцени, не подарит ему больше ни минуты передышки. «Сказки Венского леса» для Хорти кончились.

Все последние годы регент очень боялся, что фюрер захочет пристегнуть Венгрию к Германии по австрийскому образцу. Так вот, теперь ему уже бояться нечего: превращать его Цыганию в часть рейха никто не намерен. Иное дело, что фюрер твердо намерен превратить ее в часть национал-социалистического мира. Хотя бы в виде полигона для испытания идеи нацизма в неарийских полуазиатских странах.

В течение двух-трех дней он, Скорцени, проредит весь высший эшелон власти, одного за другим выбивая его чиновников, будто зубья из деревянной сгнившей бороны. Это будет похоже на кошмарный сон. Вальпургиевы ночи на берегах Дуная.

Войдя в ресторан, Скорцени окинул его взглядом профессионала. Полупустой. Три невостребованные девицы за столиком, на котором бутылка вина была скорее бутафорией, нежели средством единения этих дам. В другом углу — несколько лысоватых, располневших господ. Нет, от этих людей коменданту ждать помощи бессмысленно.

Оставив теплый уютный отель, штурмбаннфюрер, поеживаясь, вернулся на площадь. Хотя с удовольствием посидел бы в ресторане, за столиком, соседствующим с девицами.

Реки уже не видно было. Густой туман поднимался из-за кромки крутого берега, будто из преисподней. Клубы его вал за валом накатывались на набережную, постепенно превращая и людей, и дома в призрачное видение.

— Еще бы полчаса — и в густом тумане мы действовали бы, словно под покровом ночи, — вслух обронил Скорцени, приближаясь к машине Фройнштаг.

У него оставалось минут пятнадцать, и не было никакого смысла окончательно засвечиваться. Даже притом что площадь постепенно поглощается серым саваном осеннего Дуная.

Унтерштурмфюрер Фройнштаг молча открыла переднюю дверцу и проследила, как этот гигант грузно и неуклюже вваливается в салон, захватывая и наполняя его не столько телом, сколько исходящей от его ауры магнетической силой. Как только дверца закрылась, салон машины сразу же показался Фройнштаг слишком тесным и удушливым. А сама она — чем-то лишним, что мешает гиганту чувствовать себя в этом убежище спокойно и комфортно.

— Как вы тут, Фройнштаг?

— Сижу, награду отрабатываю, — все еще не могла простить ему оскорбительного напоминания о представлении к медали.

— Достойное занятие, — спокойно признал Скорцени. — Кажется, вы хотите сообщить мне еще кое-что?

— Заметить, как здесь тепло и уютно. Парни справятся и без вас, штурмбаннфюрер, — взволнованно, полушепотом проговорила она. — Не думаю, чтобы комендант города привел с собой целый взвод охраны.

— У него-то как раз есть такая возможность. Только вряд ли генерал воспользуется ею. Каждый лишний человек — еще один свидетель.

Слегка пригнувшись, Лилия осмотрела пространство вокруг машины. Родль со своими людьми маячил в нескольких шагах впереди, за корпусами соседних машин; случайных пешеходов в этом переулке тоже не наблюдалось.

— Такое впечатление, будто мы одни-одинешеньки на пустынном берегу реки, — как бы про себя проговорила Фройнштаг. Взглянула на Скорцени, помолчала и, видя, что он не решается или не желает развивать ее романтические фантазии, добавила: — Мне часто вспоминается Италия.

— Еще бы!

— Что вы имеете в виду под своим «еще бы!»? — сразу же насторожилась Лилия, отшатнувшись и втискиваясь между рулем и дверцей.

— Ничего, кроме восторга.

— Восторга чем? Или кем?

— Стоит ли уточнять?

— Я отучусь уточнять сразу же, как только вы приучите себя договаривать. Когда вы научитесь говорить, а не намекать непонятно на кого или что. Впрочем, можете не уточнять. Италия — это прежде всего княгиня Мария-Виктория Сардони.

Скорцени прекрасно понимал, почему Фройнштаг не хотелось бы вспоминать о Сардони. Не только потому, что эта женщина стала объектом ее ревности, но и потому, что в свое время была объектом ее лесбиянских вожделений.

— Не в пример вам я не стану называть ни одного имени, способного осложнять наши нынешние отношения.

— Как по-рыцарски это сказано!

— В сексуальном плане лично мне больше вспоминается Россия, — с солдатской непосредственностью добил ее Отто. — И тоже по ночам.

— Россия? Допустим. Только почему вы опять умолкли? Договаривайте. Чем она вам помнится, эта, всему рейху осточертевшая, Россия? Оргии в местечках? Групповой секс перед расстрелом очередной группы подпольщиц? — мстила ему Лилия. — Со мной можете быть откровенным. Как солдат с солдатом. Мне ведь тоже есть чем поделиться.

Скорцени мрачно ухмыльнулся. После того, что ему пришлось узнать от Сардони некоторые подробности «развлечений» Фройнштаг в бассейне виллы, Лилии уже вряд ли удалось бы заинтриговать его какими-либо подробностями.

— Почти оргии, — задумчиво согласился Скорцени. — Правда, несколько своеобразные. А в общем, — покаянные сны с видением кошмаров. Вы счастливый человек, Лилия, вас они наверняка не посещают.

«Кошмары» Марии-Виктории Сардони давно перестали угнетать его. В конце концов, они с Фройнштаг солдаты и, в лучшем случае, стоят друг друга.

— Ко мне это придет к старости, штурмбаннфюрер, — не без намека ответила Фройнштаг. — А пока все еще снятся огненные сны молодости. — Она вновь осмотрела все вокруг. — Еще немного такого тумана, и мы останемся совсем одни. Окутанные мраком таинственности.

Выжидающе взглянув на Скорцени, она улыбнулась и положила руку ему на ногу, чуть выше колена. Грубая ткань не смогла сдержать ни тепла ее ладони, ни той энергии, которую она излучала. Однако Фройнштаг неотрывно, почти с мольбой, смотрела ему в глаза, и Скорцени не решился отнять ее руку.

«Я еще вернусь в этот мир. Я еще пройду его от океана до океана!» — совершенно не к месту всплыла в сознании эта фраза, давно ставшая его заклинанием.

30

— Ну что, Розданов, как вам эта королевская охота? — подсел Штубер в «пежо», в котором уже нашли убежище от всепоедающего тумана Гольвег и поручик.

— Одним провинциальным мерзавцем станет меньше, — мрачно ответил тот, подвигаясь и уступая место гауптштурмфюреру рядом с собой, на заднем сиденье.

Гольвег устроился за рулем. Налегая на него грудью и обхватив руками, он неотрывно всматривался в поворот дороги, на котором через несколько минут должен был показаться «мерседес» коменданта.

— По крайней мере, в этой стране, — кивнул Штубер.

— Почему же? Вообще в мире.

— Вашими устами заговорила гордыня, поручик. Истинно русская, «дворянско-белогвардейская» — как заметил бы по этому поводу известный вам бывший красный командир Рашковский[91].

— Про-вин-циаль-ный мерзавец! — болезненно и с нескрываемым отвращением отрекомендовал его поручик.

Само упоминание об этом человеке, трусе и предателе, было нарушением табу. Имя майора не должно было возникать ни в одном разговоре с ним, о чем гауптштурмфюреру хорошо известно.

— Тут я с вами согласен. Ибо случай особый. Но что поделаешь: когда нашу идеологию не воспринимают истинные рыцари войны, в их числе неминуемо оказываются перебежчики из тех самых трусливых ротных командиров, телами которых усеяно все пространство от Карпат до Ельни. Правда, тела принадлежат более храбрым, но неудачливым собратьям.

— Так оно получается в этой жизни.

— Да только начал я разговор не ради поминания Рашковского, при всем нашем свинском неуважении к майору. Ходят слухи, что после этой операции вы будете посвящены в члены СС.

Розданов с удивлением взглянул на Штубера. Он ожидал увидеть улыбку шутника или удостоиться похлопывания по плечу. Но гауптштурмфюрер неотрывно смотрел на изгиб дороги, и лицо его оставалось похожим на серый шлем-маску рыцаря.

— Посвящение в СС? Это что, всерьез?

— Обещание самого Скорцени, поручик, то есть я хотел сказать: господин лейтенант вермахта. А в недалеком будущем унтерштурмфюрер СС. Признаюсь, моя роль в этом скромная. Или, может быть, СС кажутся вам слишком замаранными? Откровенно, поручик. Мы в гестапо не доносим. Нам доносят.

— Принять благословение из рук Скорцени — это честь, — по-унтерофицерски отрубил Розданов. — Это честь даже в том случае, если бы нас посвящали в дьяволы.

— А вы, оказывается, почитатель Скорцени?

— Всегда был почитателем солдатского мужества. И потом, хотел бы я знать, кто в этой бойне не замаран.

Розданов сразу понял, что разговор затеян не случайно. Гауптштурмфюрер зондирует почву по поручению первого диверсанта империи. Отказаться — значит подписать себе приговор. От чести быть «посвященным» отказываются только с отказом от жизни. Став офицером СС, он будет посвящен в верные паладины фюрера, в верные «паладины первого ранга», принимающие обет на веру, повиновение и желание сражаться за фюрера и честь СС.

Правда, ваффен СС — еще не СС второго класса, к которым принадлежит Скорцени, а с недавних пор, как он узнал, и Штубер, «научившиеся убивать и умирать» и обреченные на бессмертие, уготованное им вечной памятью арийской расы. Но все же…

Розданов уже встречал немало бывших белогвардейских офицеров, удостоившихся чести войти в состав посвященных Черного легиона. Все они говорили об этом с гордостью.

— В сущности, вы уже состояли в СС.

— Что вы имеете в виду?

— Насколько мне помнится, в вашем личном деле сказано, что вы служили в отборной белогвардейской части под командованием генерала Корнилова.

— И всегда говорил об этом с гордостью.

— Кажется, вас называли корниловцами, а? Черные мундиры, черепа, кости?..

— Все верно. Мы, корниловцы, первыми прошли через черные мундиры и черепа, через идеализацию смерти, через элитарные офицерские батальоны, — вдохновенно ответил Розданов. — Мы возвели свою солдатскую, а особенно офицерскую, честь в такой культ, до которого вам в СС уже никогда не подняться.

— Теперь уже, очевидно, не подняться, — с грустью согласился с ним Штубер.

— Я тогда совсем юным был, в шестнадцать на фронт ушел. Завершал Гражданскую вместе с Кутеповым[92], в его добровольческом корпусе, сформированном в основном из остатков Добровольческой армии Вооруженных сил Юга России, в большинстве своем из донских и кубанских казаков. В этом корпусе я и получил свое первое офицерское звание прапорщика. Затем, вместе с Кутеповым, отошел в Крым, где он командовал корпусом в составе врангелевской Русской армии, а уже с остатками этого корпуса в двадцатом ушел в Турцию… Это, скажу я вам, была прекрасная офицерская школа. Жаль только, что проходил я эту науку в Гражданскую войну, истребляя своих же, русских, людей.

— Мне пришлось воевать в Украине, где русский белогвардейский дух не столь высок, как, собственно, в России.

— Это вы верно подметили.

— Тем не менее наслышан и об ударных офицерских батальонах, и о культивированной в белой гвардии офицерской чести.

Они помолчали, давая понять друг другу, что тема исчерпана.

— Я хотел бы знать, — нарушил это молчание Розданов, — куда меня потом определят, уже как офицера войск СС.

— Ради этого вопроса я собственно и начал разговор. Для начала войдете в мою группу. Не против? Такие офицеры мне нужны, а ваша национальность меня не смущает. Я — интернационалист, — осклабился Штубер.

— Не часто встретишь такого офицера в германском мундире.

— Какие у нас командировки — вы уже видите: Венгрия, Италия, Франция. С русскими пусть разбираются окопники. Нам и здесь работы хватит. Другое дело, что мне нужны опытные, привыкшие к пороху и риску бойцы, для которых война, это всего лишь… война. То есть такие, как вы, Розданов, как Беркут, он же лейтенант Громов. Кстати, вы, кажется, сидели в одной камере с Беркутом? Не ошибаюсь?

— Рашковский услужил. Надеюсь, лейтенант еще жив? Или уже выслушал приговор?

— Нет, приговор пока не зачитывали. Расстрелян он может быть только по моему приказу. А я не тороплюсь.

— Что так?

— Когда вернемся, вам нужно будет еще раз поговорить с ним. Понимаю, что против русских он воевать не станет. Но диверсант такого ранга, как лейтенант Беркут, нужен нам не для бродяжничества по партизанским тылам, а здесь. Вы должны убедить его, Розданов. Это будет первым заданием, которое вы получите от имени руководства Черного Ордена СС[93].

— Все-таки «Орден СС»?

— Орден, орден… В основу заложены традиции тевтонцев. Но не будем отвлекаться. У нас подбирается великолепная команда, с которой, как любит говорить Скорцени, действительно можно пройти этот мир от океана до океана.

— Побеседовать-то я побеседую. Только вряд ли он согласится. Истинный русский офицер, должен я вам доложить. Не то что эти провинциальные мерзавцы, вроде известного вам, господин Штубер, обер-лейтенанта Рашковского.

— Командовавшего ротой прикрытия у дота лейтенанта Громова?

— Его.

— Но вернемся к Громову-Беркуту. Мне показалось, что вы говорите о нем с гордостью.

— Именно так и говорю. Можете уведомить об этом гестапо, гауптштурмфюрер.

— Когда вы говорите с господином Штубером, поручик, ссылаться на гестапо, а тем более оглядываться на него уже бессмысленно, — как бы между прочим заметил Гольвег.

— Тем более что дело не в благонадежности вашей, — продолжил его мысль Штубер. — Благонадежность своих агентов я проверяю не в откровенных беседах, а в бою. Просто, гордясь его непреклонностью, вы, поручик белой гвардии, ставите в двусмысленное положение самого себя.

— Ничуть. Он — такой же русский офицер, только сражающийся на стороне большевиков. Мы враги. Но из этого не следует, что перестали быть русскими офицерами.

— Что-то новое. До сих пор белогвардейцы, многие из которых успели вступить в РОА, не считали красноармейских офицеров ни истинно русскими, ни вообще офицерами.

— Это у них от обиды.

— Не стоит так все упрощать.

— От злобы, от бессилия, оттого, что их дело проиграно, — зачастил Розданов. — Их можно понять. Их нужно понять. Впрочем, вам, немцу, понять это почти невозможно. И знаете, я еще подумаю относительно вашего СС.

— Это у вас тоже от бессилия. Сильные люди вступают в СС, как в рыцарский круг короля Артура.

— В группе я готов сражаться постольку, поскольку она сражается против большевиков. Но предпочитал бы, если честно, делать это в составе Русской освободительной армии.

Штубер спокойно, устало посмотрел на Розданова. На лице его вырисовалась угрюмая гримаса, при которой он не в состоянии был скрыть своего прискорбного разочарования.

31

Над Будой появилось звено бомбардировщиков. Машины шли низко, наклонив носы-клювы, словно тройка коршунов, решивших оборвать свой ритуальный полет в мутных, покрытых туманом водах Дуная.

Когда самолеты пронеслись над их головами, Штубер поймал себя на том, что даже не попытался определить, чьи они.

— На горизонте появился комендант! — прервал и его раздумья, и общее молчание Гольвег.

— Ошибка исключена? — встревожился барон фон Штубер.

— Это его «мерседес». Узнаю.

Штубер присмотрелся к появившемуся у поворота лимузину. Не сумел разглядеть ничего, кроме контуров машины, однако полностью положился на Гольвега.

— По местам! — резко скомандовал он. — Брать сразу же и заталкивать в ближайшую машину. Гольвег!

— Я готов.

— Ваш коронный выход на арену, оберштурмфюрер Гольвег!

Словно предчувствуя ловушку, генерал Бакаи опасливо открыл дверцу и, прежде чем выйти из «мерседеса», высунулся и внимательно, настороженно осмотрел, словно обнюхивал, площадь.

— Осторожничает, — нервно прокомментировал оберштурмфюрер.

— На его месте вы бы вели себя точно так же.

— А если он опять усядется в машину и укатит?

— На его месте вы так и сделали бы, — оставался непреклонным Штубер.

— Лучше скажите, что, в таком случае будем делать, Сократ вы наш.

Единственное, что генерал Бакаи увидел на площади, достойного своего внимания, — так это двух типов в гражданском, которые стояли между машинами, неподалеку от его «мерседеса». Но сбило коменданта с толку то, что они были заняты беседой и совершенно не обращали на него внимания. Еще один тип курил чуть в стороне от входа в отель, до которого было метров двадцать.

Адъютант коменданта уже стоял у дверцы. Слегка наклонившись, он пытался угадать решение генерала: заходить в отель или уехать? Комендант все же решил идти.

Штуберу трудно было понять, почему он решился на этот шаг: то ли потому, что боялся прослыть трусом, то ли действительно рассчитывал повести переговоры с посредниками между Хорти и Черчиллем.

Когда им обоим — коменданту Будапешта и его адъютанту — оставалось преодолеть еще буквально пять-шесть шагов, Гольвег и Штубер рванулись к генералу. Мгновенно сбив адъютанта с ног, они оглушили Бакаи и с помощью подоспевшего Розданова потащили к «пежо».

Непонятно откуда появившийся Скорцени вырвал коменданта из рук своих агентов и с такой силой зашвырнул в машину, что он ударился теменем о стекло противоположной дверцы.

Адъютант генерала все же успел схватиться за пистолет, однако налетевшие на него из-за угла отеля Ланцирг и Ханске мигом обезоружили и оглушили офицера, а затем бросились к машине генерала, чтобы нейтрализовать водителя. Но они опоздали. Родль успел захватить солдата за горло, подтянуть к себе и двумя ударами рукояти пистолета уложить на мостовую.

Вся операция заняла три-четыре минуты. Еще через минуту-другую сразу несколько машин покинули стоянку возле отеля и разъехались в разные стороны. Ни один из невольных свидетелей этой операции так и не запомнил, в какой именно из них был увезен комендант столицы.

Впрочем, искать его никто особенно и не собирался. Буквально через два-три часа агенты гестапо наводнили Будапешт слухами о том, что генерал Бакаи предал Хорти, оказался английским шпионом и убит сотрудниками венгерской службы безопасности, не желающими, чтобы дело доходило до суда.

При той нервозной ситуации, что сложилась в столице, их версия выглядела более чем правдоподобной. И то, что похищение и ликвидацию генерала многие приписывали не венгерской тайной полиции, а гестапо — сути дела не меняло. Союзники — они и есть союзники. Разберутся.

32

После нескольких промозглых туманных дней небо над Будапештом наконец-то прояснилось. Медленно созревающее на небосклоне желтовато-красное солнце возносилось над изнуренным, запуганным городом последней осенней благодатью.

Штубер смотрел на это «полусозревшее» светило с мертвенным безразличием взошедшего на эшафот смертника, для которого все радости жизни угасают задолго до того, как угаснут отраженные в его глазах последние лучики рассвета.

— Судный день настал, господа, — донесся до его сознания почти торжественный голос оберштурмфюрера Гольвега.

— Что? — спросил Штубер.

— Это я так, вариации на темы судного дня.

— Вариации на темы судного дня в исполнении дуэта шмайсеров.

— Со временем мы продадите эту репризу любому спасшемуся от концлагерей конферансье.

— Обязательно последую вашему совету, — взглянул Штубер на часы. — Ваш выход, Гольвег. Не забудьте об ассистенте.

— Что-то я некстати о судном дне заговорил, — добродушно проворчал Гольвег. — Слова таят в себе беду.

Выйдя из машины вслед за Роздановым, Гольвег затравленно, словно щенок, которого вышвырнули из будки прямо под ноги бульдогу, оглянулся.

— Отпускаю все грехи и прегрешения ваши, — невозмутимо благословил его Штубер. Они оба понимали, насколько опасна миссия, которая выпала сегодня Гольвегу и этому русскому.

— Через пять минут Ланцирг по кличке Мулла и агент Барон должны будут открыть черный ход, — напомнил ему Гольвег. — Не забудьте оказаться неподалеку.

Да, Ланцирг уже был в здании. В последние дни он не раз наведывался сюда, в расположенную на берегу Дуная контору венгерской компании речного судоходства «Феликс Борнемисца». Теперь многие сотрудники знали Ланцирга в лицо, и его появление здесь вместе с другом не вызывало ни удивления, ни излишних вопросов.

Два дня назад для него изготовили ключ от двери черного хода, и теперь задача Муллы состояла в том, чтобы помочь проникнуть в помещение Штуберу, Виммер-Ламквету и Ханске. Мулла обязан был незаметно впустить их, а уж они, притаившись, должны были дождаться появления Николауса Хорти. Если только его вообще можно будет дождаться.

Иногда Штуберу казалось, что Хорти-младший каким-то образом узнал (или догадался), что за ним охотятся, и просто-напросто затеял со Скорцени игру.

«Игру со Скорцени! — сочувственно покачал барон фон Штубер головой. — Какое романтическое безумие! Неужели в окружении наследного регента не нашлось никого, кто бы удержал его от этого шага?! Или хотя бы посоветовал ему для начала разработать собственный сценарий этой встречи».

Но как иначе, кроме как игрой, можно было объяснить, зачем ему, сыну регента, понадобилось назначать встречу здесь, в кабинете директора судоходной компании Борнемисцы? Что за прихоть такая?

Директор — его давний друг, это так. Но неужели у Николаса не нашлось иного, менее заметного, места, в котором он мог спокойно побеседовать хоть с личным представителем командующего югославской армии майором Дравичем, как отрекомендовали Николасу оберштурмфюрера Гольвега, а хоть с самим Иосифом Броз Тито?

Впрочем, рекомендовал-то его Хорти человек, который и в самом деле поверил, что перед ним майор-серб, присланный вместе со своим адъютантом для переговоров с будущим премьером, регентом, а возможно, и королем Венгрии. Не всегда же мужчинам из рода Хорти оставаться регентами.

Тут опять сработало чертовское предвидение Скорцени. Это он посоветовал выводить майора Дравича на сына регента через Борнемисцу. Он подсказал, кто может свести «югослава» с директором компании. А, выслушав доклад о том, что дипломатический канал Дравич — Хорти заработал, штурмбаннфюрер обронил:

— Нужно готовиться к тому, что встречу наш общий друг Николаус назначит в кабинете все того же Борнемисцы. И тогда брать их следует обоих. Операция по похищению сына регента Хорти получает кодовое название «Фаустпатрон»[94].

— Это очень усложняет задачу, — усомнился в целесообразности такого, двойного, захвата Гольвег.

— Согласен, очень усложняет. Но в то же время грех оставлять таких свидетелей на нашей грешной земле. Они вполне достойны того, чтобы свидетельствовать перед самим Господом. Не говоря уже о гестапо, сотрудникам которого им обоим придется давать показания еще здесь, в Будапеште.

Относительно свидетеля ни у Гольвега, ни у Штубера особых вопросов не возникало. Чем скорее Борнемисца предстанет перед высшим судом Господним, тем меньше фактов достанется сволочной венгерской прессе. Да и Хорти-отцу тоже. Причем ни Господь, ни Хорти в обиде не останутся.

Однако Штубер и сейчас еще не был до конца уверен, что Николаус решится приехать сюда. Неужто в самом деле, он не позаботился о подходящей конспиративной квартире, о каком-либо уютном гнездышке — в самом центре столицы — с двумя запасными выходами и подземельем. Трудно представить себе такое.

Штубер еще раз взглянул на солнце. Нет, он предпочитал бы густой туман. Когда их, группу коммандос, начнет расстреливать личная охрана Хорти, клубы тумана вовсе не помешали бы барону еще раз полюбоваться жизнью.

— Пора, — поторопил его Виммер-Ламквет. — Ланцирг ждет. Хотя я предпочитал бы войти с парадного.

— Дворянские предрассудки.

— Если вас что-либо погубит, Штубер, так это страсть к конспирации…

— Однако в Африке вас это не погубило, господин Виммер-Ламквет, он же — Стефан Штурм, Эрнст, Консул, или как вас там еще величали по нашим фальшивым документам… Наоборот, только благодаря умению маскироваться и конспирироваться вы и сумели унести оттуда ноги.

— …А если вас погубит не страсть к конспирации, то уж наверняка — ваши пролетарские убеждения, — с некоторым опозданием завершил свою мысль Виммер-Ламквет.

— Потому что в основе убеждений — идея. Истребить можно народ — идею истребить нельзя, — изрек Штубер, подражая грузинскому произношению Кобе, «вождю всех времен и народов».

Он проследил, как Виммер-Ламквет и Ханске, не спеша, обошли здание конторы компании и скрылись за углом, после чего закурил сигарету и осмотрелся. В шагах десяти от него прогуливались Скорцени и Лилия Фройнштаг. Роль влюбленной давалась Лилии значительно проще, чем Скорцени роль влюбленного. Но это их проблемы, тем более что так оно происходило и в жизни.

Чуть поодаль еще двое крепких парней из эсэсовского батальона «Центр» неумело скрывали под кожаным пальто десантные автоматы. Их появление вселяло в Штубера надежду на успех, поскольку чувствовалось, что весь район оцеплен. По крайней мере, он знал, что теперь «люди Скорцени» стояли в подъездах, прятались в парадных, заняли все столики в ближайшей пивной, хозяин которой был давним агентом гестапо. Несколько человек даже расположились в трех заранее освобожденных для этой операции квартирах. Их хозяева-евреи были предусмотрительно отправлены вчера ночью в концлагерь.

«Что ни говори, а работать со Скорцени интересно, — подумал гауптштурмфюрер. — Его умению выстраивать каждую операцию с замысловатостью сложной шахматной партии следует поучиться каждому. Как, впрочем, и его хладнокровию».

Раскуривая сигарету, Штубер неспешно пошел «тропой», проложенной Стефаном Штурмом, — под таким именем прибыл в Будапешт «вождь Великой Африки» Виммер-Ламквет[95], а также Ханске. Нет, его прогулка никого не заинтересовала и не насторожила.

Тем временем Ланцирг уже с нетерпением поджидал его.

— Налево. Комнатушка уборщиков помещения, — прошептал он, как только Штубер, все так же не спеша, незаметно осматриваясь, вошел внутрь. — Те двое уже там. Сейчас закрою.

— Не надо. Дверь оставь открытой, — упредил его Штубер.

— Зачем? Это не предусмотрено.

— Приказ, — настоял гауптштурмфюрер, как старший группы захвата. — Этот выход еще может понадобиться.

— Не исключено, — сдался Ланцирг, помня, насколько Скорцени и Штубер дружны.

— И не вздумай прозевать появление Хорти.

— Кстати, рядом, в одном из кабинетов, томится канцелярской скукой мой знакомый, некий Мошкович, — намекнул Ланцирг.

— И что?

— Из окна его кабинета ситуация вырисовывается яснее. Рискнем?

Высокий, худощавый, в сером мешковатом костюме, Ланцирг и сам был похож на мелкого конторского служащего. Никому и в голову не могло бы прийти, что этот человек сумел повоевать в шести странах, получить три ранения и пять раз побывать в тылу врага.

Штубер вспомнил об этом не случайно. Только вчера, на досуге, об этом человеке ему, почти с восторгом, рассказывал Виммер-Ламквет. А уж он-то слыл крайне скупым на похвалу.

— Стать гостем твоего Мошковича, конечно, предпочтительнее. Но ведь еврей же.

— Побойтесь бога, Штубер! Вы же в Венгрии, и вокруг вас — сотни тысяч евреев.

— Все еще?!

— Пора становиться нацитерпимым, друг мой, коммандос.

— «Нацитерпимым» — хорошо сказано. Как бы там ни было, а я не люблю сидеть в кладовках, да к тому же с видом на Дунай.

— Сейчас прощупаю. Чтобы не влипнуть.

Спустя несколько минут, Ланцирг вернулся и провел Штубера в кабинет Мошковича.

— Так это же совсем иной пейзаж! — удовлетворенно глянул Штубер в окно, не обращая внимания на старого, совершенно облысевшего служащего, с ярко выраженными еврейскими чертами лица. — Сам не прочь бы поработать в таком кабинете.

— Сразу же хочу предупредить, — насторожился служащий, — что вакансий здесь нет и в ближайшее время не предвидится.

— Вы заявляете это с такой уверенностью?

— А кто еще может заявить об этом с такой уверенностью? — оскорбился служащий, грассируя на своем немецком идише.

— Да знаю я в этом городе одного такого, — загадочно улыбнулся Штубер. — Великолепный специалист по вакансиям. — И едва сдержался, чтобы не уточнить: «по еврейским вакансиям».

Из окна хорошо просматривалась почти вся площадь перед конторой и последние кварталы двух подступающих к ней улиц. В конце одной из них Штубер заметил крытый брезентом грузовик, предусмотрительно подогнанный Скорцени для того, чтобы в него можно было поместить раненых и убитых в перестрелке.

«Воистину убийственная предусмотрительность», — скаламбурил барон фон Штубер. Но что поделаешь, они не имели права оставлять после себя никаких следов, никаких улик.

— Главное, что Скорцени позаботился о нашем катафалке, — повел подбородком в сторону этой мрачной армейской машины Ланцирг.

— Надеюсь, Господь ниспошлет мне сегодня что-нибудь достойнее этого армейского катафалка, — загадал свою судьбу гауптштурмфюрер Штубер, но тут же вспомнил, что Ланцирг в открытую назвал имя обер-диверсанта рейха. Толкнув коллегу в бок, он кивнул в сторону Мошковича, однако Ланцирг лишь снисходительно ухмыльнулся.

— Он уже обо всем догадался, — достаточно громко, чтобы мог слышать сам Мошкович, произнес Ланцирг. — Молчание — в обмен за право выезда в Палестину через Турцию[96].

— В таком случае будем считать, что в вашем лице господин Мошкович уже подготовил себе достойную канцеляристскую замену. Кстати, может, и нам уже пора подумать о путях «стамбульского эсэс-исхода» из Европы? Как-никак, турки нам не враги. Думайте, Ланцирг, думайте.

— Если бы я не думал об этом, то с чего вдруг завязывал бы столь трогательные отношения со служащим дунайской пароходной компании Венгрии, который как раз и представляет здесь известные сионистские круги Палестины? — вполголоса, хотя и не особенно таясь, проворчал коммандос Ланцирг.

33

Борнемисца — сорокалетний, полнеющий, с отчетливо наметившейся лысиной, перепахивающей большую черноволосую голову, мужчина встретил «майора Дравича» и его «адъютанта» с любезной улыбкой, усадил за стол и сразу же велел секретарше принести чаю с коньяком.

«А ведь этого провинциального мерзавца придется брать вместе с Хорти, — внимательно проследил за его знаками гостеприимства Розданов. — Обрати внимание, как он старается подготовить благоприятную почву для переговоров!»

В чем его-то выгода, терялся в догадках поручик. Если бы речь шла о переговорах с англичанами или американцами, — его старания еще можно было бы как-то объяснять. Но ведь речь идет о растерзанной гражданской войной, межнациональной враждой и оккупацией Югославии, будущее которой еще более мрачное и призрачное, нежели будущее Венгрии.

Так чего Борнемисца, Хорти и их сторонники добиваются, решаясь на переговоры с представителями югославских коммунистов, на что рассчитывают? В частности, владелец пароходной компании «Феликс Борнемисца»? Уцелеть, когда к власти в Будапеште придут прорусские или проюгославские коммунисты? Так ведь конфискуют всю твою контору к чертовой матери. И расстреляют, «как врага трудового народа». Или отправят в Сибирь.

Но даже эти погребальные перспективы могут открыться со временем, а пока что в Будапеште господствуют германцы. И вздернуть тебя — пять минуть развлечения. Впрочем, русские уже тоже пришли. Честь имею кланяться.

— Господин Хорти сейчас появится, — проговорил владелец компании, указывая пальцем на оживший телефон.

— С нетерпением ждем.

Слава богу, Борнемисца не владел ни сербским, ни хорватским, а говорил на каком-то скверном немецком, сымитировать который было несложно. Особенно Розданову с его славянским акцентом.

— Да, да, дорогой Николас! — все с той же любезностью кричал Борнемисца в трубку. — Они уже у меня. Всего лишь небольшое дельце, связанное с дунайским судоходством. Мой девиз: «Война войной, а торговля торговлей». Половина кораблей потоплена. Нужно думать, как жить дальше. Что? Да-да, конечно. Никто, кроме меня. Жду.

«Все, что шло после слов „Они у меня”, уже выглядело жалкой попыткой хоть как-то сбить с толку подслушивающих, — подумал Розданов. — Хоть какая-то видимость конспирации, пусть даже слишком запоздалая и неуместная».

«Но стоило ли так стараться?» — с удовольствием вдыхал он запах французских духов, источаемый налитым, словно выточенным из твердой древесины, телом только что вошедшей тридцатилетней секретарши — пышногрудой и светловолосой, совершенно не похожей на венгерку, какими Розданов мог их себе представить.

«Ах, если бы не эта чертова конспирация!.. — водил он плененным носом, словно флюгером, вслед за движениями девичьих плеч. — Вот кого следовало бы похищать из конторы этой пароходной компании без пароходов!»

Расставляя чашки и рюмки — «на четыре персоны», сразу же обратил внимание Розданов, — секретарша слишком задержалась возле него, да к тому же почти прикасалась талией к его щеке. У Розданова, порядком соскучившегося по женским духам и духу женского тела, не хватало мужества отклонить голову.

— Спасибо, Эльжбетта, — Борнемисца продолжал говорить на немецком, чтобы гости могли понимать его. — Вы еще понадобитесь нам.

— Это уж несомненно, — не удержался Розданов, опьяненно поводя головой.

Секретарша отреагировала на предупреждение шефа на своем немыслимом венгерском, однако улыбка ее ни в каком переводе не нуждалась.

«А ведь ее тоже придется убирать! — почти с сожалением вспомнил поручик, когда, призывно виляя бедрами, Эльжбетта выходила из непомерно большого кабинета шефа. — Или „успокаивать”. Иначе своим визгом она поднимет на ноги пол-Будапешта».

— Господин Хорти прибудет через десять минут, — сообщил Борнемисца, и, перехватив взгляд Розданова, самодовольно заметил: — Ничего-ничего, не волнуйтесь, я не ревнив. Понимаю, в горах Югославии таких не встретить.

— Последние полгода мы в основном партизанили в Белграде и в его пригородах, — ответил Розданов, помня о тонкостях своей диверсионной легенды. — Однако и в столице ничего подобного видеть не приходилось.

Розданов взглянул на впавшего в дипломатическую молчаливость Гольвега. Тот и дальше продолжал молчать, но когда Борнемисца, Розданов и Эльжбетта рассмеялись, все же из вежливости присоединился к ним.

— Если встреча пройдет удачно, мы сможем провести вечер в одной проверенной компании. С Эльжбеттой и ее подружками, — завершил эту захватывающую тему судовладелец. — Кстати, у Эльжбетты хороший вкус. Но об этом чуть позже, а пока что приступаем к делу. В двух словах, господин майор…

— Дравич, — подсказал Гольвег.

— Так вот, если коротко, в двух словах… Чтобы еще до прихода господина Хорти. Только совершенно искренне. Поймите, меня интересует это как промышленника. Каково сейчас положение в Югославии?

Гольвег задумчиво посмотрел в потолок.

— Буду абсолютно откровенен, если позволите.

— Вы говорите не с политиком, а с промышленником. Меня интересует лишь суровая действительность.

— Только учитывая это, скажу: народ почувствовал, что Германия уже далеко «не та», какой она была в начале войны, и что русские у границ. Англо-американцы тоже рядом. Все, кто еще вчера колебался, сегодня приходят в отряды партизан и просят дать им оружие.

— Подобные слухи до нас доходят, — подтвердил Борнемисца, укрепляя Гольвега в вере, что авантюра с переодеванием уже почти удалась. Это его вдохновило, и он ударился в импровизацию.

— В горные районы германцы теперь уже почти не суются. За последние три месяца — ни одной серьезной карательной экспедиции. Ничего, кроме вылавливания подозрительных лиц на вечерних улицах Белграда, Любляны и нескольких других городов, которых затем превращают в заложников. Но расстрелы заложников лишь усиливают ненависть к германцам, усташам, чечникам и другим формированиям и увеличивают число партизан.

— Тем не менее мне приходилось слышать, что в горных районах все еще идут упорные бои. Об этом говорят сами германцы.

— Кого вы слушаете? Германцев? Что им еще говорить? Не спорю, отдельные стычки еще происходят, однако мы давно заперли германцев в городах.

— Понимаю, пропаганда, — довольно рассеянно слушал его миллионер, думая в это время о чем-то своем. И не ясно было, к чьей стороне относится это пренебрежительное «пропаганда».

— Германцев мы прогоним, вот увидите. И сразу же возьмемся за своих богачей, за промышленников.

Судовладелец с нескрываемым ужасом посмотрел на Гольвега: «Неужели этот красный югославский партизан не понимает, что перед ним сидит один из таких, ненавистных красным, богачей?! — прочитывалось в его взгляде. — Хоть бы из уважения помолчал о своей классовой ненависти».

— Пойдем по стопам России. Одних сразу же расстрелять, других в лагеря, на рудники. Может, даже договоримся со Сталиным и часть заключенных продадим ему, для сибирских рудников. Коммунистической Югославии нужны только одни хозяева земли, фабрик и заводов: рабочие и крестьяне, — поддержал Гольвега поручик Розданов. Ему доставляло удовольствие выступать в роли «коммунистического пропагандиста» и наблюдать при этом, как удлиняется и сереет лицо промышленника-миллионера.

— Неужели и вы своих классовых врагов — тоже в Сибирь? — недоверчиво уточнил Борнемисца.

— Не в Сибирь, так в Дунай, — пожал плечами Розданов. — Впрочем, у нас и своих шахт и карьеров хватает.

Борнемисца недовольно покряхтел и уткнулся в какие-то бумаги. То, о чем говорил этот югослав, звучало явно неуместно. Даже бестактно. Но заставляло задуматься. И было над чем. Войну-то он, по существу, пережил. Сумел, пристроился, приспособился. Дружба с Хорти-младшим помогала ему в самых сложных ситуациях, но прежде всего обеспечивала доступ к кабинетам регента и премьер-министра.

А все дело в том, что Николас время от времени отправлялся в небольшие плавания по Дунаю. И нет ничего удивительного, что для него всегда находились хорошая каюта, две девушки, — он любил развлекаться с двумя сразу, человек мог позволить себе такую слабость, — и бутылка-другая красного токайского вина. Вечером кораблик отходил от пирса, а к утру причаливал. Под вечер отходил, а к утру…

Впрочем, иногда и не отходил. Собственно, само плавание как таковое Николауса никогда не привлекало. Все равно на палубе он почти не появлялся. И не только в целях безопасности, просто придунайские пейзажи его никогда не интересовали. Каюта. Мерное, убаюкивающее покачивание. Проплывающие мимо речные берега. И девичьи ласки. Чего еще желать сыну сухопутно-речного адмирала?

Понятное дело, что все его привычки и прихоти гестапо были известны. Давно и доподлинно. Правда, собиралось досье с несколько иными намерениями. До сих пор сотрудникам будапештских отделов гестапо и СД вместе с агентами венгерской контрразведки в основном приходилось заботиться о безопасности будущего диктатора Венгрии, а не о том, как бы его выловить. Ну да это мелочи. Было бы в порядке досье. Составленное со знанием дела, оно годится для любой власти и любой цели. Вот только теперь цели немецкой и венгерской служб безопасности стали разными.

— Не забывайте, что некоторые дивизии немцы уже вынуждены выводить из Югославии, перебрасывая их на Восточный фронт или север Италии, — продолжал играть свою роль Гольвег. Ему это было несложно: говорить приходилось правду. — Еще два-три месяца, и Югославия сама сможет освободиться от оккупантов. Как это уже сделали Румыния и Болгария.

— Но в Болгарии несколько иная ситуация. Там армия была верна царю. И не произошло гражданской войны. Разве что появилось несколько партизанских отрядов, состоящих исключительно из коммунистов. И потом, Советский Союз объявил Болгарии войну[97].

— Так почему бы и Венгрии не последовать ее примеру?

— Да потому, что к власти в Болгарии в конце концов пришли коммунисты! — возмутился Борнемисца. — Еще немного, и они в самом деле начнут создавать колхозы.

— Почему же вы забываете, что в армии Тито тоже много коммунистов? — вклинился Розданов, не без основания считая себя специалистом по России, колхозам и комиссарам.

— Не коммунистов, адъютант, — поспешил исправить положение «майор Дравич», — не коммунистов. Это Народно-Освободительная армия. Для нее главное — независимость, свобода. А с государственным устройством мы как-нибудь разберемся, на досуге.

— Вам виднее, — согласился Розданов, решив, что самое время оставить «майора» и директора компании наедине. Вот-вот должен был появиться Хорти, так что пора было действовать.

34

Радостно улыбаясь, Эльжбетта щебетала по телефону. Судя по ужимкам, она договаривалась с одной из своих постоянных подружек, предвкушая приятный вечер в обществе самого Николя, как они, на французский манер, называли между собой Николаса-Миклоша Хорти.

Поскольку беседа явно затягивалась, Розданов попытался как-то привлечь внимание девушки. Но всякий раз, когда ему это уже почти удавалось, секретарша непонимающе смотрела сквозь него невидящим, безразличным взглядом и отворачивалась.

«Да она не то чтобы мужчины… Она даже человека во мне не увидела! — вскипел холодной яростью поручик белой гвардии. — Провинциальная мерзавка!»

Но трогать ее нельзя было. Николаса Хорти она должна была встретить, как всегда стоя в приемной, улыбающейся и благоухающей. Словом, не время. А жаль.

Прикуривая, Розданов заметил, как подло дрожит зажигалка. Ничто так не оскорбляло и не выводило его из себя, как безразличие женщины.

Штубер стоял в коридоре, справа от входа, у окна. Но его безразличие поручика не оскорбляло, он спокойно пристроился рядышком.

— Очень удачное время вы нашли для своих амурных дел, поручик, — въедливо молвил барон.

— Не последний день живем, Штубер. Надо думать о дне завтрашнем.

Проходили какие-то люди, хлопали костяшками счетов, доносились обрывки телефонных разговоров. До поры до времени текла обычная конторская жизнь. Но лишь до поры до времени…

Ни Борнемисца, ни Хорти пока не позаботились о том, чтобы освободить здание от лишних людей и перекрыть доступ к нему. Проникновение их группы в офис компании через черный ход показалось поручику смехотворной перестраховкой. Хотя трудно сказать, что в таком деле можно считать перестраховкой, а что обычными мерами безопасности.

Они вошли в кабинет Мошковича и приблизились к окну. На площади, перед зданием, начало происходить что-то необычное: шум моторов, голоса, четкие слова команд…

С высоты второго этажа Розданов и Штубер молча наблюдали, как одна за другой подъезжают машины с венгерскими солдатами, которые тотчас же рассыпаются, оцепляя здание конторы и блокируя все подступы к нему.

Коммандос многозначительно переглянулись. Такого поворота событий они не ожидали.

— Да их там не менее роты! — пробормотал гауптштурмфюрер, заметив появление еще двух машин с гвардейцами.

— Во всяком случае, два взвода наберется.

— Вот этого Скорцени явно не предусмотрел.

— Уверены? Я нет. Хотя согласен: такое действительно трудно предусмотреть, — полушепотом проговорил Розданов. — Эти провинциальные мерзавцы пугливы, как отбившиеся от табуна кобылицы.

Они оглянулись на Мошковича. Тот сидел с лицом, постепенно превращающимся в посмертную маску, однако все еще делал вид, что внимательно изучает бумаги.

— Ничего, ни слова, произнесенного вами, я не слышал, — поймал он на себе вопросительные взгляды коммандос. — Я бы, конечно, вышел, но в коридоре теперь лучше не появляться. И потом, в коридоре нет стола.

— Какого еще стола? — поморщился Штубер.

— Этого, — постучал он пальцами по доске. — Под которым обычно прячусь, когда к городу приближаются бомбардировщики.

Коммандос вновь переглянулись и понимающе качнули головами.

— Что будем делать? — спросил Розданов.

— Брать. Если только не поступит приказ об отмене операции.

— Откуда и от кого он может поступить, этот приказ?

— Поэтому принимаем решение: в любой ситуации — брать!

— Но взять Хорти живым будет невозможно, — вслух размышлял Розданов. — Как его затем вывести? Как пробиться к машинам?

— Человек, произносящий громонебесное «невозможно», не имеет права действовать в отряде Скорцени. В его коммандос-легионе слова «невозможно», «нельзя» и тому подобные способны звучать лишь как отречение.

— Вы действительно говорите, как проповедник.

— Возвращайтесь к Гольвегу, поручик. Я предупрежу остальных. Нагрянем сразу же. Нельзя терять ни минуты.

— Боюсь, что они примутся прочесывать все комнаты, все кабинеты. В поисках… нас.

— Так уж и нас! — усомнился Розданов. — Хотя… привезти с собой роту гвардейцев! С какой стати? С ума сойти можно.

— Не пустозвоньте, поручик. Хорти уже поднимается. Правда, пока что без солдат.

— Еще один провинциальный мерзавец!

35

Больше всего Штубера поразило то, что Николас Хорти поднялся на этаж и вошел в кабинет директора один. Здание, вся площадь оцеплены, у входа гвардейцы, но, входя, он не прихватил с собой даже телохранителя. Или порученца. Каким же наивным должно быть у этого человека представление об охране своей персоны, не говоря уже о методах работы гестапо и СД!

Впрочем, Хорти-младший поднимался в кабинет к своему другу, у которого бывал здесь множество раз. Причем наследник регентского «трона» приезжал сюда очень охотно. С этим зданием у него связано много всяких воспоминаний. Его можно понять: сугубо штатский, привыкший к неограниченной власти отца, к исполнению любых своих капризов. А там, внизу, целая рота. Отборная и преданная.

Штубер, не таясь, шел по коридору наперерез Хорти. Но тот даже не обратил на него внимания. И в приемную гауптштурмфюрер вошел, когда Хорти-младший уже переступал порог кабинета, а на лице секретарши все еще не увядала очаровательная улыбка. Или же улыбка женщины, очарованной появлением жданного гостя — что намного точнее.

Хорти, среднего роста, черноволосый, с несмываемой улыбкой превосходства на лице, был встречен Борнемисцей прямо в двери.

— Я рад, Николас. Это они: майор югославской армии Дравич, — указал судовладелец на Гольвега. — Со своим адъютантом, — добавил он, увидев, что в приемную, опережая Штубера, вошел Розданов.

— И что они предлагают, что хотят? — сдержанно спросил Хорти-младший.

— Вести переговоры. По-моему, боевые парни. Таких я взял бы на любое из своих судов, и прямо в капитаны, — он говорил все это по-немецки, дабы майор и его адъютант могли слышать, как он лестно отзывается о них.

— Если в капитаны ты берешь самых лучших, — суховато пошутил Хорти, — то откуда среди них столько пьяниц и отпетых негодяев?

— Это моряки, Николас, моряки — только-то и всего! И я говорю это сыну адмирала?!

— Вы действительно из штаба Тито? — переключил Николас свое внимание на майора и его адъютанта, не садясь при этом и не предлагая садиться всем остальным.

— Если вы настроены на серьезные переговоры, то да, — схитрил Дравич, избегая излишних заверений.

— Только на серьезные. Но сначала хотел бы выяснить ваши полномочия. Если вы представляете не самого командующего армией Тито, а всего лишь одну из группировок югославских партизан, тогда нам не стоит терять времени.

— У коммунистов группировок не бывает, — обронил Борнемисца. — Бывают у них только Сибирь и колхозы, — он явно отыгрывался за ту бестактность, которая была проявлена по отношению к нему посланцами вождя.

— Полномочия у нас самые широкие, — сверкнул безукоризненно белыми зубами красавец Гольвег. — Они даны лично Тито. Мы хотели бы надеяться, что Венгрия и Югославия, как две добрых соседки, будут решать свою послевоенную судьбу вместе. Таково мнение всего генералитета Народно-Освободительной армии Тито.

— Уже послевоенную? Но мы еще не отвоевались. Самое время подумать о том, как нам вместе выходить из этой войны.

— Будем считать, что исход ее уже предрешен, — уверенно демонстрировал свой сербо-немецкий диалект майор Дравич.

— Хотелось бы так и считать, — заметил судовладелец. Роль слушателя в этих переговорах его явно не устраивала.

— Почему вы решили идти на контакт именно со мной? — спросил Николас.

В приемной послышался какой-то шум. Борнемисца взглянул на дверь, но, заинтересовавшись разговором, не решился выглянуть, дабы не упустить самого важного.

— Потому что сразу после войны, то есть после поражения Венгрии, — я это хотел сказать, у вашего отца, регента Хорти, возникнут серьезные осложнения. И не только в отношениях с оппозицией и силами Сопротивления, но и с правительствами стран-победительниц. Захотят ли руководители США, Великобритании, Франции иметь дело с союзником Гитлера? Захочет ли сам венгерский народ терпеть «клику Хорти», как теперь называют ваше правительство в своих листовках венгерские антифашисты?

— «Комис-сар! Настоящий комиссар, — оценил Розданов старания Гольвега. — Переигрывает, конечно… Зато как мастерски ведет свою роль!»

Худощавое, аристократическое лицо Николаса заметно побледнело. Если бы такое осмелился сказать кто-либо из венгров, это, возможно, были бы последние членораздельно произнесенные им слова. Но перед ним стоял югослав. И говорил он то, о чем готов был сказать сам Тито. Причем говорил в общем-то правду. Но все же Николас не удержался, чтобы не напомнить майору:

— Союзниками Германии мы были постольку, поскольку вели общую борьбу против коммунистов.

— Приятно слышать, — рассмеялся доселе молчавший «адъютант» Розданов.

— Ах, да, — смутился Николас. — Я забыл, что… Забыл, кого вы представляете.

— Не обольщайтесь, — добивал его Гольвег. — Для американцев это тоже будет очень слабым аргументом. Разве что русские вас поймут, да их новые союзники — румыны и чехи.

— Осложнения, конечно, будут, — окончательно помрачнел Николас, болезненно ощутив безысходность политической западни. — В этом меня и убеждать не нужно.

— Но замечу, что лично вы, господин Хорти, не несете прямой ответственности за… — старательно подыскивал нужное слово Гольвег. Все это время он безбожно коверкал германский, дублируя германские слова сербскими, и даже переспрашивая, правильно ли он произносит то или иное слово. Понимают ли его собеседники. — …за все проделки. Нет, простите, за все деяния — так будет точнее — не правда ли? — регента Хорти.

— Вы правы: так точнее, — еще отчетливее побледнел Николас Хорти, которому крайне непривычно было выслушивать любые суждения по поводу «проделок-деяний» своего отца.

— Тем более что, как стало известно из надежных источников, вы далеко не во всем разделяете взгляды адмирала?

— И это очень важно, — оживился Николас. — Я просил бы вас постоянно подчеркивать эту сентенцию. В штабе Тито, да и в правительствах других стран, должны помнить о моих расхождениях с отцом в оценке многих процессов и явлений внутренней жизни, а также в политике. Когда обязанности регента будут возложены на меня, я постараюсь во многих аспектах находить свой собственный путь и свое собственное решение.

«Если так пойдет и дальше, этот провинциальный мерзавец сам возглавит трибунал, который будет судить его отца, — все еще вежливо улыбался Розданов. — И сам же казнит его. Да и трон венгерский он принялся выторговывать уже сейчас».

— Однако я сторонник преемственности традиций венгерской короны… — неожиданно завершил Хорти-младший.

Он хотел добавить еще что-то, но усилившийся шум в приемной заставил его запнуться на полуслове. Борнемисца тотчас же направился к выходу. Но прежде чем он преодолел расстояние от стола до выхода, двери распахнулись, и в кабинет один за другим ворвались четверо рослых крепких парней с пистолетами в руках. Последний из них втолкнул перед собой секретаршу.

36

Испуганно тараща глаза, Эльжбетта яростно мотала головой и топала ногами, требуя таким образом освободить от кляпа и наручников, сковавших за спиной ее руки.

— Придется потерпеть, синьора, — извинился перед ней Штубер, в мгновение ока, словно факир, одевая наручники на оцепеневшего Николаса. — Время такое: молчание равноценно жизни.

Пока они объяснялись, Гольвег успел так же незаметно «окольцевать» Борнемисцу, а еще через мгновение во рту у него тоже оказался заранее заготовленный кляп.

— Так вы — германцы?!

— Причем полноценные, — заверил его Штубер.

— И вы, майор, — тоже?! — возмущенно сфальцетил Николас. — Вы не югославы?!

Похоже, что сам обман возмутил его больше, нежели то обстоятельство, что он оказался арестованным.

— Могли бы и догадаться, — оскалился Гольвег. — Посланники Тито ведут переговоры в другом месте. С более достойными людьми. И не в конторах промышленников.

— Но вы находитесь в столице независимого государства! Я требую связать меня с резиденцией регента.

— Здравая мысль, — заметил Штубер. — Однако подробнее на эту тему мы поговорим позднее. И не здесь.

— Интересно, как вы собираетесь вывести нас отсюда? — Николаус плечом оттолкнул Розданова и попытался прорваться к выходу, но Штубер захватил его за волосы и ударом в подколенный изгиб заставил опуститься на колени.

— В ваших интересах, милейший, чтобы мы тихо и спокойно вывели вас отсюда. В противном случае нам придется избавиться и от вас, и от вашего друга, и выбираться отсюда самим. Но избавиться навсегда.

Ответить Хорти не дали. Заранее заготовленный кляп заставил его остаться при своем мнении.

— Так что, действительно здание оцеплено? — встревоженно поинтересовался Гольвег, бросаясь к окну. Оно выходило к Дунаю, и он не мог видеть того, что происходило на площади. Но и с этой стороны уже вырисовывалось довольно плотное оцепление.

— Намертво, — с непонятным Гольвегу спокойствием заверил его Штубер.

— Тогда существует только один способ выбраться отсюда — заставить Хорти, чтобы он приказал командиру увести своих гвардейцев.

— Уверен, что он согласится, жизнь дороже, — процедил барон.

— Или же провести его через строй под стволами пистолетов. Как заложника. Вряд ли кто-либо из солдат осмелится рисковать его жизнью, — выдвинул свой план Ланцирг, упираясь стволом пистолета в плечо Николаса, который стоял теперь лицом к стене, между Борнемисцей и Эльжбеттой.

— Возможно, Скорцени попытается прорваться сюда? — с надеждой молвил Гольвег.

— Тогда завяжется настоящий бой, — усомнился Штубер.

Еще несколько томительных минут они метались по кабинету, выглядывали в коридор, осматривали местность из окон. Казалось, иного выхода нет: пленников нужно убивать, или же, не выполнив задания, оставлять. Но приказа убивать не было. Николас нужен был Скорцени прежде всего для того, чтобы воздействовать на Хорти-старшего. Его придержат на тот случай, если попытка осуществить переворот в Венгрии кончится неудачей.

— Ковры! — вдруг осенило Штубера в ту минуту, когда искать какие-либо варианты уже, казалось, не имело смысла. — Хорти и этого борова — в ковры! Попытаемся пробиться с ними к машине. Пока гвардейцы разберутся, что к чему, пока…

— С коврами прорваться не сможем, — возразил Ланцирг. — Они только скуют нас.

— Тогда что вы предлагаете?

— Провести их через солдатские заслоны под дулами пистолетов.

— Нас перестреляют или поднимут на штыки. Все, рассуждать уже некогда! Действуем! Это приказ!

Не желая больше терять времени, Штубер рванул к себе напольный ковер и сбил на него Борнемисцу. Два других агента сразу же принялись помогать ему.

Как только оба пленника были упакованы, Штубер набрал условленный номер телефона. Трубку поднял адъютант Скорцени гауптштурмфюрер Родль. Он находился в доме напротив и с трубкой в руке мог наблюдать из окна за тем, что происходит возле здания судоходной компании.

— Мы оцеплены, Родль.

— Доктор Вольф видит это. Он решает, как вас спасти.

— Слишком неторопливо он это делает, а время уходит. Учтите, что на вооружении у нас только пистолеты.

— Не паникуйте. Гости готовы?

— У них все в порядке.

— Как намерены доставлять их к машинам?

— Будем выносить в коврах.

— Что?!

— В свернутых коврах. Люди в штатском выносят ковры. Для чистки, — неуклюже попытался объяснить ему ситуацию гауптштурмфюрер. — Не вижу в этом ничего удивительного.

— А что, это ход! — неожиданно поддержал его Родль. — Только бы обошлось без нервных.

— Следите за входной дверью. Выносим два скатанных ковра. Подгоните машину и будьте готовы прикрыть нас. Выходим через десять минут.

Штубер взглянул на Эльжбетту. Она сидела на полу, привалившись спиной к боковинке огромного письменного стола Борнемисцы и с ужасом смотрела на свернутые перед ней ковры, ожидая, что точно так же закатают сейчас и ее.

— Ты будешь сидеть на этом же месте и ждать, когда тебя освободят. Не вздумай подниматься и выходить. Поняла?

Эльжбетта что-то промычала в ответ и еще больше съежилась.

— Прекрасная вы женщина, но, пардон, не время…

— А может, и ее прихватим с собой? — осклабился Розданов. — Жаль бросать такое добро.

— Спишите это, поручик, на неминуемые боевые потери.

— Мы готовы прикрыть вас, — возник в трубке знакомый рокочущий бас Скорцени. — Грузовик будет ждать чуть правее от входа. Попытаемся отвлечь охрану.

— Лучше подгоняйте его к черному ходу, со стороны Дуная. Прорываться будем через него. Там охрана слабее.

— К тому же логичнее, что служащие выносят ковры через черный ход, — поддержал этот замысел Скорцени.

— Попытаемся обойтись без пальбы.

— Действуйте, Штубер, действуйте! Но помните: я не пастор, покойников не отпеваю. Ваш трофей нужен в живом виде.

— Извините, Скорцени, тут уж как получится, — стал заверять его Штубер.

37

Ковры с «начинкой» оказались тяжелыми. Каждый из них взвалили на плечи по три человека.

Свободным остался только Штубер. Он-то и должен был прикрывать их отход. Впрочем, носильщики тоже приготовили лежащие в карманах пальто «вальтеры».

Спустившись к черному входу, гауптштурмфюрер выглянул в окошечко-бойницу. Машина уже была на месте. Она находилась метрах в двадцати. Один из агентов, стоя у кабины, что-то объяснял офицеру-гвардейцу. Тот понимающе кивал. Еще двое солдат курили чуть в стороне от машины. Их пасли трое в штатском, стоящие у «пежо». Среди них Штубер легко узнал могучую фигуру Скорцени. Не сомневался он и в том, что еще несколько эсэсовцев залегло в кузове грузовика. Естественно, в штатском.

— Приготовились, — негромко скомандовал Штубер, открывая дверь. — Только спокойно. Служащие выносят ковры, чтобы отвезти их в чистку. Не нервничать, не бежать. И не пытайтесь один из ковров уронить. Пошли.

Выход получился неудачным. Словно плохо обученные артисты массовки, они вышли, неуклюже горбясь, шагали не в ногу, а главное, слишком торопились.

Не договорившись, какая из троек выходит первой, бригады носильщиков умудрились столкнуться прямо за дверью, и Ланцирг в самом деле чуть не уронил тот конец ковра, к которому, прикрытая тряпкой, подходила голова Николаса.

Застыв в тех позах, в каких застало их появление процессии, гвардейцы с явным безразличием проследили, как рабочие донесли и неумело погрузили в кузов первый сверток. Они уже были предупреждены, что машина прибыла за коврами, поэтому сама процессия особого недоумения не вызывала. Тем не менее что-то насторожило их в нервозной поспешности второй группы. А когда, не слишком туго спеленатый, Николаус рванулся всем телом и чуть не вырвал свой кокон из рук диверсантов, один из венгров вдруг закричал:

— Там человек! Они несут человека! — Он хотел добавить еще что-то, но в это время Штубер наградил его за бдительность выстрелом из бесшумного пистолета. Упустив карабин, гвардеец рухнул на мостовую.

Поднырнув под сверток, чтобы помочь товарищам, Штубер ранил другого охранника, швырнул гранату в появившуюся из-за угла группку гвардейцев и, толкнув ковер в кузов, метнулся к приближающемуся мотоциклу.

— Не стрелять, там Хорти! — во всю мощь своей глотки крикнул Скорцени по-венгерски. — Мы арестовали Хорти![98]

Это предупреждение явно предназначалось охране Николаса. А для большей убедительности он швырнул в отступивших к черному ходу гвардейцев русскую лимонку.

Вслед за ней полетело еще две или три гранаты. Ожили доселе скрывавшиеся в кузове грузовика автоматчики. Отстреливаясь, группы Штубера и Скорцени отходили к машинам и подъезжающим мотоциклам. А в это время, отвлекая огонь на себя, уже вступали в бой переодетые в штатское коммандос из взвода эсэсовцев-парашютистов.

Штубер ухватился за сиденье мотоцикла, в коляске которого сидел Розданов, однако пуля настигла его в тот момент, когда он закинул ногу, чтобы садиться.

— Стоять! — рявкнул Розданов водителю и, буквально выбросившись из коляски, подхватил неудачника-диверсанта под руки.

Так и не поняв, что там происходит у него за спиной, мотоциклист прибавил газ и, наполняя площадь ревом мощного мотора, понесся к ближайшему переулку. Но к тому времени Розданову все же удалось протащить полтуловища Штубера между собой и водителем и вывезти гауптштурмфюрера из-под обстрела, хотя он продолжал утюжить синевато-сиреневый булыжник старинной площади носками развороченных ботинок.

Уже в переулке, на первом же повороте, выстрелами вверх их пытался задержать армейский патруль.

— Не стрелять! Там партизаны! Партизаны! — наконец пришел в себя Штубер. Рана была пустяковая: в ногу, царапина. — Мы — германцы! Из гестапо! Не стрелять!

Засмотревшись на патрульных, водитель-мотоциклист, который увозил Розданова и Штубера, чуть не врезался в вынырнувший из ближайшего двора черный «остин», из которого, еще не успев толком затормозить, выскочила облаченная в эсэсовский мундир Лилия Фройнштаг.

— Где Скорцени?! — крикнула она.

— Какого черта?! — прорычал Штубер. — Прикрой нас машиной.

— Я спрашиваю, что со Скорцени?

— Да жив он, жив!

— Пусть только окажется, что вы где-то там оставили его!.. — пригрозила Фройнштаг.

— Ты смотри, точно: партизаны немцев распотрошили! — не скрывая своего злорадства, проговорил рослый солдат с ярко выраженными азиатскими чертами лица. Очевидно, из степных венгерских пастухов-печенегов.

И ни один из патрульных так и не заторопился к набережной Дуная, откуда все еще доносилась стрельба.

Докуривая, венгры молча проследили, как Розданов, мотоциклисты и рыжая пигалица в черном мундире поспешно грузят раненого в «остин». И так и не успели расслышать взрыв лимонки, которую, высунувшись из машины, метнула в них Фройнштаг. Идя на задание, «коршуны Фриденталя» уже давно предпочитали вооружаться маленькими русскими гранатами-лимонками. Это были своеобразные визитки «фридентальцев».

Иное дело, что швырнула ее Лилия скорее из привычки не оставлять свидетелей, нежели из крайней необходимости.

38

— Кажется, здесь, — попросил Гольвег остановить машину у старинного двухэтажного особняка, где-то неподалеку от Восточного вокзала.

— Точно здесь, не ошибаетесь? — неуверенно спросил барон фон Штубер, припарковывая машину у театральной тумбы.

— Это уже вопрос не ко мне, — локтем толкнул Гольвег в бок сидевшего рядом с ним венгра. — Ты что, Олт, решил, что это мы с бароном будем твоими проводниками? Это и есть дом генерала Харди, являющегося флигель-адъютантом Хорти?

— Точно, здесь, — всполошился Олт Тибор. — Черт, задумался. — Штубер уже успел погасить фары, и Олт, чуть приоткрыв дверцу, всматривался в очертания ничем, кроме миражного сияния полуугасшей луны, не освещенного фасада. — Да, по-моему, это его пристанище.

— Если перепутаешь, пять лет будешь изображать в концлагере генерала Харди, флигель-адъютанта Миклоша Хорти. И ни один сумасшедший дом тебя не примет.

— Тут уж вы, конечно, постараетесь, — невозмутимо признал Олт.

— Все запомнил? Чин у него — генерал-лейтенант.

— Генерал-лейтенант Харди.

— Был им. До этой ночи.

Мимо них проехал «остин», в котором сидели Скорцени, Родль и Ланцирг. Свернув в сторону площади Кальвина, машина остановилась. Несколько минут спустя в их сторону направились две четко вырисовывающиеся на лунном фоне фигуры. Почти интуитивно Штубер определил: Скорцени и его адъютант Родль.

Ланцирг, судя по всему, остался у машины, чтобы, в случае необходимости, прикрыть их отход. Хотя сбоя не должно быть. Вроде бы не должно. Все продумано. Разработаны все варианты.

Тем не менее в квартале от дома Коломана Харди штурмбаннфюрер оставил еще две машины, в каждой из которых сидели по четыре «коршуна Фриденталя». Так, на всякий случай.

— Чего ждем? — нервно поинтересовался Олт.

— Озарения, Олт, озарения. Не забывай, что тебе приходится иметь дело с германцами, с их точностью, обстоятельностью и почти идиотским педантизмом.

— Это уж точно: идиотским педантизмом, — едва слышно рассмеялся Розданов. Штубер нравился ему все больше и больше. Даже своим, откровенным цинизмом, приправленным, грубоватостью и откровенностью.

— Вы невнимательны, поручик. Я сказал «почти идиотским», — благодушно уточнил барон фон Штубер. — Ну что, коммандос, все детали нашего визита вам известны, будем приступать. Что-то не вижу никакой охраны.

— Наружной охраны у генерал-лейтенанта нет, — напомнил о себе Олт. — Я вам об этом сообщал.

— Это раньше не было, а сейчас, после похищения Николауса Хорти, могла появиться, — предположил Гольвег.

— Обходиться в такое смутное время без охраны? — усомнился поручик Розданов. Может, и внутренней охраны у генерала тоже не обнаружится? Завидная беспечность.

— Именно за нее мы, венгры, вечно расплачиваемся, — с грустью молвил Олт Тибор. — Причем так было во все века.

— До сих пор это относилось только к русским, — заметил Штубер, повернувшись лицом к Розданову. — Или, может, я не прав?

— Провинциальные мерзавцы, — проворчал тот в ответ. Уточнять, к кому это относится: к русским, венграм — не было никакого смысла. Штубер все больше склонялся к мысли, что, по глубокому убеждению поручика белой гвардии Розданова, к разряду провинциальных мерзавцев относится все человечество. Тем не менее, он не отказал себе в удовольствии заметить:

— Каждый раз, когда вы произносите свою, теперь уже горячо любимую всеми курсантами замка Фриденталь, фразу «провинциальные мерзавцы», мне кажется, что это относится прежде всего ко мне. Опасно, господин поручик.

— Весь мир, скажу я вам, барон, — это всего лишь великое скопище провинциальных мерзавцев, — думал о чем-то своем Розданов.

Скорцени и Родль — теперь Штубер уже не сомневался, что это были они, — подошли к дому и остановились под полуоголенной кроной дерева.

Самое время. Те двое готовы. Первой должна была войти тройка Штубера.

— Давай, Олт. Выходи. В бой! Хойра мадьярок![99]

— Да этого-то мы возьмем, — процедил Тибор, открывая дверцу и выбираясь из машины. — Куда сложнее будет с регентом Хорти.

39

Олт Тибор был одним из тех, кто основывал партию «Скрещенные стрелы», зарождая в Венгрии нилашистское движение нацистов. Одно время он даже рассматривался как серьезный соперник Ференца Салаши. Достойный соперник. Во всяком случае, Салаши явно не мог сравниться с ним в храбрости и отчаянности. Организатор из Олта тоже мог бы получиться. Да и вообще, из этого всесторонне одаренного человека мог бы получиться кто угодно. Кроме… политика.

Буйный характер Олта, его солдафонская прямолинейность, которая часто увенчивалась приступами яростной жестокости, очень скоро оттолкнула от него большинство соратников. Даже тех, кто в общем-то безоговорочно принимал его идею Великой Угрофинии: от Трансданубии[100] до Волги, от Скандинавии до Дона; и видел в нем вождя, достойного многих воинственных князей-угров.

Участвуя буквально во всех акциях нилашистов, Тибор действительно успел добыть себе славу храброго и крайне твердого человека, но из руководителя постепенно превращался в заурядного боевика, который со временем начал мешать и хортистам, и нилашистам. Правда, при этом он все больше нравился… гестапо!

В конце концов случилось то, что должно было случиться: в одно туманное утро Олта Тибора арестовала венгерская полиция. Ему инкриминировали убийство с изнасилованием и ограблением. Всего-навсего. При этом, как назло, все оказалось на месте: труп, свидетели, недопитое вино и пьяный преступник, который так и не смог сколько-нибудь членораздельно объяснить, каким образом он оказался в чужой комнате, рядом с молоденькой, симпатичной, но уже растерзанной евреечкой.

Правда, дело его огласке до поры до времени не предавали. Допросы вел молчаливый следователь, который, так и не доведя следствие до суда, вдруг был переведен в Дебрецен, в провинцию, и сразу же исчез. А за натерпевшегося страха Олта неожиданно взялось СД. Из обычной камеры для уголовников его перевели в камеру-одиночку, опекаемую гестапо, и им занялся следователь-немец из службы безопасности.

На первом же допросе Олт почувствовал, что еще не все потеряно, что он может быть спасен. Явным признаком стало то, что, как оказалось, судьба еврейки следователя интересовала куда меньше, чем раздоры и партийные секреты нилашистов, их связи, конспиративные квартиры и, понятное дело, источники финансирования. Но особенно следователь занялся исследованием взглядов на будущее Венгрии некоторых ведущих руководителей партии.

Германец этот был вежливым и неутомимым. Он спрашивал и спрашивал. Ничего при этом не записывая, не уточняя и не ставя под сомнение, а главное, не требуя от Олта никаких письменных показаний. И Тибор рассказывал. С упоением, взахлеб. Он попросту не мог не рассказывать, таким прекрасным слушателем оказался этот странный германец с исполосованной шрамами щекой. Так уважительно он относился к каждой мысли и каждому выводу арестованного.

Лишь со временем Тибор узнал, что этим «следователем на три дня» оказался сам Скорцени, один вид которого вызывает теперь у доселе неустрашимого Олта Тибора какой-то подсознательный животный страх. Хотя никаких оснований для этого вроде бы не было. Скорцени вел себя на удивление деликатно.

Единственное, что его раздражало, — что Олт упорно пытался подвести его к мысли, будто на самом деле он эту девушку не насиловал и не убивал, потому что все это было подстроено. Штурмбаннфюрер, ясное дело, и пальцем не пошевелил, чтобы изобличить Олта, степень вины подследственного его просто не интересовала. Но точно так же Скорцени не интересовали любые доказательства невиновности Тибора.

Когда все допросы были завершены, он вдруг дал Олту возможность ознакомиться с заведенным на него полицией и СД делом по поводу убийства еврейки, а затем плеснул на папку остатки коньяку из своей рюмки, поджег и швырнул в камин.

— Ты ж подумаешь: парень убил еврейку! — задумчиво проговорил он, глядя на комок пылающих бумаг. — Ну, убил, убил… еврейку. Так что ж теперь? Свой, надежный парень, почти земляк, австриец по отцу. Да я был бы последней свиньей, если бы отдал его в руки палачам или на много лет засадил за решетку. Неужели нам самим не нужны такие парни?

— Значит, моего «дела» больше не существует?! — готов был упасть перед ним на колени Олт. Он никогда не исключал, что карьера его может окончиться плачевно. Однако не таким же образом! Не в роли убийцы-насильника.

— Вы имеете в виду «дела» об убийстве еврейки? Конечно, нет! — улыбнулся Скорцени. — Полюбуйтесь, как прекрасно оно пылает.

— И все? Я свободен? Теперь будут искать настоящего убийцу?

— Неужели вас все еще волнуют такие мелочи, Олт?

— Вы считаете все это: обвинения, допросы, камера — мелочами?!

— С делом об убийстве еврейки кончено — и все тут. Осталось, правда, это «дело», — похлопал Скорцени рукой по другой папке, на которую Тибор просто не обращал внимания.

— Это? — опешил Олт. — А что это такое?

— Тоже «дело». Точнее, досье. С нашими откровенными беседами о партии «Скрещенные стрелы», о Салаши, о его любовнице баронессе Юлише… Да не волнуйтесь вы, в венгерскую полицию эта папка не попадет.

— Тогда зачем его было заводить?

— На таких людей, как вы, Олт, «дела» заводят только для того, чтобы потом как-нибудь, на досуге, демонстративно сливать их. Но согласитесь, что эту папку бросать в огонь рано.

— И куда, в таком случае, в чьи руки оно попадет?

— В мой личный архив. Только в мой личный архив! Отныне вы — мой друг. Признаюсь вам в одной своей слабости: время от времени я перечитываю такие расшифровки бесед со своими друзьями, чтобы вспомнить приятные минуты, проведенные вместе. А когда уж очень тоскливо, включаю сами записи.

Скорцени нажал на невидимую Олту кнопку и, откинувшись в кресле, две-три минуты наслаждался исповедью своего подопечного. При этом голос арестованного долетал откуда-то из недр стола. Словно это вдруг обрели дар речи все те «дела», которые до сих пор безмолвно истлевали на полках отдела диверсий Главного управления имперской безопасности.

— Господи, зачем же вы все это записали?! — воскликнул Тибор Олт, поразив Скорцени своей унизительной наивностью. — Я ведь не думал… Мне казалось, что это обычная откровенная беседа…

— И я так считаю. Так оно есть на самом деле. Обычный откровенный разговор, — продолжал «дожимать» его штурмбаннфюрер. — Что может быть успокоительнее голоса милого твоей душе человека?

Штуберу посчастливилось присутствовать при этом «гипнотическом сеансе», как любил называть вербовку сам Скорцени. Он видел, как смертельно побледнел Олт Тибор, узнав о другой, «совершенно безобидной» папке и услышав свой голос. Но Скорцени это не трогало.

— Ладно, Олт, с объяснениями и сантиментами покончено, — неожиданно резко проговорил он, упираясь огромными ладонями в краешек стола и пронизывая венгра презрительно-ненавидящим взглядом. — Поэтому — к сути. Отныне ты будешь работать на гестапо и службу безопасности Германии, — только теперь наполнил штурмбаннфюрер третью, доселе пустовавшую, рюмку, предназначенную для Тибора.

— Значит, все это: изнасилование, убийство, следствие в полиции, следует рассматривать лишь как элементы вербовки?

— Работа у тебя будет на зависть чистая, — не обращал внимания на его эмоции Скорцени.

— То есть вы предлагаете мне работу?

— Нам нужно знать решительно все о том, что происходит в высшем эшелоне нилашистов. Знать привычки ваших партайгеноссе, их приверженности и слабости, взгляды, адреса их секретных квартир и места проживания любовниц…

По мере того как Скорцени расширял круг агентурных обязанностей Олта, лицо его все более озарялось какой-то внутренней умиротворенностью. Собственно, ничего страшного не происходило: от него требовали того, чем он, собственно, всю свою жизнь занимался: шпионить, доносить и снова шпионить…

— Это благодаря вашим просвещенным сведениям и умозаключениям мы сможем определять, кого из ваших боссов нам поддерживать, а кого вовремя убрать. Отныне вы — великий человек, Олт Тибор, — Скорцени выдержал паузу, опустошил рюмку, снова наполнил ее и… выплеснул содержимое в огонь. Словно совершал таинственный ритуал посвящения Олта Тибора в агенты. — Так на чем я остановился, Штубер?

— Вам, штурмбаннфюрер, лучше не повторять этих страшных слов.

— И все же?

— Вы утверждали, что отныне Олт Тибор становится вершителем венгерских судеб.

— И продолжаю утверждать это, Штубер. Пусть кто-то попытается усомниться в этом! Не тушуйтесь, Олт, отныне от вас зависит судьба Венгрии, судьбы многих ее политических деятелей, а в конечном итоге и судьба Центральной Европы.

— И вы… будете хоть как-то оплачивать мои услуги?

— Кличка твоя отныне Свирепый, — перешел Скорцени на «ты», опять не расслышав заданного Тибором вопроса. Банального денежного вопроса, явно не достойного величия этого человека. — Дел у тебя окажется не так уж и много. Но преданным будешь, как пес. И пока ты будешь преданным, можешь хоть через день насиловать и отправлять на тот свет самых красивых евреек Будапешта и его окраин. А? Самых красивых! Кому еще в этом мире позволено такое? Да никому! А ты все время толкуешь о каких-то деньгах, о плате.

— Ну, это я к тому, что расходы…

— Конечно, насиловать тоже нужно без особой огласки. Кому она, огласка, вообще нужна в таком деле? А если без огласки, то всем известно: простит гестапо, значит, простит и Бог. Но как только вздумаешь предать, решишь, что Великая Венгрия нечто большее, нежели Великая Германия… С тобой поступят точно так же, как ты — с этой несчастной. Тебя, — наклонился он к Олту, — растерзают так же, как ты растерзал свою евреечку. Не забыв, к тому же, изнасиловать. Об этом тоже позаботятся.

— Но клянусь матерью: я не насиловал и не убивал ее!

— Часовой, увести!

Штубер знал, что Скорцени специально пригласил его на этот урок вербовки. Он был недоволен тем, как медленно обрастает Штубер нужными людьми. Особенно его удивляла возня с Беркутом. Вся эта история с русским лейтенантом вообще была выше его понимания. Кроме того, он считал, что Штуберу, как человеку, которому придется работать с Олтом-Свирепым, положено знать всю подоплеку его вербовки. Это поможет находить ключ к азиатской натуре Тибора. И гауптштурмфюрер был согласен с ним.

Когда Олта увели, он сказал Скорцени:

— Здорово вы его завязали с этой жидовочкой, штурмбаннфюрер. Вроде бы старо как мир: пьянка, жертва на похмелье… А как подействовало! Этот тип, очевидно, до сих пор содрогается, вспоминая, как…

Скорцени немного замешкался. Наверно, решал: посвящать Штубера в последнюю тайну этого дела или все же не стоит?

— Видите ли, старина… Многие действительно считают, что спектакль с убитой девицей организовало СД или гестапо и что вся эта возня с Олтом Тибором задумана и спланирована мною.

— Собственно, я тоже так считаю, — не стал скрывать барон фон Штубер. — А что, разве?..

— На самом же деле все намного интереснее. Оказывается, таким способом его пытались убрать с дороги сами нилашисты.

— Это уже любопытно.

— Сценарий, правда, банальный. Но режиссура-то, режиссура осуществлена профессионалом. Все гладенько, все учли. Все, кроме Тибора Олта, чистенькие. Но, как видите, нам удалось вырвать его из рук венгерского правосудия, потому что высший суд в этом мире — это суд СД.

— Но зачем же нилашистам понадобилось все так усложнять? Можно было просто убрать Олта. Ведь теперь выяснится, что нилашисты просчитались, а значит, Тибор Олт спасен и по-прежнему опасен.

— Причем опасен как никогда раньше, — охотно согласился Скорцени, самодовольно ухмыльнувшись. — И в этом они действительно просчитались.

— Тогда в чем дело?

— Им понадобился политический труп, барон, именно политический, а не труп мученика за идею. Святомученики им совершенно не нужны, в наше время они уже не в моде. Это мы с вами — простые, загрубевшие вояки, Штубер. У политиков все более остервенело. Кому-то он здорово мешал. Подозреваю, что самому Салаши. Или кому-то из тех, кто претендует хотя бы на вторую-третью роль в «Скрещенных стрелах». Под его дудку все и закружилось. Я же на него случайно наткнулся. Нужен был человек, знающий политическую кухню нилашистов, их лица, биографии, привязанности, а значит, и слабости будущих вождей угро-рейха. Так что Тибора мне сам Бог послал. Естественно, с помощью осведомителя гестапо в венгерской полиции.

— Выходит, вы готовились к действиям в Будапеште задолго до того, как появилось решение фюрера направить вас сюда?

— Я могу назвать как минимум 10 столиц, в которых уже взрыхливаю почву так, словно через месяц понадобится совершать там перевороты. До тех пор, пока интересы Германии в них представляют «бухгалтеры» типа Везенмайера, фюрер рано или поздно вынужден будет бросать туда «коршунов Фриденталя». И кому тогда нужны наши отговорки: «не готовы», «не знали», «нужно как следует изучить ситуацию в стране, расконсервировать агентуру»?

Концовка этой истории в самом деле поразила Штубера. Выяснилось, что в связи с переворотом в Будапеште, Олт действительно ниспослан Скорцени если уж не Богом, то по крайней мере сатаной.

Сегодня днем, снова увидев его, Штубер сразу же поинтересовался у штурмбаннфюрера:

— Теперь-то нилашисты его не трогают?

— Там ведь тоже не самоубийцы. К тому же мы преподнесли им Тибора как спасенного мученика за дело их партии, который едва не стал жертвой происков ее политических противников. Не уточняя, кто конкретно имеется в виду. И они проглотили этого червячка, считая, что «дело» Олта оказалось очень кстати: глупое СД, в паре с гестапо, действительно преподнесло им подарок в виде партийного мученика. Ну а дальше они уж сами переговорили кое с кем в полиции, предупредили кое-кого из журналистов. Олту же приказали в политику впредь не соваться.

40

…Однако хватит воспоминаний. Судя по всему, Олт отрабатывает свое спасение честно. Штубер даже всерьез подумывал над тем, как бы включить его в свою группу «Рыцарей рейха». Таким хладнокровным и жестоким работенка у него всегда найдется.

— Здесь капитан Юхас, — негромко ответил Олт на вопрос, прозвучавший из-за двери. — Мне нужен командующий Венгерской Дунайской флотилией, флигель-адъютант Коломан Харди, — заученно отрапортовал он.

Прильнувшие к стене по обе стороны от двери Штубер и Родль затаили дыхание.

Томительно тянулись секунды.

Олт оставался спокойным и самонадеянно смотрел прямо в глазок. Он был в форме офицера лейб-гвардии, внешне даже немного похож на того самого капитана Юхаса, под именем которого явился сюда. В СД научились планировать детали операции, учитывая при этом каждую мелочь.

— Кто там?! — раздался, наконец, властный, слегка сипловатый голос самого Харди. — Что вам угодно?

— Господин генерал-лейтенант! Мне приказано срочно вручить вам сообщение господина регента. Это очень срочно.

— Но ведь существует телефон!

— Приказано вручить лично! Телефон есть телефон.

Еще несколько мгновений Харди осматривал стоящего перед глазком офицера. Он помнил, как исчез сын регента Хорти. Не случилось бы то же самое и с ним. Но, с другой стороны, посыльные у него бывали уже не раз. Ничто в появлении Юхаса не вызывало подозрения. Все вроде бы логично. Флигель-адъютант мог понадобиться Хорти в любое время. К тому же существуют дела, в которых совершенно нельзя полагаться на телефон.

Общаться с капитаном через дверную щель генерал счел неудобным. Открыл. И тотчас же оказался в коридоре. Форма одежды у него была явно не генеральская: в одном халате и в комнатных тапочках.

Оглушив его адъютанта, коммандос скрутили самого Харди и, заткнув рот кляпом, мигом доставили его к подъехавшему прямо к подъезду «остину».

— Кто вы такие? — каким-то чудом сумел избавиться от кляпа Харди. — Что вам от меня нужно?

— Хойра мадьярок! — насмешливо подбодрил генерала Штубер, швыряя его в машину. — Хойра, хойра!

— Мы не нарушили ваш семейный отдых, господин командующий Дунайской флотилией? — повернулся к нему лицом Скорцени, спокойно восседавший рядом с водителем.

— Так это вы? — мгновенно узнал его Харди. — Штурмбаннфюрер, или как вас там, Скорцени?

— Оказывается, в этой стране мне нет нужды прибегать к помощи визиток.

— Я знал, что вы в Будапеште и что скрываетесь под именем доктора Вольфа. С вашим появлением гестапо сразу же активизировалось, СД — тоже.

— Откуда сведения, если не секрет?

— Моя разведка давно следит за вами, — напыщенно сообщил командующий.

— О, да у вас есть даже своя разведка? Кто бы мог поверить в это? Теперь весь Дунай под вашим неусыпным оком?

— Не надо иронизировать, — проворчал генерал. Скорцени отдал ему должное: он все еще не терял присутствия духа.

— Какая уж тут ирония? При одном упоминании о вашей разведке англичане со своей «Сикрет интеллидженс сервис» умирают от зависти, — насмешливо резюмировал штурмбаннфюрер. — Не говоря уже о русских.

— У нас действительно неплохо поставлена разведка, которой занимается 2-й отдел Генштаба. И в некоторых соседних странах, в которых у нас есть свои интересы, деятельность нашей разведки налажена очень хорошо.

— Как, например, в Румынии, Словакии и в Украине, где вы создали целую сеть из представителей этнических венгров. Однако позволю себе заметить, что эта сеть, несмотря на то что она насчитывает немалое количество агентов, малоэффективна, поскольку сосредоточена в районах обитания самих венгров и ограничивает свою деятельность пробуждением провенгерского духа у лиц, у которых дух этот никогда не угасал.

Генерал томительно помолчал, чтобы в конце этого молчания все же признать:

— Отчасти ваша критика справедлива. Скажу больше, до сих пор никто не оценивал работу нашей разведки именно под таким углом зрения.

— Вот видите, — заключил Скорцени, — кое-какая польза от нашей встречи уже просматривается. Однако не здесь же, посреди ночной улицы, обсуждать эти вопросы. Трогай, водитель.

— Но лично меня интересует сейчас не достоинство нашей разведки, а вопрос: почему вы схватили меня? По какому праву? Вы находитесь в чужой стране.

— И вы о том же! — раздраженно покачал головой Скорцени. — «Зачем-зачем?! Вы в чужой стране!». Пора бы уже знать святое правило: «Если на эту землю ступил солдат СС, значит, эта земля уже принадлежит рейху». И потом, вы же не Николас Хорти.

— Значит, похищение Николаса — ваши труды?

— Не корчите из себя идиота, генерал. Во-первых, вам это не к лицу, а во вторых…

— Но ведь вам известно, что я — флигель-адъютант господина регента.

— Именно об этом я и хотел вам напомнить. Не будь вы флигель-адъютантом, стали бы мы возиться с вами… В концлагере, куда вы очень скоро попадете, появление флигель-адъютанта окажется для Хорти очень кстати. Надеюсь, господин регент сумеет оценить нашу заботу.

— Так, говоря о лагере, вы имеете в виду того Хорти, господина регента? — осипшим вдруг голосом уточнил Коломан Харди. Он понял, что вся его надежда на шефа рушится. Как рушится и весь тот мир, что был создан в Будапеште великими стараниями регента Хорти.

— Скорость, водитель, скорость! — не удостоил его ответом штурмбаннфюрер. — Впрочем, у нас с господином флигель-адъютантом впереди еще целая ночь.

41

Уже темнело, когда в штаб Скорцени стали прибывать сначала бригаденфюрер СС Эдмунд Везенмайер, затем штурмбаннфюрер Вильгельм Хёттль и, наконец, явился командир батальона парашютистов штурмбаннфюрер Крунге.

Всех их Скорцени встретил с удивлением, поскольку ни одного из них не приглашал и никаких совещаний в этот вечер не планировал. И все же они, не сговариваясь, с интервалом в каких-нибудь десять — пятнадцать минут, прибыли сюда, в отделение гестапо. Словно в стенах кабинета Скорцени надеялись найти защиту от бурлящего в своем негодовании, готового вот-вот озариться восстанием, чужого и, в сущности, враждебно настроенного к ним города.

Захват коменданта Будапешта генерала Бакаи, командующего венгерской Дунайской флотилией флигель-адъютанта Хорти Коломана Харди и даже самого Николаса Хорти не оставлял сомнений в том, что все это — работа германских спецслужб, и в городе постепенно нарастали антигерманские настроения.

Официально в городе никто не мог знать о прибытии Скорцени. Его имя нигде и никем из служащих министерства иностранных дел или агентов гестапо не упоминалось. О том, что он действительно здесь и по документам является доктором Вольфом, известно было лишь нескольким высокопоставленным венгерским чинам, связанным с разведкой. Но эти люди прекрасно знали цену подобной информации и цену профессиональной тайны. Как и то, что за одно неосторожное слово люди их профессии очень часто платят вечностью молчания. А им приказано было молчать. Причем приказ исходил сразу из двух «штабов»: Хорти и Салаши, и многих патриотов Венгрии это наталкивало на грустные размышления.

И все же в правительственных кругах страны, в контрразведке и в среде журналистов каким-то образом сразу уловили: а ведь во всех этих похищениях чувствуется почерк Скорцени! Они первыми ощутили, что над городом, правительственными кварталами и даже над Цитаделью Хорти — будапештской крепостью, уже нависла зловещая тень «человека со шрамами», тень всего Черного легиона.

Но если Бакаи и Харди в стане адмирала-регента еще готовы были пожертвовать, то наглое похищение сына главы государства, еще вчера казавшегося таким могущественно-неприступным, повергло всю венгерскую правительственную верхушку в шок. Каждый задавался вопросом: что будет дальше? Кто следующий? А все вместе мрачно рассуждали о том, что похищение Николаса Хорти могло означать только одно: регент потерял всякое доверие Гитлера, чья поддержка делала его всесильным и непогрешимым. А коль так — дни его правления сочтены.

Но в таком случае кто же должен будет заменить Хорти и как именно это должно произойти? Пройдет ли смена режима без гражданской войны? А главное, как скоро следует ожидать этих потрясений?

Что касается сроков, то, как оказалось, в прогнозах своих ошиблись все. Решительно все. Никто и предположить не мог, что Хорти оставались уже даже не дни, а часы. Да и те дарованы ему отнюдь не Господом Богом, а штурмбаннфюрером Скорцени, что далеко не одно и то же, ибо молитв и всяческих там покаяний-увещеваний первый диверсант рейха не признавал. Мало того, он терпеть не мог ни молитв, ни молящихся.

Те, кто явился к нему сегодня вечером, тоже пока не знали, как будут развиваться события дальше. Они пришли, чтобы понуждать Скорцени к ускоренным и более решительным действиям. Возможно, считали Везенмайер и Хёттль, сидя здесь, в штабе, Скорцени слишком плохо представляет себе, какую бурную реакцию вызвали его операции в службе безопасности, контрразведке, лейб-гвардии регента и в среде армейских офицеров. Поэтому-то и не понимает, что теперь им нужно то ли срочно организовывать переворот, вовлекая в него всю массу имеющихся под рукой германских войск, то ли немедленно оставлять Венгрию, полагаясь впредь только на дипломатов. Да еще на то, что, используя Николаса, Бакаи и Харди в качестве заложников, руководство рейха в состоянии будет диктовать регенту свою волю.

— Позволю себе заметить, штурмбаннфюрер, — мрачно начал беседу Везенмайер, как старший по чину, — что зверь, преследуя которого мы перешли мадьярский Рубикон, действительно ранен, тяжело ранен.

— У меня тоже закрадывалось подобное подозрение, — вежливо усмехнулся Скорцени.

— Но, опять же, позволю себе заметить, что это куда страшнее, чем если бы он оставался совершенно невредимым.

— Сомнительный тезис, господин бригаденфюрер, но и его я тоже приемлю.

Адъютант Родль уже позаботился о том, чтобы перед каждым из гостей стоял бокал с вином, однако главным объектом его заботы оставался телефон. Его предупредили, что со Скорцени желает поговорить рейхсфюрер СС Гиммлер, который находится сейчас в ставке фюрера «Вольфшанце». Но, похоже, что беседа командующего войсками СС с фюрером основательно затягивается.

— У нас более чем достаточно доказательств того, что теперь Хорти готов идти на союз с кем угодно: хоть с Черчиллем, а хоть с императором Абиссинии, лишь бы только спасти свое регентство и приберечь венгерский трон для сына.

— Страшные слова вы говорите, бригаденфюрер, — не посчитался с его чином «доктор Вольф». — Кто бы мог подумать, что мадьяры способны болезненно реагировать на столь обычные игры спецслужб?!

— Нам не до шуток, штурмбаннфюрер, — попробовал увещевать его генерал СС. — События приобретают зловещие тона.

— Для адмирала Хорти, — охотно согласился с ним Скорцени.

— Не только. Мы должны трезво смотреть на то, что здесь происходит. Вы, Скорцени, наделены фюрером всеми необходимыми полномочиями. Если нужны дополнительные консультации с «Вольфшанце», я готов связаться с Гитлером.

Скорцени поиграл желваками. Это предложение бригаденфюрера слишком отчетливо напомнило ему весь его недавний разговор с Хёттлем. С той лишь разницей, что тогда он отчитывал штурмбаннфюрера за нерешительность.

— Простите, бригаденфюрер, — прервал Скорцени генерала, — я не привык консультироваться с «Вольфшанце» или с Берлином после того, как получил задание из уст самого фюрера. Это не в моем стиле.

* * *

Бригаденфюрер взял свой бокал с белым токайским вином и сделал несколько глотков. При этом, как истинный ценитель, он прикрыл глаза и слегка приподнял подбородок, чтобы прочувствовать всю прелесть, весь букет хмельных ароматов этого напитка.

— Не подумайте, штурмбаннфюрер, что мы с Хёттлем собираемся навязывать вам свою волю и способ действия. Однако на правах людей, которые чуть-чуть лучше, острее чувствуют и воспринимают будапештские страсти, мы бы все же решились поторопить вас. Основательно поторопить.

«Дипломаты! — съязвил про себя Скорцени, сохраняя на лице маску невозмутимости. — Они решились бы поторопить нерасторопного Скорцени. Дай им возможность, упусти момент — и вся Германия будет знать, как Везенмайер в одной упряжке с Хёттлем жертвенно исправляли ситуацию, сложившуюся в Будапеште».

Но нет, он не доставит им такого удовольствия.

Хёттль никогда не причислял себя к знатокам венгерских вин и едва ли мог бы отличить токайское от бургундского, поэтому он залпом осушил свой бокал, наполнил, снова осушил, и лишь тогда, с аристократической небрежностью наполняя его в третий раз, произнес:

— Дело зашло слишком далеко, штурмбаннфюрер. Конечно, в нашем распоряжении все еще остаются три батальона, в том числе батальон красавцев-парашютистов нашего друга Крунге, — повел он бокалом в сторону угрюмо смотревшего прямо перед собой десантника, чье кирпично-землистое лицо вполне сошло бы за лицо уголовника, которому несколько лет пришлось провести в камерах-одиночках.

— А что, в этом батальоне служат вполне надежные парни, — молвил Скорцени с таким вызовом, словно бы собирался защищать честь батальона перед сомневающимся в ней Хёттлем.

— Но они все еще дислоцируются на окраинах города. В то время как тысячи вооруженных венгро-цыган находятся в ста метрах от нас. Мы пируем в окружении нескольких десятков тысяч прекрасно вооруженных и неистово озлобленных азиатов, отупевших от своей жестокости и ожесточенных в своей тупости.

— Ошибка, Хёттль, заключается в том, что вы начали издалека, — невозмутимо парировал Скорцени. — А все значительно проще. Ваше появление у меня в столь неранний час я воспринимаю как поддержку моего решения начать штурм городской крепости уже послезавтра на рассвете.

— Что вы сказали? Штурм? На рассвете?! — изумленно переспросил Везенмайер, переглядываясь с Хёттлем и Крунге. Даже десантник и тот оживился. — Но какими силами? Трех батальонов, оказавшихся в центре чужой столицы?

— Вот именно, силами трех батальонов, случайно оказавшихся на рассвете в самом центре венгерской столицы. Или, может быть, вы считаете, что этих сил слишком много, поскольку можно обойтись одним батальоном?

— Да численности этих батальонов нам не хватит даже для того, чтобы как следует блокировать подъезды к району крепости! — воскликнул бригаденфюрер СС. — А ведь кому-то нужно еще и штурмовать саму цитадель. И где гарантия, что на помощь гарнизону не придут другие части, полиция, вооружившиеся горожане?

— Напротив, бригаденфюрер, сил у нас будет более чем достаточно, — с унизительным для генерала спокойствием отстаивал свои позиции Скорцени. — Уж не думаете ли вы, что мы действительно собираемся взбираться на крепостные стены, устраивать многодневную осаду, рыть окопы и брать крепость измором? Мы должны выпотрошить всю эту цитадель в течение часа.

— В течение часа вы хотите овладеть целой крепостью? — не удержался на сей раз уже Хёттль.

— Что, я и в самом деле слишком переоцениваю наши возможности, Крунге?

— Не только я, но и командиры двух других батальонов тоже готовы действовать, исходя из вашего плана, штурмбаннфюрер, — натужным, сиплым голосом ответил парашютист. Когда он говорил, шея его напрягалась и вспучивалась венами, как будто каждое слово ложилось на его плечи и шейные позвонки многопудовым грузом.

— Того самого плана, который до поры держался в тайне, — объяснил Скорцени, упуская то, чем неминуемо должен был бы завершить свою фразу: «В тайне даже от вас». — А теперь, господа, предлагаю закрыть наш дискуссионный клуб и приступить к уточнению деталей самой операции.

В ту же минуту ожил телефон.

— Господин штурмбаннфюрер, — появилась в проеме двери голова адъютанта Скорцени гауптштурмфюрера Родля, — на связи — рейхсфюрер СС Гиммлер! — объявил он хорошо поставленным голосом вышколенного дворецкого.

— Ну вот, бригаденфюрер, — поучительно молвил обер-диверсант рейха, прежде чем снять трубку, — а вы опасались, что мне трудно будет координировать свои действия со ставкой фюрера.

Впрочем, сказанное адресовалось не только бригаденфюреру СС Везенмайеру, но и Хёттлю.

* * *

— Что там у вас происходит, Скорцени? — послышался явно взволнованный голос командующего войсками СС.

— Готовимся к окончательной фазе гросс-операции «Цитадель», — спокойно доложил Скорцени. — Собственно, к ней все уже готово. Можно было бы начать уже завтра, но один наш большой венгерский друг попросил подарить ему еще один день для развертывания своих сил.

— Его силы еще могут понадобиться вам, штурмбаннфюрер.

То, что кто-то из венгерских контрразведчиков может прослушивать их разговор, ни Гиммлера, ни обер-диверсанта рейха уже не волновало. Они были уверены, что Хорти осознал свою обреченность, а вся его администрация, как и армейское командование, старательно готовятся приветствовать восхождение нового диктатора — Салаши.

— Четверо командированных вами венгерских чинов — уже в Германии. Надеюсь, вы не собираетесь переправлять сюда весь военно-политический бомонд Венгрии?

— Для Германии это было бы слишком обременительно, господин рейхсфюрер СС. При всем нашем исконно германском гостеприимстве.

Под «командированными венгерскими чинами» Гиммлер имел в виду появление в рейхе Николаса Хорти и трех других захваченных Скорцени высокопоставленных венгров, прибытие которых на борту германского транспортного самолета он только что подтвердил.

— Но вы понимаете, что никакими дополнительными армейскими силами мы вам сейчас помочь не можем? — спросил рейхсфюрер СС.

— В этом нет необходимости. Тем более что к операции будут привлечены подразделения 22-й дивизии ваффен в СС.

Сказав о подразделениях дивизии СС, обер-диверсант напрягся. Дело в том, что до сих пор не было твердого решения о непосредственном участии этой дивизии «зеленых СС» в операции «Фаустпатрон». В Берлине все еще пытались ограничиться действиями нескольких подразделений коммандос, которые якобы поддержали выступление нилашистов. То есть чуть ли не по своей инициативе вмешались во внутренние дела Венгрии.

Штурмбаннфюрер понимал, что с точки зрения дипломатии такой ход был наиболее удобным, поскольку, в случае провала, всегда можно было свалить вину на организатора этой акции, авантюриста Скорцени. К тому же, участие целой дивизии СС могло спровоцировать выступление частей венгерской армии и народного ополчения, превратив обычный дворцовый переворот на германо-венгерскую войну.

Однако Гиммлер прекрасно «расшифровал» стремление штурмбаннфюрера и не стал томить его догадками.

— Ваффен-СС поддержат вас, Скорцени. Приказ об этом командир дивизии получит в течение часа.

— Кстати, я уже говорил о том, что мне понадобится как минимум две танковые роты.

— Ставка командующего германскими войсками в Венгрии выделит вам танки и бронемашины. Это уже оговорено.

— В таком случае, будем считать, что к операции все готово.

Гиммлер как-то неопределенно хмыкнул. Не видя его лица, Скорцени не мог определить, что это означает, однако рейхсфюрер томить его неизвестностью не стал.

— Вы, Скорцени, единственный из боевых командиров, который в эти суровые дни заявляет, что ему вполне достаточно тех солдат, которых ему выделяют, притом что речь идет о столице соседнего государства. Все остальные жалуются и требуют все новых подкреплений, чтобы, получив их, снова жаловаться.

— Это не в моих правилах, — твердо сказал обер-диверсант рейха, порываясь заявить, что в случае отказа в поддержке частями дивизии СС он мог бы справиться и силами своих батальонов коммандос.

— Нам это известно, Скорцени. Фюрер сказал, что он внимательно будет следить за событиями в Венгрии и ждет ваших донесений.

— Они последуют, господин рейхсфюрер.

42

Положив трубку, Скорцени поднялся, прошелся по кабинету и вновь вернулся за стол.

Он никак не комментировал свой разговор с рейхсфюрером, но и так всем было ясно, что только что «доктор Вольф» получил разрешение действовать по своему усмотрению, привлекая к этому все имеющиеся в Будапеште германские силы. Поняв это, бригаденфюрер Везенмайер почувствовал себя слегка ущемленным уже хотя бы тем, что руководство операцией поручено не ему, генерал-майору войск СС, а этому тридцатишестилетнему штурмбаннфюреру-майору. Но понимал он и то, что сейчас не время ударяться в амбиции.

— Насколько я понял, рейхсфюрер торопит нас с выступлением? — спросил Везенмайер.

— Меня все торопят. Сам я тоже понимаю, что нельзя упускать время, но и преждевременное, неподготовленное выступление неуместно.

— И когда же вы намерены протрубить сигнал к штурму Цитадели?

— Выдвижение начнем завтра ночью, а на приступ пойдем послезавтра на рассвете.

Везенмайер и Хёттль многозначительно переглянулись.

— Благоразумно, — выразил их общее мнение бригаденфюрер. — Хотя мне показалось, что вы отложите наступление еще на сутки. То есть попытаетесь максимально использовать силы и методы повстанцев-нилашистов.

— Было бы слишком наивно предполагать, что Салаши сам поведет своих сторонников на штурм, — заметил Хёттль.

— Даже если бы он был в состоянии предпринять этот штурм, мои парни сделали бы все возможное, чтобы не допустить этого.

— Но почему? — удивился Хёттль. — Фюрер венгров облегчил бы нам задачу.

— Считаю, что власть в стране Салаши должен получить из наших рук, из рук фюрера.

— А ведь это действительно имеет принципиальное политическое значение, — согласился бригаденфюрер, после чего в кабинете вновь воцарилось многозначительное молчание…

— Общий сбор командиров намечен был на шестнадцать ноль-ноль завтрашнего дня, — вновь вернулся за свой стол Скорцени. — Но коль уж вы здесь, должен сообщить следующее: вам, штурмбаннфюрер Крунге, вверяется общее командование армейской группой «Бронированный кулак».

— Благодарю за честь, штурмбаннфюрер.

— Как уже было сказано, вы приведете эту группу послезавтра, к пяти утра, под стены крепости.

— К пяти утра? Впрочем, ночью наше передвижение будет менее заметным.

— Позаботьтесь о том, чтобы все офицеры, и даже унтер-офицеры, ознакомились с планом крепости, расположением в ней правительственных зданий и расположением охраны. Эти планы уже размножены, и завтра они будут доставлены в батальоны.

— Все будут ознакомлены, штурмбаннфюрер, — заверил его Крунге, никогда не отличавшийся многословием.

— К тому времени моя диверсионная группа в составе ста десяти человек уже будет сосредоточена в районе крепости. Все должно происходить спокойно и желательно без пальбы.

— Ну, без пальбы, допустим, не обойтись, — проворчал Хёттль.

— Вы невнимательны, Хеттль, я сказал: «желательно».

— Прошу прощения, но я стремлюсь быть реалистом и не преувеличивать свои силы и возможности.

Для Скорцени не было секретом, что Хёттль все еще ревниво относится и к его появлению в Будапеште, и к его решительным акциям. В конце концов, находясь в этой стране, опытный диверсант Хёттль имел не меньше полномочий, чем обер-диверсант рейха. И тоже в принципе мог бы добиться у фюрера благословения на штурм крепости. Но… не добился.

Конечно, храбрость, жесткость и решительность Скорцени не только шокировали, но и поражали воображение каждого, кто имел возможность наблюдать за его действиями. Однако тень его славы на Хёттля не падала. Ему отводилась роль статиста, в лучшем случае помощника режиссера всего этого трагидиверсионного спектакля. Хотя казалось бы…

«Возможно, ты и добился бы от фюрера такого благословения, — остановил себя Хёттль в самый решительный момент ревнивых грез. — Но скажи себе честно: разве ты сумел достичь того положения в рейхе, того уровня известности, когда фюрер вынужден вызывать тебя в „Вольфшанце” и говорить: „Вся надежда на вас, Хёттль. Возглавьте операцию. Езжайте в Рим, Вену, Будапешт, ибо навести там настоящий порядок способны только вы”? Разве он написал бы в выданном тебе письменном приказе „во исполнение личного, строго секретного приказа… идти навстречу его пожеланиям. Адольф Гитлер”. А Скорцени он вызвал и наделил неограниченными полномочиями. Следовательно, он выделил его из среды всех прочих возможных кандидатов, всех прочих диверсантов. В этом-то и состоит разница между тобой и Скорцени. Так что в настоящее время тебе выгоднее быть „человеком Скорцени”, нежели его неудачливым соперником. Пока что выгоднее. И смирись с этим».

— Вам, бригаденфюрер, надлежит позаботиться о Салаши, — пробился через его раздумья голос Скорцени. — Уже через час-другой после свержения Хорти он со своими людьми должен осваиваться в апартаментах регента и формировать новое правительство Венгрии.

«„Надлежит”, — заметил про себя Хёттль. — Получается, что штурмбаннфюрер приказывает бригаденфюреру, то есть майор — генерал-майору! Все прусские генералы должны перевернуться в своих гробах».

— Вряд ли это удастся. Еще неизвестно, где он находится.

— Удастся. Мои люди водят Салаши с самого утра. И будут охранять всю ночь. В семь утра вы получите точную информацию. В восемь он уже должен находиться под вашим попечительством. Побритый и протрезвевший.

— Разумеется, — смирился со своей ролью Везенмайер.

— И только от вас с Хёттлем будет зависеть, как поведут себя правительство Венгрии во главе с Ференцем Салаши и «лучники» из партии «Скрещенные стрелы» в ближайшие недели и месяцы. Только от вас. Мы со Штубером, Гольвегом и другими коммандос из моей группы сделаем свое дело и отбудем в рейх, а вам оставаться здесь, отстаивая интересы Германии и готовя Венгрию к нападению русских.

43

Миновав усиленную внешнюю охрану отеля «Берлин» и войдя в хорошо охраняемый вестибюль, Скорцени заметил про себя, что теперь отель охраняется, как королевская резиденция. Хотя на самом деле он успел превратиться в казарму германских офицеров, а также всевозможных германских чиновников.

Человек, направившийся к нему от стоявшего в углу журнального столика, сначала показался одним из таких чиновников. На самом же деле это был сотрудник службы безопасности германского посольства в Венгрии, прибывший к нему с документами, только что доставленными из Берлина, из Министерства иностранных дел Германии, по личному приказу министра фон Риббентропа.

— Простите, вы — штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени? — с вежливостью банковского клерка поинтересовался он, а, получив утвердительный ответ, попросил предъявить удостоверение личности, предварительно предъявив свое собственное удостоверение, выданное на имя секретаря посольства Тиммермана. — Вы просили предоставить вам документы, которые бы изобличали попытки Хорти вести переговоры с правительствами наших противников о заключении сепаратного мира и выходе Венгрии из войны? Это соответствует действительности?

— Соответствует.

— Наши агенты сумели передать в Берлин фотокопии двух очень важных документов.

— Давайте их сюда.

— Мы поднимемся к вам в номер, и вы ознакомитесь с ними в моем присутствии. Если о появлении фотокопий этих документов станет известно в США и СССР, контрразведки этих стран смогут выйти на наших агентов, а это крайне нежелательно.

— Но какой смысл в документах, на которые невозможно ссылаться? Зачем они нужны в идеологической подготовке нашей операции?

— Ссылаться можно на содержащиеся в них факты, не ссылаясь при этом на источники информации, то есть на сами документы, — объяснил агент службы безопасности, удивляясь тому, что даже обер-диверсанту рейха приходится разжевывать такие простые истины.

Когда Скорцени и Тиммерман направились к широкой мраморной лестнице, вслед за ними потянулись еще два типа в гражданской одежде. Штурмбаннфюрер насторожился, однако секретарь посольства успокоил его:

— Моя охрана. Времена нынче, сами знаете, тревожные.

В номере Скорцени и секретарь посольства прежде всего осушили по бокалу вина, и только после этого принялись за изучение документов.

Первым секретарь вручил Скорцени письмо американского посла в Москве У. Гарримана, адресованное народному комиссару иностранных дел этой страны Молотову.

«Мое правительство, — писал посол Гарриман, — поручило мне уведомить Вас о том, что государственный департамент получил от своих представителей в столицах различных нейтральных стран сообщения, касающиеся обращений, имеющих своей целью начать переговоры об условиях капитуляции для Венгрии, и которые были предприняты венгерскими официальными лицами или другими венгерскими гражданами, якобы имеющими связь с Хорти и другими венгерскими руководителями, — с трудом постигал Скорцени витиеватый стиль американской дипломатии. — Государственный департамент поручил своим дипломатическим и консульским представителям заявить в связи с такими обращениями, что любое предложение о капитуляции Венгрии должно быть адресовано трем главным союзникам и что если венгерское правительство искренне желает заключить перемирие с союзниками, то оно должно назначить представителя или миссию с полномочиями для подписания такого перемирия.

Британское посольство в Вашингтоне уведомило государственный департамент о том, что британскому послу в Москве даны указания — в связи с аналогичным обращением, предпринятым в Берне к находящемуся там британскому представителю, — получить согласие Советского правительства с предложением о том, чтобы венгры были уведомлены о готовности трех союзных правительств представить условия капитуляции любому полномочному лицу, назначенному регентом Венгрии. И что совещания с этой целью должны иметь место в Италии.

Государственный департамент согласен с предложением британского министерства иностранных дел, чтобы венгры были уведомлены о том, что Советское, британское и американское правительства готовы представить условия капитуляции для Венгрии любому полномочному лицу, назначенному регентом. Хотя департамент не желает выдвигать какое-либо особое возражение в отношении Италии как места для переговоров о перемирии с венграми, он, однако, считает, что Анкара была бы более подходящим местом по географическим и другим причинам.

Предложения госдепартамента в отношении условий капитуляции для Венгрии были одобрены Объединенным штабом главнокомандующих и были направлены в Лондон 15 августа для рассмотрения Европейской консультативной комиссией. Госдепартамент выражает надежду, что советское и британское правительства разделят его мнение о том, что условия капитуляции для Венгрии должны быть срочно рассмотрены комиссией».

— Теперь вы понимаете, насколько активными являются действия регента Хорти, направленные на установление контактов с нашими врагами, — вкрадчиво заговорил секретарь посольства, позволив перед этим Скорцени прийти в себя от негодования. Хотя на самом деле обер-диверсант рейха оставался невозмутимым. — Уже даже имея в запасе только этот документ, вы можете поставить Хорти условие: или он уходит со своего поста, или же мы публикуем документ, но тогда уже предаем его народному трибуналу Венгрии под председательством Салаши.

— Согласен, уже самого этого письма было бы достаточно, что предъявить Хорти обвинение по всем возможным пунктам. Но у вас имеется еще один документ.

Как оказалось, это была «Памятная записка Народного комиссариата иностранных дел СССР посольству США в СССР», датированная уже 6 октября нынешнего года. Этот документ по настоящему заинтриговал обер-диверсанта рейха.

«На днях, — говорилось в нем, — была доставлена в Москву пропущенная через линию фронта венгерская миссия, заявившая, что она имеет полномочия венгерского регента Хорти для ведения переговоров о перемирии.

Эта миссия состоит из следующих лиц: инспектора венгерской королевской жандармерии, генерал-полковника Фараго Габора, главы миссии; чрезвычайного посланника и полномочного министра, доктора Сент-Ивани Домокош и графа Текели Геза, профессора Коложварского университета, сына бывшего венгерского премьера.

5 октября венгерскую миссию принял заместитель начальника Генерального штаба Красной Армии генерал Антонов, которому она вручила личное послание регента Хорти на имя маршала Сталина. Копия этого послания прилагается к настоящей памятной записке»[101].

Далее шли условия перемирия, предложенные Хорти, а также те условия, которые были выдвинуты кремлевскими правителями. Однако Скорцени это уже мало интересовало.

— А вы уверены, что эти документы — не подделка, в стиле «Дела о предательстве Тухачевского», которое мы в свое время подбросили коммунистам? — сурово поинтересовался Скорцени, возвращая секретарю посольства и этот документ.

— Все изложенные здесь факты находят косвенные подтверждения в ряде других документов, а также в высказываниях дипломатов и политической элиты Москвы и Вашингтона, — заверил тот.

— Значит, послание регента Хорти маршалу Сталину все же существует?

— Это уже непреложный факт.

— В таком случае пусть только Хорти попытается уверять меня, что все разговоры о его предательстве союзнических обязательств — всего лишь слухи недоброжелателей! Я ведь могу и не довезти его до Берлина.

— Только не это! — нервно замахал руками Тиммерман. — Вы даже не представляете себе, сколько сведений мы получим после того, как душещипательные беседы с Хорти и его окружением начнут вести наши специалисты по Венгрии и международным вопросам.

— В мастерстве ваших специалистов по беседам Хорти разочароваться не посмеет, — заверил его обер-диверсант.

— Поэтому его следует самым бережным образом извлечь из Цитадели и столь же бережным образом доставить туда, куда прикажет фюрер. И Боже упаси, чтобы под руку ему случайно попался пистолет с «патроном чести»! Если же он станет ударяться в излишнюю патетику, свяжетесь с нами по известному вам телефону посольства, а ровно через полчаса мы предъявим ему эти вот, — потряс он коричневой, с тисненным на ней золотым орлом папкой, — документы.

— Но уже как обвинительный акт. И в этом случае в Германию он прибудет не просто в наручниках, а в средневековых кандалах.

— Вы всегда отличались определенной, порой излишней, жесткостью, штурмбаннфюрер, — смиренно склонив голову, признал «секретарь посольства от СД».

— Ладно, Тиммерман, — пообещал Скорцени, вальяжно раскинувшись в безмерно широком, приземистом кресле, — только ради вас я стану изымать регента Хорти из Цитадели, как младенца — из крещенской купели. И доставлю его фюреру, как будапештский сувенир, — перевязанным розовой ленточкой.

— Что еще раз подтверждает, — смиренно склонив голову, признал Тиммерман, — что христианская добродетель в вашей душе всегда преобладала.

44

Проснувшись ранним утром, Скорцени прежде всего поинтересовался у адъютанта, который разбудил его, какая сегодня дата на календаре.

— Шестнадцатое октября тысяча девятьсот сорок четвертого года! — с армейской безупречностью доложил Родль.

— Ну, с годом я бы как-нибудь и сам разобрался, — проворчал Скорцени, позволяя себе несколько глотков из стоявшей рядом с прикроватной тумбочкой бутылки вина. Обычно во время подготовок к операциям он старался не злоупотреблять спиртным, но вчерашний вечер они с Фройнштаг провели в объятиях друг друга, а Лилия в такие часы обходиться без пары бутылок хорошего вина не могла. — Значит, когда-нибудь историки Венгрии так и запишут в своих «дворцовых хрониках», что правление регента Хорти прервалось шестнадцатого октября. Хотя мы с вами, Родль, вряд ли запомним эту скромную дату.

— Я давно намекал, что пора бы завести своего собственного хрониста. Мир видел множество всевозможных королевских, рыцарских, монастырских и прочих «хроник», но впервые в истории цивилизации могла бы появиться «диверсионная хроника».

Исключительно для прояснения ума Скорцени сделал еще несколько глотков, однако ясно стало только то, что о вине следует забыть и как можно скорее появиться в штабе операции, в будапештском отделении гестапо.

Предчувствие первого диверсанта рейха не подвело. Едва он прибыл в свою штаб-квартиру, как из Берлина поступила шифровка, в которой говорилось, что Венгрия заключила сепаратный мир с Советским Союзом и что операцию по захвату Цитадели и отстранению Хорти от власти следует ускорить.

— Какой сепаратный мир?! — изумился Скорцени, вопросительно уставившись на офицера-связиста, словно бы предполагал, что ему известно нечто такое, о чем не сообщается в шифрограмме. — Кто из венгров и когда мог заключить его?!

— Подробности еще следует выяснить, — пожал плечами обер-лейтенант. — Если позволите, я запрошу отдел внешней разведки Главного управления имперской безопасности. От вашего имени, естественно.

— Я не просто позволяю, но и приказываю. Родль, срочно составьте текст радиограммы. Пусть свяжутся с нашими посольствами и представительствами, пусть потрясут агентуру не только в России и Венгрии, но и в США, ведь советы теперь делятся такой информацией со своими союзниками.

— Обязаны делиться, — решительно покачал головой Родль, заранее подозревая русских в нежелании выполнять свои союзнические обязательства.

— Причем нужно не просто подтверждение этого факта. Нужен текст договора или хотя бы его изложение. Чтобы я мог положить его на стол перед Хорти вместо приговора и вынудить его добровольно уйти в отставку.

Пока Родль занимался шифрограммой, Хёттль уже созывал в штаб Скорцени командиров всех батальонов, а также командиров двух танковых рот, которые должны участвовать в штурме Цитадели. Поручив ему эту организаторскую работу, обер-диверсант рейха вместе с Фёлькерсамом колдовал над планом крепости, отмечая опорные пункты обороны венгров и намечая рубежи, которые следовало добыть штурмом тому или иному германскому подразделению.

Когда все были в сборе, Скорцени попросил подойти к прикрепленной к стене схеме крепости.

— Итак, к штурму крепости мы приступаем завтра, в шесть утра. Первыми на позиции выходят полки 22-й дивизии СС, которые берут крепость в плотное оцепление, перекрывая доступ к ней и вступая в бой с любой венгерской частью, которая попытается прийти на помощь гарнизону Цитадели. Кроме того, подразделения этой же дивизии берут под свой контроль аэропорт, железнодорожную станцию, речной вокзал и несколько других объектов, список которых уже согласован с командованием части. У вас возникли какие-то вопросы? — обратился он к прибывшему на совещание заместителю начальника штаба дивизии штурмбаннфюреру Даковски.

— Батальоны дивизии будут действовать, исходя из утвержденного командованием плана, который с вами уже согласован, — отчеканил худощавый молодой эсэсовец с лицом и осанкой конторского служащего.

Скорцени уже знал, что Даковски принадлежал к той партии офицеров, которую надергали из обычных армейских частей, а точнее, из госпиталей, чтобы как-то пополнить элитную дивизию Ваффен-СС более или менее опытными офицерами. И что почти два года этот майор прослужил начальником штаба какого-то несуществующего ныне полка, сражавшегося на Восточном фронте.

— Атака самой крепости будет осуществляться с трех направлений одновременно, — продолжил свою речь обер-диверсант рейха. — Причем главный удар наносится по центру венгерской обороны, со стороны Венских ворот, к которым колонна машин с коммандос движется двумя параллельными колоннами, имитируя обычную переброску резерва. При этом все подразделения должны соблюдать радиомолчание, и никакой пальбы, вы слышите, — повторил штурмбаннфюрер, — никакой пальбы! Даже в ответ на одиночные выстрелы. Только таким образом мы сможем достичь эффекта внезапности.

Этот приказ вызвал в среде командиров некоторое замешательство, они переглянулись, однако ни уточнять его, ни тем более ставить под сомнение его мудрость никто не решился. Хотя все понимали, что, стараясь не отвечать на одиночные выстрелы, их подразделения потеряют время, необходимое для вступления в бой. А оставаясь при этом в машинах, еще и превратятся в неспешно движущиеся массированные мишени. Их молчание, очевидно, было продиктовано мудрой солдатской пословицей: «Приказ-приказом, а бой — боем!»

— Мои парни проверили, — говорил тем временем Фёлькерсам, — и убедились, что подходящее к этим воротам Венское шоссе не только перекрыто баррикадами, но и на нескольких участках заминировано.

— Мы потребуем от венгров разминировать его, а баррикады разобрать, — мгновенно объяснил ему Скорцени, словно речь шла о каком-то незначительном препятствии. — Ну а дальше подразделения действуют таким образом: рота парашютистов 600-го батальона СС проникает в подземные галереи крепости, очищает подземные переходы и через полузабытый всеми подземный ход проникает в тыл врага. Коммандос этого же батальона должны блокировать Министерство внутренних дел и Министерство обороны, расположенные в правительственном квартале.

— Так блокировать или захватить? — спросил рано поседевший, с рассеченным в рукопашной стычке подбородком командир батальона, по-наполеоновски скрестив руки на груди.

Встретившись с ним взглядом, Скорцени хищно ухмыльнулся: «Еще один побочный правнук Бонапарта!»

— Стоит ли придираться к терминам, гауптштурмфюрер? С каких пор вы стали буквоедничать, как штабной писарь?! — неожиданно повысил он голос.

— Миссия довольно деликатная, и нужна ясность в том… — попытался комбат педантично объяснить обер-диверсанту суть своих сомнений, однако продолжить тот ему не позволил.

— Вы меня умиляете, Унген. Вы до белого каления умиляете меня! Да делайте вы, что хотите: блокируйте, высаживайте в воздух или просто становитесь на колени перед входами в министерства и молите венгров замолчать и исчезнуть, но чтобы к моменту штурма крепости и мы, и венгры вообще напрочь забыли о существовании в Будапеште таких институций, как Министерство обороны и Министерство внутренних дел! Я достаточно ясно выражаюсь, гауптштурмфюрер?

— Теперь — да, ясно, — окончательно стушевался Унген, вызвав у остальных офицеров смех. Ибо всем было понятно, что на самом деле комбат окончательно сбит с толку.

— Довольно мощная оборона выстроена венграми на южном склоне крепостной возвышенности. Здесь расположена зенитная батарея, которую прикрывает целая система дотов, противотанковых рвов и окопов. Я специально поручаю этот участок батальону кадетов, дабы те, кто уцелеет в атаке и овладеет южным сектором крепости, получили полное представление об особенностях современного эшелонированного фортификационного укрепления.

— Батальон кадетов Военной академии Вены сочтет за честь участвовать в столь сложной операции, — щелкнул каблуками и склонил голову комбат, из преподавателей академии, демонстрируя прусскую выучку.

— Истребительный батальон «Центр» выделает один взвод, который, при поддержке двух танков «Пантера» атакует западные ворота крепости. Батальон парашютистов люфтваффе остается на Венском шоссе в резерве, а все остальные коммандос, при поддержке шести «Пантер» и роты радиоуправляемых танков «Голиаф»[102]. под моим командованием, идут на штурм крепости со стороны Венских ворот.

Общий план операции уже был изложен, и собравшиеся офицеры приступили к выяснению кое-каких деталей ее, когда в кабинет решительно вошел гауптштурмфюрер Родль, и под удивленными взглядами коллег направился к стоящему на сейфе радиоприемнику.

— Что происходит, Родль? — успел спросить Скорцени, пока тот настраивал радио на нужную волну и к нему приближался сотрудник будапештского отделения гестапо, прекрасно владеющий венгерским языком.

— Регент Хорти окончательно сдал нас русским, вот что происходит.

— Только что было передано срочное правительственное сообщение о том, что регент Миклош Хорти выступит с обращением к венгерскому народу.

Регент был явно взволнован, он путался в выражениях и сбивался с мысли, безуспешно пытаясь объяснить своему народу, в какую безысходность он и его правительство завели страну, однако все это мало интересовало Скорцени. По-настоящему для него важно было только одно: Хорти уведомил весь мир, что Венгрия заключила сепаратный мир с Советским Союзом и объявила о своем выходе из войны.

Когда Родль выключил приемник, в штабе воцарилось гробовое молчание. Все смотрели на Скорцени с такой верой в глазах, с какой смотрят на толкователя знамений или Мессию.

— Ну вот, наконец-то этот негодяй, — пророкотал своим зычным басом Скорцени, — окончательно сорвал с себя забрало дипломатии и, таким образом, полностью развязал нам руки.

Несмотря на то что речь шла о потере рейхом последнего своего союзника, все присутствующие офицеры с облегчением вздохнули: теперь их уже ничто не сдерживало, а значит, уже никто и ничто не способно было помешать им завтра же свергнуть Хорти.

45

Рассвет еще только зарождался, и вершины прибрежных холмов постепенно озарялись отблесками невидимых костров, разведенных с восходом солнца где-то между выбеленными осенней изморозью лугами и чернеющим холодным поднебесьем.

Западная и восточная части Будапешта почивали во мраке сонного безмолвия. Почти лишенные огней, расчлененные невидимой отсюда, с горы Геллерт, долиной Дуная, они напоминали два огромных лагеря, крыши-шатры которых разбиты между холмами и кронами деревьев. Еще несколько томительных минут — и взорвут тишину надрывные звуки боевых труб, река огласится криками воинов, звоном мечей и глухим набатом сомкнувшихся щитов.

Остановив машину метрах в двадцати от крепостных ворот, Скорцени взглянул на часы. Пока что все шло по графику. Тени, мелькнувшие между деревьями у самой стены Цитадели, могли принадлежать только парашютистам. А значит, крепость уже окружена и все подходы к ней перекрыты.

Коммандос штурмбаннфюрера Крунге перебрасывали сюда, к подножию горы, всю ночь. Чтобы хоть как-то замаскировать эту переброску, их подвозили как бы с разных сторон, по две-три машины. К тому же в последние дни Скорцени специально гонял машины с десантниками на борту по центральной части города, чтобы венгерские полицейские получше привыкли к их вояжам и смирились с ними. Так что теперь эти машины ни у полицейских, ни у армейских патрулей особых подозрений не вызывали.

Доставив сюда парашютистов, грузовики останавливались в неприметных темных переулках, коммандос без лишней болтовни и громыхания подков высаживались и, словно жуки, расползались по склонам горы, взбираясь все выше и выше, к мрачным башням Цитадели.

— Господин штурмбаннфюрер, — появился у приоткрытой дверцы «пежо» Скорцени командир батальона парашютистов Крунге. — Крепость окружена солдатами 22-й дивизии СС и моими коммандос. Я приказал задерживать все живое, что окажется у ворот и крепостных стен.

— Можете считать этот приказ самым мудрым из всех, которые когда-либо отдавали в своей жизни, — процедил Отто.

— Кроме того, два моих взвода выделены в помощь батальону «Центр» и вашим парням.

— Вы обязаны были сделать это.

Последние слова Скорцени произносил уже тогда, когда у подножия Геллерта послышался рев танковых моторов. Несколько минут оба офицера смотрели на изгиб дороги, ведущей к крепости. По тому, как дрожала под ногами земля, по характеру шума двигателей нетрудно было определить: идут тяжелые «тигры».

Штурмбаннфюрер пересел в кабину грузовика, в кузове которого, как было заранее условлено, восседала его «персональная группа захвата». Среди прочих в нее входили пять унтер-офицеров из числа тех коммандос, которые принимали участие в операции по освобождению Муссолини, а также проверенные в нескольких операциях офицеры-коммандос Фёлькерсам и Остафель. Это были наиболее проверенные диверсанты, которых Скорцени вполне мог считать своей личной лейб-гвардией.

У самой подошвы горы танки останавливались и к каждой машине бросались десантники из истребительного батальона «Центр», формируя, таким образом, танковый десант.

Тем временем в крепости встревожились. Несколько гвардейцев из батальона гонведа сунулись за ворота, пытаясь выяснить, что происходит. В самой Цитадели засуетились лучи фонариков, под громкие команды офицеров из караульных помещений и казармы выбегали подразделения гонведа и дворцовой охраны.

Но было уже поздно. Где-то внутри Цитадели прозвучал мощный взрыв, который был штурмбаннфюрером мгновенно расшифрован: это, пройдя через подземные лабиринты, прорвались на поверхность парашютисты СС. Под таранными ударами танков ворота крепости пали, и «тигры» на полной скорости врывались на улочки и площади крепости, занимая ключевые позиции у дворца регента и различных министерских зданий, а также у особняка немецкого посольства. Навстречу им из посольства небольшими группами выбегали хорошо тренированные парни в штатском, еще с вечера зашедшие туда «по делам» и случайно «засидевшиеся за чашкой кофе» до утра.

На углу одного из зданий грузовик, в кабине которого ехал Скорцени, чуть не налетел на венгерский танк, стоявший с высоко задранным стволом орудия. Таким образом командир машины явно давал понять, что не намерен вступать в бой.

— Господин штурмбаннфюрер, перед вами — генерал Кароль Лазар, командир лейб-гвардии Хорти, — подтолкнули к Скорцени рослого, уже заметно стареющего начальника охраны, который одновременно являлся и комендантом крепости.

— Так это вы командуете здесь?! — прорычал штурмбаннфюрер с таким нескрываемым удивлением, словно представить себе не мог, что такая мразь способна что-либо возглавлять и кем-либо командовать.

— Вы правы: я командир охраны.

— Молчать! К телефону! Немедленно прикажите командиру батальона прекратить огонь.

— Но кто вы такой?

— Я? Вы спрашиваете, кто я такой?! — удивленно осмотрел штурмбаннфюрер присутствовавших при этой сцене эсэсовцев. — Скорцени — вот кто я такой! Штурмбаннфюрер Отто Скорцени! Нужны еще какие-то объяснения?

— Но вы понимаете, что ворвались в крепость, в которой… — пробубнил генерал, оглядываясь через левое и правое плечи на Штубера и Родля, подпиравших его стволами своих шмайсеров. — …в которой располагается резиденция регента.

— Во-первых, не ворвались, а вошли. Это войска СС, то есть войска, союзные венгерской армии. Или вы уже так не считаете, генерал?

— Нет, нет, считаю, но…

— Тогда прикажите немедленно прекратить огонь! Если вы действительно комендант, — уже спокойнее, но в то же время довольно жестко и внушающе произнес Скорцени, — то немедленно прикажите гарнизону сложить оружие. С этой минуты на вас ложится вся ответственность за возможное кровопролитие. Времени на размышление у вас нет[103].

— Однако здесь резиденция Хорти, — все еще упорствовал генерал. — И мне приказано…

— Ах, здесь резиденция?! — издал тевтонский рык Скорцени. — Самого Хорти? Кто бы мог подумать! Так вот, сегодня же регенту придется сменить эту резиденцию на более безопасную, расположенную подальше от всех тех, кому он уже порядочно надоел!

В это время во дворе Цитадели и на площади возле здания правительства вновь разгорелась перестрелка. Раздалось несколько глухих взрывов, доносившихся откуда-то из подземных галерей.

— Неужели вам не понятно, что крепость окружена плотным кольцом солдат известной вам 22-й дивизии СС, а вся крепость уже оккупирована нашими танками. Дальнейшее сопротивление бесполезно.

— Но оно все еще продолжается.

— И продлится не более десяти минут, — спокойно молвил Скорцени, будучи уверенным, что коммандос батальона «Центр» под командованием Хунке уже заняли все стратегические узлы крепости.

Тыкая пистолетом в подбородок, а затем в затылок генерала, штурмбаннфюрер загнал его в комнату, в которой был прямой телефон, связывающий его с командиром батальона. Как только Лазар дважды прокричал в трубку что-то на венгерском, он тотчас же оборвал телефонный провод и, схватив уже извлеченную Штубером из стола карту-схему крепости, устремился по коридору здания дальше. Он и так потерял на уговоры генерала Лазара слишком много времени.

Вслед за ним бросились два десятка его диверсантов.

Выстрел, прогремевший за их спинами, даже не заставил Скорцени оглянуться.

— Кончили генерала? — с совершеннейшим безразличием поинтересовался он, ногой распахивая возникшую перед ним дверь.

— Сам застрелился[104].

— Он мог бы сделать это раньше. Не организовывая сопротивления и не поднимая пальбы.

— Но стрельба стихает. Его приказ подействовал.

— Это сохранит жизни нескольким нашим парням. Однако из этого не следует, что я лично не пристрелю командиров батальона и дворцовой охраны. Родль!

— Сейчас разберусь.

— Штубер, своих людей — к резиденции Хорти и военному министерству. Расстреливать каждого, кто не успел бросить на землю оружие.

— Яволь! — Рана, полученная при захвате Николаса Хорти, заживала слишком медленно, и Штубер все еще прихрамывал, но решительно настоял на том, чтобы ему позволено было принимать участие в операции. Теперь, в присутствии Скорцени, гауптштурмфюрер пытался скрывать и хромоту, и боль.

На пути у них возник какой-то венгерский полковник. Размахивая пистолетом, он пытался остановить коммандос и вступить с ними в переговоры, однако, каким-то странным образом поднырнув под его руку, Фелькерсам, давно прославившийся своими приемами рукопашного боя, в полуприсесте выбил оружие у него из рук, а затем носком сапога дотянулся до его челюсти.

— Ланцирг!

— Слушаюсь!

— Связаться по рации с бригаденфюрером Везенмайером. Пусть уведомит всех официальных лиц Будапешта, что крепость взята, Хорти низложен, а штурмбаннфюрер Скорцени назначен комендантом крепости.

— Назначен? — засомневался Ланцирг, зная, что Скорцени не привык, чтобы его назначали. Находясь в столицах дружественных государств, он обычно сам назначал всех, кого заблагорассудится.

— Лично фюрером, — развеял его сомнения штурмбаннфюрер.

— Не забудьте уточнить, что назначен еще со вчерашнего дня, — хладнокровно пошутил Виммер-Ламквет, не меняя выражения лица. — Просто Хорти не успели уведомить об этом.

— И пусть сюда немедленно прибывает Салаши со своими «стрелками-лучниками», — вспомнил Скорцени. — Но пусть этот новоявленный правитель не думает, что его не постигнет судьба регента, если только он начнет лебезить перед англичанами, сербами или русскими.

— Салаши будет благоразумнее, — заверил его Виммер-Ламквет.

— Но лишь в том случае, когда мы позаботимся о его благоразумии.

В коридоре, ведущем к покоям регента, возник офицер дворцовой охраны. Он хотел что-то спросить и пистолет при этом держал стволом вниз. Это единственное, что Скорцени успел заметить, прежде чем выстрелил ему в живот.

— Регента сюда! — пророкотал он своим клокочущим басом, и в устах его это прозвучало так, словно штурмбаннфюрер приказывал только что застреленному им лейтенанту. — Он не должен уйти! Доставить его в канцелярию. Я буду ждать!

46

Стоя у стола в канцелярии регента, Скорцени одну за другой бегло осматривал бумаги.

Пытаясь поспевать за ним, один из агентов, хорошо владеющий венгерским, наспех переводил название документа или краткую суть телеграмм, писем, донесений.

Штурмбаннфюрер, как правило, не дослушивал его до конца, швыряя бумагу в одну из стопок-свалок, представляющих интерес или совершенно не представляющих его.

В такой кропотливой работе прошло минут пятнадцать. Скорцени все чаще посматривал то на дверь, то на телефон. Посланные им агенты явно задерживались. Он уже трижды успел пожалеть, что лично не занялся арестом Хорти. Хотя и не считал достойным себя выволакивать этого старца из постели.

Наконец дверь широко распахнулась, и на пороге выросли Родль и Штубер.

— Господин штурмбаннфюрер СС! — доложил Родль. — К вам на прием регент Венгрии адмирал Миклош Хорти де Нагибанья. Изволите принять?

— Сюда его! — дал понять, что речь идет вовсе не о приеме и что он не намерен вступать в какие-либо переговоры с Хорти, а, следовательно, обращаться с регентом должны, как с обычным арестованным.

Перед ним предстал седовласый ссутулившийся человек, с трясущимися бледными руками. Глаза его испуганно выглядывали из фиолетово-желтых совиных мешков, а щеки казались слишком худыми и запавшими по сравнению с несуразно располневшей фигурой.

— Что это за маскарад? — резко повел подбородком Скорцени, рассматривая военную форму, в которую был облачен Хорти.

— Господин Хорти является адмиралом, — миролюбиво объяснил Родль.

— Адмиралом? Вот как? Он командует флотом Венгрии на всех морях? В таком случае имею честь приветствовать великого флотоводца!

— Пора бросать якорь, — проворчал Штубер, сжимая пальцами перевязанную ногу.

— Я протестую. — В голосе Хорти не было ни малейшей надежды на то, что его протест произведет хоть какое-то впечатление на штурмбаннфюрера. — Уверен, что господин Гитлер не знает о том, что здесь происходит.

— Мне бы вашу уверенность, адмирал, — пожаловался Скорцени.

— Но когда он узнает… Когда он, наконец, узнает… — регент наткнулся на жесткий пронизывающий взгляд штурмбаннфюрера, словно на острие копья, и голос его вдруг исчез.

Он все еще шевелил губами, все еще пытался что-то произносить, но ниспосланный ему Господом Богом дар речи уже был отнят. Причем самым беспардоннейшим образом, раз и, очевидно, навсегда. И даже если обычный, смертный человеческий голос в конце концов вернется к нему; если Хорти вновь сможет говорить, изрекать и даже кричать во все горло — все равно для истории он уже навечно останется ничтожным немым.

— Фюрер узнает об этом, адмирал. Обязательно узнает. Мы позаботимся, — совершенно серьезно, без тени насмешки заверил его Скорцени. — Так что не терзайтесь излишними волнениями.

— Но кто вы такой?! — все же сумел совладать с собой Хорти. — Кто вы такой, что смеете арестовывать главу другого государства?

— Скорцени, господин регент, — тихо, с незнакомой Штуберу доверчивостью объяснил штурмбаннфюрер. — Отто Скорцени, с вашего позволения. У меня есть такое право: просто брать и смещать обычных диктаторов. Я завоевал это право! — взорвался он на последней фразе грозным рыком. — Я завоевал его, это право! Слышите, завоевал его! И когда-нибудь я еще переверну этот мир, еще пройду его от океана до океана!

Хорти выдержал этот взрыв эмоций обер-диверсанта со стоическим мужеством.

— Что вы намерены предпринять в отношении меня? — как можно хладнокровнее поинтересовался он.

— Сейчас вы сядете в предоставленную вам машину и под охраной моих коммандос отбудете в резиденцию командующего германскими войсками в Венгрии обергруппенфюрера СС Карла Пфеффер-Вильденбруха[105].

— А затем?

— Затем я вынужден буду доставить вас в Германию. Как вы понимаете, вашу дальнейшую судьбу будет решать фюрер. Это в его компетенции.

Настала пауза, которую оба участника этого диалога могли воспринимать, как прояснение момента истины.

— Благодарю, штурмбаннфюрер, — первым благоразумно решился нарушить ее Миклош Хорти, только теперь уже в голосе его стало проявляться что-то заискивающее, — вы достаточно прояснили мое будущее. Кстати, не могли бы вы сообщить мне, что с моим сыном? Где он сейчас?

— Оставьте эти вопросы для милой беседы с обергруппенфюрером СС Пфеффер-Вильденбрухом за бокалом вина.

47

В эти дни Фройнштаг уже не решалась оставаться в отеле «Берлин», где ее слишком многие знали, и предпочла переехать в «заезжий двор гестапо» — как называли небольшое крыло в резиденции гестапо и СД, в котором обычно останавливались все сотрудники этих организаций, прибывшие из рейха.

Здесь она, конечно, чувствовала себя в большей безопасности. Но безопасность ее была сродни той, что гарантирована арестанту, заключенному в крепость. Поэтому у Фройнштаг не было никаких оснований радоваться ей.

Единственное, что утешало — будапештская одиссея Скорцени вот-вот должна завершиться, и вскоре им предстоит возвратиться в Берлин. Как всегда в таких случаях, время тянулось до тошноты медленно, лица снующих по коридору сотрудников гестапо давно осточертели, а Будапешт, с его бесконечными дождями и туманами, казался самым холодным, промозглым городом мира.

Вот уже второй час Фройнштаг лежала на диване — в мундире, в сапогах, положив ноги на истертые, замызганные перила, свидетельствовавшие о том, что все, кто останавливался в этом номере до нее, коротали свое свободное время точно таким же образом. Дополняли эту «сцену тоскливого безделья» дымящаяся сигарета и полупустая бутылка вина, стоявшая прямо на полу — чтобы всегда под рукой.

До двух телефонных аппаратов, черневших на небольшом столике, Лилия тоже могла дотянуться, даже не приподнимаясь. Однако, услышав звонок, по привычке вскочила и сняла трубку, но… городской связи. Хотя, к ее удивлению, на сей раз до нее пробивались по внутреннему телефону, который на ее памяти вообще оживал впервые.

— Говорит старший поста унтер-офицер Кронзер, — услышала по-мальчишески тонкий, писклявый голос. Фройнштаг не присвоила бы этому парню унтер-офицерский чин уже хотя бы из-за этого «откровенно неподобающего» голоска. — Вас желает навестить баронесса фон Шемберг. Но у меня нет оснований для того, чтобы пропустить ее.

— Вот это новость! — вмиг забыла Лилия об унтер-офицерских недостоинствах Кронзера. — Мое распоряжение может служить достаточным основанием?

— Никак нет, госпожа… господин… унтерштурмфюрер, — запутался охранник в родах обращения. — Понадобится распоряжение одного из прямых начальников. В данном случае, это…

— Подите вы к черту, унтер-офицер, — прервала его администраторские стенания Фройнштаг. — Передайте баронессе, что через две минуты я сама выйду к ней. Спросите, она с машиной?

Кронзер передал ее вопрос Юлише и тотчас же подтвердил:

— С машиной.

— Чудесно. Есть прекрасная возможность вырваться, наконец, из этой туманной Бастилии, — проворчала Фройнштаг, бросая трубку.

За рулем сидел черноволосый, смуглолицый парень, в надвинутой на глаза кепочке. На Фройнштаг он даже не взглянул, словно опасался открывать свое лицо. Зато баронесса встретила ее ошеломляющей улыбкой, широким жестом предлагая место рядом с собой, на заднем сиденье.

— Это все же произошло! — возбужденно проговорила она, страстно сжимая руку Лилии, как только та закрыла за собой дверцу. — Если честно, мне не верилось, что это возможно. Такая охрана, такие меры предосторожности! Просто-таки невероятно!

— В счастливый исход операции по освобождению Муссолини тоже многим не верилось. Некоторым — до сих пор. Это Скорцени, баронесса…

— Да, фрау Вольф, это Скорцени. Тут уж ничего не скажешь. Кстати, вы могли бы познакомить нас?

— Зачем?.. — вырвалось у Фройнштаг.

— Ну, видите ли…

— Это невозможно, — отрубила унтерштурмфюрер. — Совершенно невозможно, — добавила еще категоричнее.

Баронесса удивленно взглянула на нее и благоразумно решила, что дальше настаивать на знакомстве попросту опасно. Женское чутье подсказывало, что таким образом она не только испортит встречу с эсэсовкой, но и наживет в ней врага.

— Так что же заставило вас примчаться ко мне, баронесса?

— Извините, что примчалась именно к вам. Но, поскольку мы с вами уже знакомы… Не знаю, насколько корректным покажется мой вопрос…

— К делу, Юлиша, к делу…

Услышав это фамильярное, кроватно-уличное «Юлиша», пущенное когда-то в оборот самим Ференцем Салаши, баронесса недовольно передернула плечами.

— Теперь, когда судьба регента Хорти решена… Хотелось бы знать, насколько серьезно господин Салаши может рассчитывать на пост главы государства.

— Требуете, чтобы эти гарантии дала я?

— Вам это вряд ли удастся. Но Скорцени… Многое зависит сейчас именно от «первого диверсанта рейха». В Берлине понимают, что у них нет времени на то, чтобы устраивать президентские выборы, проводить длительные политические консультации. Страна воюет, следовательно, решение должно быть принято немедленно.

Прежде чем ответить, Фройнштаг метнула предостерегающий взгляд на водителя.

— Кароль, — положила ему руку на плечо баронесса, — привык слышать только то, что касается лично его. Но следует заметить, что он уже давно принадлежит к тем людям, которых вообще мало что в этом мире волнует и касается.

— Счастливый же он человек!

— Он о себе такого же мнения.

Сам Кароль в это время молча смотрел на дорогу впереди себя и воспринимал их разговор настолько отстраненно, что Фройнштаг ни на минуту не усомнилась: он действительно ничего не слышит, ничего не воспринимает.

— Однако вернемся к Салаши. Вы и в самом деле уполномочены говорить от его имени?

— От имени Салаши? — почему-то переспросила баронесса. И тут водитель чуть повернул лицо, ровно настолько, чтобы Фройнштаг могла видеть его ироничную ухмылку. — Видите ли, фрау Вольф, я только тем и занимаюсь, что говорю от его имени. Даже когда, казалось бы, говорить должен только он. Впрочем, иногда ему все же приходится вещать от самого себя. Но из этого не следует, что и говорит он своими словами.

«Очень влиятельного фюрера получит Венгрия, едва избавившись от Хорти! — подумала Фройнштаг. — Так, может, взять и поставить во главе этой несчастной страны баронессу фон Шемберг? Предварительно выбив из головы всю ее проавстрийскую дурь? Во всяком случае, тогда венгры хотя бы будут знать, кто именно ими правит».

— В таком случае предупредите будущего вождя Венгрии, что официально с ним еще поговорят. Но при одном условии: задолго до этой беседы он должен четко усвоить ошибки свергнутого контр-адмирала Хорти.

— Он их уже усвоил, — поспешила заверить Фройнштаг баронесса.

— Почему вы так убеждены в этом?

— Уже хотя бы потому, что многие из этих ошибок Салаши и его люди сами помогали Хорти совершать.

— Убедительно, — признала Фройнштаг.

— Однако дело не в каких-то там просчетах Хорти, а в принципиальной позиции: всем нам нужна сражающаяся Венгрия, а не жалкий номинальный союзник, скулящий у ног Германии, как дворняжка — под брюхом у немецкой овчарки.

— Образно сказано. Нам действительно нужна сражающаяся Венгрия, со сражающимся фюрером Салаши во главе, иначе мы его попросту не потерпим. И можете считать, что говорю я это от своего имени, своими собственными словами.

Фройнштаг казалось, что смысл сказанного и довольно резкий тон должны задеть самолюбие баронессы, подкрепленное к тому же амбициями Салаши. Но вместо этого фон Шемберг откинулась на спинку сиденья и, облегченно вздохнув, победно улыбнулась.

— Значит, вопрос о его восхождении решен, — проговорила она, уже не обращаясь к унтерштурмфюреру, а просто так, размышляя вслух. — Наконец-то! Не знаю, какую роль в этом сыграли лично вы, но в любом случае признательна.

— Больше всего меня ценят не тогда, когда я чем-либо помогаю, а когда не становлюсь на пути.

— Не становитесь, ради Бога, фрау Вольф! — вновь благодарственно ухватила ее за руку баронесса. — Никогда не становитесь. Когда на пути возникает обличенная влиянием женщина — это по-настоящему страшно.

— Теперь уже — с какой стати? Всякий Наполеон, — едва сдерживалась Фройнштаг, чтобы не сказать «наполеончик», — имеет право на свои «сто дней». Если только забыть, что к своим «ста дням» Бонапарт шел через полководческий гений, императорский жезл и мужественное, достойное великомученика отречение.

— Если только забыть об этом… — признала баронесса и тронула водителя за плечо. — Здесь небольшой ресторанчик, — указала рукой в сторону двухэтажного особняка с украшенным лепниной фасадом, возле которого они остановились. — Нас уже ждут. Нужно побеседовать.

— Увы, у меня слишком мало времени.

— А если это ненадолго, но очень важно?

— Не думаю, что настолько…

— Не заставляйте похищать вас, как вы похитили бедного Николауса Хорти, кстати, известного в нашем девичьем кругу как Николя де Хорти, — произнесла она имя сына регента на французский манер.

— Мне-то казалось, что наша с вами, Юлиша, тема давно исчерпана.

— Что вы, фрау Вольф! То, о чем мы говорили до сих пор, это так, попутно. К «нашей теме» мы еще, собственно, не подступались.

48

Оба майора были приземистыми, по-кавалерийски колченогими, со смуглыми, удлиненными лицами степняков.

— Майор Шардок. По национальности мы — печенеги[106], — объяснил-представился один из них по-немецки, обратив внимание на то, с какой пристальностью Скорцени всматривается в их лица. — И никогда не забывали об этом.

— Майор Вулган, — щелкнул каблуками второй. — Оба — Иштваны, но происходим из разных печенежских родов.

То, что офицеры подчеркивали свое печенежское происхождение, обер-диверсанта ничуть не удивляло. Из разведывательных ориентировок он знал, что в последнее время Хорти все плотнее окружал себя офицерами и унтер-офицерами из числа печенегов, поскольку уверовал, что в печенежскую среду идеология венгерского национал-социализма почти не проникает, и влияния в ней Салаши не ощущается. Тем более что еще в недавние времена австро-венгерская элита относила печенегов к этносу второго сорта, и только при Хорти отдельные представители его получили возможность продвигаться по служебной, особенно армейской, лестнице. За это они и были признательны регенту, всячески демонстрируя свою приверженность ему. А следовательно, таким людям он вполне мог доверять.

Скорцени приказал Родлю хоть из-под земли достать двух старших офицеров, готовых сотрудничать с германцами, которые бы могли составить его сопровождение. И адъютант действительно достал их из-под земли, обнаружив в одном из бункеров.

По-немецки офицеры говорили с разительным австрийским акцентом, но поскольку Скорцени и сам был не чужд ему, то признал появление в своей среде этих Иштванов вполне приемлемым.

После очень краткого знакомства Скорцени объявил им о завершении операции по устранению правительства хортистов и предложил войти в его свиту наряду с адъютантом Родлем, командиром батальона «Центр», унтерштурмфюрером Хунке и двумя другими диверсантами. Так, в сопровождении двух венгерских майоров, Скорцени обошел все кабинеты и залы регентского дворца, включая личные покои Хорти.

— Это правда, что в будапештском землячестве печенегов назревают автономистские настроения? — неожиданно для обоих майоров поинтересовался штурмбаннфюрер у одного из королевских покоев.

Майоры настороженно переглянулись, не зная, как им реагировать на этот вопрос.

— Говорите, как есть, — беззаботно посоветовал им Скорцени. — Важно знать правду.

— Наш печенежский народ действительно хотел бы получить хоть какую-то административно-культурную автономию, — признал Шардок.

— Наподобие той, которую многие малые народы получили в Советском Союзе, — уточнил Вулган. — Правда, хотелось бы обойтись при этом без сталинских колхозов.

— Да только вряд ли мы получим ее из рук Салаши.

— Ладно, с этим будем разбираться чуть позже, — сказал Скорцени, прислушиваясь к винтовочным выстрелам, доносившимся со стороны «Кровавого поля», от Дуная. — А пока что накапливайте силы и помните, что отныне СД держит «печенежский вопрос» в поле своего зрения.

— Вы действительно советуете нам объединяться вокруг печенежской идеи и накапливать силы?! — просияло лицо майора Шардока. — Поймите, для нас это очень важно.

— Для нас тоже важно, чтобы в окружении Салаши мы получили ту силу, которая бы пребывала в мощной оппозиции к нему.

— …И которая в нужное время могла бы «наступать» Салаши на мозоли, — подсказал Вулган.

— Есть в ближайшем окружении Салаши кто-то такой, кто действенно поддерживал бы вас?

Майоры-печенеги переглянулись, но не потому, что им не известно было имя своего покровителя; они решали: следует ли его называть.

— В общем-то нет, — ответил Вулган. — Если не считать баронессу Юлиану фон Шемберг.

— Юлишу?! — искренне удивился Скорцени.

Винтовочная пальба все усиливалась, но вот один за другим прозвучали три зычных выстрела из германских реактивных гранатометов, и пальба прекратилась.

— Мы понимаем, вас может смущать ее нынешняя репутация аристократической проститутки, — заволновался Шардок, — но это лишь прикрытие, своеобразная маскировка. И поймите, что никого другого у нас попросту нет, вся венгерская верхушка с презрением отторгает само воспоминание о каких-либо «печенежских корнях» значительной части населения Венгерского королевства. Именно поэтому…

— Меня не смущает «репутация аристократической проститутки» баронессы, — резко прервал его Скорцени, завершая свою экскурсию залами королевского дворца, которые не вызвали у него ни восхищения, ни ощущения какого-либо уюта обычного человеческого жилья. — Мы с вами, к нынешней политике причастные, все в той или иной степени — проститутки; причем многие далеко не «аристократические». И то, что вас поддерживает баронесса фон Шемберг, — выглядит не так скромно, как вам кажется.

— Мы такого же мнения, — поспешили заверить его оба майора, радуясь тому, что столь неожиданно нашли единомышленника в лице «самого страшного человека Европы».

Скорцени уже знал об амбициях баронессы Юлиши не только из разведданных, но и по рассказам Лилии Фройнштаг. Но лишь после признаний майоров-печенегов понял, что использование этой странноватой аристократки не стоит ограничивать только гросс-операцией «Цитадель» и что она неплохо могла бы смотреться в сверхсекретной картотеке управления диверсий Главного управления имперской безопасности.

«Что там за пальба?» — спросил он возникшего у дворцового подъезда офицера-эсэсовца.

— Часть гарнизона, располагавшаяся в прибрежной зоне, очевидно, не получила приказа о прекращении огня, — с ленцой бывалого фронтовика объяснил тот. — Пришлось успокаивать их с помощью гранатометов. Отменнейшее «успокоительное» средство, скажу я вам.

А еще через минуту появился гауптштурмфюрер Родль. Ему удалось собрать все сведения, касающиеся операции «Фаустпатрон». Из них следовало, что германские силы потеряли четверых солдат убитыми и двенадцать ранеными[107]. Данными венгерской стороны он пока что не располагал, но считал, что и ее потери будут приблизительно такими же. И еще он сообщил, что во внутреннем дворе Цитадели Хёттль решил устроить процедуру почетной сдачи оружия и просит Скорцени прибыть туда. Как выяснилось, на почетной сдаче настояли сами венгерские офицеры.

— Это правильное решение, — признал штурмбаннфюрер. — Штурм крепости, захват правительственных учреждений и даже общие потери не должны превратить наши армии и наши народы во врагов.

Немедленно прибыв во Внутренний двор, Скорцени приказал оставить всем венгерским офицерам их личное оружие, а солдатам не бросать оружие на плац, как это принято во время обычной сдачи оружия, а аккуратно складывать в пирамидки прямо у фасада правительственного дворца. При этом на всех произвел благоприятное впечатление тот факт, что обер-диверсант рейха появился уже в сопровождении двух старших венгерских офицеров.

Когда все оружие низших чинов было сдано, Скорцени примирительно пожал руку каждому из офицеров и всех их пригласил в правительственный конференц-зал.

— Господа офицеры союзной нам венгерской армии, — произнес он, когда все офицеры были в сборе. Он предложил венграм сесть, однако даже те несколько офицеров, которые последовали его приглашению, тотчас же поднялись, поняв, что основная масса их коллег предпочитает выслушать речь первого диверсанта рейха стоя. — Вам известно, что регент Хорти грубо нарушил союзнические обязательства перед фюрером, а командующий действующей венгерской армии вместе с узким кругом своих офицеров предательски перешел на сторону русских. Все это заставило руководство Германии прибегнуть к тем мерам, к которым прибегло бы руководство любой другой страны. В течение многих веков венгры и германцы жили, трудились и сражались против общих врагов. Мне, человеку, который по-материнской линии является венгром…

После этих слов в зале послышались приглушенный шепот и возгласы удивления; поворачиваясь друг к другу, офицеры, кто словесно, а кто одними только взглядами, а то и мысленно, вопрошали: «Неужели это действительно правда?!»

— Господин Скорцени в самом деле является венгром по крови и австрийцем по воспитанию, поскольку родился и вырос в Вене, — по-венгерски заговорил майор Шардок, хотя штурмбаннфюрер мог поклясться, что для него это было такой же новостью, как и для многих других присутствующих здесь. — Так что он — искренне наш, австро-венгр. Это проявляется в храбрости и таланте всех тех операций, которые лучший диверсант Второй мировой войны венгр Отто Скорцени проводит в различных странах мира.

Эти его слова были встречены гулом одобрения, после которого Скорцени уже не сомневался, что эта группа офицеров не предаст его, не предаст рейх.

Оба майора продолжали стоять по сторонам и немного позади обер-диверсанта, составляя его охрану, его гарантов безопасности, — ведь все офицеры-венгры были вооружены, — и штат переводчиков.

— …Так вот, — продолжил свою «диверсионную» речь Скорцени, — мне больно осознавать, что наши войска понесли потери. Но даже этот конфликт не должен стать основанием для длительной ссоры.

— Не должен, — вполголоса, очевидно, не удержавшись, подтвердил один из майоров-печенегов.

— Вам хорошо известно: все, чего мы хотим, это установление нового порядка в Европе. Но точно так же вам должно быть понятно, что без спасения Германии никакая новая Европа построена быть не может. Поэтому у венгерской армии есть только один путь — оставаться боевым соратником рейха и плечом к плечу встать против общего врага. Час испытания пробил, и мы должны быть достойными этого испытания истории![108] — на возвышенных тонах завершил свое импровизированное обращение к венгерским офицерам Отто Скорцени.

94

Ресторанчик оказался стилизованным под средневекововую таверну. Выложенные из толстого камня-дикаря стены его были «обшиты» толстыми дубовыми балками и увешаны старинным оружием, мало напоминающим оружие европейского рыцарства: кривыми саблями, кожаными щитами и пиками, острия которых были обрамлены конскими хвостами.

— Оружие древних венгров? — спросила Лилия, входя в отведенную им кабинку.

— Печенегов.

— А это кто такие?

— Древний степной народ, некогда обитавший южнее Киева. Когда после длительных войн венгры почувствовали, что людские ресурсы их на исходе, они отправили гонцов к печенегам и привели значительную часть их племени сюда, на великую дунайскую равнину. Теперь печенегами заселены почти две наши области.

— Это имеет какое-то отношение к вашей родословной?

— Утверждают, что имеет. Если верить, что печенеги являются олицетворением коварного непостоянства, то в каждой из нас живет печенеженка. Однако мы увлеклись.

— Вот именно. Так что вы считаете «нашей темой», к которой мы с вами так долго и трудно подступаемся?

— Я не очень удивлю вас, Фройнштаг, если скажу, что в лице Салаши вы найдете столь же ненадежного союзника, как и в лице Хорти.

— Удивите, но не очень.

— Тогда почему Скорцени считает, что ему не понадобится свой человек, который бы всегда находился рядом с Салаши, знал о его планах, встречах и переговорах, о его приверженностях, слабостях и извращениях?

— Слабости и извращения исключить нельзя?

— Можно. Вот только что тогда остается для давления и шантажа?

— Согласна. Вернемся к «своему человеку», пребывающему бок о бок с Салаши. Почему вы решили, что Скорцени такой человек не нужен?

— Если нужен, то почему тогда вы не понимаете, что в Венгрии нет человека, который был бы к нему сейчас ближе, чем его любимая баронесса Юлиша?

— Чего вы потребуете взамен?

— Двух надежных человек в службе безопасности СС: один, который вел бы меня как вашего агента, другой — который бы по моему требованию убирал всякого, кто попытается приблизиться к Салаши ближе, чем нахожусь я.

— Я так понимаю, что речь идет прежде всего о женщинах.

— Когда Салаши был в роли государственного изгоя, сидел в тюрьме, а затем скрывался за рубежом, многие высокородные стервы воротили носами и брезговали его вниманием. Но как только он станет вождем нации и премьером, эти же стервы набросятся на него стаей голодных волчиц.

— Как никто другой, понимаю вас, — не удержалась Фройнштаг от порыва искренности, которого в подобный вопросах обычно избегала.

В ответ баронесса по-заговорщицки улыбнулась и пожала кисть ее руки.

— Мы и впредь должны понимать друг друга.

— Я передам ваши условия то ли самому Скорцени, то ли человеку, на которого он укажет.

— Можете считать, что свой человек в ставке Салаши у вас уже есть.

— Я предупрежу сотрудников СД, чтобы они действовали максимально скрытно, не афишируя своей связи с вами.

Баронесса загадочно улыбнулась и медленно покачала головой.

— Вы не совсем верно истолковываете правила нашей игры. Наоборот, все окружение Салаши должно знать, что за мной стоят СД и гестапо, Скорцени и фюрер, что за мной стоят интересы Германии. В любом случае, с приходом русских, мне придется вспомнить о своем швейцарском паспорте и на какое-то время залечь на дно. Но пока здесь будет власть Салаши, именно тень уже популярного у нас Скорцени, тень фюрера будут придавать моей фигуре такой нужный мне демонизм.

— Да вы, оказывается, азартный игрок, баронесса!

— Не скрою, игра действительно идет по-крупному и со всей возможной отчаянностью. Кстати, советовала бы вам уже сейчас подумать о надежном уголке в Швейцарии. Когда русские и англичане войдут в рейх, к границам этой страны хлынет такой поток, что вас запросто могут затоптать в толпе.

— И вы хотите оказать мне в этом вопросе поддержку?

— Скажу вам еще более убедительно: никто иной в этой стране не способен оказать вам такую поддержку, как я.

«Кажется, ты опять недооценила эту имперскую аристократку», — упрекнула себя Фройнштаг, оставляя машину окончательно заинтригованной.

49

Уже поздно вечером Скорцени получил приказ из Ставки германского командования в Венгрии о назначении его временным комендантом крепости и о том, что ему поручается организация караульной и гарнизонной службы в ней.

— Это ж кому пришло в голову вспомнить о такой приказной ненужности? — удивился обер-диверсант, принимая приказ вместе с пакетом у фельдъегеря обер-лейтенанта Конеста, того самого, который ночью уже доставлял ему пакет под пулями венгерских гвардейцев.

— Все настолько увлекаются величием ваших операций, господин штурмбаннфюрер, — ответил этот рыжеусый австриец, — что постоянно и непростительно забывают о всяческих связанных с вами «мелочах». Даже о таких, как назначение вас на должность и повышение в чине, — повел он подбородком в сторону его знаков различия.

— Да простится им, обер-лейтенант, — великодушно улыбнулся Скорцени.

— И все же, хотите знать, почему появился этот приказ? Трудно поверить, но только потому, что, когда в штабе группировки мне приказали везти пакет теперь уже не просто для Скорцени, как прошлой ночью, а для коменданта Цитадели, я, как старый штабист, возьми и поинтересуйся: «А разве приказ о назначении господина Скорцени комендантом этой крепости — уже издан?» Вот тогда-то они и засуетились.

Скорцени рассмеялся и, расписавшись в ведомости о получении пакета, тут же приложил к ней записку с текстом: «Решительно требую, чтобы обер-лейтенант Конест был представлен к повышению в чине, за личную храбрость в ходе операции „Цитадель”, и исключительную исполнительность! Начальник отдела диверсий РСХА, штурмбаннфюрер СД Отто Скорцени».

— Отдадите ее своему непосредственному командиру, — сказал Скорцени, выждав, когда штабной фельдъегерь прочтет записку. — И пусть только он попробует не представить вас.

Скорцени хотел добавить еще что-то, но, встретившись с расчувствованным взглядом фельдъегеря, запнулся на полуслове.

— С вашего позволения, я не стану отдавать моему подполковнику эту записку, господин штурмбаннфюрер.

— Настолько боитесь его?! — изумленно уставился на него обер-диверсант рейха.

— Нет, что вы! Просто для меня важнее сохранить для потомков эту записку, чем получить очередной чин. Иначе кого я потом смогу убедить, что капитанские погоны получил по такой вот записке самого Скорцени?!

— Не жадничайте, обер-лейтенант. Когда-нибудь, при встрече, напишу еще одну, точно такую же.

Приказ, конечно же, оказался сущей формальностью, поскольку обер-диверсант и так уже выполнял обязанности коменданта, назначив на этот пост самого себя. Тем не менее штабная бумажка придавала ему соответствующий статус и превращала из организатора диверсионного налета во вполне респектабельное официальное лицо, позволяя столь же официально занимать кабинет крепостного коменданта.

Впрочем, новоявленному главе венгерского правительства Ференцу Салаши было совершенно безразлично, кто и на какие должности назначал в эти дни штурмбаннфюрера. В любом случае, свой «визит вежливости» он наносил «выдающемуся диверсанту и политику Отто Скорцени», где бы он сейчас ни пребывал: в роскошно обставленном, как все в королевском дворце, кабинете коменданта или в городской пивной.

Только что объявивший народу о свержении правительства, верного регенту Хорти, и создании нового правительства, которое сам он и возглавил, Салаши — этот пухлолицый крепыш с видом и повадками уличного дебошира пребывал сейчас на вершине счастья.

— То, что вы совершили для венгерского народа и для партии «Скрещенные стрелы», — воистину неоценимо, — бубнил он, благодарственно склонив голову и до неприличия долго задерживая в своих руках могучую руку Скорцени. — Вы навеки войдете в историю Венгрии как выдающийся…

Салаши вдруг замялся, не зная, в качестве кого он должен определить обер-диверсанта рейха в истории своего народа. Воспользовавшись этим, Скорцени освободил свою руку, снисходительно рассмеялся и поучительно произнес:

— Вот так и венгерские историки тоже долго будут мяться, не зная, в роли кого втиснуть меня в досточтимую историю вашей страны. Поэтому пощадим наших хронистов, все равно ведь ни один фюрер мира не позволит им написать, что на самом деле истории всех монархий творит не народ и не прославленные в эпосах рыцари-герои, а всемогущий тайный «Орден диверсантов». Именно так: преданных, отчаянно храбрых, но самой профессией своей обреченных на неизвестность — диверсантов.

— Это несправедливо, господин Скорцени, — повертел фюрер венгров все еще склоненной в благодарности головой. — Завтра же вы будете награждены высшей военной наградой Венгрии. Кроме того, я обращусь к фюреру с просьбой позволить вам, как венгру по крови, возглавить Службу безопасности и разведки нашей страны, кстати, в чине генерал-майора. Для начала, — многозначительно уточнил он, — генерал-майора.

— Боюсь, что фюрер решится отпустить меня, только разжаловав до рядового, — иронично предупредил его Скорцени.

— Нас это не смутит, — заверил его фюрер венгерского народа. — Все, что будет касаться вас, штурмбаннфюрер Скорцени, нас уже не смутит.

— Обязывающее заявление.

— В венгерских вооруженных силах вы получите ту должность и тот чин, которого давно достойны.

— Хотелось бы в это верить.

— А заодно и тот особняк в «королевском районе» Будапешта, в котором только и должен жить такой человек, как вы.

Все это, или нечто подобное, Скорцени уже слышал от Бенито Муссолини, после того как освободил его из плена и по существу посадил в кресло руководителя нового государства в Северной Италии. Но даже к самым заманчивым предложениям, как, впрочем, и к самым суровым угрозам, первый диверсант империи привык относиться спокойно.

«Хорошо уже хотя бы то, что этот человек осознает себя одним из „должников Отто Скорцени”, — подумалось первому диверсанту рейха, — и убеждает себя, что способен быть благодарным».

* * *

Как только Салаши удалился, в кабинет, с какими-то бумагами в руке вошел Фёлькерсам. Однако объяснить причину своего появления он не сумел, поскольку дверь вновь открылась и, величественным жестом отстраняя адъютанта Родля и всех, кто способен был помешать ему пройти к коменданту, перед Скорцени предстал некий древний господин в столь же древнем генерал-фельдмаршальском мундире времен давно не существующей австро-венгерской армии.

— Я не мог не навестить вас, господин Скорцени, — еще на ходу проговорил он хрипловатым от старческого удушья, к тому же теряющимся в пышных усах голосом. — Говорят, что вы — венец.

— Все вокруг помнят об этом лучше, чем я сам, — сдержанно заметил Скорцени, — поэтому постоянно напоминают.

— Признаться, — остановился фельдмаршал посредине кабинета, — мне очень хотелось увидеть вас, освободителя Муссолини. Вот вы какой, молодой человек! Это прекрасно, что вы спасли дуче. Причем спасли в той ситуации, в которой спасения ему уже, казалось бы, ждать было не от кого.

— Знать бы еще, кто передо мной, — едва слышно проговорил обер-диверсант, обращаясь к Фёлькерсаму.

— Это же эрцгерцог Фридрих Габсбургский, — также едва слышно просветил его один из командиров коммандос. — Особа из императорского рода.

— Даже так?! Прошу присесть, господин фельдмаршал, — только теперь приподнялся со своего кресла Скорцени. — И будьте уверены, что я внимательно выслушаю вашу просьбу.

Чинно усевшись, фельдмаршал долго поправлял китель и безумное множество орденов, название и значение которых не знал даже он сам.

— В конюшне королевского дворца стоит несколько моих парадно-выездных лошадей. Так было всегда, — поспешил он заверить нового коменданта. — Во все времена. Так не могли бы вы позволить и впредь держать моих боевых лошадок в этой конюшне?

— Конечно же, можете держать их там, ваше сиятельство. Почту за особую честь иметь их под охраной своего гарнизона. Если бы сама конюшня вдруг исчезла, ваши кони все равно стояли бы во дворце, даже если бы для этого их пришлось содержать в покоях венгерских королей.

— Вот он, ответ, достойный Скорцени! — обратился эрцгерцог к Фёлькерсаму с такой назидательностью в голосе, словно бы до этого получил от него отказ в этой же просьбе.

— Только Скорцени может позволить себе подобный ответ, — великодушно признал Фёлькерсам.

Фельдмаршал поднялся и, стараясь все еще сохранять величественность своей осанки, направился к выходу.

— Надеюсь, вы понимаете, что привела меня к вам, венцу, не только забота о своих лошадях? — вдруг оглянулся он уже в проеме двери.

— Догадываюсь.

— Венгрия ведь нужна не только венграм, и даже не австро-венграм. Она, господа, прежде всего нужна нам, австро-германцам. — Он выжидающе посмотрел на эсэсовцев и недовольно прокряхтел: — Не слышу ответа, господа офицеры.

— Так точно, господин фельдмаршал! — нестройно, вразнобой ответили офицеры-коммандос, заставив старого служаку недовольно поморщиться: «Не те пошли сейчас офицеры, — было написано на его лице. — Не та выучка!»

Когда дверь за престарелым фельдмаршалом закрылась, Скорцени и исполняющий обязанности помощника коменданта Фёлькерсам многозначительно переглянулись.

— Но даже стоя в дверях, он кое-что не договорил, — задумчиво произнес коммандос. — Дело в том, что эрцгерцог возглавляет всю проавстрийскую элиту Венгрии, все еще рассчитывающую на возрождение Австро-Венгерской империи, и его появление у вас должно показать «имперским венцам», как здесь называют эту партию, что их вождь сумел наладить контакты со Скорцени, а значит, и с его подопечным — Салаши.

— У вас разыгралась фантазия Фёлькерсам. С такой буйной фантазией в диверсанты идти небезопасно. Что это у вас за кипа бумаг?

— Самая важная из них — приказ из ставки фюрера.

— Так что же вы тянете с вручением?

— Но у вас на приеме был эрцгерцог Габсбургский.

— Когда говорит фюрер, эрцгерцоги должны терпеливо ждать своей участи.

— Учту, мой штурмбаннфюрер.

«Штурмбаннфюреру Скорцени, — пробежал взглядом строчки депеши обер-диверсант рейха. — Уведомляем Вас, что с сегодняшнего дня регент, адмирал Хорти наделен статусом „гостя рейхсканцлера Германии…”».

«Ага, — заметил про себя комендант венгерской королевской крепости, — оказывается, не „гостя фюрера Великогерманского рейха”, как обычно писали в таких случаях и как недавно было в случае с Муссолини, а „гостя рейхсканцлера”. Все-таки выкрутились, рейхсканцлерские мудрецы!»

«Вам предписывается выделить роту истребительного батальона „Центр” для охраны специального правительственного поезда, которым 19 октября регент Хорти, со всеми надлежащими знаками уважения, должен быть доставлен в Верхнюю Баварию, в замок Хиршберг, вблизи города Вайльхайм. В замке Хиршберг, впредь до особого распоряжения, он должен содержаться под почетной охраной. Гитлер»[109].

Странно, подумал Скорцени, что должно было произойти и в сознании фюрера, и в политической обстановке страны, чтобы «предатель и последний подлец» Хорти вдруг превратился в «гостя рейхсканцлера»? Причем происходит это сейчас, когда Хорти уже не у власти, когда он превратился в «отработанный материал», пригодный разве что для концлагерного крематория.

Однако размышления эти длились недолго. Скорцени мог как угодно расценивать поступок фюрера, как угодно возмущаться и выдвигать какие угодно версии, — приказ фюрера уже поступил, и его следовало выполнять.

Через час Скорцени уже подъезжал к старинному особняку, расположенному почти в центре Будапешта, в котором располагалась теперь штаб-квартира командующего венгерской группировкой войск генерала Пфеффер-Вильденбруха, во флигеле которого нашел приют регент Хорти.

Ознакомившись с приказом фюрера, генерал с облегчением вздохнул:

— Это правильное решение. Хорти нельзя оставлять в Будапеште, поскольку постоянно нависает угроза нападения то ли сторонников, то ли противников его, и потом, у меня ведь штаб-квартира, а не тюрьма для высокопоставленных венгерских чиновников. Как правильно и то, что регент Хорти будет содержаться в замке, а не в концлагере, как его сын Николаус и некоторые венгерские генералы. Сейчас я приглашу сюда Хорти и официально представлю вас.

— Мы знакомы с ним.

— Я представлю вас как начальника охраны правительственного поезда, который доставит его в Баварию, — настоял на своем Пфеффер-Вильденбрух. — И потом, коль уж в приказе Хорти по-прежнему именуется регентом и он объявлен гостем Гитлера, то этикет обязывает, чтобы вы уведомили его об отъезде и выслушали его пожелания.

И Скорцени вынужден был признать, что он прав.

Представление Хорти воспринял надлежащим образом как дань традиции. Выглядел он смертельно бледным и уставшим; видно было, что отстранение от власти больно ударило по самолюбию, но и по состоянию здоровья семидесятишестилетнего адмирала. К тому же он был уверен, что в лучшем случае его ждет концлагерь, а то и смертная казнь. И лишь когда Скорцени зачитал ему приказ фюрера, он немного оживился и воспрял духом.

— Вы должны понять, что перемещение вас в надежно охраняемый замок в глубине Баварии продиктовано еще и соображениями вашей личной безопасности. В Будапеште есть влиятельные силы, которые требуют, чтобы германское командование выдало вас для предания суду. Не исключено, что такие же требования последуют и от представителей тех стран, территории которых были оккупированы венгерскими войсками. Здесь, в Будапеште, мы не можем гарантировать вашу безопасность, а ваше местонахождение в Германии будет держаться в тайне.

Регент с минуту тягостно помолчал и только потом сдавленным голосом проговорил:

— Я понимаю всю сложность и неоднозначность своего нынешнего положения в Венгрии и своего статуса в этой стране.

— Ваше понимание облегчит нашу общую задачу.

— Если моя охрана поручена вам, господин Скорцени, то я могу не сомневаться в том, что это очень надежная охрана.

— В свою очередь я готов рассмотреть ваши пожелания, господин адмирал.

— Не знаю, насколько они окажутся приемлемыми… — замялся Хорти. — Но мне хотелось бы, чтобы вместе со мной в Баварию отправилась моя семья…

— …Которая нашла приют в посольстве Ватикана, — согласно кивнул Скорцени.

— И поскольку меня никто не лишал титула регента венгерской короны… — сказав это, он вопросительно уставился на обер-диверсанта, однако тот изобразил на лице полное безразличие к проблемам венгерской монархии, — то я хотел бы, чтобы вместе со мной, в качестве моих адъютантов и порученцев, отбыли два генерала — Ваттаи и Брунвик.

— Вы сможете связать со своей супругой по телефону, и, если она и остальные члены семьи готовы ехать с вами, то у меня возражений нет.

— Благодарю вас, Скорцени.

— Что касается двух названных вами генералов, то и на сей счет особых возражений у меня не возникает. Хотя, на мой взгляд, в качестве порученцев рациональнее было бы взять двух молодых, причем не очень высокого чина, офицеров. Пользы от них было куда больше.

— Видите ли, для регента Венгрии присутствие в свите генералов — это вопрос престижа, — мягко возразил Хорти.

— Сегодня же эти генералы будут взяты нами под охрану и доставлены к поезду, — не стал убеждать его Скорцени.

Когда Хорти увели, генерал Пфеффер-Вильденбрух сказал:

— Могу засвидетельствовать, что во время этих переговоров вы вели себя так же достойно, как и во время штурма Цитадели. У вас появились какие-то просьбы ко мне?

— Появилась. У вас при штабе служит фельдъегерем обер-лейтенант Конест, доставлявший мне пакеты во время операции «Фаустпатрон». Непосредственный начальник слишком долго не решается представить его к очередному чину. Я обещал этому офицеру, что вступлюсь за него.

— Считайте, что он уже капитан.

Как только Скорцени вернулся в комендатуру, позвонил бывший майор Шардок, только что, уже из рук Салаши, получивший чин подполковника и должность в генштабе.

— Господин штандартенфюрер СС, — сообщил он, — Генштаб венгерской армии просит вас поддержать его в вопросе об организации торжественных похорон солдат, погибших во время штурма Цитадели.

— Кто-то осмеливается препятствовать этому? — насторожился Скорцени. — Никто не имеет права упрекнуть погибших в том, что они защищали режим Хорти. Как не имеет права упрекать и членов их семей.

— Мы предлагаем организовать совместные похороны венгерских и германских солдат в общей братской могиле.

Скорцени, обычно умевший молниеносно реагировать на самые необычные предложения, на сей раз задумался. Дело не только в том, что идея оказалась слишком уж неожиданной, но и в том, что таила в себе сложные политические эмоции[110].

— Может, вы и правы, подполковник. Посвятите меня в то, как именно вы собираетесь проводить это траурное мероприятие.

— Тела в цинковых гробах будут выставлены в Большом зале Цитадели. В почетном карауле — венгерские и германские солдаты; приспущенные флаги двух государств. К месту братской могилы гробы будут доставлены на орудийных лафетах, в сопровождении двух рот венгерских и германских солдат. А дальше — официальные речи и похороны в одной братской могиле, с надлежащим освещением события в венгерских и германских газетах.

— Убедительно, — лаконично прокомментировал Скорцени. — Похороны назначьте на 20 октября, к тому времени я успею прилететь из Германии.

Как только он положил трубку, в кабинет заглянул Родль и сообщил, что в приемной появился начальник Венской военной академии, той самой, батальон кадетов которой сражался на южных подступах к Цитадели.

— Я помню, господин генерал-лейтенант, — произнес Скорцени после взаимного приветствия, — что батальон ваших кадетов потерял одного бойца убитым и троих ранеными. Но мы не на гражданской панихиде, чтобы высказывать друг другу соболезнования по поводу солдатских утрат.

— Вы правильно поступили, штурмбаннфюрер, что доверили моим орлам прорыв самого сложного полевого фортификационного участка обороны. Я побывал на месте боя и убедился в этом, а теперь хотелось бы услышать ваше личное мнение о моих орлах. Надеюсь, они не посрамили чести самой старой австрийской военной школы?

— Они дрались прекрасно, — сказал обер-диверсант рейха, не желая даже намекать начальнику академии на то, что, в свою очередь, крайне плохо сражались венгры, которые, собственно, лишь имитировали настоящий оборонительный бой. — Во время штурма все без исключения офицеры и кадеты батальона действовали грамотно и мужественно.

— Вы даже не представляете себе, Скорцени, как мне приятно слышать это из ваших уст, уст героя нации, и с какой радостью я передам ваши слова во время общего построения академии.

— Только одно непременное условие, господин генерал-лейтенант: давайте будем считать, что экзамен по тактике ведения боя, а также по тем дисциплинам, которые касаются уличных боев и штурма крепостей, кадеты этого батальона уже сдали.

Начальник училища удивленно посмотрел на Скорцени и вдруг, хитровато сощурив окаймленные старинным пенсне глаза, пригрозил ему пальцем:

— Признайтесь, что кто-то из моих орлов уже попросил вас об этом.

— Да нет, никто не просил. Сам решил замолвить за них.

— Просили-просили! — не поверил ему основательно состарившийся на академической ниве генерал-лейтенант. — Я знаю моих орлов: любой повод выискивают, только бы увильнуть от экзаменов! Только бы увильнуть!

— Это мужественные парни и настоящие солдаты, — уже не так уверенно и нахраписто наседал на него Скорцени, хотя понимал, что требовать от генерала заверений бессмысленно. Как бы клятвенно он ни обещал, все равно положенные им экзамены кадетам академии сдавать придется.

— Как жаль, штурмбаннфюрер, что вы не были выпускником нашей академии, — произнес генерал, прощаясь с ним. — Тем не менее мы рады будем видеть вас в числе ее преподавателей. Как венец венцу, скажу: уже сейчас нам пора подумать о будущих офицерских кадрах нашей, австрийской, армии. Да-да, Скорцени, австрийской, я не оговорился, — храбро подтвердил начальник академии свое намерение похоронить идею аншлюса, за которое запросто мог угодить в подвалы гестапо.

Последнее распоряжение, которое Скорцени отдал в тот день, касалось экипажа его личного самолета. Он должен был улететь в Германию и ждать в Мюнхене, в аэропорту Риеме, когда обер-диверсант рейха прибудет в Баварию правительственным поездом. Только благодаря этому самолету Скорцени из рейха мог вернуться к моменту похорон в Будапешт. А он намерен был принять участие в погребении своих солдат.

50

— Господин оберштурмбаннфюрер[111], вам шифровка из Берлина.

— Что-что?! — поморщился Скорцени.

Родль замер с текстом шифровки в руке и ошарашенно посмотрел на коменданта Цитадели. Он не понял, в чем состояло его прегрешение.

— Вам… шифровка.

— Повторите обращение, адъютант.

Прежде чем повторно обратиться к Скорцени, Родль на всякий случай заглянул в расшифрованный текст радиограммы. Нет, он не верил в то, что шифровальщик мог ошибиться. Но если действительно ошибся, то голову ему будут отрывать дважды: сначала он, Родль, а затем уже несостоявшийся оберштурмбаннфюрер Скорцени.

— Господин оберштурмбаннфюрер, — четко проговорил Родль. — Если вас смущает чин, то именно так говорится в шифровке. Она от фюрера. Прошу прочесть, господин оберштурмбаннфюрер.

— Давайте ее сюда.

Родль положил бумажку на стол. Не поворачиваясь к Скорцени спиной, отступил на два шага назад.

— Поздравляю, господин оберштурмбаннфюрер! Видит Бог, вы заслуживаете большего внимания к себе. Сколько людей, чьи заслуги не идут ни в какое сравнение с вашими, уже давно стали штандартенфюрерами[112]. А то и генералами СС. Так что, будь моя воля…

— Меня больше интересует воля фюрера, — резко прервал его Скорцени. — Лично вы, Родль, уже могли бы знать это. По крайней мере, как мой адъютант.

Скорцени пробежал взглядом текст. По существу, это был ответ на донесение, которое он отправил в ставку фюрера после штурма Цитадели, свержения и почетного ареста Миклоша Хорти. Он понимал, что захват регента нельзя сравнить по важности и политической значимости с освобождением Муссолини. Уже хотя бы потому, что там он освобождал, спасал, а здесь, собственно говоря, осуществлял государственный переворот, пленив действующего главу государства. Тем не менее Гитлер был искренне признателен ему, это очевидно. Фюрер лично сообщал о том, что за успешное проведение гросс-операции «Цитадель» он произведен в оберштурмбаннфюреры и награжден Золотым рыцарским крестом.

«Золотым рыцарским…»! Скорцени мог бы признаться сейчас, что боялся даже мечтать о такой награде. Но это свершилось: сегодня он тоже присоединился к Ордену рыцарей «Золотого рыцарского креста». То есть, с сегодняшнего дня он принадлежит к воинской, эсэсовской и вообще к имперской элите. Разве ради этого не стоило рисковать, не стоило посвящать свою жизнь службе в СС?

Ожил телефон. Немного помедлив, Скорцени не спеша, почти грациозно поднял трубку. Даже Родлю бросилось в глаза, что он сделал это вовсе не так, как еще несколько минут назад сделал бы штурмбаннфюрер Скорцени, он же доктор Вольф.

— Здесь оберштурмбаннфюрер Скорцени, — почти по слогам отчеканил Отто, уже не считая необходимым маскироваться под доктора архитектуры.

— Господин… оберштурмбаннфюрер? — задумчиво переспросил Хёттль. Скорцени узнал его по неизгладимому баварскому произношению.

— Можете горячо поздравить меня, Хёттль. Только предельно кратко.

— Искренне поздравляю, — невнятно пробормотал Хёттль. — Искренне.

И никакой, пусть даже самой невыразительной, нотки радости, а тем более искренности по поводу своего повышения Скорцени в поздравлении коммандос-коллеги так и не уловил. Но оберштурмбаннфюрера это не смутило. Он знал цену зависти и прощал завистников.

— А теперь докладывайте.

— Эшелон подготовлен. Четыре вагона. Один из них отведен для вас и ваших людей. Другой предназначен для интересующих вас лиц. Еще в двух — охрана, несколько раненых и медики. Отправление — в семнадцать ноль-ноль. Интересующие вас лица будут доставлены к поезду в шестнадцать тридцать.

«Интересующими» Скорцени лицами в данном случае выступали некоторые члены семьи Хорти, а также генералы Бруквик и Ваттаи, которые составляли теперь почетный эскорт регента. Скорцени немного пожалел, что остальные высокопоставленные арестованные во главе с Николасом Хорти после кратковременного содержания в тайных камерах гестапо, почти в центре Будапешта, были переправлены в рейх. Если бы он доставил их сейчас всех вместе, это произвело еще большее впечатление.

Но в любом случае отправляться в Берлин с таким уловом предателей оберштурмбаннфюреру было не стыдно. Тем более что гестапо еще сможет услышать от пленников много интересного о том, как готовилась измена и плелись сети заговора против представителей рейха в Венгрии.

Неслышно ступая, в кабинет вошел Родль. Он показал пальцем на радиоприемник, испрашивая разрешения включить, и, не дожидаясь согласия, быстро настроил на нужную волну.

— Салаши, — прокомментировал он, когда в эфире появился надрывный голос венгра-оратора, выступающего, как могло показаться, перед огромной аудиторией.

— Ну и по поводу чего он так распинается? — спросил Скорцени, прикрыв рукой трубку.

— Исторический момент: объявляет себя вождем великой и непобедимой венгерской нации.

Скорцени коротко, цинично хохотнул.

— Надеюсь, теперь нация торжествует?

— Ничего не поделаешь, новая эра в истории Великой Венгрии или что-то в этом роде, — объяснил Родль.

— Таким образом мы породили еще одного правящего «провинциального мерзавца», как сказал бы наш белогвардейский поручик.

— Простите? — не понял Хёттль.

— Вас, штурмбаннфюрер, это пока что не касается. Хотя, кто знает… Тут вот адъютант Родль осчастливил меня речью нашего дорогого Салаши.

— В которой благодарит вас за подаренный трон? — не остался в долгу Хёттль.

— Ну, так далеко его чувства не заходят.

— Прикажу, чтобы Хорти дали возможность послушать его тронную речь. Психологическое давление.

— Для начала позаботьтесь об исключительной охране объекта, Хёттль. Отвечаете лично.

— Отвечаю, хотя убежден, что внутренняя опасность в Венгрии миновала. Власть полностью у нилашистов. Салаши на белом коне. Народ ликует. Вы — гений, Скорцени.

— На моей гениальности внимание можете не акцентировать, — великодушно, в духе присущей ему мрачной иронии, разрешил Скорцени.

— Но вы действительно диверсант-гений.

— Представляете, что произойдет, если вам удастся внушить мне это?

— Но должен же кто-то сказать вам правду. Я иногда думаю: «Дать бы Скорцени чуть больше свободы и власти, и пронесся бы он по Европе, как спасительный смерч».

— Мы и так пройдемся по ней вместе с вами, Хёттль. Ибо так предначертано. Мы пропашем этот мир от океана до океана.

— У меня амбиции умереннее.

— Быть такого не может.

— Когда на вас посыпятся всевозможные награды и повышения, не забудьте о прозябающем в этой дыре штурмбаннфюрере Хёттле.

— Они уже посыпались, Хёттль. Уже, как видишь, посыпались. Однако напоминаний не терплю.

— Но ведь это же по-дружески.

— Так вот, по-дружески, штурмбаннфюрер: поднимите на ноги всю нашу нордическую рать. Обеспечьте скрытость продвижения спецпоезда. «Просветите» весь путь до границы с Германией.

— Этим уже занимаются. Но я прикажу усилить контроль над станциями прохождения поезда.

— В таком случае до встречи в Берлине.

Скорцени положил трубку и оглянулся. У двери застыл Олт. Родль пригласил его специально для того, чтобы, в случае необходимости, под рукой оказался человек, способный перевести откровения нового местного фюрера.

— Вам перевести смысл «тронной речи» господина Салаши? — поинтересовался адъютант.

— Послушайте, Родль, мнение этого правителя по поводу того, что сейчас происходит в Будапеште, меня совершенно не интересует. И избавьте меня от его словесного невоздержания, — кивнул он в сторону приемника. — А вы свободны, Олт. Как и вы, гауптштурмфюрер Родль, — добавил Скорцени, когда адъютант, наконец, выключил приемник.

51

Подойдя к окну, Отто Скорцени в последний раз посмотрел на гору Геллерт, на поседевшие от ранней осенней изморози стены крепости…

Он только что вернулся с церемонии погребения венгерских и германских солдат в общей братской могиле и все еще пребывал в странной, не свойственной ему угрюмости. Но, несмотря на душевную тягостность, он чувствовал себя в эти минуты полководцем, которого сдавшийся в плен гарнизон крепости предательски лишил ощущения истинной победы, ее величественного триумфа.

Обер-диверсант рейха хоть сейчас готов был снова загнать противника в башни и на стены Цитадели, чтобы начать все сначала. Пусть даже окажется, что на сей раз он потерпит поражение.

«Может, дьявол меня расстреляй, действительно взять ее штурмом еще раз?! — грустно улыбнулся про себя Скорцени. — Но тогда уже вместе с Хорти швырнуть к ногам фюрера и Салаши? — разгулялась его шальная фантазия. — И при этом объявить фюрером венгерской нации самого себя. В конце концов, во мне тоже есть немало венгерской крови — это ведь всеми признанный факт!»

— Простите, господин оберштурмбаннфюрер, — вновь возник на пороге адъютант Родль. — Нам пора собираться.

Скорцени не ответил. Он все еще продолжал задумчиво всматриваться в башни будапештской крепости; последней, как подсказывало ему предчувствие, крепости, которой посчастливилось овладеть.

Однако никакого «зова» своей венгерской крови «самый страшный человек империи» не слышал. И не мог слышать, слишком уж заглушал его зов собственной славы.

Единственное, что он по-настоящему ощущал сейчас, так это зов еще не существующей, но уже бессмертной Страны Воинов СС — Франконии. Так что самое время было отправляться то ли в Палестину, то ли в Гималаи, на поиски самой большой святыни Страны СС — чаши Грааля, из которой каждый «посвященный», каждый верный паладин фюрера мог бы испить и свою долю вселенского бессмертия.

Впрочем, кто знает, возможно, эта будапештская Цитадель и была его, Скорцени, личной чашей бессмертия…

Будапешт — Берлин — Одесса

2002–2008 гг.

Примечания

1

«Валькирийцами» в то время в Берлине называли многочисленных участников заговора против Гитлера, завершившегося покушением на него 20 июля 1944 года. Обуславливалось это название тем, что, по воле его участников, заговор носил кодовое наименование «Валькирия».

2

СД, в системе которой Отто Скорцени возглавлял отдел диверсий, первоначально являлась службой безопасности СС. То есть задумана она была как внутренняя служба безопасности охранных отрядов партии (СС), однако с повышением численности и военно-государственной роли формирований СС расширялись и полномочия СД.

3

Реальный факт, фюрер действительно заявил: «Я уже часто горько жалею, что не подверг мой офицерский корпус чистке, как это сделал Сталин!» Известно также, что Сталин являлся одним из кумиров Гитлера.

4

Семен Краснов, белогвардейский офицер. Был назначен германскими властями начальником штаба Главного управления казачьих войск и произведен в генерал-майоры. Награжден тремя германскими орденами. В январе 1947 года Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к смертной казни через повешение и казнен.

5

Время, а также военные историки и теоретики убедительно доказывают, что генерал Гальдер был прав. Стремление Гитлера во что бы то ни стало подкрепить военно-политический престиж рейха взятием столицы Украины, в ущерб «наступательному порыву» на Москву, стало одной из его роковых ошибок.

6

Исторический факт. Здесь цитируются слова генерала Гальдера.

7

Здесь цитируется одно из писем Евы Браун.

8

Обергруппенфюрер СС — генерал-полковник войск СС.

9

Реальный факт: адъютант-порученец фюрера Юлиус Шауб действительно не раз оказывался в центре амурно-сексуальных скандалов.

10

В 1941 году, во время обороны Москвы, генерал-майор Андрей Власов командовал 20-й армией. Командование этой армией Сталин поручил ему после того, как в полночь 10 ноября 1941 года принял его в своем кремлевском кабинете. К тому времени Власов уже прославился как командир 4-го мехкорпуса, отходившего с боями от западной границы страны, в районе Львова, до Киева, а затем — как командующий 37-й армией во время обороны Киева. За оборону Москвы в январе 1942 года Власов был награжден орденом Красной Звезды и произведен в генерал-лейтенанты.

11

Регент Венгрии Миклош Хорти (1868–1957). После низложения последнего короля Карла I Австрийского (он же — Карл IV), Венгрия оставалась монархией, однако престол ее был вакантным. В 1920 году контр-адмирал М. Хорти был назначен регентом, то есть временным (до избрания короля) правителем этой страны.

12

В чин контр-адмирала Миклош Хорти был возведен в 1918 году. Он стал последним главнокомандующим австро-венгерским флотом. Напомню, что в те времена Австро-Венгерская империя еще обладала выходом к морю.

13

Ференц Салаши (1897–1946). Происходил из семьи профессионального военного. В 1925–1935 годах был офицером Генштаба венгерской армии. Лидер венгерской профашистской партии «Скрещенные стрелы». В октябре — декабре 1944 года правил Венгрией после свержения Хорти. В 1946 году был приговорен венгерским Народным судом к смертной казни и 12 марта 1946 года казнен.

14

Этот беспрецедентный к тому времени массовый налет на немецкий город Швайнфурт произошел 14 октября 1943 года. Целью атаки, в которой участвовало 700 тяжелых бомбардировщиков 8-й воздушной армии США в сопровождении 1300 союзнических истребителей, было уничтожение находившегося там шарикоподшипникового завода — крупнейшего в Европе и имеющего важное военное значение. Свидетели сравнивают этот налет с адом. Союзники потеряли много боевых машин, однако цели своей достигли: завод и значительная часть города были стерты с лица земли.

15

Исторический факт. Во время совещания в «Бергхофе» Гитлер резко и крайне отрицательно отнесся к идее создания боеспособных русских частей, что чуть было не привело к полной ликвидации власовского движения. На свой страх и риск, генерала Власова и саму идею формирования РОА спасали тогда многие генералы и офицеры вермахта и СС.

16

Все эти сведения действительно взяты из доклада начальника Генштаба сухопутных войск Германии генерал-полковника Курта Цейтцлера (встречаются также написания: Цайцлер, Цейтлер), во время совещания у фюрера в ставке «Бергхоф». И нет оснований не доверять им, поскольку они приведены на закрытом секретном совещании и не рассчитаны были на прессу и вообще на использование в пропаганде.

17

Исторический факт. Розенберг действительно уже в те годы подготовил проект гигантского крематория для москвичей, и в 1941 году он все еще не терял надежды построить его в центре Москвы. Но опять неудача!

18

Первый король Венгрии Иштван I Имре, он же Иштван Святой, правил в 1101–1038 годах. Именно он, объединив несколько венгерских княжеств, добился от Папы Римского титула короля, заложив, таким образом, традиции королевской монархии. Династия Арпадов была основана в 890 году князем Арпадом. Именно к этой династии принадлежал король Андраш (Эндре) I, женой которого стала великая княжна киевская, дочь Ярослава Мудрого Анастасия Ярославовна.

19

Официально германские войска были введены в Венгрию в марте 1944 года, после чего гестапо и СС сразу же принялись за депортацию из страны евреев и цыган, которые до этого гонениям здесь не подвергались. Но введены эти войска действительно были с согласия регента Миклоша Хорти.

20

Баварская королевская династия Виттельсбахов просуществовала с 1180 по 1918 год. Именно на ее возрождение и приход к власти в независимом Баварском королевстве рассчитывали баварские сепаратисты в промежутке между Первой и Второй мировыми войнами, а также в канун краха гитлеризма. Кстати, угольки этого сепаратизма можно отыскать в Мюнхене и в наши дни.

21

Вильфрид Штрик-Штрикфельдт. Происходил из прибалтийских немцев. Учился в Санкт-Петербурге. В Первую мировую был офицером русской армии. Служил в Отделе разведки в СССР Генерального штаба вермахта. Наиболее активный советник и покровитель генерала Власова. Он же поначалу выступал и в роли его переводчика и порученца. В генеральном штабе сухопутных войск его ценили как одного из лучших специалистов по России.

22

Термин «нилашисты» произошел от венгерского названия возглавляемой Ференцем Салаши националистической партии «Nyilaskeresztes part».

23

Настоящая фамилия Салаши была Салосьян, и он действительно был полуармянином.

24

В 1937 году партия «Воля нации» или «Партия национальной воли» была запрещена, а сам Салаши в следующем году оказался за решеткой и лишь в 1940 году был амнистирован. К тому времени партия «Скрещенные стрелы» уже обладала 30 местами в парламенте, получив их на выборах 1939 года.

25

В реальности в отношениях между Аделью Биленберг, вдовой эсэсовского офицера, кое-что так и остается невыясненным. Известно, что инициатором знакомства действительно была сама Адель, но представлял их друг другу все тот же капитан Штрик-Штрикфельдт, справедливо полагавший, что женитьба на женщине, первый муж которой погиб на фронте, а брат являлся одним из людей, близких к Гиммлеру, — укрепит положение Власова в германском обществе, усилит доверие к нему со стороны германского командования.

26

Гельмут фон Паннвиц (1898–1947), генерал-лейтенант войск СС, командир 15-го русского казачьего кавалерийского корпуса СС. В январе 1947 года по приговору Военной коллегией Верховного суда СССР повешен. В 2001 году в Москве, у храма Всех Святых, сооружен памятник воинам 15-го русского казачьего корпуса, но без указания того, что он являлся корпусом войск СС.

27

Именно так — Венгерским Союзом Древних Земель и стала называться Венгрия после того, как в октябре 1944 года регент Хорти был отстранен от власти, а главой государства, фюрером венгерского народа и премьер-министром страны стал Ференц Салаши.

28

Здесь игра слов. Шефа гестапо Генриха Мюллера часто называли гестаповским мюллером, что в переводе с германского означает «гестаповский мельник», имея в виду, что это человек, перемалывавший судьбы людей.

29

Исторический факт. В начале 1944 года в Будапеште действительно осел штурмбаннфюрер СС, начальник службы безопасности района Балкан и Италии Вильгельм Хёттль, который в свое время под командованием Скорцени принимал участие в осуществлении операции по освобождению Муссолини.

30

В армейских документах эта операция фигурировала под кодовым названием «Бронированный кулак», а сам штурм будапештской Цитадели Скорцени называл операцией «Фаустпатрон».

31

Здесь названы реальные имена немецких офицеров, засвидетельствованные немецкими архивными данными. Пленение генерала А. Власова производили сотрудник разведотдела 38-го корпуса капитан фон Шверднер и переводчик из штаба корпуса лейтенант Клаус фон Пельхау.

32

Из документальных источников известно, что население большинства сел в районе действия 2-й ударной армии действительно добровольно выдавало окруженцев немцам. Во многих селах еще до прихода немцев местные жители создавали отряды самообороны, которые пытались не допускать окруженцев в свои села.

33

Имеются в виду украинцы, которые являлись последователями экс-гетмана Украины Павла Скоропадского (1873–1945), правившего в Украине в апреле — декабре 1918 года. В годы Второй мировой экс-гетман, потомок украинского казачьего гетмана Ивана Скоропадского (1646–1722), союзника Петра Великого в Полтавской битве, находился в Германии, где возглавлял «гетманское движение» за возрождение Гетманской Украины. Оуновцами называли членов Организации украинских националистов, возглавляемых Степаном Бандерой и Андреем Мельником. СД безуспешно пыталось примирить эти два течения.

34

Исторический факт. В 1943 году сын английского премьера Уинстона Черчилля Рандольф был десантирован вместе с опытнейшим разведчиком и дипломатом Фицроем Маклином (прототипом популярного киношного разведчика Джеймса Бонда) в одно из горных ущелий Боснии, где в то время располагался штаб маршала Тито.

35

Радиограмма подобного содержания действительно была отправлена Власовым в штаб фронта. Она сохранилась, с ней был ознакомлен маршал Жуков, и правдивость ее была со временем подтверждена оставшимися в живых штабными офицерами 2-й ударной. Однако само наличие текста этой радиограммы сначала советские военные архивисты, а затем и историки тщательно замалчивали, поскольку она полностью разрушала идеологическую ложь о том, что якобы предатель Власов сдал германцам свою армию. В том-то и дело, что сдавать ему было уже нечего. (Примеч. авт.)

36

В 1938–1939 годах полковник А. Власов пребывал в Китае, где сначала возглавлял штаб главного советника Чан Кайши, советского генерала Черепанова, затем и сам был советником китайского генерала Янь Сишаня, кстати, одного из политических соперников Чан Кайши. А когда Черепанова отозвали в Москву, именно Власов, под псевдонимом Волков, стал военным советником Чан Кайши. Тогда же в него влюбилась жена Чан Кайши, которая была дочерью Сунь Ятсена. Когда Власова отзывали в Москву, Чан Кайши наградил его Золотым Орденом Дракона, а жена-любовница наградила его золотыми наручными часами, которые уже на советской границе чекистами были официально изъяты у Власова вместе с Золотым Орденом Дракона.

37

Исторический факт. Риббентроп действительно носился с идеей организовать международную конференцию в верхах, заманить на нее Сталина и застрелить его из пистолета-авторучки. Кроме Гитлера, он обсуждал эту идею с Гиммлером и Борманом, а Шелленбергу предлагал стать соучастником покушения. Однако никаких реальных действий, направленных на осуществление этого прожекта, Риббентропом предпринято не было.

38

Хейди имела в виду медаль «За отвагу. Для граждан восточных территорий, второго класса», которой фюрер наградил А. Власова 23 апреля 1943 года.

39

Историческая личность. После войны Эдмунд Везенмайер был приговорен Нюрнбергским трибуналом к 20 годам тюрьмы.

40

Цитируются донесения, действительно отправленные в Берлин бригаденфюрером Э. Везенмайером. Нюрнбергским трибуналом они были признаны в качестве одной из причин, которые после свержения Хорти привели к жесточайшим репрессиям против венгерских евреев.

41

До Хейди-Адели Биленберг у Андрея Власова было две официальных жены и одна походно-полевая.

42

В феврале 1945 г. приказом командующего РОА генерал-полковника Власова Михаилу Меандрову было присвоено звание генерал-майора. Чина генерал-полковника, напомню, Власова удостоил Гитлер.

43

Власов не лукавил. К осени 1944 года из бывших красных на стороне Германии сражались один генерал-лейтенант, шесть генерал-майоров, один бригадный комиссар, один комбриг, сорок два полковника, один капитан первого ранга, двадцать один подполковник, два батальонных комиссара и огромное количество офицеров чинами пониже.

44

Речь идет о письме американского посла в Москве У. Гарримана, направленном Вячеславу Молотову 4 сентября 1944 года. Во второй части романа оно будет процитировано в контексте событий, происходящих в Будапеште накануне свержения Хорти.

45

Сохранились, в частности, воспоминания известного авиаконструктора А. Яковлева, о том, что к Антонову, бывшему царскому офицеру, а затем военспецу Красной Армии, Сталин относился с особым уважением. «Этот культурный и образованный человек, — писал авиаконструктор, — производил очень благоприятное впечатление. Антонов был очень близок к Сталину, который считался с его мнением, питал к нему явную симпатию и доверие, проводил вдвоем с ним долгие часы, обсуждая положение на фронтах и планируя будущие операции».

46

Швабский Альб — большой горный массив на севере одной из исторических областей Германии — Швабии.

47

Генерал-майор Эрнст Кестринг до войны являлся военным атташе германского посольства в Москве. Владел русским языком и считался специалистом по России. Он был назначен на должность «генерала добровольческих подразделений» и отвечал за их формирование перед штабом Верховного командования сухопутных войск рейха.

48

Не многие из наших историков знают, что после появления 29 апреля 1943 года директивы Верховного командования сухопутных войск рейха «О местных вспомогательных силах на Востоке — добровольцах», все те перебежчики, военнопленные и местные жители, которые изъявляли желание служить в вермахте (а их было десятки тысяч), принимали присягу не как военнослужащие вермахта, а как бойцы «Русской освободительной армии». Именно благодаря этому слух об «армии Власова» и просто о «власовцах» стал распространяться задолго до того, как была создана армия Власова (РОА) как таковая.

49

На сторону Власова полковник Буняченко перешел летом 1943 года, добровольно, в лагере под Херсоном. Преподавал тактику в Кировоградской офицерской школе РОА. Служил офицером связи 7-й армии вермахта во Франции, инспектировал русские добровольческие подразделения, которые состояли в гитлеровской армии, охраняя отдельные участки «Атлантического вала». По представлению Власова, был произведен Гитлером в генерал-майоры.

50

По данным на август 1943 года, на стороне вермахта сражались один полк, 78 батальонов и 122 отдельные роты, полностью укомплектованные из бывших красноармейцев. Еще около 60 тысяч служили в различных охранных ротах и командах.

51

Генерал-майор Федор Трухин был активным участником Гражданской войны, окончил Академию им. Фрунзе и Академию Генштаба, до войны был профессором Академии Генштаба. До сдачи в плен являлся, по некоторым сведениям, заместителем начштаба Северо-Западного фронта.

52

Формирование дивизии было завершено лишь в феврале 1945 года. 16 февраля состоялся ее парад, и к тому времени она насчитывала 10 тысяч штыков, затем, во время движения в сторону Праги, численность ее возросла до 20 тысяч, причем Буняченко еще и пришлось создавать пятитысячную резервную бригаду.

53

До пленения полковник Григорий Зверев командовал 350-й стрелковой дивизией Красной Армии. Формирование 2-й дивизии РОА проводилось в городе Хойберге. Буквально в последние дни войны командиром этой дивизии был назначен генерал Михаил Меандров.

54

В свое время полковник Виктор Мальцев был боевым советским летчиком, но в предвоенные годы, в качестве полковника запаса, работал начальником санатория Аэрофлота в Ялте. Формированием авиаэскадрилий РОА занимался в Карлсбаде. Чин генерал-майора получил по представлению Власова и при поддержке рейхсмаршала Геринга.

55

Генерал-майор люфтваффе Г. Ашенбреннер действительно занимался вопросами формирования военно-воздушных сил РОА и считался их покровителем. Он же был представителем штаба люфтваффе при штабе генерал-полковника Андрея Власова.

56

В 1951 году А. Байда, уже будучи командиром полка американских ВВС, воевал в Южной Корее. Там он совершил посадку своего самолета в Северной (коммунистической) Корее, на стороне которой воевали советские летчики, и сдался в плен. Его доставили в СССР и приговорили к 25 годам советских концлагерей. В США остались его жена-негритянка и двое детей.

57

Во время суда над Власовым и его генералитетом, на заседании Военной коллегии Верховного суда СССР, генерал Жиленков свидетельствовал: «Хочу сказать, что только после моей поездки в район Львова и установления связи с представителем Гиммлера Далькеном, при посредничестве последнего, нам удалось организовать встречу Власова с Гиммлером. Мне было известно, что Гиммлер называл Власова перебежавшей свиньей и дураком. На мою долю выпала роль доказать Далькену, что Власов не свинья и не дурак».

58

До формирования 3-й дивизии РОА очередь дошла лишь 12 февраля 1945 года, и полностью сформированной она так и не была.

59

Конгресс этот состоялся в Праге 14 ноября 1944 года. На нем действительно был создан Комитет освобождения народов России (КОНР), принят «Манифест» и объявлено, что РОА является вооруженной силой КОНРа. Возглавил КОНР и его Военный отдел — генерал Власов. Генералу Жиленкову конгресс поручил возглавить Пропагандистский отдел этой организации, которая по существу превратилась в русское правительство в эмиграции.

60

Исторический факт. Майор И. Кононов действительно повел свой полк, вместе с комсоставом и комиссаром полка, в плен, при развернутом знамени. Сначала он командовал 102-м казачьим полком вермахта, затем казачьей дивизией, и, наконец, завершил войну в должности командира русского казачьего корпуса войск СС.

61

На суде Власов признал: «Шаповалов действительно был агентом немецкой разведки, и, по совету Кестринга, мы вынуждены были согласиться на то, чтобы дать Шаповалову под руководство предполагавшуюся к формированию 3-ю дивизию». Сам Шаповалов, вместе с Трухиным, Боярским и Благовещенским, попал в плен к «красным чехам». Боярского чешские партизаны расстреляли, Трухина и Благовещенского передали советским войскам, а Шаповалова повесили. Почему так произошло? Предполагаю, что чехи обнаружили у него документ, подтверждающий, что он является агентом германской разведки.

62

В основу доклада Меандрова на совещании в штабе 1-й дивизии РОА положены реальные сведения, изложенные генералом Меандровым во время суда над ним, который, как и над другими власовцами, велся Военной коллегией Верховного суда СССР.

63

В основу этого образа положена судьба реального белоказачьего офицера из армии атамана Семенова. Конкретнее о нем можно узнать, прочтя мои романы «Похищение Муссолини», «Черный легион» и другие из цикла «Война империй».

64

Под 2-м отделом Генштаба венгерской армии скрывался отдел военной разведки и контрразведки, агентурная сеть которого неплохо действовала в нескольких соседних с Венгрией государствах, где имелись поселения этнических венгров.

65

Дело в том, что резиденции главы правительства, военного министерства и министерства внутренних дел, а также германское посольство располагались в городской цитадели, которая служила венграм аналогом Московского Кремля. Там же, в предназначенных для него апартаментах, располагался, в случае опасности, и регент Миклош Хорти. Поэтому вся операция по свержению Хорти и аресту его сына получила в романе наименование «Цитадель», в то время как непосредственный штурм самой Цитадели из-за участия в нем танков и бронемашин получил кодовое название «Операция „Бронированный кулак”».

66

Исторический факт. В Будапешт Скорцени прибыл в гражданском, с паспортом на имя доктора Вольфа.

67

Подробнее о подготовке группой германских диверсантов во главе с Отто Скорцени операции по похищению Папы Римского Пия XII — в моем романе «Черный легион», изданном в 2007 году в издательстве «Вече» (автор).

68

«Черной знатью» или «Черной аристократией» в Италии называют аристократические роды, связанные родственными узами с тем или иным Папой Римским или с кардиналом. Именно к этим родам принадлежат многие церковные сановники и служащие Ватикана.

69

Беатификация — это ритуал возведения в ранг блаженных. В отличие от ритуала возведения в ранг святых, который называется канонизацией. Претендент на ранг блаженного должен иметь в своем активе как минимум два доказанных чуда, которые он совершил, в то время как претендент в «святые» — минимум четыре чуда!

70

Цитируется документ, которым Скорцени действительно был снабжен в канцелярии фюрера.

71

«Валькирия» — условный сигнал заговорщиков, планировавших совершить путч. Он же дал и название всей операции имперской службы безопасности по ликвидации заговора.

72

Пригород Берлина, в котором располагался Русский Комитет, а также специальные курсы пропагандистов, на которых в трех ротах — офицерской, унтер-офицерской и солдатской — готовили пропагандистов, способных агитировать в лагерях военнопленных и на оккупированных территориях за вступление в РОА.

73

Каринтия — историческая область Австрии, расположенная в Альпах и граничащая с Италией и Словенией.

74

Есть сведения, что Хейди-Адель Биленберг действительно являлась довольно близкой родственницей рейхсфюрера СС Г. Гиммлера. Это обстоятельство придавало отношениям с ней А. Власова особую, политическую пикантность. Во всяком случае, как бы оправдываясь, Власов убеждал свой генералитет, что его связь с Хейди поможет наладить отношения с рейхсфюрером, верхушкой СС и Третьего рейха.

75

Есть сведения о том, что Мария Воронова действительно прошла подготовку в разведшколе и оказалась способной выпускницей.

76

В 1945 г. Мария Воронова была взята в плен советскими войсками и осуждена военным трибуналом. В романе она действует как героиня художественного произведения, а потому не следует воспринимать все описанное в посвященных ей главах как факты и события из ее биографии.

77

Жозефина Богарне, вдова генерала графа Богарне, казненного во времена Французской революции. Она же — императрица Жозефина, первая жена Наполеона Бонапарта.

78

Речь идет о старшем сыне адмирала Хорти Штефане, который в составе венгерской авиационной части сражался на Восточном фронте и прославился, как утверждают некоторые венгерские источники, своей храбростью. О его храбрости, в частности, говорил во время встречи с Гитлером министр иностранных дел Венгрии Миклош Каллаи.

79

Миклош Каллаи (1887–1967). В 1942–1944 годах являлся министром-президентом и министром иностранных дел Венгрии. Именно Каллаи, по секретному заданию Хорти, пытался установить связи с правительствами антигитлеровской коалиции и таким образом вывести Венгрию из прогерманского лагеря. В июне 1942 года Каллаи побывал в Украине, где встречался с Гитлером в его ставке «Вервольф», под Винницей.

80

Полковник войск СС.

81

Хиви называли «добровольных помощников» из бывших красноармейцев, которые за паек трудились в артдивизионах (и других подразделениях вермахта) в качестве подносчиков снарядов.

82

Эсэсманн — рядовой войск СС.

83

Хейди (Адель) Биленберг действительно видела себя в будущем правительницей России. Особа властная, волевая, не лишенная шарма бонапартистки, она настойчиво создавала вокруг А. Власова тот самый ореол освободителя России, лепила из него самого образ правителя. Именно она, используя свои связи в эсэсовской верхушке и родство с Гиммлером, помогала Власову пробиваться в кабинеты руководителей рейха. Косвенно эта тема всплывала еще во время суда над Власовым и его генералитетом в июле — августе 1946 г. В частности, на вопрос председательствующего генерал Малышкин ответил: «Должен заявить, что я в число правителей России не готовился. Разговоры Власова с немкой (то есть с Хейди Биленберг. — Б.С.) на тему, как они будут управлять Россией, признаюсь честно, я не слышал». Но разговоры эти во власовских кругах были делом известным. Они обрастали слухами и сплетнями.

84

В 1944 году за заслуги перед рейхом фюрер действительно пожаловал Власову чин генерал-полковника вермахта. И хотя известно, что во время пребывания в Германии ни до присвоения этого чина, ни после присвоения погон Власов не носил, все же остается фактом то, что завершил он войну в чине генерал-полковника.

85

С этими персонажами, белогвардейскими офицерами из армии атамана генерала Семенова — князем Курбатовым и бароном фон Тирбахом, — вы могли познакомиться в моих романах «Похищение Муссолини», «Черный легион», «Ветер богов» и других, увидевших свет в издательстве «Вече». (авт.)

86

Историческая часть Будапешта, расположенная на берегу Дуная.

87

«Айхе» (нем.) — «Дуб». Кодовое название операции по освобождению Бенито Муссолини.

88

Поближе с поручиком белой гвардии, а затем лейтенантом вермахта Роздановым читатели могут познакомиться на страницах моих романов «Живым приказано сражаться», «Черный легион» и других, входящих в цикл романов «Война империй» (авт.)

89

Такая диверсионная казачья школа — «Атаман» — действительно существовала. Она готовила кадры для белогвардейских казачьих подразделений и организаций, действовавших за рубежом.

90

Из югославских славян в значительной степени состояла, в частности, дивизия СС «Принц Евгений».

91

Этот персонаж действует в моих романах «Река убиенных», «Живым приказано сражаться» и других, входящих в состав эпопеи «Война империй». (авт.).

92

Александр Кутепов (1882–1930). Участник Первой мировой войны. В 1917 году был командиром лейб-гвардии Преображенского полка. Один из создателей белой Добрармии. В 1920 году эмигрировал в Турцию, а оттуда — в Болгарию. В 1924 году стал членом созданного Врангелем «Русского общевойскового союза», в котором руководил разведывательно-диверсионной деятельностью, а в 1928 году, после смерти Врангеля, возглавил этот союз. В апреле 1930-го исчез в Париже. По одной из версий, якобы был убит агентами, засланными из СССР, однако тело обнаружено не было.

93

В данном контексте речь идет об ордене как рыцарской организации по примеру Тевтонского, Ливонского и так далее орденов.

94

Именно так, «Фаустпатрон», и была названа эта операция в секретных донесениях Скорцени в Берлин, в Главное управление имперской безопасности.

95

Виммер-Ламквет, Франц Ксавер Макс Фердинанд Эрнст (1919– после 1962), австриец по национальности, один из самых опытных диверсантов рейха, начинал свою карьеру в 1940 году в Танганьике, в борьбе против англичан, и уже тогда за его поимку англичане обещали награду. Считался крупнейшим специалистом по Африке, владел несколькими африканскими языками. В 1955 году советские власти передали его германским судебным органам в Бонне для отбытия наказания, однако с помощью Гелена и Скорцени Виммер-Ламквет бежал в Испанию, под крыло Скорцени. В 60-е годы был одним из организаторов профашистского путча в Алжире, руководил «истребительными командами» организации путчистов ОАС.

96

До конца 1944 года через Румынию и Турцию в Палестину было переправлено более 37 тысяч евреев. Известно также, что турецкие консулы во Франции, Греции и других странах спасали многих евреев, объявляя их турецкими подданными. Начиная с 1943 года многие беженцы из Венгрии спасались на турецких судах, которые прибывали в румынские порты. Занималось организацией их переправки турецкое посольство в Бухаресте.

97

Объявление о том, что СССР находится в состоянии войны с Болгарией, было сделано в «Ноте правительства СССР правительству Болгарии», направленной руководству Болгарии 5 сентября 1944 года. А 28 октября этого же года было заключено соглашение между СССР, Великобританией и США, с одной стороны, и Болгарией — с другой, о перемирии.

98

Исторический факт. Именно так, в ковре, и был вынесен из здания, в котором его арестовывали, Николас (Миклош) Хорти. В некоторых наших изданиях сообщается, что так, в ковре, был похищен регент, адмирал Миклош Хорти, но это ошибочное мнение. Некоторых исследователей сбивало с толку то, что младшего сына регента называли так же, как и его отца, — Миклош. Хотя в быту, чтобы отличать от правящего отца, его все же чаще называли Николасом.

99

Воинственный клич древних венгров.

100

Задунайский край Венгрии.

101

Здесь цитируются настоящие, официально признанные документы.

102

«Голиаф» представлял собой радиоуправляемый танк (броневик), не имеющий экипажа и начиненный мощным зарядом взрывчатки. Ко времени проведения гросс-операции «Цитадель» эти машины только поступали в бронетанковые части Германии, и предназначались они в основном для ликвидации баррикад, подрыва зданий, мощных опорных пунктов и крепостных ворот.

103

Здесь цитируются слова Скорцени, засвидетельствованные его личными воспоминаниями.

104

Исторический факт: Скорцени заставил командира лейб-гвардии генерала Кароля Лазаря отдать по телефону приказ охране дворца о прекращении огня, после чего тот застрелился.

105

Разные источники по-разному подают факт ареста регента Хорти. Одни считают, что Скорцени арестовал его прямо в крепости, другие, что Хорти покинул крепость еще до того, как в нее ворвались коммандос Скорцени, и нашел приют у генерал-полковника войск СС Пфеффер-Вильденбруха, откуда его и доставили под конвоем в рейх. Сам Скорцени, не ударяясь в подробности, сообщает, что в день захвата, в шесть утра, Хорти оказался в резиденции Пфеффер-Вильденбруха, а его семья накануне штурма попросила убежища в резиденции папского нунция (посла) в Венгрии, то есть в посольстве Ватикана.

106

Печенеги составляют значительную этническую общность Венгрии и являются потомками тех печенежских родов, которые во времена Киевской Руси обитали в приазовских и причерноморских степях. В настоящее время язык свой печенеги забыли, однако элементы культуры сохраняют.

107

Такими и были официально признанные потери германских войск. Венгры во время этой операции потеряли трех человек убитыми и пятнадцать ранеными. Столь незначительные потери объясняются тем, что обе стороны продолжали считать друг друга союзниками и старались не прибегать к настоящим боевым действиям.

108

В этой речи использованы фрагменты той, реальной, речи, с которой Скорцени выступил перед венгерскими офицерами после захвата Цитадели, в ее конференц-зале.

109

Исторический факт. Именно туда, в старинный замок Хиршберг, в Верхней Баварии, и был доставлен в октябре 1944 года регент Хорти на специальном поезде, под охраной коммандос во главе со Скорцени.

110

Такое решение действительно не всеми было воспринято положительно. Хотя в тот день тела погибших германских солдат и похоронили в общей могиле с венграми, однако вскоре последовала команда из Берлина об их перезахоронении в Германии.

111

Подполковник войск СС.

112

Полковник войск СС.

Content

Богдан Сушинский
Операция «Цитадель»

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Часть вторая

1

2

3

4

5

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

94

49

50

51

Примечания