№ 02 2005

Память

Мозаика войны

Леонид Хомутов

Всё, всё настоящее русское было

Из повести «В лихолетье»

Трудовые подвиги советских людей в тылу, равно как и немеркнущие ратные подвиги наших воинов на фронте, имеют своим источником горячий и животворный советский патриотизм.

И. Сталин, 6 ноября 1944 года

Большинство советских людей, прочитав или услышав слова «труженики тыла», наверняка представят себе такую картину: промозглый, сумрачный цех одного из многочисленных эвакуированных на восток заводов; гул станков, напоминающий налеты вражеской авиации; женщины-станочницы в платках и телогрейках; пожилой мастер в потертом пальто и кепке, в неизменных круглых очках с веревочкой вместо заушников; и — мальчишки-подростки в обшарпанных малахаях, в отцовских пиджаках и мамкиных кофтах, взгромоздившиеся на пустые деревянные ящики из-под боевых снарядов, чтобы дотянуться до суппортов, резцов, до обрабатываемых деталей…

И под закопченными, едва не уходящими в небо потолками, почти вровень с урчащими, ползущими по рельсам мостовыми кранами — из края в край, от стены до стены — ставшие привычными для тружеников тыла оптимистические лозунги: «Всё для фронта! Всё для Победы!»

Ветеран Великой Отечественной войны, семидесятитрехлетний житель Челябинска Леонид Петрович Хомутов прислал в редакцию «Нашего современника» автобиографическую повесть-воспоминание «В лихолетье», отрывки из которой мы предлагаем вниманию читателей рубрики «Мозаика войны». Главный герой повествования, «мужичок с ноготок» Боря Ушаков — один из представителей многомиллионной армии тружеников тыла, которые вместе с воинами действующей армии «дни и ночи битву трудную вели» от Волги и Днепра до Урала и Сибири…

С утра было жарко. Хотелось купаться. И мальчишки стайками потянулись к речкам, которых в городе было две: Каменка и Исеть.

Боря — двенадцатилетний худощавый, невысокий мальчик — по дороге к Исети зашел к приятелю Вечке, который недавно переехал с семьей в новый собственный дом вблизи реки.

Вечка, поздоровавшись, шепнул на ухо:

— Подожди немного, я в огород, — и подмигнул плутовато.

Боря остался в сенцах, из которых видна была горница с нарядным столом посредине, за которым друг против друга сидели Вечкин отец — шофер автобазы и еще какой-то здоровенный мужик со звероватым взглядом. Они пили водку, закусывали пирогами, не спеша беседовали. В прихожей у перегородки Вечкина мать — невысокая, средних лет женщина — стирала в корыте белье и заливалась слезами, постоянно вытирая закатанным рукавом щеки. Плакала она частенько, как заметил Боря. Муж гулял напропалую, особенно в деревнях, куда часто ездил, и не являлся домой по неделям.

— Одесса пала… — доносился из горницы голос Вечкиного отца, — и Севастополь скоро падет. Вот увидишь… А уж потом немцы развернутся и вдарят по Москве!.. И нет силы остановить их!..

— Да-а, — мычал мужик, покачивая головой, склонившись над пирогом.

— Вот тебе и «да-а», — передразнил Вечкин отец. — Что делать-то будем?.. К новой жизни готовиться надо…

Боря повернулся и вышел во двор, а потом, не дожидаясь приятеля, обещавшего покормить его овощами с огорода (есть зверски хотелось), отправился к реке.

…Невыносимо было слышать такие «откровения». Ведь его-то отца, Бориного, уже 23 июня призвали в армию. А через месяц послали на фронт. Сначала письма от него приходили регулярно. А потом, осенью прошлого, 41-го, года, отец пропал без вести, когда фашисты начали свое первое генеральное наступление на Москву. И почему именно его отца, а не Вечкиного, например, или других, особенно эвакуированных, отправили на фронт воевать и умирать?! Разве это справедливо?.. В городе так и говорят: «Наших мужиков отправили на фронт умирать, а их привезли наших баб топтать!» Все ОРСы возглавили, все хлебные места позанимали. Золота полные карманы, денег — чемоданы. Цены на рынке на еду враз взлетели. Особенно на кур, яйца, сливочное масло… Вот уж действительно: «Кому — война, а кому — мать родна!»

В прошлом году даже их, пятиклассников, собрали в школе и классами отправили по разным колхозам на прополку. Он и не возмущался этим, да и никто не роптал. Правда, только не все явились. Некоторые давно уже были в деревнях у своих родных.

Боре не везло: сколько себя помнит, всегда жили в горкомхозовских домах, где не было огородов. Зато всегда много было семей, как пчел в улье. И еще больше Боря завидовал тем мальчишкам, у которых были дедушки и бабушки. У него почему-то ни одного и ни одной не было. Как-то года четыре назад он спросил маму: «А где наши дедушки и бабушки? Так охота сходить к ним в гости». Мать печально улыбнулась: «Они умерли». «Все?» — «Все…»

Когда еще приходили письма с фронта, Боря с гордостью читал их одноклассникам и уличным мальчишкам, бросившим учиться, но приходившим к нему иногда. В письмах отца много было советов и наставлений, с которыми невозможно было не согласиться. Труднее было выполнить. Главное: «Не бойтесь никакой черной работы, своим трудом помогайте нам. Отлично и хорошо учитесь и трудитесь. А мы с вашей помощью разобьем фашистского зверя…».

Искупавшись, Боря отправился домой.

В этом году наверняка снова поедут в колхозы. Но он, Боря, уезжает уже завтра с дядей на покос соседнего хозяйства. Будут косить траву сенокосилкой. Дядя — на ней, а он — на лошади, «на вершне». Красота-а! Сиди наверху и ничего не делай. Только лошадью управляй, чтоб она шла точно у кромки травы. Житуха-а!.. И кормить будут: и хлебом, и молоком, и мясом. Как до войны, в мирное время, дома. И про голод забудешь. И про продовольственные карточки, по которым ему выдавали триста граммов хлеба на день. Считай, три кусочка… Всё это маме достанется. И она голодать не будет. Здорово получится! И всё благодаря дяде. Зашел, рассказал, предложил — Боря сразу же согласился. Даже обрадовался. Он же никогда не был на настоящем покосе. Механизированном. Не работал, не управлял лошадью, да еще сидя наверху. Это ли не счастье?! Вот повезло так повезло наконец-то. А все дядя. Какой молодец! Недавно вернулся из армии после ранения, однако не сидит сложа руки, как некоторые…

На другой день к вечеру добрались до покоса. Долго ехали по полям и лесам. И наконец выехали на огромный луг, окаймленный зубчатыми синеющими полосками вершин деревьев на далеком горизонте. Несколько травяных шалашей невдалеке от леса были колхозным станом косильщиков. Между ними — вытоптанная площадка. На ней меж вбитыми в землю кольями-рогатками висел на березовой перекладине огромный черный котел. Пламя костра под ним лизало закопченное днище. Приятный запах варева щекотал ноздри, возбуждал аппетит. Ужин был по-деревенски простой, не сытный. Картофельная похлебка с мясом и зеленым луком с ломтем черного хлеба насытила Борю, да так, что сразу захотелось спать…

Утром Боря увидел свой «рабочий инструмент» — пегую худую кобылу, хороших-то лошадей забрали в армию. С помощью дяди он взобрался на нее и гордо уселся «на вершне». По командам дяди он отыскал их участок покоса и уздечкой направил кобылу по прямой. Вернее, она сама пошла, так как была приучена к такой работе. Поглядывая кругом, изучая окрестности, Боря строго следил за направлением, хотя в этом, пожалуй, и не было никакой надобности… И всё было бы прекрасно, но не прошло и получаса, как он почувствовал себя неуютно на спине лошади. Не потому, что она взбрыкивала, а потому, что была сильно худа. Сидеть на выпуклом остром позвоночнике было мучительно. Боря всё чаще и чаще менял положение своего тела (и центра тяжести) на хребте, но он, как нож, врезался в седалище.

Дядя заметил его ерзанье:

— В обед подложи фуфайку-стеганку — мягче будет. Я предупреждал, а ты отказался.

Но и стеганка мало помогла. Через час-другой сидеть опять было неудобно. Вот если бы седло!.. Но работать все-таки было можно. Не то что утром — точно на костяном ноже… Когда солнышко закатилось, вернулись на стан. Поужинав у костра, Боря мышкой нырнул в шалаш, упал на пахучее мягкое сено, растянулся во весь рост, раскинув в стороны руки и ноги. И не заметил, как уснул.

Очнулся от толчка и строгого дядиного голоса: «Вставай! Косить пора! Спать дома будешь!..»

Все последующие десять дней работы на покосе Боря так и не посидел вечерком у костра. Не было сил. Промаяться «на вершне» почти сутки, а точнее — 15–16 часов, да еще под палящим июньским солнцем — ох, работенка отнюдь не из легких! Едва забирался в шалаш — и сразу проваливался в сон…

Чего уж скрывать: только первое время было ново, интересно. А потом постепенно однообразие и напряжение работы надоели. Но Боря стойко выдержал все двенадцать дней трудовой колхозной жизни. Наконец, к счастью, дяде понадобилось в город, и Боря в охотку, с удовольствием вернулся домой.

Первым делом побежал на Исеть — грязный же! По дороге к реке вновь зашел к Вечке. Около дома стояла трехтонка — значит, Вечкин отец приехал обедать. И действительно: тот, как и в прошлый раз, сидел за выпивкой и закуской, а компанию ему составил все тот же огромный, звероватый собутыльник-приятель. И разговор по-прежнему шел о наших неудачах на фронтах.

— Разве я не прав был, когда говорил, что Севастополь падет?! И вот он пал!

— Да-а…

— Вот тебе и «да-а»… Сейчас немцы развернутся вовсю на юге! Перебросят освободившиеся силы и прихлопнут Кавказ! Выпрут на Волгу!.. А дальше и Москва на очереди!..

Боря не мог больше слушать. «Тебя бы на фронт, ты бы враз их остановил! И почему таких берегут? На фронт не отправляют? Как тысячи эвакуированных мужиков, которые почему-то убежали от войны на Урал, в Сибирь, в Среднюю Азию? Скрылись за спины наших отцов?.. Почему Сталин с Жуковым не отдали приказ: всем мужчинам западных земель защищать свои города с оружием в руках?! Другое дело — Мария Тучинская приехала с детьми Гришей и Ривочкой. Муж на фронте, как и положено мужчине…».

С осени 41-го в половину дома, где жили Ушаковы, одну за другой вселили аж четыре семьи. И всех — в небольшую кухню. Отец, когда выслал справку и денежный аттестат, писал, что справка должна предотвратить уплотнение квартиры (семьи) командира-фронтовика. Но не тут-то было!.. А ведь кое-кого не уплотняли. И семьи были меньше, и дома горкомхозовские, и жилплощадь такая же: кухня и комната. И глава семьи был дома, а не на фронте…

А эвакуированные были черт знает какие! Кроме Тучинской у Ушаковых жили два мужика среднего возраста. Один — часовых дел мастер… И почему не призвали?.. Спал он на печке — самое теплое место. Другой — кряж-мужик, работал в мастерских. И был он не из западных областей, а из Чкаловской (Оренбургской), из Сорочинского района. Чего не жилось, не работалось дома? Тоже ведь Урал!.. Да еще недавно жену привез!.. Не кухонька, а целое общежитие!..

Ну, да все это можно было пережить, лишь бы на фронте были успехи. А то после победы под Москвой — снова боязнь и тревога. Есть ли в мире сила, которая победит фашистов?!

Вечером Боря встретился с братом Владимиром, работавшим токарем на заводе.

— Ну как, покосник? Когда придешь к нам трудиться? — похлопал Володя брата по плечу. — Как надумаешь, скажи, — вмиг устрою.

— Мал я еще. И ростом, и годами.

Владимир рассмеялся:

— В «жестянке» у нас работают такие же. Так что подойдешь!.. А со временем я возьму тебя к себе в механический. Будешь осваивать станок. Делать корпуса мин и снарядов.

Володя работник был отменный. Многое умел, а главное — хотел уметь. Про него в городской газете писали. Не случайно он ездил на областной слет молодых ударников в Свердловск.

— Иди, карточку будешь получать 500-граммовую. А перейдешь к нам — 600-граммовую. В два раза больше, чем получаешь сейчас.

— А как со школой? Учиться хочу…

— Будешь учиться. А до осени работать. Сейчас война, только так и надо жить…

Но жизнь внесла свою поправку. Вечером с работы пришла мама и спросила:

— В пионерлагерь пойдешь?

— А где он? И когда?

— На Трубном, в школе рабочей молодежи, срок — двадцать дней.

— А кто там будет?

— Школьники, такие же, как и ты…

Боря задумался, не зная, что ответить.

— Там три раза кормить будут, — выложила мама главный козырь, — и обещают, что хорошо. А здесь ты голодаешь.

И Боря согласился…

Однако уже через несколько дней пожалел о своем скоропалительном решении. Натянутые отношения с ребятами; конфликты с учителями; неприятие режима, основанного на казенщине, подозрительности, подсиживании… — все это привело к тому, что Боря, не дождавшись окончания срока, сбежал из лагеря.

Дома он, к радости, застал маму. С порога закричал:

— Не вернусь больше в лагерь! Работать пойду!.. Вовка где?

— На заводе, где ж ему еще быть?! — ответила мама. — Ты же знаешь, он много работает. Сейчас он бригадир! Ему дали фронтовую бригаду, и он не вылазит оттуда. А тут еще фронтовые заказы. Ты же знаешь, немцы-то наступают. Идут на Кавказ и, кажется, на Волгу… Требуется много оружия, чтобы их остановить. Вот Володя со своими ребятами и не выходит из цеха. Даже спят там, около станков. Им даже пищу из рабочей столовой приносят… Я тоже все время на работе, и тебе придется быть постоянно одному и голодать… А работать?.. Мал ты еще. Успеешь наработаться. Вся жизнь впереди… и работа тоже…

Но Боря все же настоял на своем. И наутро отправился к брату на завод, в механический цех. Володя оторвался от станка, на котором вытачивал корпус не то мины, не то снаряда. Улыбнулся:

— Работать будешь пока в «жестянке»… Подрастешь — возьму к себе. А теперь иди — мне некогда…

В цехе жестянщиков, или в «жестянке», как его называли, работало человек десять. Большинство — ученики, такие же «умельцы», как Боря. Только пришли месяца на два раньше, чем он. Бригадир, он же начальник цеха, — пожилой, худощавый Федотыч. Как оказалось впоследствии, немногословный, добрый человек. Еще понравилось, что все ребята из старого Каменска и учились в тех же школах, что и Боря. Главным рабочим инструментом был здесь молоток, а материалом — лист мягкого железа или алюминия.

Во всю длину окна — а оно было от стены до стены — тянулся обитый железом стол. К нему через равные промежутки крепились куски рельсов, выступающие за ширину стола на несколько дециметров. Вот на них-то и трудились рабочие и ученики цеха, стуча молотками с утра до вечера по железу и алюминию, делая швы: загибая один край листа за другой. В основном делали ведра и бидоны для ширпотреба. «Наше ремесло везде нужно: и в городе, и в деревне, — говаривал частенько бригадир. — Без ведра и бидона не проживешь. Ни за водой, ни за молоком, ни за ягодами не сходишь…».

Учение заключалось в наблюдении за действиями опытных рабочих: как они умело и ровно загибают кромки листов металла. А затем ученики получали свои заготовки и старались воспроизводить движения учителей. Правда, однажды, день на третий или четвертый, к Боре подошел сам бригадир: «Смотри, как делаю, и делай лучше!» И на глазах у Бори за какие-то минуты выстукал красивый, аккуратный бидон, готовый на продажу, а может, даже и на выставку. Такие выставки иногда проводились в городе. И лучшими товарами на них были частенько изделия Владимира Ушакова, еще когда он работал здесь.

Через неделю Боря сделал свой первый бидончик. И был недоволен своей работой. Бидончик не получился. Какой-то приземистый, кособокий, с некрасивыми швами. Ребята увидели — громко смеялись. Да так, что бригадир не выдержал, шумнул: «Чего ржете, кони? Сами-то какими были? Хуже делали!» Боря тоже со всеми смеялся. Над собой.

В воскресенье ученики «жестянки» отдыхали. Боря пошел к реке. Зашел, как обычно, к Вечке. И увидел привычную картину: в горнице сидели за столом Вечкин отец с другом, ели, пили, беседовали: «Вчера тысяча самолетов ударили по Сталинграду. И сравняли город с землей. Вслед за авиацией движутся танки. Скоро они выйдут на Волгу. Нет, не удержать Сталинграда! Как было с Одессой, Севастополем… Лето — немецкая пора!..»

А у Бори с Вечкой был свой разговор.

— «Жестянка» — тоже, конечно, работа, только навар махонький, — жуя морковку, говорил Вечка. — Все равно ведь голодаешь.

— Ну-у… да-а… — тянул Боря. — Но со временем…

— Надо идти туда, где можно и сытым быть, и навар фартовый иметь, — поучал Вечка.

— Это куда? — приподнял голову Боря, оглядывая приятеля.

— Ну, хоть туда, где я уже работаю. На бойню!..

— И кем ты там?

— Пока что учеником бойца, но недели через две-три буду бойцом. Работа не пыльная и денежная.

— Убивать… весь в крови…

— Ну и что? Зато разбогатею…

— Я-то думал: бойцом в армию!

— Я что, дурак?.. Я жить хочу. И не просто жить, а жить богато, ни в чем себе не отказывая! Понял, малец?! — хлопнул Борю по плечу Вечка…

Боря проработал жестянщиком больше месяца, до октября. В школу пришел 1-го.

— Ты почему опоздал на учебу на целый месяц?! — с ходу накинулась на него завуч Таисия Павловна.

— Я работал… Могу справку принести, — спокойно ответил Боря.

— Знаю, как ты работаешь, отовсюду бежишь! В прошлом году из колхоза от работы убежал. В этом году — из пионерлагеря. Лагерь-то чем тебе не понравился? Тепло, светло, кормят прекрасно, чего еще надо?..

Боря молчал.

— Государство из последних сил выделяет средства. Идет тяжелейшая война. Немцы на Волге! На Кавказе! Там надо кормить миллионы бойцов — защитников Родины! От них отрывают, дают тебе! А ты вместо благодарности плюешь им в лицо! Подлость делаешь! Предаешь! Да тебя за это по законам военного времени судить надо! Да в тюрьму садить!.. Вот каким должно быть наказание!..

Боря молчал, опустив голову.

— Так почему ты убежал?

— Скучно было, тоскливо… неинтересно…

— Ах, так ты не только лентяй, но и маменькин сынок! О маме затосковал! Как не стыдно! На оккупированной территории в твоем возрасте партизанят! Родину защищают! А ты? Балбес! Лентяй! Дезертир!..

Боря не выдержал:

— Неправда! Я не балбес, не дезертир, не маменькин сынок. Я работаю на оборонном заводе. И убежал, чтобы работать, фронту помогать! Все мужчины нашего рода на фронте, на передовой, под огнем!.. И я буду там, когда придет время.

Таисия Павловна опешила. Никак не ожидала такого отпора от всегда «безголосого» мальчика, бледнеющего и краснеющего, когда на него крикнешь. И на тебе! Оратор вдруг нашелся…

— А как ты дальше думаешь учиться? Ты же отстал! На двойки и тройки? Тебе же не перейти в седьмой класс!..

— Отстал я совсем немного. Вы же в колхозе были. Я постараюсь догнать, за учебниками буду больше сидеть…

Завуч махнула рукой.

После уроков пошёл домой. Сильно захотелось есть. Деваться некуда, заглянул к Вечке. Может, репы даст со своего огорода… Вечка был дома, как и его отец со своим верным другом. На этот раз они насыщались кусками жареного мяса, натыкая его на вилки. Запах, давно забытый в доме Ушаковых, разносился по дому. У Бори аж слюнки потекли.

— Вот сына на бойню устроил. Свой первый заработок принёс. Мясом!.. Соображает парень, как надо жить! С голоду не пропадёт! — разглагольствовал Вечкин отец. — Ах, да! Так на чем мы остановились? На Сталинграде. Так вот, я и говорю, что он со дня на день падёт. Тогда с юга ударят турки, с востока — японцы, и нам хана!.. Как жить будем, не знаю… Хотя есть одна мыслишка — не пропадём!.. Держись за меня… да поддерживай!..

Учебный год Боря закончил нормально, если не считать одной тройки по немецкому. Ещё в пятом классе, в начале осени, он потерял учебник, расстроился, долго не учил — вот и результат…

Следующим летом Борю перевели в штамповочный цех. Работали там одни женщины. Молодые, красивые, весёлые. Работали лихо, с песнями. Да и как не запоёшь после Сталинградской Победы! Все поняли и чувствовали, что наступил перелом в войне. Фашистов гнали на запад, в свою Германию. Всё бы хорошо и голод не так страшен, да только вот с отцом беда. Куда бы ни писали — ответ всегда один: «В списках убитых, раненых и умерших от ран не числится». «Не забывай никогда своего отца, сынок», — говорил тот при прощании на вокзале 23 июня 1941 года. И Боря никогда его не забывает, и не забудет до последнего. Поэтому и работает на заводе, помогает ему и Красной Армии, как может… Как и брат Володя…

Делали пуговицы. Армии требовались и они. Гимнастёрки надо было на что-то застёгивать. Труд был чисто физический. Женщины левой рукой подкладывали в углубление заготовку, а правой с силой рвали на себя Г-образную ручку штампа, который резко опускался на заготовку, превращая её в пуговицу. Женщин было шестеро. И шесть станков. Мальчиков, помогавших им, трое. Они поочерёдно приносили листы железа со склада, расположенного рядом во дворе. Складывали их в углу около больших ножниц. Пока один резал листы на нужных размеров полосы, двое других собирали из-под штампов горки пуговиц, ссыпали их в ящики. Потом ребята менялись местами. Так конвейером работали всю смену. В обеденный перерыв Боря убегал к брату и просил дать ему поработать на станке. Теоретически он уже освоил все операции. Вот только практики было маловато. Однако Володя как-то бросил загадочную фразу: «Осенью будешь работать самостоятельно!» Вот Вовка! Чего задумал?! Темнило! А он куда, если Боря станет за станок?..

Очищая стол у штампов, сыпавших пуговицы в разные стороны, Боря довольно близко сунул руку к лунке, в которую ударял винт-стержень штампа, и неожиданно вскрикнул от боли — боковина стержня задела мизинец и содрала немного кожу. Это был первый урок внимания к технике безопасности!

На другой день Боря принёс на работу кусочек мела. На всех станках вокруг стержня на плитах обвёл мелом кружки. То есть наметил границы зон безопасности. Когда все пришли на работу, он рассказал о своём новшестве. Бригадирша похвалила за сообразительность и заботу. А мальчишки только посмеялись над его рационализацией. «Не суй пальцы под штамп — и не надо никаких кружков»…

Ещё до прихода бригады Боря попытался наштамповать пуговиц. Интересно же попробовать?.. Себя узнать в деле… Уселся за станок, ухватился за ручку и потянул её с силой справа налево. Винтовой стержень ударил в ленту, высек кружок, и когда Боря потянул ручку назад, поднимаясь, «выплюнул» пуговицу. Вторую пуговицу Боря высек тяжело. Третью еле-еле, не было сил. Тяжелейшая у женщин работа!

Осенью 1943 года Владимира провожали в армию. Было холодно. Дул противный, режущий ветер — со снежной крупой, больно бьющей в лицо. Мама, одетая в Володино пальто для тепла, плакала, тыкалась в грудь сына.

— Володюшка, ты-то пошто в армию идёшь?.. Год себе добавил. Тебе же ещё только шестнадцать стукнуло, а ты на фронт! Хватит с нас папки-и!..

Владимир, сконфуженный, не глядя на ребят из бригады, которые тоже пришли его провожать, гладил мать по голове, обнимал за плечи:

— Ну не плачь, родная. Не расстраивайся. Я скоро вернусь домой. Даю слово…

— Володя-а, Володюшка-а, — всхлипывала мать. — А ты-ы дума-ал, что там тебя убьют? Не таких убивают…

— Ну-у, думал, и не раз… Не могу я сидеть в тылу в такое время. Я должен быть там! Ну-у, а убьют, так, значит, на роду мне так написано.

— Володя-а, Володюшка-а, да неужели я тебя в последний раз вижу… Ты подумал о нас? Раз не думаешь о себе. Как мы жить-то будем?.. Без папки, без тебя. Ведь нам жизнь будет не жизнь! Из года в год каждый день вспоминать вас и корить себя, что не удержала…

Боря, стоявший рядом, опустил голову. Тихонько, незаметно заплакал. Хорошо, что было темно и слёз не было видно. Боря вспомнил вчерашний день — прощание брата с начальством цеха. Когда Володя сообщил начальнику, что сегодня он работает последний день и завтра убывает в армию, то начальник, пожилой усатый дядька, возмутился:

— Ты что говоришь? С ума сошёл? А кто здесь работать будет?

— Вот он! — указал Володя на Борю. — Мой младший брат. Смотрите, какой корпус снаряда выточил! Не хуже моего!.. — Володя снял со станка блестящий красивый корпус. — Так что вот вам моя замена, пока не вернусь с фронта.

— Мальчишка! — рассвирепел начальник. — А кто бригадой руководить будет? Он, что ли?! — ткнул в Борю пальцем.

— Пока что Павел Засыпкин, мой друг! А потом время покажет.

— Не отпущу я тебя никуда! Сейчас же иду к директору, и мы забронируем тебя. Здесь для тебя фронт! Запомни! — И плюнув, круто повернувшись, убежал в контору.

— Не успеет он ничего сделать. Уезжать-то завтра, — улыбнулся Володя, пряча призывную повестку в нагрудный карман…

После отъезда Володи пусто стало в комнате Ушаковых. Тихо, скучно, неуютно. Мама с Борей встречались поздним вечером, а тёмным ранним утром расставались, спеша каждый на свою работу…

Осенью 44-го Мария Тучинская получила похоронку на мужа-политрука. Трое суток она криком кричала, захлёбываясь от слёз. Потом, недели через две, собрала свои пожитки, детей и уехала в свой Новоград-Волынский. Квартира Ушаковых освободилась от эвакуированных. Освобождался от них и весь город. Друг за другом, семьями, они ехали в свои местечки и города, к себе на родину. Некоторые, правда, остались на Урале…

Ранней зимой брат Володя попал на Первый украинский фронт, в Польшу, к маршалу Коневу. Воевали с фашистами и власовцами. Наступали на Силезию. Вначале письма от Володи приходили оптимистичные. Потом посуше. Потом обычные — с наказами писать чаще и чаще. А в письмах 45-го года начали проскальзывать нотки грусти, которые с каждым письмом усиливались. «Очень бы хотелось увидеться с вами, мои дорогие. Я сильно о вас соскучился. Чем ближе конец войны, тем сильнее моя грусть, скука. Сам не знаю — почему. Ведь уже больше года я не виделся с вами, как уехал из дому. Возможно, из-за этого мне становится всё тоскливей и скучней…».

И вот в середине марта пришло необычное письмо. Со стихами о родном городе. Мама и Боря были крайне удивлены этим. Он же никогда не писал стихов! Мама заплакала: «Не к добру всё это, чует моё сердце — не к добру…». И снова стали вчитываться в рифмованные строки:

Плавно вдаль текут воды Исети,

Тополя шелестят над рекой,

Хорошо наблюдать на рассвете

Город-труженик Каменск родной…

Если скажут: народ будто грубый

В этом городе где-то живёт, —

Приходите хотя бы на Трубный —

Вам окажут, как другу, почёт…

Огоньками заводы мерцают

Вдалеке за рекой, в синеве.

Я признаюсь, что лучшего края

Не встречал никогда и нигде…

— Не к добру всё это, не к добру, — продолжала говорить мама. И — оказалась права. В начале апреля 45-го года её вызвали в военкомат и вручили похоронку: «Ваш сын… Ушаков Владимир Петрович… погиб смертью храбрых…». Дальше мама ничего не помнила. Очнулась только дома…

Потом были ещё два письма от боевых товарищей и друзей Володи, где кратко описывалась его гибель и сообщалось о его награждении посмертно орденом Отечественной войны 2-й степени, который почему-то так и не дошёл до семьи. А может, друзья-товарищи присочинили, пытаясь подбодрить Володиных родных и близких?..

Осенью 45-го по домам горожан, работавших на военном заводе, ходила женщина с чемоданчиком в руке и вручала хозяевам медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» и «За победу над Германией…».

Поздравив маму с наградой, она перевела взгляд на Борю:

— Дарья Яковлевна, а ваш сын ведь тоже работал на оборонном заводе? Я помню. Ему тоже положена медаль, пусть получит…

Боря смутился:

— Да не надо.

— Почему, сын? — вскинула мать глаза на Борю. — Раз награждают — бери. Это ж какая память будет… да и заслужил…

— Да чего я там работал… Вот Володя действительно заслужил награду. Я даже думаю — не медаль, а орден Трудового Красного Знамени… А я… может, в будущем…

— Ну, как знаешь, — удивлённо пожала плечами женщина и стала прощаться.

Дневники

Сергей Есин

Выбранные места из дневника 2002 года

(окончание)

1 июля, понедельник. В самолете Москва — Дюссельдорф встретился с нашими пренебрежительно-высокомерными стюардессами. Кормили неплохо, я взял рыбу с картофелем и рисом. Качество кухни прекрасно контрастировало со стюардессами, каждая из которых годилась бы в лидеры на садомазохистских оргиях. За время рейса начитался газет. Совершенно пала, стремясь превратиться в «Московский комсомолец» всероссийского масштаба, «Комсомольская правда». Это сплетни, байки, слухи, злость. Стала скучной обслуживающая бизнес и ненависть Березовского к Путину «Независимая», сухой и холодной — «Известия». В «Независимой» огромное интервью демократического лидера прошлого призыва Рыбкина об истории подписания Хасавюртовских соглашений. Сейчас, после гибели А. И. Лебедя, необходимость их подвергается большому сомнению. Что касается сомнений, то у здравомыслящих людей они возникали всегда, но симптоматично, что все начинается после того, как человек погиб. В «Известиях» также полоса о процессе Холодова. Много любопытных подробностей, свидетельствующих о том, что правды мы никогда не узнаем. Ум не справится с аргументами сердца. Я думаю, что почти все виновные на этом процессе присутствуют, кто-то старательно затирает правду.

В Кёльне холодно, пасмурно и мокро — идут мягкие европейские дожди, небо затянуто тучами, температура 14–15 градусов тепла. И надо всем этим возвышается дерзкая громада собора. Его видно в прогалах улиц и переулков почти с любой точки города, почти так же, как в Москве храм Христа Спасителя. Я всегда удивляюсь, как постоянные жители молча, не взглянув, проходят мимо собора, я о нем размышляю постоянно, он будоражит мое воображение, я очень часто думаю о технологии его постройки, представляю, как он строился. Но каков был уровень дерзости!

Вечером начал читать в «Нашем современнике» новую главу из книги Ст. Куняева «Поэзия. Судьба. Россия», посвященную Польше, — «Шляхта и мы». В названии книги есть, конечно, некоторая выспренность, слишком много больших букв. Россия — это общая страна, а «Судьба» — Станислава Юрьевича?

2 июля, вторник. Утром решили поехать в Аахен. В путеводителе сказано, что там в соборе мощи Карла Великого и когда-то была его столица. Мой опыт говорит, что браться за экскурсии и всяческие осмотры надо сначала, потом восприятие притупляется. Само по себе интересно посмотреть место, где произошло некое сгущение сил и из слов и предположений возник миф о Великой империи. Ведь сначала возникают слова и идеи, а потом империи и действия. С. П. в Аахене уже был, когда несколько лет назад стажировался в Германии, но в этих вопросах он всегда готов пожертвовать якобы свежей новизной собственного восприятия. Я-то люблю «двойные» просмотры. Сознание мое устроено так, что сначала я как бы лишь фиксирую предмет, будто фотографирую, а потом начинаю его и так и эдак поворачивать в сознании, рассматривать, я его предвкушаю и предполагаю в нем еще не увиденное. Вот тут мне бы и надо еще раз посмотреть музей, картину, взглянуть на пейзаж.

В Германии все достаточно близко, Аахен лишь в часе езды от Кёльна. Билет, если ехать, как мы, группой от двух до пяти человек и возвращаться в тот же день, стоит намного дешевле в расчете на одного человека, чем обычный. Вместо предполагаемых сорока евро мы заплатили двадцать пять. Еще раз посмотрел на собор со стороны вокзала. Когда я задрал голову, чтобы рассмотреть утопающее в облаках навершье, пришла ко мне все та же мысль: ну, хорошо, поставили, построили, воздвигли, но как осмелились такое замыслить, откуда такая дерзость? Одна из башен собора в строительных лесах из армированного алюминия. Сами эти леса, повисшие высоко над головами, кажутся мне чудесными.

Об алюминии. Когда, где-нибудь за границей, я вижу окна, сделанные из алюминиевого проката, подобные строительные леса, мне вспоминаются наши, еще «советские», тазы и кастрюли, которые бомжи собирают по дачным участкам и потом сдают торговцам, вспоминаются ободранные от цветного металла животноводческие фермы, вспоминаются мальчишки, которые погибли или оставались без рук, когда лезли срезать провода высокого напряжения. Забыть, естественно, невозможно и нашу бывшую Эстонию, которая внезапно стала главным экспортером цветных металлов на Запад.

Аахен — это из чего-то для меня сокровенного, того, что я никогда не предполагал увидеть, существующего даже не в натуре, а в легенде, всплывающего лишь для посвященных американских миллионерш со дна озера. И вот он всплыл. Здесь, конечно, стоит смотреть лишь сам центр, чудом сохранившийся. Все остальное также общо, нарядно, свежо, но не имеет своего, индивидуального лица — одним словом, Германия. Витринка с гномиками и чашечками, витринки с некоторыми новейшими домашними приспособлениями и приборами, магазины с обувью и нестарым антиквариатом. Обычный быт, обычные люди, часто не сознающие, что живут в воздухе великой истории. Но ведь этого никто и никогда не сознает и не сознавал.

В ратуше стоит макет дворца Карла Великого, вернее, целого комплекса — собор, напротив дворец императора, между дворцом и собором дворы, окружено все это стенами. Ратуша стоит на месте дворца и судя по всему — позднейшая стилизация. Здесь почти «подлинный» фасад со скульптурами из камня, выкроенного в тех местах, где до него не достают ливни, белого цвета, а где красит его гарь и бензиновая копоть — черного. Наверху целый зал, названный коронационным, выставлены муляжи, как я понимаю, мечей, скипетров и даже императорской короны. Академическая просторная живопись дает представление об исторических этапах деятельности Карла Великого. Теперь, после этого, хорошо бы что-нибудь об этом почитать. Для меня здесь всё ново: еще не сложившиеся нации немцев и французов, племена, зыбкие объединения, остатки римской цивилизации, крепнущее и все подбирающее под свою властную руку христианство. Замечательно и само имя Карла — Charlemagn — Чарлеман, по огласовке некий французский немец. В этом зале присуждается премия Карла Великого за усилия по объединению Европы. Из портретов запомнил королеву Беатрикс и Клинтона.

На вокзале в Кёльне какой-то бедняк покупал в киоске крошечную, 40 мл, бутылочку с водкой «Горбачев».

Я впервые вижу настоящую романскую базилику, мощь камня, сумеречную величавость, тусклое золото мозаики. В середине храма моют полы, стулья сдвинуты. В купол, где огромная фигура Христа, из-за этих стульев заглянуть трудно, но он мерцает, ты в ауре, он здесь. Над моющимися полами огромная низкая люстра — это копия той люстры, которую храму подарил Фридрих Барбаросса. По окружности базилики несколько капелл. В том числе капелла, где хоронили епископов. Плиты лежат на полу, под полом, в крипте, кости давно истлели, но дымок ушедшей жизни еще курится. В центральном зале, слева от алтаря, подсвеченное лампой место, где происходила коронация. На полу выложенная мозаикой надпись. На этом самом месте!

Хорошо видна горящая золотом под стеклянным футляром рака, в которой находятся — Карл Великий, Charlemagn, канонизирован, теперь он святой — мощи бывшего императора. Рака излучает сияние. Но очень неожиданный сам алтарь — это пристроенный к романской базилике готический собор. Судя по путеводителю, сделано это было через 600 лет после смерти Карла Великого. Все соединилось — легенда, романское искусство, готическое, школьный учебник, современная жизнь. Описать это невозможно. Как и описать весь вид на комплекс с верхнего этажа ратуши, когда постройки кажутся в своей определенности и ясности элементами музейного макета.

Посидели в небольшом садике возле собора. Какие-то турецкого вида мальчишки бездельничали на лавочках. О чем они без конца разговаривают? Я заметил, что все немцы, и особенно чернокожие или смуглокожие, очень любят разговаривать, объяснять что-то, расспрашивать все с дотошностью у кассиров или на железной дороге.

В Аахене запомнились еще два фонтана. Один живой, ясный — он почти возле собора, но рядом там же и торговая улочка — это несколько фигурок, собранные вокруг бассейна. У этих бронзовых фигурок руки, ноги, головы, словно у настоящих кукол, на шарнирах. Каждый прохожий может придать композиции свой смысл. В отношении памятников. Садовая скульптура в Германии без гигантомании. У второго фонтана я списал название и автора: «Возврат денег» Карла Зиманна. Фонтан поставлен в 1976 году. Это бассейн, в котором над брусчаткой, похожей на банкноты, вращается посылаемая соплом вода и уходит в некое жерло посредине. А вокруг, по балюстраде, шесть занятных, чуть гротесковых фигур: пузатый мужчина, женщина, ребенок. Мне почему-то начинает казаться, что этот фонтан или его снимок видел наш знаменитый скульптор Шемякин.

Весь вечер запоем читал Куняева. Судя по надписи на журнале, возможно, он ждет от меня письма, во всяком случае, настойчиво просит меня прочесть. «Сережа! Прими… мою политическую ахинею. Обязательно прочитай. Ст. К.» Сразу же бросилось в глаза, что мои публикации дневников, с обширным цитированием и как бы случайным — сам, дескать, читатель — выбором смысла, не прошли мимо. Мы все в литературе связаны друг с другом. Здесь тоже длинные цитаты и ненавязчивое комментирование. Куняев вообще, с моей точки зрения, когда он выходит на эту площадку, замечательный журналист. Второе, что сразу стало явным, — это удивительная куняевская чистопородная смелость. Он замахивается на понятия и людей, замахнуться на которых у меня не хватает смелости. Вот записал ли я со всей прямотой и дерзостью, с которой об этом предмете говорил рассказчик, телефонный разговор мой с Павлом Слободкиным о Ростроповиче? Например, об угасании его дара? Или о том, что он делал деньги в круизах для миллионерш, где играл популярные вещи? И многое другое. А о том, как, выиграв в первый раз какой-то конкурс не без помощи нашего посла в Польше и получив первую премию, он отказался играть в концерте с нашими же, получившими вторую и первую, потому что сразу бы стало ясно, кто действительно первач! А рассуждение Паши о даре Ростроповича, как собственного менеджера и просто делового человека? А посмел ли я когда-либо даже помыслить… Здесь уже начинается личное, семейное. Это не моя манера — так мыслить…

Для меня всегда большой писатель начинается там, где вроде бы у меня есть с ним совпадение замысла, но где у меня не хватило проницательности и где я сам не додумал до конца. У меня самого всегда было какое-то недоверие к любви нашей интеллигенции к Польше, что-то за этой любовью в советское время было другое. И всегда эту страстную любовь, в первую очередь, разделяли люди, скептически относящиеся к нашим порядкам, а этнически — просто не русские. Я помню, как с придыханием говорили о Польше мои знакомые по радио: Инна Громова, Лариса Закошанская, Леня Азарх. Но, может быть, это просто любовь к загранице, так культивируемая в то время среди интеллигенции. Парадокс заключается в том, что уехать даже ненадолго за границу, поехать туда в командировку можно было только при содействии и разрешении ненавидимого государства, но, с другой стороны, количество этих поездок свидетельствовало о весе человеке в обществе, его значении, об отношении к нему власти. Конечно, имело значение, что Польша была еще и каким-то пунктом обмена вещей. Об этом пишет и Куняев. «Пока мои деловые соотечественники устремлялись к рыночным развалам из дешевых джинсов и кожаных курток, шушукались с гостиничными горничными о тайной продаже за злоты баночек черной икры, электробритв и „Столичной“ водки, я бродил по ухоженным польским паркам, дышал воздухом, исходящим от цветущих каштанов, сыростью, ползущей от мутной Вислы. Или на родине Шопена в Желязовой Воле вспоминал…» С этим сталкивался и я и об этом десятки раз слышал, все это обо мне. Но это национально-либеральная линия, а в работе Куняева ярко прослеживаются и еще два аспекта: жесткая историческая хроника — два или три раза поляки походами ходили на Москву и участвовали во всех противостояниях других государств против России, и об этом надо помнить, так сказать, константа истории. Во-вторых, Станислав Юрьевич жестоко разобрался с делом Катыни. Здесь возникло еще одно чисто польское дело с гибелью 1600 евреев во время войны от рук поляков. Практически это был безжалостный погром, где сожгли в овине и детей и взрослых, повторяет несколько раз Куняев, не немецкое гестапо и не зондер-команды, а именно «мирные» поляки. Произошло это в городке Едвабне. В 1963 году в Едвабне был поставлен камень с высеченной надписью о том, что евреев умертвили гитлеровцы. И лишь в 2000 году Польша созналась, что не гитлеровцы — а свои, поляки, веками жившие бок о бок с евреями. Книга Томаса Гросса, которая взорвала жизнь польского общества, называлась «Соседи». Можно было бы сказать: не полякам, значит, и судить о безжалостности русских в Катыни. Но мы этого не говорим. Дело не в этом. Писателем приводится несколько поразительных доказательств — не русских это рук дело.

По обычаю выписываю то, что меня интересует.

Термины: «театральный либерализм», «национально-политическая шизофрения», «Нельзя напоминать полякам о естественной, природной бесчеловечности, которая теснится через всю их историю от времени Тараса Бульбы до Едвабне…», «государственный инстинкт».

Статистика: «…польские евреи в гражданском, с красными нарукавными повязками, вооруженные винтовками, широко принимали участие также в арестах и депортациях. Это было страшнее всего, но польскому обществу бросилось в глаза и чрезмерное число евреев во всех светских учреждениях, тем более что до войны тут доминировали поляки».

Польские потери в войну — 123 тысячи, это 0,3 % от общего числа населения — от 35 миллионов. Наши — около 9 миллионов — это 5 %. Немцы потеряли 5 миллионов солдат и офицеров — это 7 % от общего населения страны.

Обычная статистика гибели военнослужащих во время войны — 1 офицер на 10 солдат. Так у немцев, так и у русских. В первую мировую 1 офицер на 3 солдата у французов — говорит о высоком патриотизме офицеров и плохой выучке армии. У поляков 1 к 32. «Может быть, польские офицеры, а среди них ведь было немало и младших, умели успешно прятаться за солдатские спины?».

«Самым постыдным было поведение поляков. Они безропотно выдали немцам 2 млн 800 тыс. евреев из 3 млн 300 тысяч, проживавших в стране».

4 июля, четверг. В 14 часов читал лекцию в институте славистики. В тексте, который я заготовил ещё в Москве, несколько другие, чем кёльнцы привыкли, имена и сегодняшние оценки таких писателей, как Искандер и Петрушевская. Это всё легкая добыча зарубежного филолога, это всё ещё и легко читается. Замечено, что и здесь кумир зарубежных славистов скорее не Шукшин, а Довлатов. Берут в свои лекции, в курсы и в свои диссертации тех, кого легко зарубежному человеку переводить и легче читать. Зачем мыкаться с языком Распутина или Федора Абрамова? Но я очень сильно забежал вперед!

7 июля, воскресенье. После вчерашней гульбы по Антверпену все утро сладко и жадно читал «Новый мир». Сначала статью Шапиро о том, какого «Евгения Онегина» мы читаем. Статья точная, но есть какая-то жестокость по отношению к редактору академического тома с «Е. О.» Томашевскому. Потом читал статью Марии Ремизовой о современном рассказе в последнем номере журнала «Октябрь» за прошлый год. Потом взялся за кинообозрение Игоря Манцева, восходящей звезды нашего киноведения. Здесь много интереснейших сведений о молодежи и, главное, о смене классовых ориентиров искусства на возрастные. Буржуазное общество добилось, что вместо обездоленного рабочего класса, стремящегося отстоять свои права, появилась новая внеклассовая, но агрессивная общность — тинейджер. Этого уже ничем не остановить. Требует он немногого: своей музыки, своей одежды, своей субкультуры. Но он не ориентирован на труд и на работу.

22 июля, понедельник. С дачи уехали рано утром. Вечером довольно долго читал книжку Войновича о Солженицыне. Войнович опытный литератор, и кое-что я взял у него в свои «записки» о творчестве. В частности, прекрасную мысль о литературе, которая пишет очень чёрные вещи — когда нет света, нет и игры теней. Поэтому так однообразна литература, скажем, об Освенциме. Кроме поразительной зависти, которая душит Войновича, к удачливости Солженицына его еще очень волнует особое, как бы центристское отношение Солженицына к евреям и его причастность к русскому народу. Есть место, где Войнович как бы даже недоумевает, как же так: у последнего даже жена еврейка, а значит, по израильским законам сыновья считаются просто чистыми евреями.

28 июля, воскресенье. Вечером уже в Москве взялся дочитывать книжку Войновича о Солженицыне. Подвел классик своего собрата, писателя, хотевшего стать классиком. Конкретная литература имеет свойство забываться, не забывается только миф, некоторые осколки и представления в головах у читателей о том, что вроде бы писатель написал. Конечно, в первую очередь Солженицын раздражает Войновича своей вседозволенностью, как и любому классику, ему позволено говорить обо всем, и любое его суждение в этот момент справедливо. Это ему дается легко и без натуги, а вот сам Войнович пишет с трудом и мучительно. Также Войновича волнует, что классик свободно позволяет себе писать о евреях, и так, как считает нужным. С точки зрения Войновича, писать об этом нельзя вообще, потому что получается всегда или русский шовинизм, или антисемитизм. Здесь Войнович строг и следит за всеми очень внимательно.

«Дошел я до описания строительства заключенными Беломорского канала, — это Войнович читает „Архипелаг ГУЛАГ“, — и споткнулся на том месте, где автор предлагает выложить вдоль канала, чтобы всегда люди помнили, фамилии лагерных начальников: Фирин, Берман, Френкель, Коган, Рапопорт и Жук. Во время борьбы с „космополитизмом“ советские газеты так выстраивали в ряд еврейские фамилии врачей-убийц или еще каких-нибудь злодеев этого племени. Но неужели среди начальников Беломора вообще не было русских, татар, якутов или кого еще? А если и не было, то надо же понимать, что эти шестеро, как бы ни зверствовали, были всего лишь усердными исполнителями высшей воли. Истинным вдохновителем и прорабом этого строительства был как раз тот, чьим именем канал по справедливости и назван — Иосиф Сталин». И еще один пассаж.

«Сидя в Вермонте и читая русские эмигрантские газеты, где работают евреи (а в каких русских газетах они не работают?) — (действительно, в каких? — С. Е.), — он называет эти издания „их газеты на русском языке“». — Здесь тоже все довольно точно, у нас в России тоже есть газеты, придерживающиеся не очень-то русской точки зрения. Газетам, правда, кажется, что русской, а мне — что израильской, или американской, или сионистской. — «И это все тем более странно, что так или иначе всю жизнь ведь был окружен людьми этой национальности, чистыми или смешанными (да и жена, а значит, и дети его собственные не без примеси, а по израильским законам и вовсе евреи)». Во националюга!

29 июля, понедельник. Весь вечер телевизор говорит о крушении самолета в Шереметьеве, об авиакатастрофе во Львове, когда во время авиашоу самолет врезался в толпу и разбился. В наше время они еще устраивают какие-то шоу. Само по себе слово отвратительное, не предвещающее ничего хорошего, — «шоу». Мне кажется, что эти многочисленные авиакатастрофы следствие того, что нынешний режим денег выкачал всё, что советская власть оставила ему и на чём можно было зарабатывать, ресурс, при котором можно было само собой соблюдать безопасность, этот ресурс исчерпан. Жаль людей, а политики всё болтают.

30 июля, вторник. Утром достал из почтового ящика газету. «Труд» вышел с аншлагом на первой полосе. «Самолётопад. Что случилось с нашей авиацией?» А вот то и случилось!

9 августа, пятница. На Северном Кавказе сначала в районе Сочи, а позже и Новороссийска произошли ужасные катаклизмы: селевые потоки, обрушившиеся с гор, посмывали прибрежные поселки, разрушили пути железной дороги. Есть человеческие жертвы. Телевидение не переставая показывает работу стихии, разрушенные жилища, разбитые автомашины. Сообщение между Сочи, Новороссийском и Россией было на много часов прервано. В Москве на Курском вокзале открыли ряд касс, в которых принимали билеты у людей, которые в силу новых сложившихся условий теперь уже отказываются ехать и везти своих детей к морю. Все говорят о стихиях, о том, сколько лет таких неблагоприятных условий Кавказ не видел и т. п. Но все как-то помалкивают о том, что за последнее время мы почти ничего не вкладывали в благоустройство этих земель, в благоустройство курортной зоны. Почти прекратилось строительство подпорных дамб, на море не закладывают волнорезы, не готовят дамбы высоко в горах. Стыдоба. Теперь все удачно укрываются за стихийными бедствиями. Конечно, мы все понимаем, денег, чтобы хватило и на бюджет, и на дворцы для новой знати, и на миллиардные переводы капиталов за рубеж, не хватает. Лично я в первую очередь в случившемся виню строй, который не организовал, не предотвратил и теперь не помогает. Где она, новая Россия? Где она, лучшая жизнь? Для детей Черномырдина, играющего на гармошке, и Чубайса, играющего с тарифами? По телевизору показывают «умные» морды нашего интеллектуального правительства, то же выражение умеренного чванства на лицах. А как постарела эта бывшая славная интеллектуальная молодежь!

15 августа, четверг. В «Литгазете» очень любопытная статья Вячеслава Саватеева «Есть вещи поважнее свободы…». Но это, так сказать, политический аспект статьи. «…думается, главная причина нынешнего „сумеречного“ состояния литературы лежит на поверхности. Дело в том, что, как это ни неожиданно прозвучит, в культуре, в литературе, как и вообще в жизни человека, народа, есть вещи поважнее свободы. Когда разрушена страна, когда поколеблена почва под ногами, когда отброшены цели (пусть и призрачные, мифические), когда каждому и всем приходится думать о выживании в собственном смысле этого слова, когда, наконец, нет ни времени, ни средств позволить себе „немного лишнего“, а духовные ценности человека, его духовная жизнь, его культура, литература и т. п. в катастрофическом положении и легко попадают в категорию „лишнего“, свобода лишается своего абсолютного значения, животворящей силы, она в какой-то мере также становится лишней для большинства, игрушкой для меньшинства». Это основная мысль статьи, но к ней ведут ещё и некоторые нити и рассуждения, кажущиеся мне чрезвычайно любопытными. Эту статью надо также использовать в своей лекции о современной литературе.

19 августа, понедельник. С дачи выехали почти в семь. Заметно, что темнеет раньше. Вокруг свежая и настороженная тишина. Сколько можно было бы сделать, останься здесь, в этой тишине.

На работе дочитывал этюды, какие-то дела, зарплата, подготовка к учебному году, разбор бумаг, необходимая рутина, которой поддерживается жизнь. Наши заочники, в предчувствии богемы, уже кутят, и по одному я лишаю их на сутки общежития. На выдумки они горазды; в воскресенье один парень пытался по дереву забраться на четвёртый этаж, охрана его ловила, и так проколобродили до трех часов ночи. Все живут воспоминанием о времени Николая Рубцова. Кто-то из благополучных, но по-настоящему не состоявшихся литераторов рассказал мне, как Рубцов в общежитии будто бы воровал на кухне молочные бутылки, чтобы, сдав их, опохмелиться. Если это и быль, я бы подобного никогда и ни о ком не вспомнил. Возвысились. «Матушка возьмёт ведро, молча принесёт воды». Вот этим надо гордиться.

21 августа, среда. Две трагические новости. В Москве на улице Королёва взорвался жилой дом. Скорее всего, это бытовой газ, но я уже устал от вида разоренного человеческого жилища и от деталей теплого человеческого бытия, которые для контраста операторы телевидения старательно выносят на телеэкран. Вторая новость касается небезызвестного депутата Госдумы Владимира Головлева. В прошлом году прокуратура Челябинска обвиняла его в злоупотреблениях при приватизации. Головлев был главой областного Госимущества. Шел вопрос о лишении его депутатской неприкосновенности. Теперь его убили. Показали тело, лежащее на земле, с прикрывающей лицо простынкой. Мне он не нравился. Судьба его достала. Нехорошо в этом признаваться, но в душе возникает чувство удовлетворения, когда воры убивают воров. Если бы они перебили все друг друга! Я вспомнил, как в свое время рыжий демон Чубайс называл ленинградского Маневича и челябинского Головлева ударниками приватизации. Обоих уже нет, оба, полагаю, ушли из жизни невероятно богатыми. Какие роскошные гробы в обоих случаях были показаны по телевидению!

23 августа, пятница. С десяти и почти до семи шло собеседование. Пропустили два семинара прозы: у Михайлова и у Толкачова. За обоих, хотя оба мои ученика, я боюсь. В конце этих собеседований лица сливаются, все время опасаюсь сделать неверный выбор, хотя ощущаю и поступь судьбы, которая порой сама выбирает ребят. Ответы наших абитуриентов иногда очень точны, и их наблюдения для меня полезны. Вот, например, Олег Зоберт так определяет течение современной литературы. Самый верхний элитный слой — это Распутин, Астафьев, Вас. Белов в своих сегодняшних ипостасях, потом полукоммерческая литература: Сорокин, Пелевин, маргиналы. Коммерческая: Дашкова, Маринина, Серов. В этой градации меня поразило бестрепетное отнесение к полукоммерческой литературе Сорокина и Пелевина. А я еще что-то в них ищу, может быть, мне просто близка какая-то гадость и нездоровье, которые сидят в этих книгах? Интересен и другой ответ того же самого мальчика. «А кто же идет в авангарде?» — «А все тот же Распутин в новом своём качестве». Здесь мальчик стал рассказывать мне о последних рассказах В. Г.

Станислав Юрьевич Куняев подарил мне третий том своих мемуаров «Поэзия. Судьба. Россия». Первый том был обжигающий. На третьем с подзаголовком «Шляхта и мы» (я прочёл это в журнальном варианте) очень верная надпись мне «Дорогой Сергей — прими это продолжение жизни». В России настоящий поэт — это еще и мудрец. Надпись очень точная, я сейчас в своих «Дневниках» занимаюсь тем же, продолжаю то, что уже закончилось, и ради этого продолжения живу. Надо обязательно найти еще одно подобное интересное дело.

24 августа, суббота. Проснулся часа в три ночи и долго читал «Дневники» Мих. Кузмина. В них есть какая-то притягивающая сила чужого быта и личной жизни. Особенно когда нет своей. Какая прелесть это свободное хождение в гости, питье чая, свободное музицирование, игра с детьми.

28 августа, среда. В институте появилось объявление («Гувернер мужчина до 40 лет требуется мальчику 9 лет, со знанием английского языка, образование педагогическое. Выезд во Францию с сентября по май месяц. Оплата 1200 у. е. в месяц. Агентство „Сарк K°“», дальше шел адрес, куда надо обращаться). В связи с этим я уже давно, наблюдая за происходящим, замечаю, как сильно изменились привычки и образ жизни богатых людей. Это заметно не только по нашему телевидению, с его скачками лошадей и показом садовых участков. Можно сказать и по востребованности высокообразованной прислуги, как в этом случае.

29 августа, четверг. По почте домой и на адрес института мне приходит довольно много книг. Это и бывшие студенты, и старые знакомые, и просто люди, иногда выпустившие за свой счет первую книгу. Это не просто поиски читателя, такого дефицитного в наше время, но и обращение ко мне, как к человеку авторитетному. Вот прочтет ректор, задумается, восхитится, как-нибудь отзовется, лучше, конечно, публично, и с этого начнется у писателя слава… Люди думают, что слава и репутация приходят старыми путями, как в XIX веке, но всё нынче происходит по-другому. Здесь интересно отметить и иное: по мере того как книга всё меньше ценится в массах, она становится всё престижней в индивидуальном сознании. Каждый политический, даже мелкий, деятель, каждый бизнесмен, обладающий деньгами, каждая мелкая актрисуля, случайно переспавшая с великим режиссером, считают своим долгом выпустить какую-нибудь книгу о себе.

31 августа, суббота. Начал читать книгу мемуаров, вернее, отрывков и заметок, Георгия Свиридова «Музыка как судьба». Эту книгу собрал племянник после его смерти, даже боюсь что-либо пока об этом писать. Будто прикоснулся к огню.

1 сентября, воскресенье. Принялся читать вторую книгу. Это Игорь Р. Шафаревич «Трехтысячелетняя загадка. История еврейства из перспективы современной России…» Книга невероятно интересная, потому что вполне научная, а не бранчливая и не антисемитская, хотя в существование такого термина вообще я не очень верю. Существует всегда определенная расовая отчужденность коренного народа от других народов, но не более. Особенно в России. Но все это, инаковость в глазах коренного населения быстро проходит, любопытство сменяется привыканием. Инородцу в чужой стране надо вести себя особенно деликатно. Когда он начинает чваниться своим богатством, своим талантом, своим умом и даже своей интеллигентностью, это всегда вызывает некоторое смущение. На это обращают внимание и говорят. Вначале я от этой книжки отказывался, как бы предполагая её развязное содержание, свойственное некоторым нашим патриотическим органам. Пока начал с 16-й главы — «Еврейские таланты». Название главы достаточно иронично. В ней академик рассматривает практически три фигуры: Эйнштейна, Фрейда и Маркса. Ну, возможно, ещё и Ландау. Последний в книге Шафаревича также не выступает как лицо вполне объективное к русским научным кадрам.

Основная мысль — о вторичности так называемого «еврейского таланта». Маркс, по мнению автора, стал писать свою победительную теорию лишь как обоснование своей же революционной и журналистской деятельности. Впрочем, как утверждает Шафаревич, Марксова теория наткнулась, как ледокол на торосы, на сегодняшний день. Маркс просто продемонстрировал свою национальную, врождённую революционность, а потом превратил её в теорию. Шафаревич также указывает на необходимость для «еврейского таланта» обязательно подпитываться на чужой почве, они мастера ассимилировать и превращать в «своё» даже и иногда не им принадлежащее. Среди математиков, соавторов Эйнштейна, был знаменитый французский физик и математик Пуанкаре, но основную формулу теории Эйнштейна вывел какой-то другой математик, с которым Эйнштейн находился в активной и упорной научной переписке. Вот цитата с 328-й стр.:

«…евреи как народ оказались лишенными творческого начала. Ещё в древней Иудее вся культурная деятельность была почти полностью подавлена единой целью: созданием этноцентрической религии, и позже вряд ли кто-либо может указать хоть какой-нибудь продукт именно еврейской культуры». Ну, конечно, — тьма знаменитых скрипачей, но ни один из 30 великих скрипачей мира не живет в Израиле. Великое множество самых знаменитых и признаваемых во всем мире еврейских кинорежиссеров, но отсутствуют и еврейская кинематография, и еврейский театр, и даже знаменитый симфонический оркестр, который мог бы быть составлен из выходцев из российских оркестров.

Шафаревич, в отличие от Солженицына, который тоже совсем недавно издал книгу на сходную тему, — учёный, учёный очень крупный, и как учёный он тщательно проверяет свои данные, фильтрует их и в «кухню» запускает далеко не всё, что знает. В этом смысле очень любопытна его критика одной из последних статей В. В. Кожинова, в которой тот пользуется даже собственными, весьма фантастическими, догадками.

Шафаревич пишет о том, как на места вытесненных дворян и других образованных классов из местечек и сельских районов перемещалось еврейство, он ссылается при этом на знаменитую книгу Ю. Ларина (Лурье). Фамилия знакома еще и по очень молодой жене Бухарина Лариной, которая в самом начале перестройки издала свои мемуары. В её книге говорится, что до революции в маленьких городах и местечках России жило 2200 тысяч евреев, а сейчас (т. е. в 1926 г.) их там осталось только 800 тысяч. Жилищное строительство в 26-м году не велось, значит: столичную жилплощадь занимали эти переселенцы. Вспоминается Булгаков с его квартирным вопросом. Еще один вывод Шафаревича: еврейская талантливость выражается в их социальной роли.

Прочел я вечерком эту главу и тут же решил, что всех бедолаг-студентов независимо от того, русские они или евреи — а, пожалуй, большинство из них всё же русские, — которых я весною исключил за неуспеваемость, я опять приму в институт на месяц, дам последний шанс получить образование. Ни тетушка, ни мамаша их ведь не водили в музыкальные школы, не снабжали их репетиторами…

Во время праздника Дня города — это значит или сегодня, или вчера — у нас на Университете, возле метро, убили двадцатилетнего парня. Это молодежь возвращалась с каких-то гуляний, с площадки возле Университета, и около метро встретились две группы: скинхеды и байкеры. Надо сказать, что байкеры (их еще называют рокерами), мотоциклисты, — приверженцы евро-американской культуры: тяжелые мотоциклы, привычные шлягеры, ровные дороги, культ брутальности… На этот раз байкеров было много больше, человек 60–70. Скинхедов, как показало телевидение, человек 20. И вот с криками в защиту своей, так любимой ими, американской культуры, одетые в кожаную броню байкеры накинулись на скинхедов. Скинхеды — это всегда бритоголовые мальчишки, это совсем другой социальный уровень, когда нельзя купить дорогого мотоцикла, который подчас стоит дороже машины. Возникла потасовка, драка, убили пацана… Собственно, драка в России — вещь привычная, но здесь в глаза бросается не только разница социальных этажей, но и ясное отличие идеологий. Скинхеды-то, конечно, все русские, их и называет пресса «националами». А почему «националы», если русский человек просто хочет назвать себя русским? Байкеры, наверное, тоже русские, но какого-то другого духовного замеса. И это, конечно, еще не гражданская война, но я уже ощущаю ее запах. Белые и красные, белые и черные. Здесь цвета не обозначают национальность, если обозначают цвет кожи, то только цвет кожаной куртки.

13 сентября, пятница. Не могу обойти несколько последних телевизионных новостей. Похитили вице-президента «Лукойла», прямо возле собственного подмосковного дома, пересадили в машину и куда-то увезли. «Лукойл», не надеясь на власть, обещает чуть ли не 30 миллионов рублей за какие-нибудь сведения о похитителях и своем коллеге. Все эти новости воспринимаются в народе неоднозначно. С одной стороны, человека жалко, с другой — все богатые для народа такие же воры и бандиты, как их похитители. Похищают, убивают, преследуют исключительно из-за денег. Из любви и ревности в наше время уже не убивают. Так вот, есть надежда, что те, которые убивают и которых убивают, переколотят друг друга.

Другая новость связана с чеченскими боевиками, находящимися в Панкисском ущелье, в Грузии. Ситуация известная, с одной стороны — грузинская недоброжелательность к России и боязнь бессильной власти Шеварднадзе чеченцев, с другой — стремление показать себя государством. Все говорят о войне, которая, конечно, не произойдёт. Путин сделал заявление о том, что Россия предпримет «адекватные меры». Я представлю себе: война с Грузией и, как в таких случаях положено, высылка и интернирование всех этнических грузин. Во время Второй мировой войны именно так поступили американцы по отношению ко всем этническим японцам, проживавшим в Америке. А что мы тогда будем делать с Кахи Бендукидзе?

15 сентября, воскресенье. Судят Э. Лимонова. Суд и причина суда ничтожны. Об этом очень хорошо и едко сказал в «Намедни» Парфенов. Нашли главного террориста и взрывника! Лимонов со своими ребятами готовился к вылазке в Казахстан: менять там режим. Показали четыре грязных автомата, которые, вроде бы по совету Лимонова, его ребята в Саратове купили. Показали маленькую Настю Лысогор, мою бывшую студентку, не забыв упомянуть, что разница между девочкой-панком и Лимоновым в 40 лет. Лимонов с какой-то нелепой и жалкой молодежной эспаньолкой.

В этот же день показали митинги антиглобалистов в Москве. Молодые люди, хорошие чистые лица, они хотят жить в обществе, где человек человеку друг и брат. Кто-то из ребят вспомнил о кодексе строителя коммунизма. Выступали ребята под красными знаменами с черными серпом и молотом, заключёнными в центре в круг. По масштабу этого выступления всё это невероятно. Какие же силы зреют и возникают под корочкой внешнего искусственного благоденствия. Но эти выступления — не лучший фон для судилища над Лимоновым.

17 сентября, вторник. Я очень рад, что мне удалось передать мою рубрику в «Труде» B. C. Это справедливо и для газеты лучше, потому что я всё пишу с налета, часто только заглянув в телевизор, а В. С. его смотрит весь день, любит и знает. Но теперь она в больнице, и мне приходится делать «мнение» за нее.

Для «Труда»:

«После непрекращающихся терактов в Грозном, после похищения вице-президента „Лукойла“, знавшего военные секреты, после всех крушений самолетов и взрывов на базарах, скандалов с выборами, обвинений в воровстве и мздоимстве, по поводу которых, не уставая, гудит телевизор и газетная пресса, судят главного виновного — всемирно известного писателя Лимонова. Судят, как всем понятно, „за намерения“, за какие-то мальчишеские фантазии, за мальчишескую страсть к старому оружию, а по сути — за жёсткие и справедливые слова, которые он говорит в своих книгах о режиме. Почти то же самое говорил обо всей этой дурной ситуации в своих „Намедни“ Леонид Парфёнов. Он сказал также, что по этому поводу трусливо молчат наши писатели. Это же не измученный матом Сорокин! Но не молчат, естественно, коллеги Лимонова, молодые нацболы. В день оглашения обвинительного приговора их лидеру, которого несмелые власти судят подальше от Москвы, от прессы и общественности, в провинциальном Саратове, эта бесстрашная молодежь выстроила пикет на пустыре между Литературным институтом и Некрасовской библиотекой на Большой Бронной. Как раз напротив здания ГУИНа — Главного управления исправительных наказаний. В руках у молодежи были красные флаги с серпом и молотом и лозунг „Свободам полный кирдык!“ Что означает по огласовке тюркское слово „кирдык“, можно догадаться. Но это как бы мирный филологический отпор. Накануне с такими же флагами на Триумфальной площади было 600 человек такой же левой молодежи, 90 человек из них арестовали. И ничего эти ребята особенного не желают. Не хотят жизни при капитализме и уверяют, что, вопреки утверждению старших, „свобода“, „равенство“ и „братство“ — это хорошо, а „плохо“ — это повышение цен и чубайтизация всей страны. Молодёжь определенно не хочет идти вместе».

19 сентября, четверг. После вчерашнего давления сегодня первый раз в жизни себя поберег и на работу не пошел. Весь день читал, вернее, дочитал Шафаревича. Прекрасных и тщательно проверенных подробностей у него масса, но многое я если и не знаю, то чувствую, т. е. в выводах у меня нет ничего нового. Сделал довольно много пометок, и все потом разнесу по карточкам. Наибольшее впечатление на меня произвело одно простенькое рассуждение, когда Шафаревич начинает со стихов Гейне, а заканчивает разбором генезиса, который лежит в основании фашизма, стр. 208–209.

«Немцам внушалось, что они стадо ослов (перед этим Шафаревич приводит цитату из Гейне, где немец сравнивается с ослом. — С. Е.), опасное для соседей, так как по своей тупости способны растоптать нормальных людей. И это выплескивалось на талантливейший из западноевропейских народов, воинственный и сильный духом народ, гордый вплоть до самовозвеличивания. Ясно теперь, и без труда можно было предвидеть еще тогда, что эта линия поведения могла иметь лишь два исхода: либо немцам окончательно сломают хребет, либо их толкнут на отчаянную, безумную попытку сопротивления. Второй исход и реализовался, и это был, мне кажется, хотя и не единственный, но один из существенных факторов, породивших германский национал-социализм.

На эти чувства налагались непрерывные финансовые скандалы, опять с перевесом еврейских фамилий» (стр. 208).

Произвели также впечатление выписки, которые академик сделал из «художественно-документальных произведений», написанных еврейскими авторами после войны. Здесь преобладает удивительная, какая-то нечеловеческая мстительность. Это другой мир, другая психология и другое воспитание. Как это все не похоже на русскую, да и просто европейскую психологию. Шафаревич цитирует один из самиздатовских журналов, в котором публиковался перевод некого документального повествования:

«В одном из них за № 15 (июль — сентябрь 1977 г.) приведена часть перевода (начало в № 9–13) произведения М. Элниса „Закаленные яростью“. Там рассказывается о созданной в 1945 г. в Западной Европе еврейской организации ДИН, имевшей целью месть немцам за преступления против евреев. Организация имела своих людей в военной администрации всех оккупирующих держав, снабжавших ДИН информацией, подложными документами и военной формой. Первая акция была направлена против тайной организации немецких подростков, припрятавших в лесу оружие, собиравшихся по ночам в лесу со знаменем у костра. 140 подростков были перебиты автоматами и гранатами. „…За что? Об этом надо спрашивать кого-то другого“» (стр. 218).

Наконец, очень подробно и по-своему доказательно Шафаревич объяснил всё, что было связано с гибелью Еврейского антифашистского комитета. Я сам долго над всем этим размышлял, и та информация, которая все время шла в перестроечных средствах массовой информации, как-то не корреспондировалась с временем, которое я застал, и с тенденцией жизни. Здесь действительно было какое-то, как доказывает Шафаревич, противостояние почувствовавшего интернациональную силу ЕАК и государства. Но я повторяю вслед за автором:

«Власть, только что выигравшая страшную войну, чувствовала себя всесильной и не могла уступить. Но по всем ее действиям видно, с каким трудом (или страхом?) она шла на конфронтацию» (стр. 238).

Здесь все было по-другому, нежели раньше, при «обыкновенном» советском терроре. Шафаревич довольно развернуто всё это показывает, так же как показывает и «вину» этого ЕАК перед властью. Ребята стали играть по законам, по каким привыкла играть власть. И ещё новая мысль — власть как бы стеснялась или боялась бить по своим, потому что многие годы синонимом слову «еврей» было слово «коммунист». М. Алигер: «Мы много плачем, слишком много стонем, / Но наш народ, огонь прошедший, чист, / Недаром слово „жид“ всегда синоним / С святым, великим словом „коммунист“».

«Михоэлс, по-видимому, был убит агентами МГБ, причем официально его объявили жертвой транспортной аварии. Уже более 20 лет политическое устранение в СССР такой декорацией не обставлялось. Выяснилось, что Председателя Коминтерна Зиновьева или Председателя Совнаркома — наследника Ленина — Рыкова можно попросту расстрелять. А поступить так с актером Михоэлсом слишком опасно. Казалось бы, по поводу Михоэлса Сталин мог повторить свой вопрос: „А сколько дивизий у римского папы?“ Но в какой-то другой иерархии Михоэлс оказался опаснее и весомее Рыкова» (стр. 239).

Но хватит об этом, мне самому уже эта тема надоела. Если бы не телевизор…

Утром я, конечно, полез в почтовый ящик, достал «Труд», и, конечно, эта очень смелая редакция народной газеты не напечатала всей второй половины моего высказывания.

20 сентября, пятница. В Думе фракция «Вся Россия» вместе с СПС — Немцов и Хакамада — продавили мораторий на проведение общероссийских референдумов сроком на год и 4 месяца. Дело в том, что инициативная группа в Думе, состоящая из коммунистов, подготовила четыре вопроса к этому референдуму. То, что коммунисты собрали бы 2 миллиона голосов, необходимых для того, чтобы референдум состоялся, не вызывает сомнения. Вопросы довольно жёсткие. «Недра — собственность государства». А это 72 миллиарда долларов, уходящих сейчас в руки новых «собственников». «Зарплата при любой форме трудоустройства — не ниже прожиточного уровня». Кстати, здесь же Зюганов объявил и этот самый прожиточный уровень: в провинции 1800 рублей, в Москве — 4000. Кажется, здесь ещё и вопрос о земле, и что-то четвёртое.

Вечером по НТВ состоялась передача «Свобода слова». Зюганов, круглолицый Володин, представляющий «Единую Россию», Хакамада — Союз правых сил, Юшенков, представляющий либералов, которые на этот раз объединились, и довольно принципиально, с коммунистами. Референдум — это один из главнейших инструментов волеизъявления! В передаче принимал также участие и демократ первой волны Юрий Афанасьев. Мне кажется, что Юрия Афанасьева, придумавшего в свое время понятие «агрессивное большинство», пригласили в передачу для поддержки молодых, уже давно сделавших понятие парламентской демократии и сам парламентаризм средством наживы, а он взял и их не поддержал. Это совсем не означало, что он за коммунистов. Всё это надо было видеть, чтобы понять, как вёлся этот спор и к каким подтасовкам прибегали Хакамада и Володин. В конце передачи, как всегда, был выслушан «глас народа». На этот раз взяли молодых, и эти молодые практически единогласно закопали либералов. Если бы эту передачу посмотрело всё население России, она бы могла иметь революционное значение.

27 сентября, пятница. Вчера вышла «Литературка» с большой подборкой по поводу всё того же памятника Дзержинскому. Категоричней всех высказались Марк Розовский и Илья Глазунов. Последний справедливо заметил, что надо бы восстановить памятник Александру Третьему, стоявший у храма Христа Спасителя, и памятник Александру Второму в Кремле. Вспомнил Глазунов и о фонтане, стоявшем на площади. Я тоже помню этот фонтан, он теперь на Ленинском проспекте у здания Академии наук. Замыкает всю подборку мое выступление. Я его наговорил по телефону с ходу и, как всегда, слишком горячо.

«Вообще, ни одного памятника я никогда бы не снимал. Потом у человека, в зависимости от его убеждений, понимания истории, идеологии, всегда будет возможность показать сыну и сказать: „Вот стоит великий человек“ или „Вот стоит человек, на которого нужно плюнуть“. Это всегда поразительно действует, оживляет наш город.

Второе. Сейчас на фоне того удивительного разбоя и бандитизма, царящих в стране, напоминание о человеке, который что-то мог сделать, уже очень много значит. При виде Дзержинского власть задумается над тем, каким образом у неё хватают представителя крупнейшей нефтяной компании и спокойно увозят в неизвестном направлении. Думаю, Дзержинский навёл бы порядок в Москве в течение двух недель».

Кстати, об этом самом порядке. Появилось известие, что этого самого вице-президента «Лукойла» Сергея Кукуру освободили. Вроде бы он просто оказался перед воротами своего загородного, во Внукове, дома, возле которого его похитили. Перед этим «Лукойл» обещал 1 миллион долларов за какие-либо достоверные известия о своем вице-президенте. Также возникли сведения, что на телефон компании вышли похитители или те, кто себя таковыми называет, и попросили выкуп — три миллиона долларов и три миллиона евро. Тем не менее Кукура оказался у своих ворот безо всякого выкупа. Перед этим телевидение опять, наверное, наврало, что месячная зарплата Кукуры достигала одного или двух с лишним миллионов долларов и что личное состояние этого чиновника очень велико. По сведениям от похищенного, его держали в деревенском доме с мешком на голове. Кто же его похитил и кто освободил? Его ли собственные товарищи, или товарищи пришлые, или сами похитители?

В связи с этим Володя Харлов рассказал мне историю, которую поведала ему его клиентка. У нее похитили дорогую, просто драгоценную машину с различными наворотами и с очень высокой степенью защиты: много разных противоугонных устройств и чуть ли не космический пеленг. Дама вызвала милицию, составили протокол, целую неделю искали. Потом похитители позвонили ей по домашнему телефону и предложили ей выкупить машину. Дама, естественно, согласилась на выкуп. Каково же было её удивление, когда в виде «посредника» к ней явился всё тот же участковый уполномоченный, который ещё неделю назад старательно составлял протокол о хищении этой дорогой машины.

29 сентября, воскресенье. Вернулся довольно рано и бессмысленно провел время при телевизоре. Всё то же: выборы в Красноярске, русские националисты, пожар в подмосковных торфяниках, решение мэра восстановить памятник. И ещё: все сегодня взялись за русскую державную партию, во главе которой стоит Боря Миронов. По телевизору передали его речь на учредительном съезде, тем самым навербовав в партию новых сторонников. Основная мысль бывшего министра печати такова: везде засилье евреев. Он облёк её в такую словесную конструкцию: «я не буду говорить вам о засилье евреев…» Но в его конструкции прозвучало слово «жид». Это-то, как слово сакральное, и вызвало основной протест.

7 октября, понедельник. Получил огромное интервью (газета напечатала лишь первую часть), которое А. Проханов взял в Лондоне у Березовского, имеют значение, конечно, и те несколько фраз, в которых Проханов описывает дворец, где живет бывший член-корреспондент РАН, и остров. Тем не менее отношение Саши Проханова к интервьюируемому, которого он в своей газете много раз гнобил, самое почтительное. Это особое свойство русского писателя, как бы укрощающего свой воинствующий дух при запахе больших денег. Березовский в этом интервью предстаёт почти как некий праведник. Оно так и бывает, когда человек начинает оперировать чисто результативными понятиями. И хотя он один раз говорит, что в начале перестройки занимался тем бизнесом, который называется спекуляцией, — я думаю, что эта акция хорошо оплачивалась, — в его высказываниях виден некий поворот к компартии, в частности к Зюганову, который в наше время не самый главный враг, ведь он просит нечто социальное и нечто для всех необходимое. Главный враг теперь — это власть спецслужб, которые отстреливают всех. Насколько прав в этих своих высказываниях Березовский, не знаю. Спецслужбы в любом государстве имеют огромное значение, в разных государствах они работают в различных декорациях.

Страна сейчас отмечает с большой, но производящей видимость скромной, помпой пятидесятилетие со дня рождения президента. Телевизор не может утерпеть, чтобы не сделать различного рода намёки. Вчера рассказывал о жизненном пути Путина Млечин, из его рассказа стало ясно, что явление Владимира Путина на Олимпе внешне довольно случайно. Правда, божественные силы живут по своим законам — по телевидению в благодарном хоре показали и нового губернатора Красноярска Хлопонина. В деле Хлопонина, которого президент на один день назначил исполняющим обязанности губернатора, т. е. дал ему административный ресурс, в этом деле многое для меня неприемлемо. Мне кажется, что в эти дни пора отмечать день крушения всех демократических надежд России. Я отчетливо представляю, что в своё время с таких же маленьких, казалось бы, фактов началась узурпация и присвоение власти в сталинскую эпоху.

9 октября, среда. Утром взял «Литгазету». По почерку сразу определил Виктора Широкого, так виртуозно, только перелистав книгу, может писать лишь он.

«Сергей Есин. На рубеже веков. Дневник ректора. М.: ОЛМА — ПРЕСС, 2002. — 636 с: илл. — (Эпохи и судьбы)».

«Чуть ли не важнейшее книжное событие — наконец-то вышли „Дневники“ Сергея Есина, ранее напечатанные в периодике фрагментами, выборочно, многократно отрецензированные и цитируемые. Три года жизни известного писателя, драматурга, публициста, ректора Литинститута и — в немалой степени — Читателя, Гражданина являют некий „бульонный кубик“ Времени, концентрированно сообщая собеседнику-читателю правду об обществе и себе. Настоятельная потребность высказаться вызвала к жизни книгу, которая стала нравственным камертоном эпохи».

Вечером, под дождём, пошёл в Думу. Я определённо раб своего слова — обещал быть на «Парламентском часе», посвящённом теме семьи. Хотел было, чтобы наш шофер Паша подвёз меня, но Паша, оказывается, в силу того что я обещал ему поехать домой своим ходом, оказался уже зарезервированным родителями для перевозки картошки. О времена, о производственные нравы!

Улица Горького, как всегда, безмятежна и невероятно богата. Она уже отделилась от Москвы, от провинции, естественно — от нашего московского народа, она где-то парит… Тем не менее почему-то как своё личное достижение считаю почти до конца разобранное здание большого «Националя». Какое это счастье, что хоть раз был соблюден эстетический закон! И что же думали раньше, 30 лет тому назад, когда воздвигли это безобразие?

На самом «Парламентском часе» были поставлены совершенно безумные вопросы — о разводах, разводах «по-московски». В президиуме сидел некий депутат, у которого пять человек детей, и он очень гордится этим, да и все мы гордимся, — но мне всё время хотелось спросить о его заработках, о его дополнительных заработках, о том, кем он был при советской власти, и проч. и проч. Мне хотелось знать экономику его семьи. В президиуме сидел также Жириновский, который нёс всякие экстравагантности. Я наконец- то сделал его внутренний портрет: у него прекрасно работающая референтура, которая по каждому случаю снабжает его кучей сведений, и он, в соответствии с заказом, эти сведения выплёскивает. Перед началом ходил какой-то администратор и раздавал плакаты с надписью «ЛДПР» и дешёвые майки с той же надписью. Жириновский уверял, что семья и брак — пережитки, что все должны быть свободны, что 70 лет советской власти закабалили женщину; уверял также и в том, что 70 этих лет дали женщинам такие немыслимые права, с которыми они не справились, говорил, что молодые браки — только сексуальное начало, и проч. и проч. Я, пожалуй, единственный, кто конкретно говорил об экономической базе семьи, что всё остальное ложится на эту экономическую базу. Вспомнил также о том, что, когда Ульяновы после смерти отца переехали в Казань, мать первым делом купила «горелку Бауэра» — большую, дающую много света лампу, висящую над столом. За круглым столом хорошо делать уроки. Вот из такого «досуга» семьи и рождаются навыки.

Приводилась интересная статистика, что неудачные семьи возникают, как правило, у тех молодых людей, у которых собственная семья была разрушена, т. е. мать и отец были в разводе, или не было устоявшегося спокойного быта. Мне это показалось интересным. Жириновский связывает низкую рождаемость с уровнем культуры, что, конечно, имеет некоторое отношение к правде; он также говорил о том, что детей должно быть меньше, что мир не может прокормить всех, что даже пропаганда на Западе однополой любви — стремление как-то уйти от деторождения. В конце передачи ведущий почему-то поднял меня ещё раз, и тут, как иногда бывает, меня «понесло», здесь уже не было готовых тезисов. Я сказал: то, что мы обсуждаем — полная чушь, как можно ставить семью под сомнение, когда всем лучшим, что у нас есть, мы обязаны нашим семьям. Я возражал также против этого всеобщего стремления что-то сделать «по кусочкам», при помощи «кусочного» финансирования и «кусочного» законодательства: то прописать в законе, это прописать, там добавить, тут дать. Я сказал, что мне жаль наше правительство, потому что я отчётливо понимаю: ему негде взять. Если в стране 72 млрд долларов — так оценивается добыча естественных богатств — принадлежат двум десяткам человек и эти миллиарды настойчиво уходят за границу, где же здесь чего-то возьмешь?..

Пришел домой, съел пельмени, и опять Дума на экране телевидения. Там опытнейшие львицы Татьяна Толстая и Дуня Смирнова, тряся кудрями, догола, до нравственного позора раздевают вице-спикера Госдумы Любовь Константиновну Слиску. Телевидение охотно демонстрирует лишь хитрость и изворотливость нашего вице-спикера. Хороши были два эпизода, когда эта женщина рассказывала о своём отце-коммунисте и деде, председателе колхоза, и думала, что по-человечески все, и в том числе эти две культурные и элегантные дамы, поймут это двойственное её положение, и был ещё замечательный эпизод, когда к ней, только что избранной вице-спикером, по её словам, выстроилась целая очередь из разных мужиков на должность советников и помощников. Хорошо ещё вице-спикер поддакивала, когда рассказывали, как приходилось стоять в ГУМе за женскими сапогами. Все до редкости вульгарно и жалко, но как хочется поговорить по телевизору. Какова власть, каковы наши распорядители жизни…

10 октября, четверг. Во вчерашнем «Труде» на первой странице маленькая заметочка «Жизнь дорожает».

«Среднестатистический прожиточный минимум москвича вырос до 2642 рублей 63 копеек на одного человека.

Чтобы не умереть с голода, москвичу трудоспособного возраста требуется иметь не менее 2937 руб. 71 коп. в месяц, ребенку — 2576 руб. 22 коп., а пенсионеру — 1959 руб. 74 коп.».

Поездка на корабле. Из записной книжки. Всё на этот раз еще более необычно, но поймался я на фамилию «Касатонов». Это тот самый знаменитый начальник Черноморского флота, который в своё время противостоял Ельцину и всей московской демократической тусовке. Он пытался спасти флот, пытался спасти Крым, но отстоял лишь Севастополь.

Организатором всего мероприятия был президент Российского союза судовладельцев Романовский Михаил Александрович. Во время его доклада стало ясно — сколько и чего наш российский торговый флот потерял. Флота стало в пять раз меньше. Сейчас законы не позволяют развивать морской бизнес — за последнее время было построено 186 судов за границей, практически исчез пассажирский флот, единственное, что удалось сохранить и укоренить — учебные заведения. Трагедия в том, что одна тонна груза, переработанная в чужом порту, стоит 30 долларов. А своих причалов нет. Но это всё потом.

А сначала еще одно буржуазное чудо: всё заседание Клуба происходило на маленьком, точно таком, какие ходят по Москве-реке, пароходике. Но он точно такой лишь снаружи, внутри это что-то похожее на деревянную шкатулку, сделанную рукой мастера: резные стены, хрустальные люстры. В салоне внизу топится березовыми дровами настоящий камин. Во время второй половины заседания в верхнем салоне накормили так, как я давно не ел. С чувством некоего восторга попробовал даже икру, черную, расположенную не декоративно, по счету, на каком-нибудь вареном яичке, а в миске. Рядом с ней была и красная. А напитков не пью, да и все, практически, не пили. Об остальной еде не говорю, потому что она под стать закуске.

Возможно, какие-то данные о Касатонове, который произвёл на меня огромное впечатление, я приведу чуть ниже, но сейчас, чтобы не забыть, быстро рассказываю о Поливанове Владимире Павловиче. Здоровенный высокий мужик — председатель совета директоров консорциума «Золотой мост», доктор геолого-минералогических наук, и когда после первого перерыва мы входили в зал, где было попрохладнее, вдруг я краем уха услышал реплику о Госкомимуществе. Потом возник какой-то интересный эпизод, я прислушался и сразу понял, что это тот самый знаменитый Поливанов, который 70 дней управлял Госкомимуществом, которого потом сняли, потому что он не мог обслужить Ельцина, его семью, его камарилью. Сразу разговорились. Я сказал, что мы следим за его судьбой. Он сказал, что его, практически, сняли под нажимом американского посольства и экономического форума в Давосе, из США для этого прилетали даже специальные гонцы. Не помню деталей, но рассказывал об исчезновении чуть ли не сотен тонн золота при участии некоторых запятнавшихся приватизацией, про то, что некоторые американцы явно руководили операциями в Госкомимуществе и при этом каждый выбирал лакомые куски для приватизации и захвата. Это не мои мемуары, но просто ставлю веху для того, чтобы знали, где посмотреть и кого допросить. У этого человека удивительный кладезь подробностей. Разговор с Ельциным, перед его снятием, разговор с Чубайсом… Я упорно уговаривал его написать мемуары.

15 октября, вторник. Вечером ездил на Таганку, в театр «Народной драмы». Руководит театром Михаил Щепенко, который год или два назад получил премию мэрии Москвы за спектакль «Царь Федор». Это подчеркнуто русский национальный театр. Сегодня у них была премьера спектакля, сделанного по повести Ивана Шмелёва «На поле Куликовом». Спектакль неплохой, даже отличный, но наибольшее впечатление произвел на меня сам текст. За кулисами много икон и детей. Тьма икон в кабинете руководителя. Пока взрослые на сцене, малышня крутится в гримуборной.

17 октября, четверг. Ездил по кольцу в метро и дочитывал роман Вениамина Додина. Не без большой неприязни к своим соотечественникам написан этот роман. Одна из главных его мыслей — это вина, в первую очередь, евреев во всех несчастных коллизиях последнего века. В частности, он цитирует некоего еврейского публициста Хуго Бергмана. Даже не знаю, придуманная ли эта фамилия, и тогда это скорее наблюдение самого Вениамина Додина, или всё же цитата подлинная. Она мне интересна тем, что ситуация очень напоминает нашу сегодняшнюю. Ситуация евреев и немцев в первой половине XX века в Германии.

«Не будучи составной частью германской культуры, мы — евреи — просто-напросто присвоили себе результаты немецкого культурного прогресса. Потому наиболее активными антисемитами у нас в Германии становятся не только и не столько оголтелые фанатики-расисты, но и серьезные, добропорядочные немцы, прежде хорошо относившиеся к евреям. Они — люди консервативные — чтят свое прошлое. И противятся тому, чтобы евреи присвоили себе плоды этого прогресса. Все это „лишает сна“ не одних немцев-юдофобов, но даже многих образованных евреев — участников „культурного штурма…“»

Дальше я продолжу цитировать роман, в частности тот же абзац, где помещено предыдущее высказывание.

«…Позднее сионист Морис Гольдштейн еще раз напоминает своим соплеменникам, что стремительно нарастающие темпы захвата ими контроля над культурной жизнью Берлина и самой Германии — над прессой, театром, музыкальным миром немцев — означают, по существу, самозванную узурпацию контроля над духовной жизнью нации, которая никогда на это не давала евреям мандата. „Естественно, — пишет Гольдштейн, — такая ситуация для нас смертельно опасна. Ведь литература и искусство великого народа — неотъемлемая часть и сокровеннейшее выражение чувства родины, нации и трепетно чтимых исторических традиций! Святыня! И однажды он приступит к ее защите“».

18 октября, пятница. В Москве на Новом Арбате выстрелом из пистолета убили губернатора Магаданской области Валентина Цветкова. Заказное убийство. Кажется, он боролся с незаконной продажей золота и рыбы. И если бы это было случайное убийство! Такое ощущение, что, если бы этих постоянных убийств не было, телевидению не о чем было и говорить. Фоном этого убийства может послужить только что изданная в ОЛМА-ПРЕСС книга генерального прокурора Устинова. До губернаторов достали, надо ожидать движение выше.

21 октября, понедельник. Во вчерашнем взрыве около «Макдоналдса» нашли вроде бы чеченский след. Это, видимо с телевизора, рассказал Володя Харлов, с которым мы последнее время часто видимся из-за магазина. Оказывается, директор всей сети «Макдоналдс» в Москве — некий г-н Хасбулатов, не знаю, родственник ли он нашего бывшего спикера или нет. Будто бы чеченцы сочли, что г-н X. плохо помогает своей диаспоре и братьям-мусульманам, и так поставили машину со взрывчаткой, чтобы, дескать, никого не убить, людей не тронуть, а только попугать. Как бы то ни было, но всё это заставляет задуматься над национальным вопросом в России. Путин, когда был в нашем институте, говорил об огромных деньгах, которые ежемесячно уходят в Азербайджан. Совсем недавно говорили об огромных деньгах, которые уходят из Москвы в Грузию. Практически, на эти деньги и живет Тбилиси. Останутся ли ещё деньги нам, русским? И чем, в конечном итоге, будем руководить мы, или нами всегда будут руководить Сталин, Каганович, Микоян, Берия, Алиев или Дымшиц?

23 октября, среда. К половине четвёртого поехал на традиционную встречу с Лужковым. В основном это театр, знаменитые актеры и та творческая интеллигенция, которая представляет лицедейство; я, еще несколько человек из области музыки — это, скорее, необходимый довесок, также это как бы дань нашей осведомлённости как членов комиссии по премиям Москвы.

Мэр каждый раз удивляет, потому что почти всегда готово новое здание, на этот раз это вновь построенный филиал Большого театра. Здание расположено рядом с бывшим Центральным Детским театром, т. е. рядом с бывшей частной оперой Мамонтова. Чего это я вспомнил царское время? Да, время действительно меняется, и сразу понимаешь, что такие дома, такие интерьеры строили только тогда, в советское время еще экономили на бесплатном жилищном строительстве. Фантастическое здание, с огромными массивами красного гранита на входе, чудесными большими вестибюлями и фойе. Сам зал не очень большой, и, конечно, перенести сюда все спектакли Большого театра, когда его закроют на реставрацию, будет невозможно. Это лишь знаковый роскошный театр, и сам его недемократический интерьер диктует и будущую цену билетов, и будущую публику. Прощай, галерка, крики «Браво!» с последнего, пятого, яруса и бросание к ногам Плисецкой или Павловой огромных букетов… В этом зале нужны жемчуга. Сел и стал озираться. Совершенно замечательный потолок. Мне сначала показалось, что это — целиком Л. Бакст, тем более что только что Олег Кривцун подарил мне глянцевый журнал со своей статьей о нарциссизме, где есть роскошные репродукции Бакста. Костюмы Нижинского, костюмы Корсавиной — мне показалось, что всё это я увидел на потолке. Но, приглядевшись, обнаружил над порталом большую, хорошо видимую надпись — «З. Церетели». Дополнительный осмотр показал, что это скорее мотивы, но мотивы не только Бакста, а и смелое расположение фигур, как у М. Шагала на куполе «Гранд Опера».

В фойе куча знакомых, половину узнаю, половину нет.

Внизу встретил также Валеру Беляковича, Сережу Яшина с его грандиозной женой Кочелаевой, мелькнула чрезвычайно активная Вера Максимова; в качестве собственного эксперимента поговорил с Ширвиндтом, напомнив наши отношения вокруг «Имитатора». Я сказал, что у меня есть текст для его спектакля «Монолог», и имел в виду свой огромный текст о еде. Ширвиндт сразу спросил: а есть ли там смешное? Да, есть, есть, — наобум ответил я. Необходимо отметить, что Ширвиндт был немыслимо надменен.

Инна Люциановна всласть общалась со своей подружкой Максаковой, потом с некоторыми другими актёрками, со всеми перецеловалась, я её представлял своим знакомым. Потом она сказала мне, что сядет с кем-то из великих актеров или режиссеров, чтобы попасть в луч телевизионной камеры. Так и получилось — она села вместе с Любимовым, как раз у меня за спиной, и попала благополучно в камеру, сам ночью видел. Любимов во время докладов и выступлений отпускал ядовитые реплики, всё ему «западло». Потом, во время выступления Хазанова, Виталий Вульф с места его поправил относительно должности Поликарпова, а я довольно громко сказал, что Хазанов перепутал Поликарпова с Поскребышевым, секретарем Сталина. Юрий Петрович, как опытный актер, умеющий работать с суфлером, сразу всё это озвучил на целый зал… Как я люблю безобразие!

Теперь иду по своей записной книжке, где у меня помечены и выступления, и собственные ремарки. «Салатового цвета зал, прекрасные кресла, салатный занавес, весь в каких-то цветочках с красными сердечками. Пригляделся поближе — оказалось, это всё гербы, похожие и на цыплят табака, и на каких-то насекомых (хотел выразиться поярче, ассоциация относительно насекомых имеется, но не буду обижать наш национальный символ)».

Вторым выступал совершенно белый, седой Табаков. У него было несколько тезисов, один из них — об аренде театральных залов для антреприз. Здесь мне всё понятно. Как директор театра он хотел бы сдавать МХАТ для спектаклей других коллективов, сдавать дорого, а сам, как антрепренер и владелец антрепризы, получать зал дёшево. Он говорил и о билетах в театр, об их стоимости, о фантастическом разносе стоимости билетов, и это также понятно — огромные цены на билеты во МХАТ на Камергерском, конечно, резко контрастируют с ценами билетов во МХАТ на Тверском и в другие театры. Табаков говорил также о государственных и московских дотациях, предлагая увеличивать эти дотации тем театрам, которые на эти дотации заработали больше других. Я здесь тоже понимаю Олега Павловича — богатые люди с удовольствием пойдут на шоу с Вертинской, которое предлагает наш Максим Курочкин. Кстати, пьесу смотрела Инна и рассказала мне, что пьеса дурная, переплавка «Пигмалиона», а Вертинская, 15 лет не бывшая на сцене, практически потеряла профессию. Речь Табакова была, конечно, умна и содержательна, но над всем витали его поразительные менеджерские интересы. Талантливый человек талантлив во всем, — не уставая, повторяю я. Еще один момент, который осветил Табаков: «Все хотят ставить разово, а руководить не хотят. Только ответственность за других помогает сформироваться тебе».

Пропускаю Гурвича, главу московских театральных директоров, очень толкового. Говорил о налогах, о казначействе. Причины всех этих разговоров мне совершенно ясны и очевидны. Но толково. Дальше пропускаю Светлану Врагову, потому что, боюсь, она повторяется и в своих признаниях в любви к отечеству, к мэру, и в своём стремлении без очереди достроить свой театр. Как всегда, очень толково говорил умница Швыдкой. Когда он вышел, откуда-то сзади долетело что-то «про шоумэна», но потом зал попритих. Его логика безукоризненна: или свобода или капитализм, или коммерция или творчество. В частности, он сказал о том, что легко гастролирующие актеры, работающие в государственных театрах — которые, конечно, дают им и статус, и постоянный заработок, небольшой, и социальную защищенность, — эти актеры просто ненавидят себя, когда видят свою фамилию в списке распределения ролей. Он выдал просто потрясающую цифру — сумму отката в кино денег, которые дают спонсоры и прочие деньгодатели; отмывают денежки, из которых до 82 % директора вынуждены отдавать обратно этим «милостивцам». А я-то за реконструкцию института отказался отдать 20 %! Правда, я не бухгалтер, не директор, не специалист, который бы деньги тут же сначала прокрутил, а потом отдал, и потом я люблю спать спокойно.

Очень ловко говорил Хазанов. Здесь досталось и Олегу Павловичу, и многим другим. Пропускаю выступление мэра. Хотелось бы лишь отметить, что для Юрия Михайловича искусство, конечно, таинство, к которому он стремится и которое не может разгадать. Отсюда такая удивительная вежливость и внимательность по отношению к «творцам». Он говорил, что Москва готова отказаться от своей региональной части налога на прибыль. Сказал и о том, что в гостинице Центра Мейерхольда сорок процентов акций у Москвы, и он готов на эти сорок процентов предоставить общежитие молодым актерам и театральщикам. Это всё занятно, потому что гостиница, расположенная в центре, будет фантастически дорогой и даже ее себестоимость будет значительна. Как к этому отнесётся Валерий Фокин?

К сожалению, не было концерта. Но был фуршет. Всем, кого я встречал, я рассказывал о мемуарах Виталия Вульфа. В свою очередь, Виталий сказал мне, что его мемуары, которые я послал Дорониной, по его сведениям, она читала всю ночь.

Пришел домой, и тут оказалось самое страшное. В 9 часов вечера группа чеченских террористов захватила Дом культуры шарикоподшипникового завода, где шел первый русский мюзикл «Норд-ост».

Телевизор работал всю ночь, с экстренными сообщениями. На этом фоне забылся еще один московский скандал, который телевидение разыграло на час раньше — это депортация Немцова из Минска. По мнению минской разведки, он вёз с собой деньги и некоторые порочащие белорусский строй документы, да и вообще ехал для того, чтобы возбудить оппозицию. А власти взяли и просто его выслали. МИД, Селезнёв и официальная Москва cпpaвeдливo встали на его защиту, yвидeв в этом неуважение к государственному престижу России. Но мне кажется, что почти у всех выступавших по этому поводу чувствовалось некоторое удовлетворение. Заместитель Жириновского, Митрофанов, прямо сказал, что Немцова всегда тянет в какую-то грязь. Действительно, то он связался с чеченцами, то вылезает с какими-то дурацкими инициативами. На экране он был испуган и воодушевлен тем, что его отпустили. Эта его фраза: «После Минска начинаешь любить свою родину, своих гаишников, а также свою прокуратуру».

Захвативших здание чеченцев — от 30 до 50. Среди них есть женщины, все с автоматами. Тут я почему-то вспомнил невинную жертву полковника Буданова Эльзу Кунгаеву. Но это моё извращённое сознание… Выступивший ночью Шаманов очень точно сказал, что всё это — следствие различных интеллигентских разговоров всех этих Лукиных и, от себя добавлю, прочих Сергеев Адамовичей. Меня охватывает ужас за огромный зал, набитый людьми, которые проводят время под дулами автоматов. Пришли развлечься на дорогой спектакль, где ежедневно на сцене садится самолет, а теперь неизвестно, что будет с их жизнью. Я уже не говорю о том, что туда могли бы ходить ребята с рабочих окраин, интересно бы узнать, почём на этот мюзикл билеты… Страшно жить.

24 октября, четверг. Сразу, как проснулся, сунулся в телевизор: положение всё то же. Обуял ужас за находящихся в зале людей. На пороге жизни и смерти. Телевидение весь день говорит только об этом. Правда, в любой ситуации не забывает о рекламе, прерывая для этих целей передачу, что бы ни случилось там, во дворце шарикоподшипникового завода. Иногда начинает казаться, что более удачной акции для себя телевидение и выдумать бы не смогло. На всех каналах у дворца работают лучшие силы, в студиях им аккомпанируют лучшие комментаторы.

Вечером у Шустера говорили о трагедии артисты. Всё было довольно нескромно. Мы ответим террористам тем, что будем продолжать, дескать, играть свои мюзиклы! Нескромной актрисуле хорошо ответил Хазанов, объяснив, что пока мы в студии рассуждаем, как все это ужасно, и заламываем руки, люди сидят и в любой момент ожидают смерти. Мы в студии говорим: ужасно, трагедия, но всех нас ожидают машины, и мы поедем курить, ужинать и принимать душ.

Трагедия на Каширском шоссе, когда взорвали дом, к моменту, когда о ней стало известно, уже закончилась. Здесь она всё время продолжается, в тот момент даже, когда я пишу эти строки. В студиях скрытые симпатизёры чеченцев, а вернее — недоброжелатели русских, говорят, что чеченцы с женщинами не воюют. А с кем они воевали в Буденновске? В здание входили парламентеры. Это наш Кобзон, который действительно имеет народное лицо. Он вывел несколько человек. У дворца культуры ещё собирались «представители чеченской диаспоры в Москве». Это мне кажется очень лживым и нелепым. Они всё равно все за своих!

По телику все умничают, говорят, как надо поступить, телеведущие дают советы. Только никто почему-то не вспоминает, где камеры наружного наблюдения, как террористы приехали в Москву, где были размещены, как добрались до дворца. Кстати, никто не вспоминает о том, что приехали эти 50 человек на нескольких, с тонированными стеклами, автомашинах. Тонированные стекла — стиль депутатов. А куда же ГАИ смотрело?

Несколько человек террористы выпустили, это кавказцы и мусульмане, пресса сказала, что грузины, я подумал — из чувства благодарности. Нескольким женщинам удалось бежать. В зале чуть ли не три десятка иностранцев. Что касается нападающих, то их вроде бы 50–25 мужчин и 25 женщин. Кстати, по двум нашим женщинам-беглянкам выстрелили из гранатомета. Это, наверное, чеченские женщины стреляли, которые с женщинами воюют.

А не козни ли всё это Березовского? Его, кстати, обвинили в мошенничестве и стали переписывать его имущество. После таких заходов правительство в любой цивилизованной стране, как минимум, уходит в отставку.

26 октября, суббота. Утром, как только, еще не вставая с постели, включил телевизор, узнал, что состоялся штурм. Это на фоне всех переговоров, посещения террористов журналисткой Политковской, Кобзоном, Алимхановым, Примаковым, несмотря на посещение оперативного штаба Матвиенко и Лужковым. Все дружно говорили, что будем сохранять человеческие жизни, будем вести переговоры до победного (для чеченцев) конца. Одно говорили совершенно честно: войска выводить нельзя, потому что это конфликт одной части населения с другой, и практический захват одной части населения, или захват власти одними тейпами в ущерб другим. Тем не менее молодец Путин ни у кого одалживаться не стал. Штурм, конечно, готовился с самого начала и прошел относительно успешно. Массу чеченцев перестреляли, но и своих заложников положили множество. Запустили газ и перестреляли всех чеченских женщин-камикадзе, которые находились в зале с взрывными устройствами на поясах. У всей страны будто отпустило.

Объяснение со страной возложили на заместителя министра внутренних дел Владимира Васильева, сделал он это точно и вразумительно. Как кто-то заметил, мы обнаружили, что у нас есть разведка, ОМОН и силовые структуры.

31 октября, среда. Самое тяжёлое в моём существовании — это так называемая «светская жизнь». Единственное её преимущество — можно решить что-то, выбрав нужного человека в толпе приглашённых гостей. Такую жизнь приятно вести, когда ты надеваешь хорошо отутюженный пиджак из рук горничной и начищенные ботинки (чтобы чистил их тоже кто-нибудь, специально для этого предназначенный) и, отдохнувший и свежий, едешь для того, чтобы, как принято говорить, пообщаться. Более уродливого слова я не знаю, меня возмущает, когда его употребляют министры, общественные деятели, деятели литературы и искусства.

И вот я «общался» с послом Ирландии г-ном Джеймсом Шарки.

Посол — крупный курчавый мужик с огромным опытом разговоров. Говорили о современной ирландской драматургии, о театре, театрах «Но» и «Кабуки». Посол когда-то работал в Японии; вспоминали Бэкета, Джойса… Ну, по большому счету, всё это вообще, кроме посла, знал по-настоящему только я. Поэтому, очень осторожно врубившись в разговор, я что-то там наговорил. Для меня были две интересные мысли, которые я вынес: мысль о мёртвых, которые соседствуют рядом с живыми, мысль не вполне христианская, но мне чрезвычайно близкая. Кстати, собрались мы как раз в день Хеллоуина. Мысль эта отражала некую борьбу христианского и кельтского начал. Я думаю, что знаменитые ирландские писатели — а их много, и мы их часто относим к английским писателям, — так вот эти ирландские писатели все-таки эту самую Англию и ее привычки описывали как-то по-другому, нежели англичане. Здесь было собственное видение и, полагаю, некоторый момент отталкивания. Под характером, под разумом, под образованием, под любовью к английской культуре у ирландца всегда есть какая-то мысль о своей, в общем-то давно порабощённой, родине. Может быть, я и не прав. Посол проговорил с нами два часа вместо положенного часа. Мы еще в гостиной выпили кофе.

Теперь ланч: что-то вроде между завтраком и обедом, в лёгком варианте.

Было четыре бокала: для воды, шампанского, белого вина и красного вина. Что касается меня, всё выпитое мною имело чисто символическое значение. Гвоздем ланча были блинчики-трубочки, в которые был заложен рыбный, из кеты или сёмги, фарш. Потом две горничные, похожие на тени, обнесли всех блюдом с мясом, картофельными шариками, молодой фасолью и морковкой, на каждого по два прозрачных ломтика, по два картофельного ореха и чуть-чуть овощей. Прелестный десерт — немного мороженого, какая-то скоблянка из фруктов, а также немного меду и, кажется, варенья. Для десерта были приготовлены разнообразные вилки. Посол взял одну, и все мы дружно последовали за ним.

9 ноября, суббота. Сегодня вовсе не собирался садиться за компьютер, не вдохновили меня даже вчерашние посиделки деятелей культуры на канале «Культура». Вот тут и начинаешь жалеть, что нет ЦК КПСС и его идеологического отдела. Экран показывал — за исключением Мордюковой и Золотухина — почти сплошь лиц еврейской национальности. ЦК хоть смотрел за процентным соотношением, разбавляя привычную тусовку русскими лицами. Не вдохновила бы меня и передача Познера по поводу регистрации русской национально-державной партии. Здесь сидели Боря Миронов, Севастьянов — ребята боевые и говорили о засилии «жидов». Слово не вполне корректное, и здесь нечего ссылаться на опыт прошлого века русской литературы. Но каковы редакторы передачи, для подтверждения они пригласили не доктора, скажем, Скворцова, а доктора Крысина — знают, кто чем дышит. Познер все время пытался провести параллель между людьми, которые беспокоятся за угнетение русских, и фашизмом в Германии. Все это довольно коряво, и мне кажется, именно позиция Познера, с ее жесткой проеврейской идеологией, способна вызвать антисемитские настроения. Лучше бы все это и не начиналось.

2 декабря, понедельник. К четырем часам, с букетом роз, которые мне подарила бабушка Кати Поляковой, с премией в пять тысяч рублей в кармане и с томом моих «Дневников» (подарки), я отправился на Комсомольский, где в Большом зале состоялось чествование Станислава Куняева. Это всё было почти идеально организовано, хороший стол, напитки, и опять я должен был всё это терпеть перед своими очами. Как же всё это пахло! Народу было не менее ста человек, лица все знакомые, вплоть до губернатора Калужской области и приехавшего на это чествование Г. А. Зюганова. Он как раз очень интересно говорил. Рассказал байку об одном бизнесмене, сделавшем золотые часы с изображением крейсера «Аврора», их С. Ю. Куняеву и передарили, а байку продолжил: дескать, он, Зюганов, просил потом у этого предпринимателя денег, чтобы построить маленькую подводную лодку, которая могла бы войти в Москву-реку и стать со своими торпедами насупротив Кремля… О Куняеве все говорили хорошо и искренне. Мне немножко удалось поговорить с В. Г. Распутиным. Ушел сразу после выступления Нефедова, тот читал стихи, одно из них, первое, где он играет именами поэтов, было довольно замечательным, стих-метафора.

5 декабря, четверг. В ресторане «Ренессанс», на Олимпийском проспекте, в 19.00 состоялось оглашение «Букера». «Оглашение» — это почти моя описка, но какая хорошая, хотя в данном случае, может быть, и не совсем справедливая. «Букера» получил Олег Павлов. Еще при входе я встретил Володю Маканина, без прежней суровости, даже какого-то просветленного, и сразу догадался — Олег Павлов. «Ты что такой радостный, Володя?» — «Я доволен результатами выбора». Рядом с Володей стоял очень кислый Андрей Волос. Собственно, скорее по Волосу я понял, что «Любовь к отеческим гробам» не прошла и впереди Павлов. За столом я сидел вместе с Волосом и с, как всегда достаточно отчужденной для людей не своей стаи, Ириной Прохоровой. И вот Андрей, когда уже результат был объявлен, сообщил тайны жеребьевки: 4,5:1,5. Я сразу сказал: «Один голос за Мелихова был Тани Бек?» Так оно и оказалось. Я давно подметил, с возрастом именно в женщинах острее возникает национальный, поверх объективных барьеров, экстремизм. Я запомнил её интервью об интересе к жизни «полукровок» в России. Меня же интересует не русское происхождение, а русское национальное начало. В первую очередь это приоритет морали над правом, внутренней справедливости над правилами, духа над материей. Скорее всего, я сам — идеалист, верящий в классовую борьбу и социальную идею.

6 декабря, пятница. В десять часов должен начаться ежегодный Совет ректоров. Можно ехать и без портфеля, все равно какую-нибудь сумку или портфель дадут там. Сегодня «Вести» ошарашили: Путин, прилетевший ночью из Киргизии, будет присутствовать на Совете…

Первым начал Путин. Он стал очень талантливо, может быть, талантливее всех предыдущих, читать с листа, поднимая глаза и иногда что-то импровизируя. Человек он острый, и здесь можно было бы вспомнить Николая II, который на встрече, кажется, с казачьими старшинами, ещё молодым человеком, читал свою речь с написанного помощниками листка, заглядывая в собственную папаху, где бумага с этой речью притаилась… Путин говорил, естественно, о терроризме, а также о едином государственном экзамене, который не решит проблем сближения образования и науки. В частности, сказал о том, что скорость изменений в мире нарастает от поколения к поколению, что настало время, когда учиться надо всю жизнь. Назвал наше российское образование самой экономически ёмкой отраслью. Но это не всё. Самое любопытное — это реплики, которые, как бы споря, он произносил потом, после докладов Садовничего и Федорова.

В. А. Садовничий, который выступал после В. В., прочитал, как и всегда, прекрасный и мудрый доклад, его, наверное, напечатают. Практически, это был большой ликбез по состоянию дел в образовании, и в первую очередь не для ректоров, а для главы государства. И я кое-что из этого доклада записал себе в блокнот. «У нас 3200 вузов»… «вернуть образованию изначальный смысл». Садовничий говорил об огромных прорывах науки. Говорил он о невероятно мощных компьютерах, которых насчитываются единицы во всем мире, о сообщениях, принятых на основе квантовой связи, которые нельзя дешифровать. Есть в этом докладе и такие фразы: «Уже подготовили менеджеров больше, чем инженеров». «Ежегодно обновляются 5 процентов фундаментальных знаний». «О снижении уровня гуманитарных наук». Вместо целого ряда предметов придумали обществоведение. Как я здесь с В. А. согласен. О так называемой перегрузке наших учеников. Было проведено независимое исследование этой самой нагрузки: 1222 часа — в мире, 780 — у школьников в России. О странности и необоснованности так называемого рейтинга вузов.

Отдельно Садовничий выделил проблему единого экзамена (ЕЭ), он к этому экзамену относится, видимо, плохо. Абсолютизация ЕЭ. «Не получилось бы так, что сдавший ЕЭ не сможет учиться на первом курсе». Это стрела в сторону министра Филиппова, сидящего тут же, в президиуме. Достаточно остро говорил В. А. о некоем докладе, подготовленном профессором Ясиным, как бы уже подсчитавшим экономию, которую принесет ЕЭ бюджету. Более двухсот известных профессоров и учёных страны подписали письмо против введения единого экзамена. «У нас не знают, как включать электричество, но знают, как его отключать». Говорил В. А. о необходимости прозрачности системы аккредитации и рецензирования. Я для себя перевёл, что Садовничий говорил о взятках, лоббировании и проч. и проч. Это мы проходили. «В Москве 80 факультетов и институтов, где готовят юристов. У нас нет столько ученых, для того чтобы во всех этих местах прочитать лекции». Говорил о табели о рангах. Говорил о том, что фундаментальная наука — это не рыночное производство, астрономию, например, нельзя делить на рыночную и нерыночную. Привел эпизод с Фарадеем, который показывал в присутствии короля опыты, связанные с магнетизмом. Один из придворных спросил: зачем вы занимаетесь такой ерундой? Фарадей будто бы ответил: «Может быть, в будущем с этой „ерунды“ вы будете взимать налоги». Несколько позже, когда Садовничий закончил доклад, Путин по поводу Фарадея отшутился: «Мы в этом не виноваты!»

Отдельно, так же как и о едином экзамене, В. А. заговорил о Болонской декларации от 19 июня 1999 года. Практически, это разговор о бакалаврах и магистрах. Мы копируем европейскую высшую школу. «Почему нас заставляют уходить из того сектора, где мы наиболее успешны? Образование в США, связанное с иностранными студентами, приносит одиннадцать миллиардов долларов».

Когда Садовничий закончил, Путин неожиданно сразу же вмешался в его доклад — он, видимо, внимательно слушал и готовил свои тезисы. Он сказал, что будет делать всё, для того чтобы отменить налог на покупки из прибыли, постарается сделать так, чтобы в институтах и университете распоряжались своими финансами сами, говорил о приоритетности обучения студентов из СНГ. Привёл со своей стороны и другие примеры о том, что мы готовим специалистов, которые не востребованы. В Москве 50 % врачей не работают по специальности. 50 % студентов, закончивших сельскохозяйственные вузы, не идут в сельское хозяйство.

После этого выступал Жорес Алферов, без бумажки, ярко и свободно. Он говорил о фундаментальных науках, о том, что российская власть отчетливо сознавала, и в частности Петр I, необходимость развития фундаментальных наук. Петр стал академиком Парижской академии наук не за свою должность царя, а за научный доклад «География Каспийского моря», который он прочел в академии. Санкт-Петербургская академия при организации своей получила бюджет в 24 тыс. 712 рублей, это вдвое больше, чем в то время уже существовавшая Парижская академия. Об аспирантуре. Упал общий уровень, упала требовательность к знаниям. Хорошо говорил об экзамене по философии, который вроде бы собираются в аспирантуре отменить. Без знания философии не может быть специалиста. Говорил о школе и об учителе. Тут же его поддержал и Путин. В прошлом году учителям подняли зарплату в 1,9 раза. Вот только выплачивают ли?

Последний доклад, перед отъездом Путина, сделал Фёдоров, ректор Бауманского института. Он отметил, что среди негосударственных вузов почти нет таких, которые готовили бы инженеров, — мысль о том, что негосударственные вузы построены на болтовне. Он говорил об огромных закупках, необходимых вузам для научных занятий. Он и до него Садовничий говорили о необходимости придания вузам статуса научных учреждений. Путин тут же вмешался и сказал, что в будущем году на 50 % будет увеличен бюджет на приобретение оборудования и на 240 % — на приобретение книг. И тут же пошутил: конечно, возможно, что эти проценты начинаются с предыдущего нуля.

31 декабря, вторник. Новый год провели чудесно. На сон грядущий в третьем часу ночи я принялся читать сразу две книги: Г. Дуглас. «Шеф гестапо Генрих Мюллер. Дневники» (естественно, это приём, фальсификация) и Г. Курганов, Г. Мондри. «Розанов и евреи». И то и другое интересно, жизнь коротка, а книг много. Боже мой, я дожил до 2003 года! Слава и хвала Тебе.

Дневник современника

Александр Казинцев

Менеджер Дикого поля

(продолжение)

Часть II[1]

Киев сдали. На очереди Москва?

«Путин… потерпел, возможно, самое тяжёлое поражение за всё время его пребывания у власти — это потеря Украины».

«Зюддойче цайтунг»

«Помаранчевая» зима

На исходе недели Киев накрыла оттепель. Снег, искривший на всем тысячеверстном пути от Москвы, остался на левом берегу Днепра. Утром солнце еще журилось, мутнело в тумане над рекою, медно просверкивая в серой воде. Ближе к полудню развиднелось. Над высокими карнизами Крещатика, над приднепровскими кручами, над столетними липами Мариинского парка всколыхнулась голубизна. По асфальту, по блестящей брусчатке Печерска заструились мутные ручьи.

Весна, в декабре! Сумасшедшая погода. Лихорадочная, пьянящая — как всё в эти «помаранчевые» (помраченные?) дни.

Прямо на мостовой красивейшей улицы Европы поленница дров. За металлическими ограждениями дымят буржуйки, громоздятся палатки, бьются на ветру прапоры — жовто-блакитные, оранжевые, черно-красные (цвета Степана Бандеры). Лагерь «страйкуючих» на Крещатике. Место паломничества тележурналистов со всего света.

Над ограждениями плакаты: «Ивано-Франкiвськ! Ющенко — Так! Мафiи — Нi!», «Львiв», «Закарпаття — Так! Ющенко», «Тернопiль», «Луцьк». В чинный список «западенских», как их именуют здесь, городов нет-нет да и ворвётся название какого-нибудь захолустного сельца в незнаемой глухомани. Вроде некой Баритiвки, с комичной суетливостью спешащей заявить о себе:

Баритiвка тут!

Баритiвка так!

ЮЩЕНКО — ЯНУКОВИЧ

77,8: 17,5

Поодаль плакат: «KHEУ з НАРОДОМ». Попутчик расшифровывает аббревиатуру — Киевский экономический университет. Будущие менеджеры и биржевые маклеры вышли померзнуть вместе с пикетчиками.

Это не случайный выверт, не прихоть пресыщенных интеллектуалов. Столичная элита с начала «оранжевой революции» встала на сторону Ющенко. Над лагерем высится массивное здание в стиле сталинского барокко — Киевская городская рада. Мэр А. Омельченко открыл двери митингующим. На гранитных ступенях столпотворение — входят, выходят, обнимаются, разговаривают.

Внутри духота, запах дезинфекции, немытых тел, горячего кофе, который тут же, в холле, разливают по пластиковым стаканчикам. На полу гардеробных навалены спальники — митингующие отогреваются, сидят, лежат, лузгают семечки.

Чиновники в дорогих костюмах, задерживая дыхание и отчаянно маневрируя, чтобы не задеть грязные робы, взбегают на парадную лестницу, ведущую на верхние этажи, свободные от манифестантов.

«Странный симбиоз! Почему высшая бюрократия поддержала революцию?» — обращаюсь я к спутнику, известному украинскому экономисту («Будете писать, не называйте фамилию, — предупредил он. — Революции великодушны в начале и мстительны в конце»).

Мой провожатый тонко улыбается: «А вы слышали слово „грантоеды“?»

Оказывается, на Украине действует без малого тысяча международных организаций, благотворительных фондов, всяческих филиалов и отделений. Если точно — 999. Апокалипсическое число навыворот. Западные благотворители организуют выезды за рубеж — на семинары, выставки, конгрессы. Выдают валютные гранты, что еще привлекательнее. И всю эту «феличиту» заглатывают «грантоеды». Столичные чиновники, депутаты, наиболее ловкие творческие интеллигенты. Провинциалов к грантам на пушечный выстрел не подпускают. Всё достается Киеву. Ну и висят они на валютном крючке — что из-за океана прикажут, то и сделают. «Видите, — ехидничает собеседник, — платочком нос зажимают, а выставить на улицу вонючих „революционеров“ не осмеливаются…».

— Так это расплата? — не без злорадства уточняю я.

— Можно сказать… Запад задолго до выборов заявил, что признает результат только в том случае, если победит Ющенко. Об этом 28 июля говорил бывший американский конгрессмен Джон Конлен. Заметьте, еще избирательная кампания не начиналась, а они уже кричали о «нарушениях».

— Но почему американцы так держатся за Ющенко? Разве Кучма не выполнял их указаний? Да и Янукович, похоже, готов на всё, чтобы получить власть.

— Ох уж эти москвичи! — вскидывается собеседник. — Надо почаще приезжать на Украину, чтобы быть в курсе дел. Конечно, Кучма и Янукович лояльны к Западу. Но одно дело — лояльность, другое — стопроцентная управляемость. Вы что, не знаете, что Ющенко в середине 90-х женили на «мисс Госдепартамент»?

Яростно (будто я за это в ответе) мне рассказывают популярную, как оказалось, здесь историю. Катя Чумаченко, гарная дивчина американского розлива, летит за океан в одном самолете с перспективным украинским политиком Витей Ющенко. Места — бывают же совпадения! — рядом. Сердца молодые, горячие. Словом, совет да любовь. «А теперь, — подытоживает экономист, — каждое свое заявление Виктор Андреевич согласовывает с послом Соединенных Штатов…».

… Да, со ступеней Киевской рады лагерь «страйкуючих» видится по-иному. Особенно если сравнить его с пикетами москвичей у Дома Советов осенью 93-го. У тех не было ничего — в дождь грелись у костерков, два раза в день получали по бутерброду с прозрачным кружком колбасы. Здесь с первого дня — палатки («натовские, американские», — уточняет провожатый), переносные печки, электрогенераторы. Всё в порядке и с правовым статусом. Митингующим нечего опасаться милицейского погрома: киевские суды официально признали право сторонников Ющенко на проведение акции.

По сути на них работает вся инфраструктура столицы. И деньги Запада. Депутат Верховной Рады академик П. Толочко, с которым мне удалось побеседовать в Киеве, утверждал, что оппозиция тратит на проведение митингов до 5 миллионов долларов в день[2].

Мои размышления прерывают крики. Могучая баба — погрузневшая с летами, но всё еще бойкая Солоха — наседает на вислоусого мужика. Он держит плакат «Донбасс — Мелитополь — Так!» «Да ты, я гляжу, подставной! — на южный манер гэкает баба. — Донбасс, говоришь, за Ющенко? А не знаешь, что у нас Мелитополя нет! В Запорожье твой Мелитополь…».

Донбасс — восточный фланг Украины. Галичина — западный. Не просто крайние точки на карте — геополитические противники. На Востоке Янукович получил 89 процентов голосов. Ющенко на Западе — 84,3…[3]

Донецких в лагере нет. Хотя их заманивают: «Нам Донецк — не враги, приходи на пироги!» Но над одним из боковых входов предупреждение: «Рабiв до раю не пускают». «Рабы» на языке «помаранчевых» — приверженцы Януковича.

Огромный плакат остерегает «москалей»: «Путин: Украина — не Россия. Лужков: Киев — не Москва. Смотрите, не обмочитесь». Прекрасная полиграфия! Явно отпечатано в типографии и наверняка не в одном экземпляре. А рядом рукописная цидуля: «Всю Европу и Вселенную возбудим…».

«Возбужденных» на Крещатике хватает. В Октябрьском дворце — одном из центров пикетчиков — работают бригады психиатров. Дают успокоительное, уговаривают уезжать тех, кому здоровье не позволяет ночевать в палатках. В газете «Сегодня» (ее продают тут же, на Крещатике) упомянуто несколько характерных случаев: «Из палаточного городка с огромным трудом отправили домой в Ивано-Франковскую область молодую женщину на 7-м месяце беременности… Был еще один чудак со Львовщины с опухшей рукой. Сломал он ее еще дома и здесь целую неделю таскал мешки, пока боль совсем не доконала» («Сегодня». 2.12.2004).

После таких сообщений не столь уж фантастическими кажутся предположения сторонников Януковича, что апельсины, которые раздают в лагере, накачаны наркотиками…

А вот и площадь, знаменитый майдан Незалежности. Помню, когда я впервые приехал в Киев, жил здесь в гостинице «Москва». То было на заре перестройки. Еще не существовало политических партий, и люди определяли взгляды друг друга, задавая вопрос: «Что вы выписываете — „Огонек“ или „Наш современник“?» Редакция «Современника» приехала по приглашению Союза писателей Украины. Когда московский поезд подошел к перрону, оказалось, что встречающие не рассчитали, и Иван Драч вместе с Борисом Олейником, с букетами наперевес, побежали за нашим вагоном…

Теперь они бы не встали рядом — так развела их политическая борьба. И, конечно, не побежали бы встречать «москалей». Да что там — с фасада гостиницы исчезло имя «кацапской» столицы. Теперь это «Готель „Україна“». Ниже под холмом помпезный монумент. Женская фигура, символизирующая Республику, обвита оранжевыми лентами. Они повисли на руках, стянули горло. Так приходившие набегом крымчаки уводили связанных полонянок.

При входе на площадь симпатичная активистка с оранжевым бантом вручает листовку «Життя Майдану». По сути это периодическое издание — вышло несколько номеров. Мелованная бумага, многоцветная печать. Даже в шутку невозможно предположить, что этакая глянцевая роскошь издается на деньги митингующих.

Мне достался выпуск от 2 декабря. Шапка под оранжевым девизом «Так!» гласит: «З 21 листопада МАЙДАН перестав буте площею у Киевi. МАЙДАН — ще мiсце СВОБОДИ i ПРАВДИ».

Врачи-психиатры утверждают, что обилие заглавных букв в тексте свидетельствует о нездоровой психике. Хотя в данном случае своеобразное оформление скорее всего характеризует не состояние издателей, а их намерения. Мобилизовать митингующих, еще раз встряхнуть их. «Время работает на нас!», «Победа будет за нами!» — взвинчивают настрой оранжевые заголовки.

На обороте — карта столичного центра. Условными значками обозначены лагерь и штабы «помаранчевых». Приехавшие на митинг не заблудятся в чужом городе. Повсюду им обеспечена поддержка. Великолепная организация!

На закуску «Юмор с Майдана». Анекдот дня почему-то на русском: «Киев, Майдан. Стоит мужик в пробке, вдруг стук в стекло. Опускает стекло, спрашивает, че надо.

„Понимаете, террористы захватили президента Януковича (так!), требуют выкуп 10 миллионов, иначе его обольют бензином и подожгут. Мы решили пройтись по машинам, собрать, кто сколько даст“.

„Ну я… литров пять…“»

Своеобразный юмор, заставляющий усомниться в хваленом миролюбии оппозиции…

На площади не так много народу. Я 15 лет хожу на митинги и научился на глаз определять количество демонстрантов. В этот полуденный час в пятницу 3 декабря здесь собралось не больше 20 тысяч. Готов признать, что к началу декабря протестная волна поутихла. Вполне возможно, на пике страстей сюда выходило больше народа. Но всё равно не миллион, как утверждают украинские, да и российские журналисты. Майдан не больше Манежной в Москве. А ее вместимость до перекройки — 500 тысяч.

В общем-то и это — людская громада. Но неугомонным журналистам всё мало! Всё-то им надо преувеличить, раздуть, довести до предела (а зачастую и до абсурда!)… Помятый мужчина протягивает мне газету «Товарищ». На первой странице заявление лидера соцпартии А. Мороза: «С о т н и т ы с я ч (здесь и далее — разрядка моя. — А. К.) граждан… вышли на улицы». И тут же подпись к фотографии с Майдана: «М и л л и о н ы людей… вышли на улицы».

Орган соцпартии публично поправляет своего председателя. Ну, разумеется, цифра с лишним нулем выглядит куда более внушительно! Механизм «возгонки» элементарен. А надо же — действует! По всему миру прошло: миллионы людей на улицах.

Зачитавшись, чуть не сталкиваюсь с немолодой, не по погоде одетой женщиной без оранжевой символики. Спрашиваю: «Вы что же, не сочувствуете митингующим?» Не удивилась, наверное, здесь привыкли к вопросам любопытствующих: «А я как раз ищу, где бы получить ленточку…».

— Так вы за Ющенко?

— Я за справедливость.

— А чем же Янукович погрешил против справедливости?

— Ну, знаете, две судимости…

Судимости премьера, пусть давние, «погашенные» — находка для оппозиции. На всех углах желтые прямоугольники: «Я проти Януковича. Biн бандит. Biн злодiй. Вiн мафiя».

— Он и сейчас обманывает, — твердит свое женщина.

— Как?

Почувствовав, что я не разделяю ее взглядов, она переходит на украинский. Это как разделительная черта; те, кто за Януковича, говорят по-русски, те, кто за Ющенко, на украинской мове. Но и без перевода понятно: с востока на запад отправляли поезда, чтобы проголосовать за премьера; директорам школ, председателям сельсоветов спускали разнарядки — голосовать за Януковича.

Успокоившись, снова переходит на русский. На вопрос, откуда она, отвечает: «Из-под Киева, бухгалтер». Спрашиваю, не боятся ли, что производство встанет. Говорит, что в Киеве предприятия не бастуют, рабочие ходят на Майдан после смены. «А вы?» — Теряется, бормочет что-то по-украински, быстро уходит.

Ирина Витальевна — так назвалась моя собеседница — единственная киевлянка, с которой мне удалось поговорить на площади. К кому бы ни обращался, все отвечают: «Из Львова», «С Галичины». Приезжие с Западной Украины в подавляющем большинстве.

По сути это — нашествие. Оккупация столицы. Мирная, даже веселая, замаскированная чуть ли не под экскурсию.

Никогда не видел ничего подобного! Люди с флагами небольшими группками ходят туда-сюда. В возрасте, какие-то потертые, наверное, мэнээсы из обанкротившихся, но всё еще чудом удерживающихся от полного краха НИИ. Или инженеры КБ остановившихся львовских заводов. Вербовщики оппозиции отыскали их, выдали подъемные, привезли в Киев, и они, ошалев от митингов, от столичной толчеи, от весенней капели, бродят с открытыми ртами, вертя головой по сторонам.

Это «народное гулянье» в окрестностях Майдана у торопливого наблюдателя может создать впечатление, будто весь Киев вышел на улицы. Однако стоит отъехать три станции метро от центра — и оранжевая символика исчезает с воротников и рукавов. Многомиллионный город живёт своей будничной жизнью.

Но вернёмся на Крещатик. Толпу выносит к приднепровским холмам. На одном из них громада Украинского Дома из стекла и бетона. Бывший музей Ленина превращен в главный штаб оппозиции. По всему фасаду муравьиное роение. Кажущиеся крошечными фигурки снуют во все стороны.

Справа — Печерск. Кварталы правительственных зданий, банков, роскошных магазинов, парков. Тянется в гору улица Грушевского — австро-венгерского профессора, масона, главы Верховной Рады недолговечной Украинской народной республики. С Майдана доносятся усиленные динамиками голоса: «Весна в наших душах. Час победы близок!».

Вообще звуковое оформление акции (или, говоря современным языком, нейролингвистическое программирование) обеспечено профессионально. Митингующие всё время в зоне вещания. На каждом шагу их сопровождают призывы лидеров или положенные на музыку текстовки. Вот одна из наиболее популярных (предельно элементарное содержание, на мой взгляд, не требует перевода):

Разом нас богато,

Нас не подолати!

Разом нас богато,

Нас не подолати!

Фальсифiкацiям — нi!

Махiнацiям — нi!

«Понятiям» — нi!

Нi — брехнi!

Ющенко — так!

Ющенко — так!

Це наш Президент — так! Так! Так![4]

Не успели стихнуть динамики, как нарастает поистине адский грохот. На откосе раздетые по пояс мужики яростно лупят по бочкам, выбивая из их пустого нутра нечто отдаленно похожее на дикарскую мелодию.

А напротив работают профи. Впрочем, отнюдь не в музыкальном жанре. Армейская униформа, четкий строй, здоровенные парни с нашивками СВУ перекрыли подъезд к последнему бастиону Януковича — зданию кабинета министров. Подхожу к командиру, любопытствую, что это за формирование. «Сини вiльноп Украпни», — отвечает он, цепко вглядываясь в меня. Такая синева во взоре, такая сталь в голосе, властность в развороте плеч, в гордой посадке головы… Ни дать ни взять полевой командир. А что, может, и чеченский: у них с украинской УНА-УНСО контакты аж с первой войны. Или просто выезжал пострелять в горы, понюхать пороху, набраться опыта. Как бы то ни было, чувствуется: этот не из мэнээсов… По утверждению киевских газет, костяк СВУ составляют отставные военные, бывшие работники спецслужб, спортсмены. Случись что — такие станут ударным ядром, разящим острием взбудораженных масс…

Выше по улице напряжение спадает. Там Рада, уже переметнувшаяся на сторону Ющенко. Бросившая, по знаку Кучмы, незадачливого донецкого кандидата на растерзание оппозиции.

И снова железные голоса: динамики выставлены на улицу, идет прямая трансляция парламентских прений. Время от времени толпа, теснящаяся по фасаду, скандирует: «Ю-щен-ко!», пронзительные сигналы дорогих авто рвут воздух на три такта. Но даже вороны не срываются с черных крон старого, еще царских времен, парка. Привыкли к крикам и суете. Да и митингующие кричат в полсилы.

Борьба за президентство, за судьбу Украины развертывается сегодня не здесь. Недаром от толпы, как от разогретой солнцем почерневшей льдины, откалываются группки с оранжевыми прапорами и устремляются в путаницу печерских переулков. Там, на улице Орлика, неподалеку от мрачной громады президентской администрации светлеет четырехэтажный особняк — изящная скорлупка в стиле модерн, столь характерном для Киева начала прошлого века. Желтый кирпич и ажурная лепка, окрашенная в нежно-сиреневый. В этом легкомысленном здании размещается Верховный суд.

А пусть бы и суд — ни в советское время, ни после третья власть не привлекала особого внимания. Натягивали опереточные мантии, шелестели страницами неисполняющихся законов. И вдруг прихоть истории, казуистика Рады и хитроумный маневр уходящего, но не собирающегося на покой президента на мгновение сделали это место средоточием украинской политики. 3 декабря Верховный суд должен был вынести решение по жалобе оппозиции, отказавшейся признать итоги второго тура выборов.

Пятачок перед Верховным судом запружен. Посреди толпы застыли несколько автомобилей. Багажники открыты — прения сторон транслируют по радио, люди жадно вслушиваются в уклончивые юридические формулы. Сиреневые львы тщетно скалят алебастровые пасти — толпа напирает, кажется, она сейчас раздавит эту изящную скорлупку и ошалевшие судьи вынуждены будут выносить вердикт на улице, в немыслимой толчее.

К вечеру скорлупка лопнула. Нет, стены устояли — не выдержали напора судьи. Они частично удовлетворили иск Ющенко, признав, что итоги второго тура были сфальсифицированы и масштабы фальсификации не позволяют установить имя настоящего победителя. Переголосование Верховный суд назначил на 26 декабря. Дорога к победе оппозиции была открыта.

Операция «Отравление»

Быстрое переголосование давало преимущество «помаранчевым». На это обратили внимание западные наблюдатели. «Короткий срок, в течение которого должны состояться повторные выборы, также играет на руку кандидату от оппозиции Виктору Ющенко — его сторонники не успеют растерять жаркого энтузиазма», — писала британская газета «Индепендент» (цит. по: BBCRussian.com).

Скорее всего Запад и подсказал украинцам «удобную» дату. Верховный суд вынес решение 3 декабря, но уже накануне один из международных посредников — Верховный представитель ЕС по вопросам внешней политики Х. Солана, выступая в Киеве, сказал: «…Примерно к Новому году в стране может быть проведено переголосование второго тура» («Независимая газета», 3.12.2004).

Фактор времени позволял оппозиции по максимуму использовать плоды колоссальной пиар-кампании, к этому времени набравшей полные обороты. К началу декабря киевские газеты превратились в рупоры «оранжевых» (исключение составляли разве что «Урядовий кур’ер» — орган кабинета министров и не слишком влиятельные издания сторонников славянского единства — «Наша держава», «Славянский вестник», «Русский мир»).

Телевизионщики, с их обостренным чутьем профессиональных лакеев, также поспешили перейти на сторону сильного. Причем начали, как это принято у «демократов», с изгнания инакомыслящих. Среди выставленных на улицу — без объявления причин — оказался работавший в Киеве российский тележурналист Дмитрий Киселев, чья новостная программа в 2003 году была признана лучшей на Украине («Независимая газета», 10.12.2004).

К слову, работникам телебачення полезно было бы поинтересоваться судьбой своих тбилисских коллег, перекинувшихся на сторону победившей «революции роз». Год спустя новая власть, воспользовавшись структурными преобразованиями на Первом канале, уволила большинство из них — две из трех тысяч сотрудников («Независимая газета», 3.12.2004)…

На Ющенко работал и авторитет лидеров «свободного мира», единогласно выступивших в его поддержку. Нелишними оказались и денежные вливания. Соединенные Штаты поспешили выделить на нужды демократии дополнительные 3 миллиона долларов.

В отличие от своего удачливого соперника Янукович остался без средств. Ему и в голову не приходило, что после подведения итогов второго тура борьба только начинается. О финансовых трудностях премьера мне рассказывали его сподвижники в Донецке, куда я отправился из Киева.

Но еще более скверным было то, что избирательная кампания бело-синих потеряла динамику. Руководитель их штаба С. Тигипко признался, что они вывели ее пик к 21 ноября, не просчитав варианта переголосования («Газета по-киевски», 1.12.2004). Тигипко поспешил дезертировать, и Януковичу пришлось начинать с нуля: набирать новых людей и создавать себе новый имидж. Понятно, что за три недели такие дела не делаются.

Сила инерции, ее сокрушительная мощь также обернулись против премьера. «Помаранчевые» находились на подъеме, и многие «избиратели решили плыть по течению», как выразилась французская газета «Фигаро» (цит. по: «Независимая газета», 28.12.2004).

В этих условиях реализовать 26 декабря полученное преимущество было делом техники. Впрочем, технические задачи не всегда самые простые.

На финише перед оппозицией встало две проблемы: удержать окружение Ющенко от публичной борьбы за министерские кресла и удержать людей, которые могли разойтись с Майдана. Дележку постов удалось перенести за кулисы, а вот решение второй задачи остроумно вынесли на публику, что называется, «в прямой эфир», заставив всю Украину, да и весь мир следить за работой манипуляторов.

К этому времени на Майдане функционировала отлаженная структура — с десятниками, сотниками и, говорят, даже тысяцкими. Все они работали за деньги и были готовы выполнить любой приказ. Но основу сотен и тысяч составляли добровольцы, люди, приехавшие по собственной воле (пусть и по «разнарядке» оппозиции). Многие из них были идеалистами, чьи надежды и устремления сокрушил «дикий» капитализм, который они (может быть, чересчур прямолинейно, но в сущности справедливо) отождествляли с правящим режимом. Майдан виделся им полем битвы добра со злом, мечты о нормальной жизни — с исковерканным бытом. Таким бесполезно было толковать о выгодах третьего тура. Они жаждали не переголосования, а торжества справедливости — здесь и сейчас!

Я говорю об этом так уверенно потому, что люди с подобным настроем охотно, иной раз не без истерической откровенности исповедовались как корреспондентам, так и просто желающим их выслушать. Достаточно было раскрыть любую киевскую газету, чтобы обнаружить дюжину прекраснодушных интервью. Да я и сам со многими беседовал. Они шли на контакт, но всякий раз болезненно сжимались, когда я задавал каверзный вопрос: а не боятся ли они, что вожди оппозиции, воспользовавшись их самоотверженностью, договорятся с властью у них за спиной?

Можно представить их чувства, когда они увидели, как Ющенко пожимает руку Кучме и Януковичу. Когда узнали, что оппозиция в Раде пошла на компромисс, «обменяв» часть президентских полномочий на контроль над Центризбиркомом.

Помимо мечтателей на площади стояли люди прямо противоположного склада — профессиональные разрушители вроде членов молодежной организации «Пора». Для них эпоха компромиссов означала конец сытой жизни, карьеры, внимания телевизионщиков. Они хотели остаться на Майдане, но требовали отказа от всяких контактов с властью. «Пора» призывает Виктора Ющенко лично обнародовать заявление о прекращении переговоров с государственными преступниками. «Врагам государства не должно быть места не только в органах государственной власти, но и в украинской политике» («Вечерние вести», 2.12.2004).

Весь этот разношерстный, амбициозный, наэлектризованный ожиданиями люд надо было удержать на площади и после того, как пребывание здесь лично для них утратило всякий смысл. Вот вам «техническая» задача. Думаю, читатели согласятся — простой ее не назовешь.

Тем интереснее — и поучительнее! — решение команды Ющенко. Оно интересно потому, что характеризует не только их подход к данной проблеме, но выдает определенную м а н е р у, позволяет понять, как, с какой степенью риска, с опорой на какие силы готовы действовать «помаранчевые». А поучительно потому, что в ближайшие годы именно люди Ющенко будут определять политику Киева — нашего крупнейшего европейского соседа. Полезно знать, чего можно от них ожидать.

Операция, которая подняла дух Майдана, остановила собравшихся уйти и привлекла множество новых сторонников, может быть названа неблагозвучным медицинским термином — «Отравление».

Да-да, то самое отравление лидера оппозиции — о нем писали газеты и рассказывали телекомпании всего мира. Элементарная п р о в о к а ц и я, которую, тем не менее, можно назвать к л а с с и к о й. Хотя бы потому, что она сделала Ющенко президентом. Разумеется, она была лишь последней в цепи. Но ведь известно, как много зависит от финального аккорда или фразы. В данном случае финал получился эффектным — и эффективным!

История «отравления» изложена многократно. И если я берусь комментировать ее, то лишь потому, что некоторые звенья в общедоступной версии оказались опущены. Между тем они-то и представляют интерес с точки зрения политтехнологий.

Начнем по порядку. 10 сентября Ющенко был госпитализирован в Вене с «острым заболеванием», как говорилось в докладе клиники «Рудольфинерхаус». По утверждению политика, он почувствовал себя плохо 6 сентября, после того как ночью ужинал с руководителем украинской госбезопасности (СБУ) Игорем Смешко и его заместителем Владимиром Сацюком.

Консилиум 11 специалистов поставил диагноз — «острый панкреатит» с множеством осложнений (NEWSru.com). Однако спустя 7 дней Николай Корпан — врач, лечивший Ющенко в венском госпитале, заявил, что в отношении кандидата оппозиции «могла быть предпринята попытка отравления» («Ле Темпс», 7.12.2004. Пер.: «Инопресса. ru»).

Ни журналисты французской газеты, ни другие обозреватели, писавшие о пребывании Ющенко в Вене, не обращают на фигуру Николая Корпана никакого внимания. Похоже, как врач он не особенно известен. В одном из интервью, которые он начал раздавать после сенсационного заявления, Корпан вспоминает работу в Киеве, из чего можно сделать вывод, что он украинский эмигрант.

Не считаю эту подробность ключевой. Слава Богу, прошли времена, когда слово «эмигрант» автоматически вызывало темные подозрения. И все-таки согласитесь, когда узнаешь, что лечащий врач Ющенко в Вене — украинский эмигрант, картина раскрывается несколько по-иному. Если бы и захотел, Корпан не мог быть с т о л ь ж е б е с п р и с т р а с т н ы м, как австрийский профессор. Если для австрияков Ющенко представлял лишь медицинский интерес, то для Корпана он был земляк, политическая звезда, оппозиционер, а возможно, и мученик за Украину.

Руководство «Рудольфинерхаус» не уполномочивало Корпана выступать от имени клиники. Однако сенсационный диагноз он представил на фирменном бланке. Вот что пишет по этому поводу «Ле Темпс», журналисты которой провели обстоятельное расследование: «Документ подписан профессором Николаем Корпаном, который арендует у этой клиники аппаратуру для своих собственных пациентов. Фактически это доклад одного только доктора Корпана, воспроизведенный методом фотокопирования на бланке „Рудольфинерхаус“, то есть фальшивка».

Оппозиция на Украине не преминула «фальшивкой» воспользоваться! Версию об «отравлении» на все лады повторяли руководители штаба Ющенко и сам потерпевший. Верховная Рада создала специальную комиссию по расследованию. Генеральная прокуратура возбудила уголовное дело.

Между тем 29 сентября клиника провела пресс-конференцию, чтобы положить конец кривотолкам. Снова процитирую «Ле Темпс», опубликовавшую официальное коммюнике: «Люди, не относящиеся к персоналу клиники „Рудольфинерхаус“ (имеется в виду, видимо, Николай Корпан. — „Ле Темпс“), сочли для себя позволительным представить прессе фальшивый медицинский диагноз».

На пресс-конференции главный врач клиники профессор Лотар Вике сообщил, что получает угрозы по телефону. Ему якобы советуют «не ставить публично под сомнение версию об отравлении». Дошло до того, что австрийская полиция вынуждена была взять на себя охрану Вике.

Упоминая о кампании, поднятой сторонниками Ющенко, французская газета пишет об «ухищрениях оппозиции», «стремлении поскорее представить как окончательный результат то, что считается всего лишь версией».

«Индепендент», посвятившая «отравлению» редакционную статью, и вовсе сравнивает версию оппозиции с «сюжетом из романа Ле Карре» (BBCRussian.com). Однако и английские, и французские журналисты пользуются этой историей, чтобы бросить тень на украинские власти и даже на… Кремль. «Эти подозрения (в отравлении. — А. К.) вызваны тесными отношениями украинской службы безопасности с российской, которая имеет большой опыт отравлений», — утверждает «Ле Темпс». «Фальшивка», как сама же газета охарактеризовала заключение Н. Корпана, оказалась более политически востребованной, чем официальный диагноз. Еще бы! Она позволяла заняться самыми фантастическими спекуляциями.

Как выяснилось, то было лишь начало! Шумиха не утихала до 26 декабря, когда нужда в ней отпала. Однако никто из писавших не обратил внимания на с т р а н н ы е о б с т о я т е л ь с т в а, связанные с этой историей.

Самое главное — что делал Ющенко в ночь с 5 на 6 сентября? Нет, я не забыл общеизвестное: встречался с руководством СБУ. Сам Ющенко рассказал об этом корреспонденту московских «Известий»: «В день отравления у меня было два ужина. Во время первого, дружеского, все ели из одной миски. Этот ужин закончился около 9 вечера. Второй, деловой, длился часов пять. Он закончился поздно ночью, а точнее — рано утром» («Известия», 28.12.2004).

Все-таки занятные люди журналисты! То лезут в душу, копаются в мельчайших подробностях, то будто немеют, не задавая самых естественных вопросов. Ну, то что корреспондент удержался от удивленного возгласа, услышав о странной манере будущего президента — есть из о д н о й м и с- к и с друзьями, можно объяснить деликатностью. Но как не полюбопытствовать: о чем оппозиционер Ющенко п я т ь ч а с о в толковал со слугами режима?

Пусть бы Виктор Андреевич повторил слова своего пресс-секретаря: просил «прекратить вмешиваться в политическую борьбу» (снова цитирую «Ле Темпс»). Я бы на месте известинца не поверил! Для хлесткой декларации («не вмешивайтесь!») достаточно секунды. И произносить ее удобнее с трибуны Рады, а не за пиршественным столом. То, что не вызвало изумления газетчика, заинтересовало членов парламентской комиссии. По словам их руководителя В. Сивковича, они «были удивлены тем обстоятельством, что встреча руководства СБУ происходила ночью в частном доме» (NEWSru.com).

Между прочим, глава госбезопасности Игорь Смешко считается человеком Ющенко (в отличие от генпрокурора — теперь уже бывшего — Г. Васильева, ориентировавшегося на Януковича). Пять часов ночной келейной беседы должны были быть посвящены интереснейшим вопросам… На месте известинца я бы полюбопытствовал: не является ли странное бездействие СБУ во время «оранжевой революции» (ведомство Смешко никак не реагировало на призывы Тимошенко и самого Ющенко к насильственному свержению власти, захват правительственных учреждений и отстранение от должности областных руководителей западных регионов) следствием тех полуночных бдений?

А если это так, то вся история предстает в совершенно новом свете. Говорить следует о с г о в о р е лидеров оппозиции с руководством спецслужб!

А как же «отравление»? В э т о м с ц е н а р и и ему нет места! В самом деле, трудно предположить, что глава СБУ договаривается с Ющенко (не без риска для себя — все-таки он «при исполнении») и одновременно подсыпает ему в «миску» яд. Показательно, Ющенко и не обвиняет гебиста. Он «великодушно» замечает в интервью: «Я не хочу в кого-то тыкать пальцем и говорить: — Этот человек виновен» («Известия», 28.12.2004).

Кстати, если бы Ющенко и отравили во время ночной беседы, симптомы болезни не могли проявиться на следующий день. Как поясняют эксперты, диоксин (яд, которым, по утверждению оппозиции, пытались убить ее лидера) «не относится к ядам немедленного действия, поэтому невозможно получить дозу диоксина, чтобы завтра возникло отравление» (NEWSru.com).

Версию «отравления» скорее всего использовали в качестве п р и- к р ы т и я тайных переговоров. Был ли Ющенко отравлен в другое время и другими людьми, или же изменения его лица вызваны какой-то болезнью — вопрос к медикам и криминалистам. Профанам тут обсуждать нечего. Но именно профанов со всего света и пригласили в «свидетели», раздув к р и м и н а л ь н о-м е д и ц и н с к и й аспект и спрятав в тень п о л и т т е х н о л о г и ч е с к и й. «Отравление» стало главным оружием оппозиции в борьбе за власть.

Стоило бы обратить внимание на организатора встречи. О нем практически никто не упоминает. Сели за стол — и точка. Будто это такая простая задача: обеспечить конфиденциальные переговоры лидера оппозиции с руководством госбезопасности.

Конечно, встречу готовили. И занимался этим Давид Жвания. Только в одной — и далеко не самой доступной — газете «Голос Донбасса» (8.10.2004) я обнаружил эту подробность. Да и донецкое издание никак не комментировало ее. А стоило бы. Жвания — личность колоритная!

На Украине он известен как олигарх и депутат от фракции «Наша Украина», которую возглавляет Ющенко. В Грузии — как владелец баскетбольного клуба «Маккаби — Бринкфорд» и родственник одного из лидеров «революции роз», нынешнего премьера Зураба Жвании. В России его имя часто упоминалось в марте 2004 года. В контексте специфическом.

Тогда, по просьбе своего друга Бориса Березовского, он «приютил» в Киеве Ивана Рыбкина («Голос Донбасса», 5.11.2004). Как все, наверное, помнят, кандидат в президенты России накануне выборов исчез из московской квартиры. Березовский, а вслед за ним и западные СМИ, заявили о том, что оппозиционный политик мог быть убит по приказу российских властей. Разразился скандал. И тут «пропавший» Рыбкин объявился в Киеве. Пo мнению большинства аналитиков, он решил покинуть убежище, заподозрив, что Березовский вместе со своими киевскими друзьями может и вправду ликвидировать его и представить этот случай как «расправу» Кремля с политическим оппонентом.

Параллели прослеживаются, не так ли? Впрочем, сколь бы соблазнительным ни было желание проследить их более подробно, воздержусь. Предмет моего исследования — п о л и т и ч е с к и е т е х н о- л о г и и. И хотя грань между ними и политическими преступлениями становится все тоньше, она пока еще различима.

Как бы то ни было, версия об «отравлении» отработала своё в первом туре и к декабрю позабылась. Как раз к тому времени, когда потребовался яркий мобилизационный повод, способный остановить ручейки разочарованных правдоискателей, растекающиеся с Майдана.

И тогда в е р с и ю р е а н и м и р о в а л и! Вопреки диагнозу венских светил и здравому смыслу. Ибо если через т р и д н я после предполагаемого «отравления» следов яда не нашли, то что же хотели обнаружить через т р и м е с я ц а? Но Ющенко знал, что искал. Ему нужен был диагноз не медицинский — п о л и т и ч е с к и й.

6 декабря — на третий день после решения Верховного суда о пере-голосовании — Ющенко снова появляется в «Рудольфинерхаусе» и сдает анализ крови.

И вновь полезным оказывается земляк! 7 декабря Корпан выдает долгожданное заключение. «Кандидата в президенты Украины от оппозиции действительно пытались отравить». Эту новость выстреливает лондонская «Таймс» (7.12.2004. Пер: «Инопресса. ru»).

Тоже по-своему любопытная деталь. Интервью с Корпаном публикует не венский «Курир», не «Ди Прессе» — в Австрии немало влиятельных изданий европейского уровня, — а британская газета. Еще со времен войны в Ираке я обратил внимание, что именно англичанам отводится роль застрельщиков глобальных политических кампаний. Все самые фантастические (но и впечатляющие!) новости запускали в оборот через британскую прессу. Точно так же кампания вокруг украинских выборов прокручивалась сначала в Лондоне, а затем по всему свету.

Профессионалы из «Рудольфинерхаус» не сдаются. 8 декабря директор клиники Михаэль Цимпфер не оставляет от сенсации Корпана камня на камне: «До сих пор никаких доказательств наличия яда не имеется». Директор настаивает: «Ничего не доказано». И даже пробует шутить: «Случай отравления без доказательств все равно, что случай убийства без покойника» (NEWSru.com).

Но политическая целесообразность диагноза отравления, видимо, слишком высока. Он нужен не только лидеру украинской оппозиции и его расторопному земляку. «Правильный» диагноз необходим всему совокупному Западу. Чтобы любой ценой протолкнуть своего не слишком разворотливого кандидата на президентский пост в крупнейшей восточноевропейской стране.

И доктор Цимпфер сдается! В конце концов он директор, ему отвечать за благополучие клиники. 10 декабря он подтверждает: «Ющенко отравили» и обещает на следующий день назвать яд. 11 декабря Цимпфер говорит об отравлении диоксином.

Однако яд — это еще не все, что требуется. По законам жанра, на сцене должны появиться злодеи-отравители. Профессор готов анонсировать их: уровень диоксина в крови Ющенко «в 1000 раз превышает норму», и это позволяет сделать вывод о «вмешательстве третьих лиц» (NEWSru.com).

В отличие от Цимпфера, главный врач «Рудольфинерхауса» профессор Лотар Вике не хозяйственник — медик. 11 декабря он подает в отставку (там же).

Об этом мало кто слышал — все заглушила пропагандистская трескотня. Ученые мужи включаются в азартную игру «Кто больше!» Голландский медик уверяет: диоксин в крови «в 6000 раз превышает норму». Будто бы науке известен в с е г о о д и н подобный случай.

Кажется, еще немного и Ющенко начнут демонстрировать в кунсткамерах и университетских клиниках. Но, конечно, кампания затевалась не для того. Два дня в престижнейшей телепрограмме Соединенных Штатов «Доброе утро, Америка» выступают соратники Ющенко. Депутат Рады О. Рыбчук обвиняет в «отравлении» «агентов КГБ». Западные информагентства, повторяя его слова, уточняют: «бывшие агенты» — тогда фраза обретает смысл. В самом деле, какой в 2004-м КГБ? Но Рыбчук говорил именно об «агентах КГБ», «специалистах из СССР», отсылая к реалиям пятнадцатилетней давности.

Расчет вдвойне точный: западный обыватель все свои страхи связывал с СССР и КГБ. Упоминание ключевых слов сразу же пробуждало подсознание и вызывало бурю эмоций. С другой стороны, более конкретные обвинения требовали доказательств, а никаких улик против реально действующих структур — будь то СБУ или ФСБ — у ющенковцев не было.

Да и зачем тыкать пальцем, когда искусно удерживаемая неопределенность позволяла замарать всех. И Кучму, и Януковича, и даже Путина. Рыбчук утверждал: ему не известно о причастности к покушению «лично Путина» (NEWSru.com), изящным маневром вовлекая имя российского президента в криминальный контекст.

Столь же неконкретен — и пафосен — сам виновник пропагандистской бури. Ющенко отказывается назвать заказчиков своего отравления, с показным смирением замечая: «Это очень деликатный вопрос, и не стоит ни на кого сейчас кидать тень» (NEWSru.com).

Трудно сказать, возникнет ли после инаугурации новая политическая целесообразность, которая побудит Виктора Андреевича преодолеть свою деликатность и прямо указать на «злодеев». Или же вопрос о «злоумышленниках» да и о самом «отравлении» тихо канет в Лету… Тем более что сторонники Ющенко еще не решили, какой версии следует придерживаться. Вариант с диоксином произвел желаемый эффект. Да вот беда. Обнаружилось, что в больших количествах диоксин вызывает «психическое расстройство» (NEWSru.com). Согласитесь, что политику, а тем более президенту, следует десять раз подумать, прежде чем тыкать себя в грудь: отравлен диоксином!

Вот и приходится приверженцу Ющенко Николаю Полищуку выдвигать параллельную версию: «Отравление было. Сегодня те изменения лица, которые есть, свидетельствуют о том, что было отравление диоксинами. Но все-таки отбрасывать бактериальное отравление нельзя» (NEWSru.com). Этот вариант пригодится, если оппоненты потребуют психиатрической экспертизы.

Главное, чтобы версия р а б о т а л а. Это и называется «политическая целесообразность».

И представьте себе — работает! Люди на Майдане стояли до последнего: не бросать же в беде пострадавшего за них человека! Избиратели проголосовали как надо — в славянском мире любят страдальцев. На то и делали ставку. «Подтверждение факта отравления укрепляет шансы Ющенко на победу и приведет на его сторону неопределившихся избирателей», — торжествовала перед 26 декабря английская «Санди таймс» («Инопресса. ru»). Ей вторила «Индепендент», уподобившая, как мы помним, историю с диоксинами сюжету из шпионских романов. Выразив вялую надежду на то, что «Прокуратура Украины и в самом деле попытается найти виновных», газета уверенно заключает: «Но многие избиратели на Украине уже сделали свой вывод — и эти выводы будут ясны после результатов очередного тура голосования 26 декабря» (NEWSru.com).

* * *

В заключение процитирую замминистра здравоохранения Украины Александра Орду: «Я хотел бы порекомендовать людям, которые брали анализы крови у Ющенко, поднять специальную литературу по этому вопросу… Наличие или отсутствие диоксина невозможно выявить по анализу крови. Чтобы выявить наличие диоксина в организме, нужно брать анализ жировой ткани, делать биопсию… Кроме того… чтобы диоксин подействовал на Ющенко так, как мы видим в настоящее время, он должен был дозированно применяться как минимум в течение 2–2,5 месяцев. Возможность подобное делать была только у людей из ближайшего окружения Ющенко» (NEWSru.com).

Много шума из н и ч е г о. Буквально. Но самое интересное даже не это — н и о д и н медик, н и о д и н журналист — охотник за сенсациями не обратил внимание на о ч е в и д н о е. Да и профессор Лотар Вике ушел молча. Не желая принимать участие в фарсе, но и не рискуя сказать п р а в д у.

Любопытная характеристика «демократического» общества на Востоке и на Западе Европы. В первую очередь на Западе (кому больше дано, с того больше спросится!). Ну и конечно, выразительная характеристика того, как вершится история «вiльноп Украпны».

Русский спецназ, не стреляй в украинскую маму!

Провокация — как метод борьбы и прежде всего мобилизации общественного мнения — стала основой арсенала «оранжевых».

23 ноября по Киеву распространился слух о прибытии российского спецназа. Его сразу же подхватил Пятый канал телевидения, принадлежащий одному из сподвижников Ющенко — депутату и шоколадному королю Петру Порошенко. Два дня спустя Юлия Тимошенко, прорвавшаяся в администрацию президента, живописала: «Я не знаю, сколько там россиян, но уж точно больше 7–8 сотен, как сообщают СМИ. Они занимают все помещения, по крайней мере первого этажа здания администрации. Во двор администрации нельзя зайти — его тоже занимают бойцы спецподразделений. Они вооружены до зубов. И говорят, что получили приказ стрелять, как только более 50 человек бросятся на прорыв оцепления» («Независимая газета», 25.11.2004).

Сообщения о российском спецназе окончательно дискредитировали режим Кучмы — Януковича. Они апеллировали к подсознательным страхам «щирого украинца» перед «диктатом Москвы». Мобилизовывали киевлян на решительные действия.

Чтобы разжечь ненависть наверняка, Тимошенко уточняла: «Если украинские бойцы не могут, глядя в глаза, сказать, что выполнят приказ, то россияне спокойно говорят, что будут стрелять» (там же).

Так, представьте, и отчеканивают: «Будем стрелять!» Как злодеи в скверном детективе. Вся конспирация, переодевание в украинскую форму (сообщалось и об этом) — насмарку, лишь бы предоставить киевской пассионарии неотразимый аргумент против «москалей».

Впрочем, это сегодня, когда можно спокойно анализировать ситуацию, россказни Тимошенко выглядят нелепо. А какие страсти клокотали тогда на Майдане!

На свой лад историю со спецназом использовал другой лидер «помаран-чевых» — член парламентского комитета по вопросам обороны и государственной безопасности Григорий Омельченко: «Если они (россияне. — А. К.) не сдадутся, надо отдать приказ на их уничтожение, потому что они, подчеркиваю, сейчас являются оккупационными войсками» («Независимая газета», 25.11.2004).

Как эти господа хотели крови! Хотя бы виртуального, воображаемого противника.

Виртуального, ибо н и к т о из политиков и журналистов в глаза не видел русских бойцов! За исключением Ю. Тимошенко, конечно, — не зря ее именуют украинской Жанной Д'Арк, той, как известно, тоже являлись видения.

Киевские «Вечерние вести» представили наиболее развернутую информацию о «российском спецназе», со ссылкой на а н о н и м н ы е источники: «Первый самолет с российскими военными на борту запросил разрешение на транзитный пролет над Киевом 23 ноября в 1 час 32 минуты. Это был якобы военный транспортник Aн-26 с бортовым номером RA-26 410. Через два часа, в 03.17, над Киевом пролетел еще один самолет. На этот раз это был украинский Ил-76. Оба самолета приземлились на аэродроме „Гостомель“ вблизи города Ирпень. Местные специалисты утверждают, что ими были доставлены бойцы спецназа МВД РФ, которых разместили на находящейся в Ирпени базе отряда „Барс“ МВД Украины, переодели в форму украинской милиции и около 22 часов автобусами повезли в сторону Киева» («Вечерние вести», 1.12.2004).

Обратите внимание, как ловко — в пределах одного абзаца — корреспондент переходит от сдержанного сомнения («якобы военный транспортник») к абсолютной уверенности («местные специалисты утверждают»). Кстати, к а к и е «специалисты» — по обнаружению московских «шпиёнов» или по обслуживанию аэродромов?

Столь же показательно соединение д в у х сообщений — о российском самолете, запросившем разрешение на т р а н з и т, т. е. пролет над Украиной (скорее всего в Крым, где расположены базы российского Черноморского флота), и украинском «Иле», приземлившемся под Киевом. Между прочим, если российский самолет также сел в «Гостомеле», это должно было быть зафиксировано. Если же записи нет, почему газетчик объединяет н е с в я з а н н ы е между собой эпизоды? И почему пользуется свидетельствами анонимов, вместо того чтобы сесть в машину и наведаться в Ирпень?

Российские «Беркуты» так и не обнаружились. Будто они для того и прилетали, чтобы дать повод лидерам оппозиции накалить обстановку. После чего взмахнули крылышками и — порх! — растворились вдали…

Классическая провокация! А вот поди ж разоблачи… Хотя разоблачить можно, если придерживаться здравого смысла.

Рассмотрим ситуацию: несколько сотен (пусть тысячу) российских спецназовцев перебрасывают в Киев. Зачем? Защитить Кучму и Януковича? Усмирить Майдан? Реальна ли задача? Ведь на улицы украинской столицы вышли десятки тысяч человек. А по утверждению оппозиции — миллион.

Каким должно быть соотношение сил правопорядка и митингующих, чтобы взять ситуацию под контроль? Обратимся к мировой практике, благо, сейчас каждая крупная встреча в верхах сопровождается бурными выступлениями антиглобалистов. Во время саммита «большой восьмерки» в Генуе в 2001 году 20 тысяч полицейских противостояли 120 тысячам демонстрантов (NEWSru.com). Один блюститель порядка на шесть протестующих. Примерно таким же было соотношение при проведении конференции АТЭС в Сантьяго в ноябре 2004-го. Но даже и в этих условиях полиция с трудом сдерживала манифестантов. В Генуе карабинеры стреляли в толпу боевыми патронами. В Сантьяго ограничились водометами… Советские власти, железной рукой наводившие порядок, во время волнений в Алма-Ате 1986 года выставили 3642 милиционера против 5000 националистов («Независимая газета», 25.11.2004). Такое соотношение сил обеспечило быстрое подавление беспорядков.

А теперь — экстраполируем эти данные на ситуацию в Киеве. Чтобы отразить натиск толпы (вариант Генуи), России следовало бы ввести 16 тысяч спецназовцев — при 100 тысячах демонстрантов. И 160 тысяч — если их количество приближалось к миллиону. А для эффективной стабилизации режима (вариант Алма-Аты) — 66 тысяч на 100 тысяч протестующих и 666 тысяч на миллион. Нескольким сотням бойцов в такой ситуации делать нечего…

Или же украинские националисты, демонстрирующие презрение к «москалям», в глубине души преклоняются перед ними, представляя их в виде эпических героев, каждый из которых мог сразиться с тысячей. Как об этом повествует былина «Три поездки Ильи Муромца»:

Снимал тут старый со буйной головы да шеломчат колпак,

И он начал, старенький, тут шеломом помахивать:

Как в сторону махнет — так тут и улица,

Ай в другу отмахнет — дак переулочек….

Чтобы покончить с темой спецназа, отмечу выразительную параллель. В те же дни (20 ноября) тбилисский куратор «оранжевой революции» Михаил Саакашвили заявил, что на территории Грузии замечены «диверсионные группы», планирующие нападение на энергообъекты с целью «омрачить нам годовщину революции и Новый год». Приближенные президента тут же конкретизировали: «Подготовка диверсий осуществляется российскими военными» (NEWSru.com).

В данном случае нет нужды проводить сложные подсчеты. Чтобы обнаружить несостоятельность тбилисской выдумки, достаточно напомнить: грузинские энергосети уже второй год принадлежат РАО «ЕЭС». А как бы ни злились наши военные на Чубайса, не раз отключавшего им свет, портить р о с с и й с к о е имущество они бы не стали…

Как видим, киевские слухи не были спонтанными. Украинская оппозиция координировала свои заявления с грузинскими властями. А если учесть, что значительная часть сообщений в киевской прессе шла со ссылкой на московские издания, принадлежащие лондонскому изгнаннику Б. Березовскому, то можно утверждать, что самые громкие провокации (вспомним и «отравление» Ющенко) рождались в треугольнике Киев — Тбилиси — Лондон.

На этом фоне мелкая возня — слухи о предстоящем разгроме лагеря силами украинской армии, о подавлении мобильной связи на Майдане, об отравленном питье, которым чуть не сгубили нескольких митингующих, не заслуживают внимания.

Но об использовании детей для нагнетания обстановки умолчать невозможно. «Независимая газета» рассказывала о мальчике «лет семи», подошедшем к спецназовцам (разумеется, украинским) с плакатом, на котором «особенно трогательно выглядели слова: „Спасибо, что вы не стреляете в мою маму“» («Независимая газета», 29.11.2004). Показательно — душещипательная сцена разыгралась аккурат в тот момент, когда на площади появился корреспондент. Нетрудно сообразить, что плакатик смастерил не ребенок, а «трогательный» призыв был адресован отнюдь не спецназовцам, а куда более широкой — и заинтересованной! — аудитории.

Украинская «Сегодня» пела дифирамбы 11-летнему Богдану откуда-то из-под Киева: «В понедельник утром мальчик не пошел в школу, а поехал в столицу. Он пришел в палаточный городок организации „Пора“ и стал помогать. Два дня он носил послания, листовки с одного конца Киева на другой. Возвращаясь ночью из очередного похода, от усталости заснул в сугробе и чуть не умер от переохлаждения. Врачам удалось поставить Богдана на ноги, и тот снова пошел „на работу“» («Сегодня», 2.12.2004).

Без сомнения, история изрядно мистифицирована. Киевский транспорт в дни «оранжевой революции» работал бесперебойно, и н о с и т ь листовки с одного конца города на другой не было необходимости. Тем более что на оппозицию трудились все городские службы. Но дело не в том, о т ч е г о чуть не замерз 11-летний несмышленыш, а в том, что газета с т а в и л а е г о в п р и м е р. В ы т а л к и в а л а детей на площадь. Похоже, и не задумываясь — а ну как и вправду замерзнут…

Да мало ли какие напасти подстерегают ребенка в возбужденной толпе! Куда же вы его гоните? А гнали целенаправленно! Газета «День» (2.12.2004) опубликовала интервью с профессором Ольгой Сухомлинской (дочерью великого педагога) под заголовком «Рождение гражданина». Доктор психологии советовала проводить в школах диспуты на политические темы. Можно представить, во что бы они вылились…

Газета «Зеркало недели» (27.11.2004) в статье «Оранжевое поколение» приводила высказывания пяти-шестилетних малышей, которых родители привели на Майдан. На вопрос «Почему он за Ющенко» пятилетний Андрюша отвечал: «Потому что за него все люди» (к слову, какой коварный политтехнологический прием — за Януковича проголосовало 15 миллионов человек. Устами ребенка, «глаголящими истину», их походя исключали из числа «людей». Разумеется, малец и не задумывался над этим, но взрослые дяди в редакции не просто задумывались — специально подавали его слова как истину в последней инстанции).

Газетчики подчеркивали: «Дети ближе к природе, в них есть те чувства, которые у взрослых уже атрофированы. Они чувствуют людей». И тут же сообщали, что пятилетний карапуз, попав на выступление Ющенко, «просто влюбился в него».

Подвести итоги газета доверила психологу с типично «украинской» фамилией С. Ройз. «Нужно ли втягивать детей в политику — вопрос запоздалый… Ваш ребенок должен иметь право на свое решение, идти или не идти на Майдан — это его выбор».

А как же страшилки, которыми газеты пугали в з р о с л о е население, — танки, водометы да еще безжалостный «русский спецназ»? Что же — пятилеток под гусеницы боевых машин? Чтобы потом красноречиво живописать «преступления режима»?

Или же знали (ведь сами выдумывали), что «русского спецназа» нет и в помине, а танки на митингующих никто не пошлет.

Но холод, болезни (киевские газеты писали, что в лагере полно простуженных), психологические стрессы — эти опасности не были выдумкой. Какое же ледяное сердце, какой жестокий ум должен быть у тех, кто организовывал новый «крестовый поход» малолеток!

Экзит-пол вместо выборов

Вернемся к выборной эпопее. О фальсификации данных второго тура как о д о к а з а н н о м факте «оранжевые» заговорили на следующий день после выборов. Когда документы с мест в Киев еще не поступили. А Тимошенко призвала сторонников оппозиции приходить на Майдан и обустраивать лагерь за несколько дней до голосования («Независимая газета», 22.11.2004). Будто заранее знала, что фальсификации не только будут, но их удастся оперативно обнаружить. Можно подумать, у нее имелся «золотой ключик» к сейфам Избиркома…

Так оно и было! Причем технологии, использованные на Украине, способны открыть не только сейфы, но и двери любой столицы, на которую укажут финансовые и политические хозяева современного мира!

Сразу уточню — я не сомневаюсь в том, что нарушения (и достаточно масштабные) были и в первом, и во втором, и в третьем туре. Это и злоупотребления при голосовании на дому, и знаменитые «карусели», когда одни и те же люди, воспользовавшись открепительными талонами, голосовали по нескольку раз. Особо подчеркну: к подобным приемам прибегала и т а и д р у г а я сторона. Тех, кто полагает, будто мухлевали исключительно власти — а таких и среди российской публики немало, — я отсылаю к газете «Голос Донбасса» (12.11.2004), где перечислены у г о л о в н ы е дела по факту махинаций сторонников Ющенко.

Впрочем, далеко не все свидетельства представляются достоверными. Увы, прежде всего это относится к наиболее громким заявлениям оппозиции. С избирательных участков поступали ошеломляющие сведения: на западе Украины, где сильны симпатии к Ющенко, наблюдатели от команды бело-синих раздавали избирателям ручки с исчезающими чернилами; под Киевом в урны для бюллетеней наливали кислоту, уничтожающую бумаги.

Эти сигналы создавали ощущение т о т а л ь н о г о б е з з а к о н и я. Они во многом повлияли на оценку результатов второго тура как на Украине, так и за рубежом. К мелкому жульничеству те же американские избиратели привыкли. Уже в этом году конгрессмены предприняли демарш, отказываясь утверждать Дж. Буша на посту президента, ссылаясь на сомнительные махинации в Огайо. Но одно дело — мелочи, пусть и предосудительные, а другое — кислота в урнах и симпатические чернила. Этакие трюки пробуждают воображение, заставляя почтенного обывателя трепетать от негодования.

Однако спокойное изучение материалов побуждает усомниться, что подобные нарушения имели место. Повторю: речь не о нарушениях как таковых — о н а и б о л е е вопиющих.

Ознакомившись с сообщениями информагентств, я попытался выяснить, г д е к о н к р е т н о выдавали ручки для «тайнописи». Добиться конкретики на постсоветском пространстве — дело не из легких. И все-таки удалось. Вот информация в газете «Товарищ» (орган соцпартии, входящей в оппозиционный блок): «На 114-м избирательном участке (и/о № 169) в с. Самолуски Гусятинского района наблюдатели из Восточной Украины перед входом на избирательный участок раздавали шариковые ручки избирателям якобы для того, чтобы те могли быстрее проголосовать. Как выяснилось, это были ручки с чернилами, которые через некоторое время исчезают. Члены УИК составили акт о нарушении, одну из изъятых ручек описали и положили в сейф УИК, а также сняли на видеопленку» («Товарищ», 25.11.2004).

Вместо м а с с о в ы х фальсификаций — точечная, в одном селе. Сколько в нем избирателей? Сотня, от силы тысяча. А теперь объясните (или хотя бы себя озадачьте вопросом): зачем Януковичу понадобилось «похищать» эти несколько сотен голосов? Да еще в Тернопольской области, обеспечившей рекордную (84,9 %) явку избирателей, которые едва ли не поголовно проголосовали за Ющенко. Зачем тратить деньги (ручки с исчезающими чернилами — игрушки не из дешевых)? А главное — з а ч е м р и с к о- в а т ь? Несколько сот голосов в масштабе области (тем более страны) — ничего не значащий пустяк. А вскроется — скандал на всю вселенную! Именно несоответствие эффекта — минимального и максимального риска — заставляет меня усомниться в тернопольском казусе.

А как же ручка, что заснята на видеопленку и заперта в сейф? О, в ее существовании я не сомневаюсь. Одну штуку вполне могли купить и бережно сохранить исполнители п р о в о к а ц и и. Им — в отличие от сторонников Януковича — она дала колоссальную пропагандистскую прибыль.

То же можно сказать об использовании таинственной кислоты, уничтожающей бюллетени. Портал NEWSru поместил сообщение: «Майя Сыта, журналистка, работавшая на 73-м избирательном участке в пригороде Киева, видела, как бюллетени уничтожили, плеснув кислотой в урну для голосования. „Чиновники доставали их из урны и не могли понять, почему они мокрые, — сказала она. — Потом я увидела, что бюллетени начали чернеть и распадаться, как будто они горели. Два бюллетеня свернулись в трубочку, внутри оказалась желтая жидкость. Через несколько мгновений они полностью исчезли“, — рассказывала журналистка».

Майе не репортажи, а шпионские романы писать! Могли бы даже экранизировать. Представьте, как это кинематографично: бумага начала чернеть, будто горела…

А кстати, что с руками членов избиркома? Тех, кто доставал бюллетени. Кислота, столь концентрированная (интересно все-таки — какая?), что «сжигает» бумагу, должна повредить кожу. То был бы решающий аргумент против преступников! Но об ожогах журналистка почему-то не упоминает.

Зато называет точное количество уничтоженных бюллетеней — 26. Сообщение в развитие темы: зарегистрировано еще 6 подобных случаев. Я не поленился перемножить 6 на 26. Итог — 156 «похищенных» голосов. Скажут: сотня к сотне — а сколько по всей Украине?! Но в том-то и дело, что в б о л ь- ш и х м а с ш т а б а х такие фокусы не проходят: разоблачение неминуемо. А в качестве точечных акций они бессмысленны. Если, конечно, исходить из интересов Януковича, а не команды Ющенко…

Страшилки, сформировавшие негативное отношение к итогам второго тура, на поверку оказываются либо выдумкой, либо провокацией. Причем инциденты происходили, как правило, в сравнительно отдаленных местах (село, пригород), где сильны позиции сторонников Ющенко.

И все же провокации лишь создавали э м о ц и о н а л ь н ы й ф о н. Основной эффект обеспечил тот самый «золотой ключик», о котором мы говорили в начале главы. Э к з и т — п о л ы — опросы избирателей на выходе с участка. Обычная мировая практика, позволяющая спрогнозировать результат чуть раньше объявления официальных итогов. В сущности, у д о в л е т в о р е н и е л ю б о- п ы т с т в а, подстегивающее угасающий на Западе интерес к выборам.

Нo в украинских условиях статус экзит-полов был изменен. Их объявили э т а л о н о м, с абсолютной точностью фиксирующим волеизъявление народа. Превратили в средство контроля данных избиркомов. Такой функции экзит-полы нигде в мире не выполняют. И не могут — в силу технических особенностей. В отличие от голосования — т а й н о г о — опросы на выходе требуют от избирателя о т к р ы т о объявить о своем выборе. Далеко не все соглашаются отвечать. А те, кто отвечает, нередко подстраиваются под общее мнение, не решаясь публично отстаивать своего избранника.

Погрешности данных запрограммированы. Так, на недавних президентских выборах в США экзит-полы во Флориде дали Д. Керри четырехпроцентное преимущество над Бушем. А по официальным данным Керри проиграл Бушу с отрывом три процента («Завтра», № 52, 2004). Можно, конечно, предположить, что губернатор штата Джеб Буш вновь подыграл своему братцу (на президентских выборах 2000 года результат, полученный во Флориде, считался проблемным). Однако на сей раз демократы не протестовали, и все согласились, что ошиблись социологи. На целых семь процентов.

Но т е ж е а м е р и к а н ц ы заранее объявили, что на Украине следует доверять результатам экзит-полов.

Известный обозреватель А. Аслунд писал в газете «Вашингтон пост», нередко выполняющей роль официоза: «Неопровержимые данные, полученные непосредственно на избирательных участках и по результатам экзит-полов, способны повлиять на ход истории Украины, особенно если учесть тот факт, что радиостанции, финансируемые Соединенными Штатами, могут сообщить эти выводы украинскому народу». (Цит. по: «Русский мир», № 2, 2004.)

По сути Аслунд раскрыл механизм политической технологии, сыгравшей решающую роль в ходе выборов на Украине. Сначала общественные организации проводят опросы, затем их результаты п р о- т и в о п о с т а в л я ю т официальным, а затем п о д м е н я ю т официальные итоги данными экзит-полов. Впрочем, одну — и весьма пикантную! — деталь американец опустил. «Блиц-опросы украинских избирателей на выходе с участков для голосования на состоявшемся 21 ноября втором туре президентских выборов проводились на д е н ь г и С Ш А (разрядка моя. — А. К.) и еще ряда западных государств — Великобритании, Нидерландов, Швейцарии, Канады, Норвегии, Швеции и Дании, а также ряда финансируемых американским правительством фондов» — такая информация со ссылкой на американское агентство «Ассошиэйтед пресс» представлена на портале NEWSru.

Опросы проводили пять организаций: Киевский международный институт социологии (КМИС), Центр им. А. Разумкова, «Социс», «Социальный мониторинг» и «Украинский экзит-пол». Был зафиксирован высокий уровень отказов (30 процентов). На этом основании «Украинский экзит-пол» объявил опрос несостоявшимся. «Социс» сообщил о небольшом преимуществе Януковича (48,2 на 46,8 процента у Ющенко). «Социальный мониторинг» показал некоторый перевес Ющенко (49,7 на 46,7 процента у Януковича). И только КМИС и Центр им. А. Разумкова присудили спорную победу лидеру оппозиции. Первый с перевесом в 9, второй — 7 процентов («Зеркало недели», 27.11.2004).

Несмотря на то, что данные разнились, западные наблюдатели на выборах и дипломаты сфокусировали внимание мирового сообщества на тех, что свидетельствовали о «безоговорочной» победе Ющенко. А дальше набрала обороты пропагандистская машина. Ющенко был объявлен «победителем», у которого «украли» победу. «Главное обвинение в адрес властей, — пояснял английский политолог М. Алмонд, — состоит в том, что официальные результаты расходятся с данными экзит-полов» («Завтра», № 52, 2004).

Между прочим, они разошлись и после т р е т ь е г о тура, результаты которого устроили Запад. Соцопросы прочили победу Ющенко с разрывом до д в а д ц а т и процентов (56–58 против 38–41 у Януковича). По данным ЦИК — к третьему туру из него изгнали всех сторонников бело-синих, — разрыв оказался куда скромнее: 8 процентов. Огромная погрешность в 12 процентов показывает, н а к о г о работали организаторы соцопросов.

Украинские выборы создали прецедент, с м е р т е л ь н о о п а с- н ы й для демократии. Особенно в восточноевропейских и постсоветских государствах, только приноравливающихся к многопартийности. Несомненно, здешняя практика существенно деформирует механизм общественного волеизъявления (о чем я не раз писал на примере России). Но л ю б ы е выборы в п р и н ц и п е лучше, чем манипуляции с экзит-полами. Хотя бы потому, что ход голосования могут контролировать все заинтересованные стороны — от партактивистов до международных наблюдателей. А кто контролирует проведение соцопросов — только руководители групп и их спонсоры! Жертвой подобных «нововведений» могут стать не только Украина, Грузия или Россия. Демарш, устроенный демократами в конгрессе, — первый звонок для самих Соединенных Штатов.

Завершая главу, отмечу, что и сами западные наблюдатели на украинских выборах не выдержали тест на демократию. Многие откровенно вмешивались в избирательную кампанию, что в корне противоречило их статусу. На Майдане выступали представители Европарламента и национальных парламентов Германии, Великобритании («Киевские новости», 27.11.2004). Канадский депутат Борис Вжесневский не только активно оспаривал результаты выборов и грозил Украине санкциями, но и раздувал тему российского «военного вмешательства», в результате чего туманные слухи о «спецназе» трансформировались в красочную сцену, где фигурировали «целые военные дивизии или российские войска, переодетые в украинскую форму» («Независимая газета», 24.12.2004). Особенно усердствовали поляки. Ежи Бузек (бывший премьер-министр), наблюдатель от Европарламента, по свидетельству варшавской «Трибуны», призывал к свержению режима. «Я верю, что вам это удастся, как удалось нам во время „Солидарности“», — кричал он на митинге сторонников Ющенко (цит. по: газета «Дуэль»).

Создавалось впечатление, что эти люди приехали в Киев не для мониторинга, а для участия в г р а н д и о з н о й с п е ц о п е р а ц и и по изменению политического вектора Украины. Предположение небезосновательное, особенно если учесть, что западных наблюдателей возглавлял член британского парламента Брюс Джордж, «выполнявший, — по словам М. Алмонда, — аналогичную миссию в Грузии. Высказанная им критика помогла в этой стране разжечь пламя „народного гнева“. Однако через считанные недели после свержения Шеварднадзе он не нашел ничего странного в том, что на выборах нового президента поддерживаемый Западом кандидат получил 96 процентов голосов» («Завтра», № 52, 2004).

Далеко не все наблюдатели готовы были играть по правилам, заданным Брюсом Джорджем. Но лишь единицы отважились п у б л и ч н о о т в е р г н у т ь их. Киевская газета «День» опубликовала письмо наблюдателей из США, подписанное директором Американского центра демократии Р. Эренфелд, историком Д. В. Свэйлзом и бывшим директором группы по вопросам терроризма и нетрадиционной войны Конгресса США Й. Бодански. Они заявили, что «ошеломлены описанием ситуации в Украине, как западными политическими деятелями, так и СМИ». Наблюдатели отмечали: «Президентские выборы (21 ноября. — А. К.), будучи несовершенными, как и все выборы, были свободными, справедливыми и законными и должны быть признаны таковыми».

В письме дана резкая характеристика обстановки на Украине после второго тура: «Все свидетельствовало в пользу хорошо финансируемой предварительной подготовки к „спонтанному“ проявлению ярости лидерами оппозиции и их сторонниками. Действия, которые мы наблюдали, наряду со следующим гражданским неповиновением, кажутся нам заранее спланированным стремлением захвата власти недемократическим путем» («День», 2.12.2004).

Впрочем, то был поистине глас вопиющих в пустыне. Мнения, не согласующиеся с «генеральной линией», либо замалчивались, либо подвергались яростной критике. Такая участь постигла, в частности, статью английского журналиста Джона Лафлэнда («Спектейтор»,11.11.2004), в которой он первым заявил о двойных стандартах Запада и о финансовой подпитке «оранжевой революции» с его стороны. Другой свободомыслящий англичанин М. Алмонд писал по этому поводу: «…Сегодня рот любому инакомыслию, отличному от вашингтонского консенсуса, затыкают западные разведки, средства массовой информации и „народ“» («Завтра», № 52, 2004).

Необъективность Запада проявилась и в том, что он отказывался замечать миллионы избирателей Януковича. Одно из немногих изданий, обративших на это внимание, — «Берлинер цайтунг»: «Были сфальсифицированы результаты выборов или нет, в любом случае приходится считаться, что миллионы украинцев хотели бы видеть президентом Януковича» (цит. по: «Правда Украины», 2.12.2004). Другие газеты писали о кандидате бело-синих как о «похитителе голосов», который н и к о г о, кроме донецких и киевских кланов, не представляет.

Эфир заполоняли репортажи с Майдана, но никто и не думал вести трансляции из городов Юго-Восточной Украины, где митинговали сторонники Януковича. После объявления итогов второго тура поддержать своего кандидата вышли 50 тысяч жителей Донецка, 30 тысяч харьковчан, 40 тысяч жителей Днепропетровска, 30 тысяч симферопольцев, 50 тысяч жителей Запорожья и 70 тысяч жителей Луганска («Голос Донбасса», 26.11.2004). Мнение этих людей Запад демонстративно проигнорировал!

Одна за другой «демократические» страны отказывались признать выбор украинских избирателей. «Мы не можем признать эти результаты легитимными», — провозглашал госсекретарь США К. Пауэлл. «Канада отвергает объявленные окончательные результаты», — декларировала вице-премьер А. Маклеллан. «Мы действительно очень встревожены (!) заявлениями ЦИК о победе Януковича», — подчеркивал министр иностранных дел Великобритании Д. Стро (здесь и далее цит. по: «Зеркало недели», 27.11.2004).

Еще более безапелляционно высказались представители международных наднациональных структур — прообраза мирового правительства. Североатлантический альянс потребовал пересмотреть результаты второго тура. Мотивируя это беспрецедентное заявление, генсек НАТО Я. де Хооп Схеффер сослался на соглашение между блоком и Украиной: «НАТО имеет полное право подвергать критике события на Украине по простой причине — мы имеем с этой страной План действий и ежегодный Целевой план». (Урок нашим беспечным элитам, полагающим, будто сотрудничество с НАТО не налагает никаких п о л и т и ч е с к и х обязательств!). Голландия, председательствовавшая в Евросоюзе, потребовала, чтобы все 25 стран ЕС выразили послам Украины «серьезную озабоченность итогами» выборов.

При этом западные руководители утверждали, что они не поддерживают какого-либо кандидата, а выступают за законность выборной процедуры. В условиях, когда во втором туре участвовало всего д в а претендента, эти доводы, сопровождавшиеся осуждением Януковича, были откровенно демагогическими. Но европейцы не удержались и на этой грани!

Лех Валенса, приехав в Киев в качестве п о с р е д н и к а, уверял: «Хочу подчеркнуть: мое пребывание не связано с агитацией за одного из кандидатов». Но тут же заявлял: «Виктор Ющенко — великий политик, который хочет добра Украине» («Хрещатик», 30.11. 2004).

Маршалок Сейма (спикер парламента Польши) Ю. Олекса, провозгласив нейтралитет, убеждал: «Граждане Речи Посполитой с огромной симпатией воспринимают личность Виктора Ющенко» («Хрещатик», 1.12.2004). Да и сам польский президент Александр Квасневский, возглавлявший — с согласия великих держав — команду международных посредников, высказался недвусмысленно: «…Следующим украинским президентом, вероятно, станет Виктор Ющенко» («Независимая газета», 30.11.2004). Экая беспристрастность!

* * *

Украинский кризис испытал на излом и отверг многие расхожие мифологемы. В том числе миф о «бескорыстном и беспристрастном» Западе. Отрезвляющий киевский опыт подкреплен сообщениями из других постсоветских государств. И здесь поведение наших наставников в деле демократии отличают тот же цинизм, своекорыстие и двойные стандарты.

Об этом еще раз напоминает история с отзывом британского посла в Узбекистане Крэйга Мюррея. Опала последовала после того, как дипломат направил в лондонский МИД меморандум с резкой критикой английской разведки МИ-6, пользующейся — согласно его утверждениям — сведениями, добытыми в узбекских тюрьмах с помощью пыток. Тем же, по словам Мюррея, занимается и ЦРУ. «Это фатально подрывает наше моральное положение», — взывает британец, видимо, принявший декларации своего правительства за чистую монету.

А что же господа демократы из Форин оффис? Правительство Ее Величества не стало отрицать своего сотрудничества с тюремщиками, но обосновало его высшими национальными интересами. В свое время Гитлер, Муссолини и Троцкий не раз прибегали к такому же объяснению. Действуя в соответствии с их методами, МИД не только убрал Мюррея из Ташкента, но и попытался заляпать грязью его профессиональную и семейную репутацию (NEWSru.com).

Подумать только, эти субъекты поучают весь мир, разглагольствуя о «демократических ценностях»! В Ташкенте, Багдаде, Белграде, Киеве, Москве. После всего, что они сотворили, нравоучительная риторика нестерпима.

(Продолжение следует)

Очерк и публицистика

Сергей Глазьев, Зарина Аюмова

Россия и ВТО: преимущества и потери

Переговоры по присоединению России к ВТО постепенно приближаются к заключительной стадии, и в ближайшей перспективе ожидается принятие России в члены этой организации. Завершается подготовка итогового документа Рабочей группы, в котором будут изложены все обязательства, принимаемые нашей страной.

Принятие решения о вступлении России в ВТО должно основываться на оценке баланса положительных и отрицательных последствий этого шага, который определяется конкретными условиями присоединения. Присоединение к ВТО предполагает получение не только преимуществ, но и принятие на себя обязательств. С одной стороны, создаются равные условия для российского бизнеса на рынках иностранных государств, появляются инструменты устранения дискриминационных ограничений в отношении экспорта российских товаров и услуг. А с другой стороны, Российское государство гарантирует соблюдение правил и норм ВТО, предусматривающих открытие отечественного рынка для зарубежных компаний и существенное ограничение возможностей государственной поддержки отечественных товаропроизводителей.

1. Оценка последствий

Последствия присоединения России к ВТО коснутся не только внешнеэкономической и торговой сфер; они отразятся на дальнейшем развитии всех отраслей промышленности и экономики в целом. Для разных отраслей и видов деятельности они будут разными. Одни отрасли, способные успешно развиваться без государственной поддержки и защиты внутреннего рынка (например, металлургия и топливно-энергетический комплекс), получат дополнительные возможности продвижения своей продукции на внешний рынок. Другие, зависимые от государственной поддержки и нуждающиеся в защите от иностранных конкурентов (например, машиностроение), могут столкнуться с ухудшением условий функционирования вследствие снижения государственной поддержки и защищенности внутреннего рынка. Из этого следует, что оценку баланса отрицательных и положительных последствий присоединения России к ВТО следует проводить дифференцированно по каждой отрасли в зависимости от соотношения выгод и уступок, приобретаемых отечественными товаропроизводителями по планируемым условиям присоединения.

Вступление в ВТО предполагает изменение законодательства нашей страны, которое должно соответствовать обязательным для всех государств-членов правилам и нормам. По оценкам экспертов, эти изменения касаются более 1000 законодательных и нормативных актов. И хотя, в основном, российское законодательство уже приведено в соответствие с нормами ВТО, остаётся значительная зона неопределённости.

1.1. Последствия снижения импортного тарифа

Наиболее широко обсуждаемым требованием ВТО к России является снижение ставок импортных пошлин до уровня, существующего в развитых странах. В настоящее время средневзвешенная ставка ввозной таможенной пошлины по всей товарной номенклатуре оценивается в 13,05 % (пояснительная записка к Государственному бюджету на 2005 г., с. 20) по сравнению с 3–5 % по странам — членам ВТО. Иными словами, в России уже достигнут достаточно высокий уровень открытости внутреннего рынка. Фактически для большинства отраслей существующие ставки импортного тарифа не играют какой-либо протекционистской роли, а выполняют главным образом фискальные функции.

Дальнейшее снижение импортного тарифа на несколько процентных пунктов, ожидаемое по условиям присоединения к ВТО, едва ли отразится существенным образом на конкурентоспособности большинства отечественных товаропроизводителей. Во всяком случае, это влияние будет меньше последствий колебаний курса рубля, который после трёхкратного снижения в 1998 году растёт в реальном выражении на 5–7 % в год.

Действительно, как показывает анализ влияния снижения импортного тарифа на динамику производства, ожидаемые изменения объёмов промышленного производства в большинстве отраслей отечественной промышленности невелики (см. таблицу).

Возможное изменение объёмов производства в рамках варианта постепенного изменения импортных пошлин по сравнению с действующими ставками (в %)

\

Действующая пошлина связывания

Конечный уровень

Изменение пр-ва

Металлургия

Прокат листовой, т

5

6,06

0,002

Трубы стальные, т

11,98

12,32

0,011

Химическая промышленность

Сера, т

6,92

6,92

0,000

Удобрения азотные (без сложных), т

10

6,5

— 0,003

Удобрения калийные (без сложных), т

10

6,5

— 0,0001

Средства моющие синтетические, т

12,4

9,67

— 0,165

Спирты бутиловый и изобутиловый, т

5,25

6,32

0,007

Шины для грузовых автомобилей, шт.

9,1

9,01

— 0,001

Шины для легковых автомобилей, шт.

9,1

9,01

— 0,001

Машиностроение

Краны на автомобильном ходу, шт.

7,49

6,51

— 0,019

Вагоны грузовые магистральные, шт.

9,07

10,78

0,097

Вагоны пассажирские магистральные, шт.

9,07

10,78

0,045

Станки металлорежущие, шт.

7,49

6,51

— 0,004

Станки сверлильные, шт.

7,49

6,51

— 0,096

Автомобили грузовые, шт.

15,26

17,21

0,034

Автомобили легковые, шт.

15,26

17,21

0,956

Автобусы, шт.

15,26

17,21

0,084

Тракторы общего назначения, шт.

15,26

17,21

0,089

Бульдозеры, шт.

7,49

6,51

— 0,059

Мотоциклы, шт.

15,26

17,21

0,118

Холодильники и морозильники, шт.

7,49

6,51

— 0,051

Машины стиральные, шт.

7,49

6,51

— 0,024

Телевизоры, шт.

9,66

6,48

— 1,781

Лесная и бумажная промышленность

Фанера клееная, м^3

16,32

13,62

— 0,011

Плиты древесностружечные, м^3

16,32

13,62

— 0,061

Промышленность строительных материалов

Материалы мягкие кровельные и изоляционные, тыс. м^2

13, 57

12,9

— 0,009

Лёгкая промышленность

Ткани готовые хлопчатобумажные, пог. м.

7,85

7,52

— 0,001

Ткани готовые шерстяные, пог. м

14,75

13,42

— 0,023

Платья, шт.

18,86

20,51

0,381

Кожтовары жесткие, тыс. дм^2

19,88

17,56

— 0,019

Обувь с верхом из натуральной кожи, пар

13,86

20,59

0,640

Пищевая промышленность

Хлеб ржаной из обойной, обдирной и сеяной муки, т

11,83

17,36

0,027

Водка и ликёро-водочные изделия, дкл

18,88

41,34

6,973

Вина виноградные, дкл

18,88

41,34

15,148

Пиво, дкл

18,88

41,34

0,029

Говядина, т

19,39

57,77

1,976

Мясо птицы, т

19,39

57,77

9,944

Изделия колбасные варёные, т

18,28

40,16

0,251

Продукты кисломолочные, т

15

32,2

0,243

Масло сливочное, т

15

32,2

2,486

Рыба, т

18,28

40,16

3,364

Мука пшеничная, т

10

13,78

0,021

Наибольшее снижение производства вследствие вытеснения отечественных товаров импортными в связи с планируемым снижением импортного тарифа будет наблюдаться в машиностроении — до 3 %. Незначительное изменение производства возможно в металлургии — от 0,01 % до –0,30 %, в химической промышленности — от –0,1 % до –0,4 %.

Следует также иметь в виду, что планируемое по условиям присоединения к ВТО снижение импортного тарифа до конечного уровня связывания будет растянуто во времени на согласованный с партнёрами по ВТО период, в течение которого уровень ставок может даже повыситься. Так, в будущем году ожидается увеличение средневзвешенной ставки импортных пошлин до 13,26 %. Планируемое в дальнейшем снижение импортных пошлин может быть компенсировано защитными мерами, вводимыми в соответствии с правилами ВТО в случаях угрозы разорения отечественных товаропроизводителей вследствие резкого роста импорта или применения импортёрами недобросовестной торговой практики. Опыт применения таких мер по отношению к импорту металлургической продукции, мяса, птицы, ковров доказал свою высокую эффективность для защиты интересов отечественных производителей.

Планируемое снижение импортных пошлин отразится на уровне доходов федерального бюджета, которые снизятся на 0,99 млрд руб. Это составляет менее 0,03 % доходной части бюджета и не окажет существенного влияния на бюджетную политику государства.

Приведённые выше результаты исследования относятся только к последствиям планируемых уступок России по снижению импортного тарифа. Гораздо серьёзнее на отечественную промышленность повлияет выполнение системных и дополнительных условий вступления России в ВТО.

1.2. Последствия принятия обязательных соглашений ВТО

Дело в том, что причины произошедшего за годы реформ снижения объёмов производства российских товаров и их вытеснения импортными лишь в очень слабой степени связаны с таможенно-тарифным регулированием внешней торговли, которое остаётся малоэффективным вследствие коррупции и слабости таможенного контроля. Главную роль играли факторы структурной и макроэкономической политики государства. Ограничительная денежная политика закрыла для большинства промышленных предприятий, за исключением экспортёров сырья, доступ к кредитам. Вследствие галопирующей инфляции они утратили большую часть оборотных средств и вынуждены были резко сократить объёмы производства. Периодические взлёты и обвалы обменного курса рубля вызывали резкие изменения конкурентоспособности отечественных товаров, нарушая планы и ритм работы предприятий. Вследствие общей макроэкономической неопределённости горизонт планирования сузился для промышленных предприятий до нескольких месяцев, что наряду с отсутствием доступа к долгосрочным кредитам сделало почти невозможным производство сложных товаров с длительным циклом производства. Хаотичная приватизация разрушила привычные кооперационные связи, вызвав колоссальный рост трансакционных издержек. Систематические злоупотребления естественных и организационных монополий вели к подрыву ценовой конкурентоспособности товаров конечного спроса.

Этот список внутренних факторов, обусловленных экономической политикой государства, можно продолжать долго. Ясно, что они играли и продолжают играть определяющую роль в формировании условий производства отечественных товаров, влияя на их конкурентоспособность намного больше, чем уровень импортного тарифа. Поэтому и условия присоединения России к ВТО, затрагивающие эти факторы, имеют гораздо большее значение, чем снижение импортного тарифа на несколько процентов. Хотя и последнему фактору необходимо уделять не меньшее внимание, так как прогнозируемое вследствие него снижение только машиностроительного производства на 3 % может повлечь пропорциональное сокращение занятых в нём на сотни тысяч.

Среди основных условий присоединения России к ВТО наибольшее значение имеют обязательные для всех членов соглашения по системным вопросам, требования по отмене экспортных ограничений, а также навязываемые России отдельными членами ВТО дополнительные соглашения по торговле гражданской авиационной техникой, правительственным закупкам, информационным технологиям. При этом если соглашения по системным вопросам России после присоединения к ВТО придётся выполнять автоматически, то в отношении экспортных ограничений и дополнительных соглашений ведутся переговоры.

Главным предметом экспортных ограничений, отмены которых добиваются некоторые партнёры по переговорам о вступлении России в ВТО, являются экспортные пошлины. Они были введены в 1992 году на вывоз сырьевых товаров одновременно с либерализацией внешней торговли в целях изъятия в доход государства части природной ренты, образующейся в результате эксплуатации принадлежащих государству природных ресурсов, а также сдерживания роста внутренних цен на энергоносители и сырьевые товары, которые в то время были существенно ниже мировых. С тех пор экспортные пошлины систематически снижались, сокращался перечень подлежащих обложению ими товаров. В настоящее время экспортные пошлины действуют на вывоз углеводородов (природного газа, сырой нефти и продуктов ее переработки), на долю которых в совокупности приходится 97 % всех поступлений бюджета по этой статье, а также на некоторые товары химико-металлургического комплекса.

Ликвидация экспортных таможенных пошлин приведет к снижению ежегодных доходов государственного бюджета на 618,2 млрд руб., или 20,6 млрд долларов, что составляет 67 % доходов, получаемых от внешнеэкономической деятельности, или 18,5 % всей суммы доходов федерального бюджета (Госбюджет РФ на 2005 г.). В случае выполнения этого требования государственный бюджет РФ лишится немалой части дохода, которую не удастся компенсировать из других источников в силу общей политики государства по снижению налогов. И хотя в проекте федерального бюджета на 2005 г. прогнозируется снижение доходов от экспортных пошлин на 20,1 млрд руб. по сравнению с оценкой поступлений в 2004 г., государство пока не готово от них полностью отказаться.

Важным следствием отмены экспортных пошлин станет рост внутренних цен на энергоносители, которые будут стремиться к мировым за вычетом транспортных издержек. В этом же направлении будет действовать отмена квот на прокачку нефти на экспорт, которые требуют упразднить некоторые партнеры по переговорам, несмотря на их объективную обусловленность условиями транспортировки нефти. Принятие этих требований повлечет за собой соответствующий рост издержек и снижение конкурентоспособности производимых товаров.

С учётом того, что вследствие климатических условий энергоёмкость производимых в России товаров в несколько раз выше, чем при производстве аналогичных импортных товаров, приближение внутренних цен на энергоносители к мировым станет системным фактором снижения конкурентоспособности российской промышленности. Для его преодоления потребуются крупномасштабные инвестиции в модернизацию производства, которое по своей энергоэффективности должно превзойти мировой уровень. Поскольку в рамках проводимой в России экономической политики источников для таких инвестиций (масштаб которых оценивается в сотни миллиардов долларов) не предвидится, приближение внутренних цен к мировым повлечет соответствующее снижение конкурентоспособности и свертывание выпуска отечественных товаров.

Между тем правила ВТО не запрещают, а только рекомендуют не применять экспортные пошлины.

Навязываемое России предложение об отмене экспортных пошлин усугубляется еще более спорным требованием выравнивания внутренних и мировых цен на энергоносители, предъявляемое США и странами ЕС. По сути, оно противоречит принципам рыночной конкуренции, так как производство энергоносителей в России государством не субсидируется. Относительно низкие цены на энергоносители являются естественным конкурентным преимуществом России, которое отчасти компенсирует столь же естественный недостаток, обусловленный суровым климатом.

В случае принятия условия о приведении внутренних цен на энергоносители в соответствие с мировыми объем снижения производства во многих вполне конкурентоспособных сегодня отраслях российской промышленности может оказаться весьма значительным. В наибольшей степени пострадают наиболее энергоемкие отрасли: металлургическая и химическая промышленность, в которых издержки производства в этом случае превысят мировой уровень. Если учитывать, что в структуре материальных затрат предприятий химической промышленности 10 % приходится на энергию, а для чёрной и цветной металлургии — 15 %, то это не может не отразиться на ценах готовой продукции. Рост цен на металлы и химическое сырье еще более ухудшит положение в машиностроении, которое тоже весьма уязвимо по отношению к ценам на энергоносители. Общее снижение производства в случае выравнивания внутренних и мировых цен на энергоносители может составить около половины от объема выпускаемой сегодня продукции металлургии и химической промышленности и до четверти продукции машиностроения, что будет иметь катастрофические последствия для многих предприятий и регионов страны.

Данное требование вполне обоснованно отвергается российским правительством как неприемлемое. Но если требования по отмене экспортных ограничений и выравниванию внутренних и мировых цен на энергоносители носят спорный характер и едва ли будут приняты российской стороной, то по системным вопросам присоединения к ВТО свобода маневра практически отсутствует. В частности, каждая страна-член ВТО обязана соблюдать Многосторонние торговые соглашения. Исполнение требований по этим соглашениям приведет к отмене или пересмотру ряда мер государственной поддержки развития экономики, предусмотренных проводимой сегодня федеральной бюджетной политикой.

Анализ государственного бюджета на 2004 г. показывает, что всего под вопросом могут оказаться бюджетные ассигнования на сумму 53,8 млрд руб., или 1,8 млрд долларов. Это касается следующих реализуемых сегодня государством мер поддержки отечественных товаропроизводителей: субсидирование процентных ставок по привлеченным кредитам, предоставление промышленным предприятиям ассигнований на разработку новых технологий и проведение научно-технических исследований по целевым программам, средства бюджета, выделяемые на реструктуризацию отдельных отраслей промышленности, государственные капитальные вложения на безвозвратной основе, финансирование геолого-разведочных работ, субсидирование части затрат промышленных предприятий (например, расходы на страхование в сельскохозяйственном производстве), формирование лизинговых фондов, целевые субсидии на конверсию оборонной промышленности, капиталовложения, осуществляемые в рамках федеральных целевых программ в целях поддержки развития отечественной промышленности.

Из этого перечня впрямую противоречат нормам Соглашения по субсидиям и компенсационным мерам меры по субсидированию процентных ставок и страховых платежей, а также взносы в формирование лизинговых фондов на сумму 7,2 млрд руб., или 0,25 млрд долларов. Право на применение части из них, вероятно, удастся отстоять на переговорах. Например, в рамках разрешенных России объемов субсидирования сельского хозяйства можно будет доказать возможность субсидирования процентных ставок предприятиям агропромышленного комплекса и государственную поддержку лизинга сельхозтехники.

По остальным вопросам предстоят переговоры. В частности, это касается получаемых промышленными предприятиями ассигнований на проведение НИОКР, финансирование федеральных целевых программ.

Кроме того, не соответствующим нормам ВТО могут быть признаны меры бюджетной политики, направленные на финансовое оздоровление предприятий. В частности, это касается мер по реструктуризации долгов предприятий по налоговым обязательствам, предусмотренных статьями ФЗ «О федеральном бюджете на 2004 г.». Например, ст. 63 предусматривает возмещение из федерального бюджета части затрат на уплату процентов по кредитам предприятиям топливно-энергетического комплекса, легкой и текстильной промышленности, рыбопромышленным и агропромышленным предприятиям; ст. 70 определяет правила освобождения юридических лиц — резидентов РФ от уплаты пеней и штрафов за задолженность по предоставленным им средствам федерального бюджета; ст.73 предусматривает списание сумм задолженности по пеням и штрафам с организаций, имеющих стратегическое значение для национальной безопасности государства и социально-экономическую значимость. Эти меры могут рассматриваться как субсидии, противоречащие Соглашению.

1.3. Последствия принятия необязательных соглашений

Кроме общеобязательных норм ВТО на развитие экономики окажут влияние добровольные соглашения, на присоединении к которым России настаивают некоторые влиятельные партнеры по переговорам. Это Соглашение по торговле гражданской авиатехникой, Соглашение по правительственным закупкам. Их подписание будет означать принятие обязательств по отказу от защиты соответствующих секторов национальной экономики. Наиболее тяжелым по своим последствиям может оказаться присоединение России к Соглашению по торговле гражданской авиатехникой.

Данное Соглашение предусматривает ликвидацию всех тарифных и нетарифных барьеров, то есть отмену импортных пошлин и иных таможенных платежей при ввозе в страну воздушных судов гражданского назначения, а также комплектующих и других компонентов. Вследствие отсутствия механизмов кредитования производства отечественных самолетов за последнее десятилетие произошло снижение объема выпуска воздушных судов с 150–180 до 4–5 авиалайнеров. Без активной государственной поддержки лизинга авиатехники, научно-исследовательских разработок, кредитования поставок организовать крупномасштабное серийное производство предприятия не смогут. Выполнение обязательств данного Соглашения приведёт к стремительному вытеснению отечественных воздушных судов иностранными самолетами. Особо опасным для отечественного авиастроения будет беспошлинный ввоз подержанной авиатехники, передаваемой в аренду авиаперевозчикам по бросовым ценам.

Не в пользу российской промышленности обернется принятие обязательств данного соглашения по устранению нетарифных барьеров (правила сертификации, стандартизации) при торговле авиалайнерами гражданского назначения. Согласившись на это, Россия должна будет перейти на западные нормы и производственные стандарты, что вызовет дополнительные издержки и организационные трудности, лишит страну самостоятельности в проведении промышленной политики.

В случае подписания данного Соглашения России придется изменить механизм ценообразования гражданской авиатехники. Финансовая поддержка государства должна будет учитываться в цене самолетов, так же как и часть затрат, понесенных государством по военным авиастроительным программам, результаты которых использовались при производстве гражданских самолетов. Выполнение данного требования приведет к потере отечественной авиапромышленностью ее главного конкурентного преимущества — относительной дешевизны продукции.

Практически все практикуемые сегодня и планируемые в будущем формы государственной поддержки отечественного авиастроения придется отменить. Это, в частности, касается целевой программы развития гражданской авиатехники, ассигнования по которой в будущем году составят 5,9 млрд руб. Придется отказаться и от государственного субсидирования лизинга и других форм прямой поддержки производства отечественной авиатехники, объем которой планируется в бюджете будущего года на сумму 6 млрд руб., не считая 500 млн руб. на возмещение лизинговых платежей авиакомпаниям и субсидирования процентных ставок в объеме 10 млн руб.

Ещё одно требование Соглашения по торговле гражданской авиатехникой перекликается с Соглашением по государственным закупкам. Все закупки гражданской авиатехники должны осуществляться на конкурсной основе, при этом режим наибольшего благоприятствования должен распространяться на любых иностранных производителей авиатехники. Правительства не должны ущемлять интересы иностранных авиапроизводителей при выборе поставщиков готовых изделий или комплектующих. Выполнение этого условия потребует отмены решений правительства о приобретении новых отечественных самолетов государственными авиакомпаниями ГТК «Россия» и «Аэрофлот», что существенно ограничит и без того крайне узкие каналы сбыта российских самолетов.

Необходимо отметить, что вступление России в ВТО осложнит ситуацию в производстве гражданской авиатехники и без присоединения к Соглашению по торговле гражданской авиатехникой. Для сохранения и развития отечественной авиапромышленности должны быть приняты меры по организации кредитования производства новых, пользующихся спросом конкурентоспособных самолетов. Для этого нужны государственные гарантии и государственные закупки. Однако учитывая, что такие меры не соответствуют нормам ВТО, целесообразно договариваться о предоставлении переходного периода, в течение которого Россия смогла бы реализовать государственные программы поддержки данной отрасли.

Другим дополнительным требованием со стороны стран — членов ВТО является присоединение к Соглашению по государственным закупкам. Его суть заключается в том, что государственные закупки должны проводиться в виде тендеров с обязательным участием иностранных производителей. При этом отечественные поставщики не должны иметь никаких преимуществ перед иностранными.

Таким образом, присоединение России к необязательным соглашениям едва ли даст какие-либо выгоды отечественным товаропроизводителям и наверняка принесёт множество с трудом разрешимых проблем. Поэтому их подписание и принятие обязательств по отказу от защиты соответствующих перспективных для российских товаропроизводителей рынков крайне нежелательно.

Выполнение обязательных соглашений ВТО потребует отмены или пересмотра ряда практикуемых сегодня мер государственной поддержки отечественных товаропроизводителей и развития экономики. Их объем в настоящее время не является существенным. Ассигнования на сомнительные с точки зрения норм ВТО меры государственной поддержки составят в будущем году 3,6 % расходной части федерального бюджета. Из них ассигнования, прямо противоречащие требованиям ВТО, составляют не более 1 % расходной части бюджета. Из этого, однако, не следует, что присоединение к ВТО не окажет существенного влияния на динамику промышленного производства.

Во-первых, даже небольшая по объему государственная поддержка для ряда отраслей может оказаться весьма существенной. В частности, без государственной поддержки НИОКР и лизинга гражданской авиатехники авиационная промышленность просто не выживет. Критически важной для сохранения и развития сельхозмашиностроения является государственная поддержка лизинга сельскохозяйственной техники. При всей незначительности ассигнований, выделяемых на субсидирование процентных ставок, для многих использующих их предприятий это единственный способ привлечения кредитов на модернизацию производства. Без государственных ассигнований на проведение прикладных НИОКР российской промышленности не удастся освоить перспективные направления современного НТП.

Во-вторых, присоединение к ВТО затруднит наращивание государственного стимулирования модернизации и развития промышленности в будущем. Между тем без резкой активизации мер государственной поддержки инновационной и инвестиционной активности российская промышленность обречена на деградацию. Доля предприятий, которые осваивают технологические новшества, сократилась в нашей стране с 70 % в дореформенное время до 10 % сегодня, в то время как в мире предприятия обрабатывающей промышленности постоянно осваивают новые технологии. На долю научно-технического прогресса приходится до 90 % прироста ВВП в развитых странах, создание и освоение новых технологий является главным фактором современного экономического роста.

Средства, выделяемые в федеральном бюджете на стимулирование модернизации экономики и научно-технического прогресса, явно недостаточны. В 2005 г. 125,9 млрд руб. планируется выделить на прикладные научные исследования, 103,8 млрд руб. — на федеральные целевые программы, относимые к разделу «Национальная экономика», 58,8 млрд руб. на финансирование капитальных вложений по этому же разделу. Часть средств при этом выделяется на субсидирование процентных ставок, лизинг сельхозтехники и новых отечественных самолетов. Все эти меры затронут не более 5 % потенциальной мощности соответствующих отраслей промышленности, которые загружены не более чем на 15 %. В отношении большей части находящихся в упадке отраслей наукоемкой промышленности вообще не предусматривается никаких мер стимулирования.

Приведение государственной экономической политики в соответствие с общепринятыми в развитых странах приоритетами поддержки НТП и инновационной активности потребует многократного увеличения выделяемых на эти цели средств. Присоединение к ВТО существенно ограничит возможные формы поддержки и может затруднить освоение потенциально перспективных направлений развития отечественной промышленности.

В-третьих, полное открытие рынка государственных закупок для международной конкуренции может лишить многих отечественных товаропроизводителей критически важных для них возможностей сбыта своей продукции.

Наряду с проанализированными выше вероятными негативными последствиями присоединения России к ВТО для ряда отраслей промышленности возникнут и новые возможности. Наиболее значимые из них связаны с возможностью устранения внешнеторговых барьеров, возведенных в других странах в отношении российского экспорта.

1.4. Новые возможности

Применяя нормы ВТО для защиты интересов отечественных товаропроизводителей на мировом рынке, российское правительство может добиться существенного расширения рынков сбыта российских металлов, химических удобрений и сырьевых товаров. Следует, однако, заметить, что доля экспорта в объеме производства этих товаров уже достигает 50–80 %. Дальнейшее наращивание их производства и сбыта ограничено сырьевой базой и требует углубления степени переработки и расширения номенклатуры продукции. Кроме того, главные угрозы экспорту сырьевых товаров лежат не столько в сфере внешнеторговых ограничений, сколько в неопределенности ценовой конъюнктуры, находящейся за пределами регулирующих возможностей ВТО.

1.5. Баланс выгод и потерь

Подведем баланс положительных и отрицательных последствий присоединения России к ВТО для отечественной промышленности.

В настоящее время наибольшей конкурентоспособностью в российской экономике обладают топливно-энергетический комплекс и другие сырьевые отрасли.

К примеру, доля России на рынке нефти по стоимостным показателям увеличилась на 50 % за 5 лет, а сам рынок вырос на 75 %. Аналогичная ситуация, где доля российского экспорта растет, сложилась на рынках никеля, стали, древесины, угля.

На рынках продукции высокой степени переработки российская продукция существенно менее конкурентоспособна. В том числе на наиболее перспективном рынке наукоемких изделий и технологий доля российских предприятий составляет 0,3–0,5 %. Без применения адекватных мер государственной экономической политики стимулирования НТП и освоения новых перспективных технологий присоединение России к ВТО может привести к закреплению сырьевой направленности развития экономики, свертыванию отечественного производства товаров с высокой добавленной стоимостью, деградации структуры отечественной промышленности и утрате имеющегося потенциала развития в наиболее перспективных направлениях. Сохранение и наращивание этого потенциала требует активной государственной политики с учетом ограничений, накладываемых обязательными для исполнения нормами ВТО.

2. Как себя вести в ВТО

Несмотря на то, что переговоры о присоединении России к ВТО близятся к завершению, адаптация экономической политики государства к требованиям ВТО ведется весьма пассивно. За исключением внесения поправок в законодательство и чисто пропагандистских мероприятий по подготовке общественного мнения, правительство не предпринимает необходимых усилий по выработке адекватных требованиям ВТО мер промышленной и экономической политики. Даже проект федерального бюджета на 2005 г. составлен без учета планируемых условий присоединения России к организации. Некоторые из предусмотренных в нем мер поддержки отечественных товаропроизводителей и стимулирования экономического роста прямо противоречат нормам ВТО и будут отменены сразу же после присоединения.

2.1. Государственное стимулирование в рамках ВТО

Современный экономический рост характеризуется ведущим значением научно-технического прогресса и интеллектуализацией основных факторов производства. На долю новых знаний, воплощаемых в технологиях, оборудовании, образовании кадров, организации производства в развитых странах, приходится от 70 до 85 % прироста ВВП. Внедрение нововведений стало ключевым фактором рыночной конкуренции, позволяя передовым фирмам добиваться сверхприбылей за счет присвоения интеллектуальной ренты, образующейся при монопольном использовании новых, более эффективных продуктов и технологий.

В результате достигается устойчивая тенденция удешевления единицы потребительских свойств продуктов, обеспечивающая повышение общественного благосостояния и улучшение качества жизни населения.

Важной особенностью современного экономического роста стал переход к непрерывному инновационному процессу в практике управления. Проведение НИОКР занимает все больший вес в инвестициях, превышая в наукоемких отраслях расходы на приобретение оборудования и строительство. Одновременно повышается значение государственной научно-технической, инновационной и образовательной политики, определяющей общие условия научно-технического прогресса. Постоянно растет доля расходов на науку и образование в ВВП развитых стран, достигшая 3 % ВВП. При этом доля государства в этих расходах составляет в среднем 35–40 %. Интенсивность НИОКР во многом определяет сегодня уровень экономического развития — в глобальной экономической конкуренции выигрывают те страны, которые обеспечивают благоприятные условия для научных исследований и научно-технического прогресса.

Огромное значение государственного стимулирования НТП в обеспечении современного экономического роста определяется объективными свойствами инновационных процессов: высоким риском, зависимостью от степени развития общей научной среды и информационной инфраструктуры, значительной капиталоёмкостью научных исследований, требованиями к научной и инженерной квалификации кадров, необходимостью правовой защиты интеллектуальной собственности. Поэтому успех в глобальной конкуренции тех или иных фирм напрямую связан с государственной научно-технической политикой стран их базирования.

Отношения между странами с высоким научно-промышленным потенциалом, образующими своеобразное ядро мировой экономической системы, и ее остальной периферией характеризуются неэквивалентным экономическим обменом, при котором находящиеся на периферии страны вынуждены оплачивать интеллектуальную ренту, содержащуюся в импортируемых товарах и услугах, за счет природной ренты и затрат труда, содержащихся в экспортируемых сырьевых и низкотехнологических товарах.

Доминируя над периферией, развитые страны «вытягивают» из нее наиболее качественные ресурсы — лучшие умы, научно-технические достижения, права собственности на наиболее ценные элементы национального богатства. Лишенные основных внутренних источников развития, страны периферии теряют возможность проведения суверенной экономической политики и управления собственным развитием, превращаясь в экономическое пространство для освоения международным капиталом.

Неэквивалентный внешнеэкономический обмен между ядром и периферией характеризуется втягиванием периферийных стран в ловушки сырьевой специализации и внешней задолженности. Преодоление постоянно воспроизводящегося огромного технологического разрыва между ядром и периферией мировой экономической системы требует от развивающихся стран усилий по повышению конкурентоспособности отраслей с высокой добавленной стоимостью, что невозможно без соответствующих мер государственного стимулирования. Участие в ВТО лишает государства многих инструментов самостоятельной торговой и финансовой политики, вследствие чего периферийные страны оказываются без необходимых средств повышения конкурентоспособности национальной экономики и вынуждены мириться с закреплением своего подчиненного и зависимого положения.

2.2. Активизация и наращивание конкурентных преимуществ

Несмотря на колоссальные разрушения, российская экономика все еще обладает мощным научно-производственным потенциалом и достаточными ресурсами для преодоления тенденций ее деградации за счет активизации внутренних возможностей и конкурентных преимуществ. Прежде всего это:

— развитый научно-промышленный потенциал, наличие зрелых производственно-технологических структур по ряду направлений современного и новейшего технологических укладов;

— наличие собственных научных школ и уникальных передовых технологий, практическое приложение которых сможет обеспечить развитие конкурентоспособных производств в масштабах мирового рынка;

— квалифицированные кадры и высокий образовательный потенциал трудовых ресурсов;

— значительные масштабы свободных производственных мощностей, позволяющие быстро увеличить производство пользующейся спросом продукции с относительно незначительными издержками;

— богатые природные ресурсы, обеспечивающие большую часть внутренних потребностей в сырье и энергоносителях;

— огромная территория и емкий внутренний рынок;

— большой объем несвязанных сбережений, вовлечение которых в экономический оборот способно существенно поднять уровень инвестиционной активности.

Для активизации этих конкурентных преимуществ могут быть использованы различные инструменты и методы государственной экономической политики. Вступление России в ВТО существенно ограничивает возможности использования мер торговой и бюджетной политики, предусматривающих применение таможенных тарифов, количественных ограничений импорта, субсидий, государственных стандартов и закупок. Вместе с тем у государства остается почти полная свобода применения мер денежно-кредитной, антимонопольной, налоговой, институциональной и структурной политики.

Для развития отечественной промышленности особенно важно обеспечение благоприятных макроэкономических условий для роста производства и инвестиций, включая:

— снижение процентных ставок и создание механизмов рефинансирования производственной деятельности, приведение денежного предложения в соответствие со спросом на деньги со стороны производственной сферы;

— снижение налогов на производственную деятельность и заработную плату, освобождение от налогообложения доходов предприятий, направляемых на инвестиции в развитие производства, проведение НИОКР и освоение новых технологий с замещением выпадающих бюджетных доходов за счет введения дополнительного налогообложения рентных доходов от эксплуатации принадлежащих государству природных ресурсов;

— поддержание обменного курса рубля и таможенных тарифов на уровне, обеспечивающем конкурентоспособность отечественной промышленности;

— регулирование цен на услуги естественных монополий и продукцию высокомонополизированных отраслей экономики в целях предотвращения инфляции издержек, пресечения злоупотреблений монопольным положением на рынке и обеспечения благоприятных ценовых пропорций для обрабатывающей промышленности, сельского хозяйства, строительства.

Наряду с формированием благоприятных макроэкономических условий для успешного развития отечественной промышленности требуется многократное повышение инвестиционной и инновационной активности, структурная перестройка российской экономики на основе широкого распространения современных технологий. Для этого необходимо:

— всемерное стимулирование научно-технического прогресса, включая наращивание бюджетного финансирования научных исследований, освобождение расходов предприятий на НИОКР от налогообложения, использование целевых научно-технических программ, предусматривающих государственную поддержку инновационной активности на перспективных направлениях развития экономики;

— создание институтов развития, включая Банк развития, способных обеспечить привлечение инвестиций в развитие производственной сферы при помощи государственных гарантий, кредитных ресурсов государственных банков, формирования каналов рефинансирования производственных инвестиций с участием Центрального банка;

— принятие действенных мер по пресечению нелегального вывоза капитала;

— создание современной информационной инфраструктуры научно-исследовательской и предпринимательской деятельности;

— обеспечение эффективной защиты прав интеллектуальной собственности, поддержка импорта новых технологий и защита российской интеллектуальной собственности за рубежом.

Все перечисленные выше методы государственной поддержки развития отечественной промышленности, за исключением финансируемых из бюджета ассигнований на НИОКР и целевые программы, полностью соответствуют требованиям ВТО. В отношении государственных субсидий на НИОКР и целевых программ следует соблюдать принцип неспецифичности.

Некоторые из перечисленных выше мер уже реализуются, но недостаточно активно. В частности, давно были приняты решения о создании банков развития — Российского банка развития, Росэксимбанка, Россельхозбанка, но ни один из них как институт развития пока не работает. Для этого они должны быть встроены в соответствующую систему организации финансовых потоков. Такая система должна включать механизмы рефинансирования банков развития, процедуры выбора приоритетных направлений экономического развития, обеспечивающие их реализацию гибкие технологии денежного предложения и надежный контроль над эффективностью использования предоставляемых кредитов.

Сложившаяся на сегодняшний день в России структура распределения сбережений позволяет реализовать оба известных из международного опыта механизма финансирования институтов развития: как основанного на сбережениях, так и использующего кредитные ресурсы Центрального банка. После финансового краха в 1998 г. основная часть сбережений граждан концентрируется в Сбербанке, 51 % акций которого находится в федеральной собственности. Часть кредитных ресурсов Сберегательного банка может привлекаться на депозиты в банки развития и размещаться в инвестиционные проекты, реализующие приоритетные направления развития экономики.

Другой возможной схемой является рефинансирование банков развития Центральным банком. В этом случае потребуется кардинальное изменение технологии управления кредитной эмиссией.

Наконец, для развития отечественной промышленности должен полностью использоваться весь предусмотренный ВТО арсенал методов защиты национальных интересов во внешней торговле:

— введена защита внутреннего рынка от недобросовестной конкуренции из-за рубежа посредством антидемпинговых и компенсационных пошлин;

— проведено снижение импортного тарифа на сырьевые товары, комплектующие, не производимые в России и вместе с тем критически важные для повышения конкурентоспособности отечественных товаропроизводителей виды технологического оборудования;

— прекращена практика предоставления правительством льгот по уплате импортных пошлин, в том числе с ввозимых летательных аппаратов, других видов производимой в России техники, подакцизных товаров;

— организовано стимулирование экспорта товаров с высокой добавленной стоимостью, в том числе за счет резкого расширения практики предоставления гарантий Росэксимбанка под экспортные кредиты;

— ужесточен контроль над качеством импортируемых товаров, устранена практика делегирования функций государственного контроля качества иностранным организациям, недопущение каких-либо льгот импортерам в данной области;

— проведена активная работа по устранению дискриминационных для российских товаропроизводителей барьеров в отношении экспорта отечественных товаров на основе принятых в ВТО процедур разрешения международных торговых споров.

Заключение

Присоединение России к ВТО затрагивает практически все наиболее актуальные вопросы экономической политики государства, определяющие развитие страны на обозримую перспективу. В зависимости от условий присоединения России к ВТО будут определены параметры экономической политики государства по вопросам стимулирования экономического роста, инвестиционной и инновационной активности, защиты внутреннего рынка, поддержки экспорта и других направлений повышения конкурентоспособности отечественных товаропроизводителей.

В настоящее время вопрос о целесообразности присоединения России к ВТО перешел из политической плоскости в русло практических переговоров. Главная проблема в этом вопросе состоит в необходимости максимизации выгод и минимизации потерь. Здесь важны не сроки выполнения поставленной задачи, а получение положительного сбалансированного результата.

Гайса Хусаинов

Башкорт-хан

Начну с того, как я познакомился с этой историей.

Большая часть трех лет учебы в московской аспирантуре прошла в залах Библиотеки им. В. И. Ленина (ныне Российская национальная государственная библиотека). Кроме работы над диссертацией занимался и вопросами истории Башкортостана, башкирского народа, изучал редкие книги, старинные публикации, рукописи, копался в архивных материалах.

До сих пор перед глазами: как только входишь в парадную дверь читального зала отдела научной литературы, видишь огромную каменную статую. Она не похожа на классические мраморные изваяния. Из черной каменной глыбы высечена человеческая фигура. Бесстрашный витязь. Продолговатое полное лицо, тонкий нос, прямой взгляд, сросшиеся черные брови, густые усы, круглая бородка — все это напоминало облик наших предков. На голове шлемообразный, богато украшенный убор. Богатырский стан. Руки скрещены. Настоящий ханский вид.

Порасспросив, узнал: это изображение кипчакского хана XII столетия. Памятник привезен из древних курганов Великой Степи.

Взялся изучать старинные книги, археологические исследования, работы, рассказывающие о кипчакских ханах. Очень много открыл для себя, исписал несколько тетрадей. Заполнить-то заполнил, но, вернувшись в Уфу, окунулся в мир иной науки, творческие дела, об этой маленькой истории забыл. И свои записи растерял. А все-таки время от времени я размышлял о статуе.

Однажды увидел странный сон. Приснилось это каменное лицо. Хан по-прежнему стоит у дверей московской библиотеки. Я смотрю на него в оцепенении. Каменный человек внезапно шевельнулся, обратил на меня грозный взгляд, в глазах будто сверкнула молния: «Не узнаёшь меня? Я ведь древний соотечественник твой — Башкорт-хан».

Сон воспринял как Божий наказ. Должен написать о нем. Заново сел изучать тему. Укрепилось желание это сделать основательно, для истории. Но тянул и тянул за отсутствием времени. Решил пока записать хотя бы общую канву исторических событий.

* * *

С прошлых веков существует несколько версий о происхождении башкир. Одна из них — этноним «башкорт» произошел от имени человека. Однако название «башкорт» (башкир) в письменном виде в документах встречается лишь с IX в. Первые сведения связаны с антропонимом.

По записям арабских ученых Ибн-Хордадбека и аль-Жайхани, одним из военных предводителей и начальников большого улуса Хазарского каганата был человек по имени Башжорт. Киргизский вождь также был подчинен Хазарии. Великий каган выгнал его из страны. Тот скрылся в владениях Башжорта. По совету Башжорта киргизский предводитель устроился в дальних землях между кимаками и огузами. Когда начались распри за власть в огузской земле, усилилось влияние Киргиз-хана. Башжорт установил дружеские отношения с ним. Утверждают, что от имени киргизского хана возник этноним киргизского (современного казахского) народа, а от имени Башжорта — само название башкирского народа. Под началом Башжорта башкиры жили на Южном Урале.

После падения Хазарского каганата большая часть юго-западных родов башкир, теснимых с востока кимаками, с юга огузами, вынуждена была уйти к западу, к Дону и Черному морю. Там они объединились с кипчаками и беженяками.

У беженяков, занимающих территорию от Волги до Дуная, был славный период истории. Их мощь знали тогда народы всей Европы. В хрониках и летописях европейских стран и Киевской Руси их называли печенегами. Беженяки упоминаются в знаменитом французском эпосе «Песнь о Роланде».

Когда печенеги-беженяки сошли с исторической арены, их место и территорию заняли также тюркоязычные кипчакские, башкирские и иные племена. В XI столетии начинают формироваться такие народы, как башкиры, ногайцы, казахи, татары, кумыки. Они объединились в общий государственный союз под названием Дешт-и-Кипчак, который, как древний Тюркский и Хазарский каганаты, фактически стал империей (по западной терминологии). Во главе стоял каган (или олуг хан — великий хан), а во главе отдельных союзов — ханы.

Известны имена первых кипчакских ханов — Белеш-хан (1055 г.), Сохал-хан (1061 г.), Асян-хан (умер в 1082 г.). В древнерусских летописях часто встречаются имена: Боняк-хан, Шарухан, Селук-хан, Башкорт-хан, Отрак-хан. Кипчакские ханские союзы объединились под властью Боняк-хана, вернее, кагана Боняка.

Исследователь Игорь Кучумов сравнивает завоевания Боняк-хана с походами Наполеона, называл его Наполеоном степного мира Восточной Европы. Он одерживал победы над византийцами, сражался с полками киевского князя Святослава.

Боняк-хан доживает до глубокой старости. По-видимому, в нескольких крупных сражениях рядом с олуг-ханом был Башкорт-хан. В то время когда слава и силы Боняка убывают, возрастает влияние Башкорт-хана. По свидетельству древнерусской (Ипатьевской) летописи, в 1159 г. его войска насчитывали 20 тысяч воинов, его владения располагались от Днепра до Черного и Азовского морей. Русский историк В. Н. Татищев называет его одним из сильных степных князей кипчаков.

В 1125 г. умер князь Владимир Мономах, который с кипчакскими ханами то воевал, то мирился. После этого усиливаются междоусобицы среди русских князей за престол. Особенно между родами Мономаха и князя Олега. Чтобы получить трон, обе стороны ищут поддержки или кипчакских ханов, или каракалпаков. Хорошо известно, что кипчакские ханы обратились и к русским князьям, чтобы таким образом усилить свои позиции. Эти соглашения часто закреплялись брачными союзами, что соединяло их и родственными отношениями. Например, во время заключения договора между Владимиром Мономахом, князьями Давыдом и Олегом с кипчакскими ханами князь Владимир своего сына Георгия (будущего князя Юрия Долгорукого) женил на дочери Епанса-хана, Олег своего сына — на внучке Aкaй-xaнa. Позднee, в 1117 г., Bлaдимиp Мономах женит второго сына, Андрея, на внучке Тугры-хана и укрепляет свою династию. Таким образом, породнившись между собой, русские князья и кипчакские ханы укрепили свою власть. Они вместе ходили в походы, обменивались пленными, развивали торговлю, многие годы жили мирно.

После смерти Мономаха Киевом правил его сын Мстислав. В 1128 г. князь Всеволод из рода Олега захватил престол, завоевал Киев и на помощь призвал кипчакского хана Селеука. Был готов идти на помощь и Башкорт-хан. Однако этот поход не увенчался успехом.

Род князя Олега (Ольговичи) породнился с Башкорт-ханом. В 1135 г. Киевом правил Ярополк из рода Мономаха. В это время по приглашению князя Всеволода, сына Олега, Башкорт-хан выступает в поход против киевского князя. Совместно с войсками Всеволода они громят князя Переяславля, подходят к Киеву, сжигают неподалеку находившийся укрепленный Городец. Однако хорошо защищенный Киев взять не удается. Последующие два похода также окончились неудачно. Тем не менее в 1140 г. Всеволоду все же удается захватить престол.

Во время правления внука Владимира Мономаха Изяслава Мстиславича борьбу за престол начинает ростовско-суздальский князь Юрий Долгорукий.

В Киеве борьба за престол всё усиливается. Юрий Долгорукий призывает на помощь черниговских князей Изяслава и Владимира Давыдовичей и обращается к Башкорт-хану. По сохранившимся сведениям в древнерусских летописях, борьба за Киев в этот период была особенно жестокой.

Наступление на Киев началось через Днепр. Войска князя Юрия и всадники Башкорт-хана гибнут у стен города. Во время отступления войска Юрия Долгорукого и кипчакского хана попадают в опасное положение близ реки Рутец.

Они могли быть совсем разгромлены или попасть в плен. Князь пытается пойти на переговоры. Башкорт-хан категорически возражает. Считает бесчестьем для себя, хана, стать пленником. Начинается новое сражение. Войскам Долгорукого и хана удается вырваться из окружения. В этом бою погибают сын Башкорт-хана и князь Владимир Давыдович.

Разумеется, Дешт-и-Кипчак и Киевское государство, ханы и князья не жили в вечной вражде. Многие годы ханы и князья жили в добрососедских отношениях; рядовой кипчак дружил с русским землепашцем; поддерживали связи степь и город; обменивались товарами, приучались к ремеслу.

И в русских летописях записано о том, что Башкорт-хан не только воевал, но и дружил с русскими князьями, особенно черниговскими. В Чернигове хана почитали за его мужество, дипломатичность, высокий авторитет среди именитых русских князей. Его обаяние и красота снискали ему любовь русской княгини.

Эта история вызвала много толков. Во время битвы за Киев погиб князь Владимир Давыдович. Овдовевшая княгиня, можно сказать, тайно бежала в степь к Башкорт-хану, вышла за него замуж и стала ханшей. Законный брак еще больше укрепил отношения между ханом и черниговскими князьями.

В 1157 г. в Киеве умер Юрий Долгорукий. На его место на престол великим князем сажают черниговского князя Изяслава Давыдовича. Большую роль в этом сыграл шурин Изяслава Давыдовича Башкорт-хан.

Но Изяслав Давыдович хочет подчинить своей воле не только Киев, но и князей Галича, Волыни. Особенно круто обращается он с далеким галицким князем.

Изяслав Давыдович ставит в Галич своего сторонника князя Ивана Ростиславича. Однако галичане добиваются возвращения на законное место князя Владимира Володаревича. Иван вынужден бежать за Дунай в город Берладь. Он остается в истории с именем, связанным с этим городом, — Иваном Берладником. Великий князь Изяслав Давыдович забирает Ивана к себе в Киев, пытается вернуть его в Галич.

Через некоторое время Башкорт-хан со своим шурином, великим князем Изяславом Давыдовичем, во главе шестидесятитысячного войска напали на галицких и волынских князей и разгромили их. От полного поражения спасло только то, что пригласили князем Галича Ивана Берладника.

Однако великому князю Изяславу Давыдовичу, который сам хлопотал за Ивана, это принесло только неприятности. Галицкие князья Ярослав Осмомысл и Мстислав Волынский быстро сколачивают войско и идут войной на земли великого князя. Oккупируют город Белгород. Великий князь Изяслав посылает за помощью к шурину, Башкорт-хану. Тот собирает войско в двадцать тысяч всадников и спешит на помощь.

В междоусобной борьбе русские князья разорили княжества, многие сложили свои головы. Изяслав Давыдович вскоре будет заточен в Киевский монастырь, где и скончается. Иван Берладник будет отравлен врагами. Сгущаются интриги вокруг престола, корона переходит с головы на голову, всё чаще летят с плеч головы.

Башкорт-хан участвует в русско-кипчакских сражениях 1184 г. вместе с ханами Кобяком и Кончаком. В одном из боев Кобяк и Башкорт-хан попадают в плен. Башкорт-хан из плена освобождается. Эти события отражены в выдающемся русском эпосе «Слово о полку Игореве».

В 1185 г. русско-кипчакская война разгорается заново. На сей раз на войну с кипчаками собирается новгород-северский князь Игорь Святославич, но терпит поражение, сам попадает в плен. Впоследствии бежит из плена. Это событие подробно описано в «Слове о полку Игореве». За год до этого из русского плена Башкорт-хана спасли его родственники Ольговичи. Возможно, теперь Башкорт-хан сам участвовал в спасении, вернее, в организации побега князя Игоря Святославича из плена.

В заключение можно сказать, что потомки Башкорт-хана могут гордиться им. Он сыграл определенную роль в истории древней Киевской Руси. Жил не только в дружбе, но и в родстве с черниговскими, киевскими великими князьями. Любил и был любим княгиней, взял ее в законные ханши. Не уронил высокую славу хана. Он вызывает уважение воинской доблестью, личным мужеством, патриотизмом. Самое главное, Башкорт-хан, возглавивший башкиро-кипчакское государственное образование Лукоморье у Черного моря, был одним из первых башкирских ханов, известных в истории. Его имя, дела должны найти достойное отражение в истории, песнях, исторической литературе.

Привезенный из кургана Великой Степи, из Лукоморья, памятник-статуя безмолвно стоит у двери главной библиотеки страны — в Москве. Мнe, современному сородичу, он будто с укором шепчет что-то, напоминает о себе. Мы не вправе забывать свою историю и тех, кто создавал ее.

Александр Леонидов

Гражданское общество, или Одиночество в толпе

…Но каковы различия! У нас «Свободный» корнесловно родственней слову «СВОЙ», «СВОИ». У них «Free», «свободный» — этимологически близко понятиям «чужой», «ничейный», «сирота»… У нас отсутствует противопоставление индивидуальности коллективности: я — «свой», мы — «свои». В переводе на английский это уже прозвучит как «mу» и «our» — совершенно разнокоренные слова…

Из трудов известного филолога О. Н. Трубачева

О гражданском обществе говорит президент, его касаются в речах высоколобые теоретики, его именем собирают форумы чиновники, во славу его многие готовы приносить жертвы и совершать сомнительные подвиги. Но не прививается ли идея гражданского общества в России с упорством, достойным лучшего употребления? Ведь подчас его лоббисты ограничивают свои объяснения детским лепетом — мол, это будет «хорошее общество, в котором всем станет хорошо». Неубедительно, а главное — ненаучно.

Прежде чем лезть под хомут, надо взвесить его на руке — не слишком ли тяжел или жёсток?

Начнем с простейшего. Корнесловно «гражданское общество» — это прежде всего не военное и не церковное общество, а нечто противопоставленное им.

Как и в большинстве случаев, корнесловное происхождение формулировки несет на себе и отпечаток сути явления, и «родимое пятно» его происхождения.

Полноценную «прописку» в теории государства и права теория «гражданского общества» получает в трудах крупного британского теоретика Джона Локка (1632–1704) — материалиста, эмпирика, рационалиста. Впрочем, началось все не с него, а несколько ранее.

А дело было так. На суровом, промозглом острове, где царят вечные туманы, болота и дожди, на Альбионе, жили мрачные люди, некогда вытесненные сюда солнечной и жизнерадостной Европой. Промышлением Божиим этим вечным ревматикам суждено было навязать свои тяжкие комплексы и патологическую рефлексию всему человечеству…

У каждой философской школы есть очевидные объективному читателю огрехи; русские философы частенько заговариваются, немцы скучны, французы порой легковесны и публицистичны. От британцев, от Бэкона, Гоббса, Локка, признаем честно, порой попахивает преисподней…

Общее направление британской философской традиции указал Френсис Бэкон — знаменитый философ и коррупционер в одном лице (что уже удивительно для иных духовных традиций!). Он недаром провозгласил: «знание — сила!», превратив тем самым британскую направленность познания в разновидность клыков, когтей, дубин, штыков и копий. Если знание — сила, то незнание — слабость, которой нужно пользоваться. В головах ущербных, одержимых комплексом неполноценности людей происходит нетипичный, в общем-то, для мировой истории цивилизаций поворот — от жертвенного служения и самоотдачи человека к хищному использованию им своего окружения.

Возник бунт части против целого, выход органов (людей) из безусловного подчинения организму (социуму). Англиканская традиция пришла к выводу о том, что «частное — свято», а общественное имеет право существовать, только если служит частному. В рамках этой концепции происходило необратимое духовное одичание пуритан. Локальные безобразия работорговли, людоедских огораживаний и казней за украденную булку обернулись всеобщим кровавым торжеством английской буржуазной революции. Любопытно отметить, что одним из поводов к революции (помимо прочих) послужил тот факт, что королевские эдикты мешали сгонять крестьян с земли, а «джентри» хотели в полной мере воспользоваться своим правом разводить овец на обезлюдевших пастбищах бывших сельских угодий. И наиболее страшные огораживания происходят не ДО, а ПОСЛЕ английской буржуазной революции.

Как декабристы разбудили Герцена, так и ужасы революции разбудили политический гений Томаса Гоббса. Не отрицая святости частного, Гоббс был вынужден все же признать «скорбную необходимость» государства (которое он величает «Левиафаном» — чудовищем). Увы, Гоббс узрел во всей очевидности, что частники, «святые» новой, пуританской, религии, не могут друг другу доверять по причине взаимной злобности. Множеству монстров частного мира («войне всех против всех») Гоббс противопоставил монстра абсолютизма.

Нетрудно заметить, что это не было простым возвратом в мир феодальных самодержавных концепций. «Отца народа» и «Помазанника Божия» у Гоббса сменяет на троне «Левиафан» — монстр, чудовище! Гоббс заранее подложил под реставрированный трон Стюартов некий вызов рационализму.

Отвечать Гоббсу судьба выдвинула Дж. Локка. Политологические труды Локка, таким образом, явились не сами по себе, они стали ответом на позицию Гоббса, равно как и на позицию тогдашних клерикальных монархистов (например, Р. Филмера). Впрочем, с Гоббсом Локк стоит на одном поле, а от Филмера бесконечно далек.

Локк уже не спорит с тем, что люди — дикие, злобные павианы, только и думающие, как бы что украсть у соседа или вообще его укокошить. Жизнь в Англии времен Локка настолько десакрализирована, что понятиям Божьего промысла или общей метафизической нравственности уже нет места. Отношения между людьми у Локка характеризуются узким рационализмом и сугубой рассудочностью. Адресуя свой труд и новое понятие «гражданского общества» именно павиану, а не подобию Божию в человеке, Локк старается доказать, что жить в мире ВЫГОДНЕЕ, чем резать друг друга днем и ночью.

Итак, первый шажок: «частное — свято». Второй: чтобы частники не загрызли друг друга, нужен Левиафан, служащий частному как принципу и одновременно карающий частников как личностей. Третий, не лишенный интеллектуального блеска, шаг Локка: ошейник на Левиафана в виде «гражданского общества». Гражданское общество — это прежде всего механизм взаимного контроля между не доверяющими друг другу частниками и государством. Оно не может подменить собой, вытеснить ни частную собственность, ни государство — это не его функция. Оно обречено болтаться между ними как институт взаимной слежки. Оно — общественная система, общественный институт как государство, но создано и функционирует по частной инициативе и на складчину частного финансирования. Гражданское общество, в редакции Локка, дает государству право и инструмент карать недостойных подданных, равно как и подданным карать недостойное государство. Уже современники упрекали Локка в том, что такая концепция ведет к гражданской войне. Локка это не смутило: «Винить следует тех, кто своими действиями привел к ней (гражданской войне. — А. Л.), а не тех, кто отстаивает в ней свои права».

Локк положил консенсус в основу общественного договора, общественный договор — в основу гражданского общества, наконец, гражданское общество — в основу гарантий собственности, политических свобод и прав человека. Эта «матрёшка» отражена в «Двух трактатах о правительстве» Локка, которые вышли в 1660 году, предопределяя во многом американскую, французскую и иные либеральные революции будущего.

Англикански чистая и кристально рассудочная концепция, перемещаясь с полей атлантического мировоззрения на просторы евразийского мышления, постепенно затуманивалась и утрачивала черты отчетливой схемы. У Г. Гегеля «гражданское общество» уже некая «система потребностей, основанная на частной собственности». Он добавляет сюда имущественные и сословные отношения, правовые нормативы, даже нравственность. И получается, что гражданское общество Гегеля есть везде, где есть граждане, его нельзя ввести указом или отменить, хотя отцы постулата совсем не о том говорили. К тому же у Гегеля, вполне в согласии с немецкой традицией, гражданское общество подчинено государству, как слуга господину. В итоге Маркс попросту отбросил понятие «гражданского общества», как «слишком туманное», «ненаучное понятие». Но это справедливо только по отношению к пруссофилу Гегелю. Мы видели, что в устах людей, не думающих боготворить прусскую монархию, нет ничего туманного и ничего ненаучного.

Так что же это такое, с позиций сегодняшнего дня, когда теория подтвердилась практикой, — таинственное «гражданское общество»?

Прежде всего отметим, что гражданское общество зиждется на нравственности контракта, предполагающего существенную выгоду сторон.

Ввиду этого нравственность христианства так же отличается от нравственности гражданского общества, как клятва Гиппократа от условий медицинской страховки. Гиппократ клялся помогать всем страждущим, а страховая медицина поможет только при наличии полиса, только при заключении выгодного и для нее контракта.

Гражданское общество возникает не само по себе. Оно рождается на руинах церкви, рыцарской доблести, родоплеменного патернализма, большого родства и т. п. Критикуя короля, Локк онтологически критикует вообще всякую власть, независимую от мирского контракта, включая сюда и власть отца над сыном.

Это общество атомарных, абсолютно одиноких и одномерных индивидов, ВЫНУЖДЕННЫХ проживать вместе, мешающих друг другу самим фактом городской тесноты, а помогающих — только на условиях размена. Чаще всего гражданское общество появляется на выходе из горнила гражданской войны (так было и в теории у Локка). В войне, «по Гоббсу», оно имело возможность на практике убедиться в бесперспективности открытого насилия людей друг над другом и волей-неволей перешло к гарантиям «коллективной безопасности» друг друга.

Эгоизм в гражданском обществе — альфа и омега. Всякая встреча — поиск выгоды. Поэтому возникает недоверчивая до патологии, шизофреническая культура составления контрактов, в которых нужно отразить все, даже непредвиденные случаи. Если в старой России бывали неграмотные купцы, доверявшие в сделках «слову купецкому» и рукопожатию («ударили по рукам» — в русской идеоматике означает — «решили дело»), то из Европы этот душок христианской доверчивости быстро выветрился.

Гражданскому обществу свойственна «презумпция злого умысла» — за правило принято считать, что все всех хотят обмануть, и по данному факту строятся размышления — как сделать, чтобы НАС не обманули ОНИ. В прицел подозрения попадает и государство — гражданское общество смотрит на него, как на прожорливого «Левиафана», и тщательно следит, чтобы государственный институт где-то не перелез через бордюрчик договорных отношений с гражданами.

Отсюда яркий признак гражданского общества — пестрая и запутанная сеть негосударственных, некоммерческих общественных организаций, которые существуют на взносы частных лиц, отслеживают отношения между своими членами, между разными организациями, между людьми и государством. Подобно тому, как когда-то в знак миролюбия обменивались заложниками, государство, присягая в честности перед гражданским обществом, передает этим некоммерческим общественным организациям часть административных и управленческих функций.

Гражданское общество — это общество без Бога, без Царя и без Отечества. Церковь в нем — одна из многих, и отнюдь не первая общественная организация. Самодержец недопустим. Отечество — по контракту. Если меня устраивают условия в ЭТОМ Отечестве — живу, а перестали устраивать или где-то предложили условия получше — расторгаю старый гражданский контракт и перехожу к новому. Поэтому открытые границы, свобода миграции — святая святых гражданского общества. Да и отмена паспортов, прописок, удостоверение личности по водительским правам — тоже его характерная черта.

Защищают Отечество, разумеется, тоже только при условии сносного обеспечения и своевременной выплаты жалования. Если где выйдет сбой в поставках, то представитель гражданского общества немедля покинет действующую армию и будет не дезертиром, а пострадавшей стороной, лицом, в отношении которого нарушили контракт. Тут же явится куча общественных организаций типа «Солдатских матерей», «Армейских дедов», «Ветеранов войны в Пошехонье» и т. п., которые ретиво и, надо думать, небескорыстно помогут своему члену отбиться от тоталитарных замашек «Левиафана».

Естественно, что и сакральный когда-то институт брака становится почвой для заключения контракта. Атомизированные разнополые (а где уже и однополые) личности, само собой, заранее подозревают друг в друге склонность обжуливать, а потому тщательно расписывают брачный контракт. Впрочем, надо думать, институт государственной (давно уже не церковной!) регистрации брака тоже скоро объявят пережитком тоталитаризма. Миллионы людей уже живут без «глупых штампиков» в «гражданском браке» (кстати, созвучие этого института гражданскому обществу, полагаю, далеко не случайно).

Отношения детей и родителей в гражданском обществе тоже все глубже и основательнее завязают в трясине контрактов, «прав сторон». Все сводится к выплатам на алиментной основе — вначале от родителей маленьким детям, а потом от взрослых детей — пожилым, нетрудоспособным родителям. Массовые сдачи детей в интернаты, а стариков — в дома престарелых (пресловутые «хосписы») на Западе уже перестали считаться чем-то предосудительным. Ведь «так всем будет лучше».

Но это, в конце концов, внутренние проблемы гражданского общества, его мрачные, но никому, кроме него, не вредящие особенности. Теперь пришла пора сказать о прямой социальной опасности гражданского общества для всех тех, кто в него не входит, для внешних или посторонних наблюдателей.

Гражданское общество, как правило, весьма агрессивно по отношению к «не-членам». Ведь с «не-членами» контракт-то не заключался, и обидеть «не-члена» — путь к выгоде без наказания! А если англосаксу со времен Гоббса и Локка внушали, что он — свинья в присутствии «дрессировщика», то англосакс должен был когда-нибудь в это поверить. И в момент, когда «дрессировщик» (гражданское общество) отворачивается, члены гражданского общества творят такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать…

Гражданское общество способствует «вторичному варварству» — это когда, пройдя через все звенья современного образования и философии, немецкий студент или британский лорд выносят из университетских стен цинизм Бэкона и нравственный кодекс Аттилы. Если волны таких «бешеных собак» захлестывают чужую страну — то и гунны позавидуют варварству, сокрытому в солдатских ранцах адептов «гражданского, правового общества».

Родина Локка в считанные годы «освободила» Северную Америку от туземцев, не входивших в пакт «коллективной безопасности» английских граждан. Она же, с томами справочников по судебному праву наперевес, ополовинила Африку, почти выморила Индию, а своих пролетариев довела до такого состояния, что гения Маркса едва хватило описать весь «правовой» и «договорный», соответствующий букве закона ужас.

В этом смысле гражданское общество наследует масонскому, а у масонов издревле была в ходу подмена понятий. Масон говорит — «человечество», и вы думаете, что это обо ВСЕХ людях — ан нет! Для масона «человечество» — члены ложи, оттого «благо человечества» — это благо членов ложи, а отнюдь не двуногих на шести континентах. Или вот слово «мир» — оно у масонов означало всего лишь ложу, замыкалось на ложе. Оттого говорит масон о мировых проблемах, о подъеме мирового благосостояния, о правах человека в мире — а имеет в виду всего-навсего проблемы, благосостояние и права человека в своей ложе, среди своих заговорщиков…

Можно с уверенностью сказать, что гражданское общество — отчасти невоплотимая химера, потому что всегда «подгрызается» сверху и снизу — со стороны верхов, которым невыгоден твердый контракт со слабыми, и со стороны низов, где происходит спонтанный социал-дарвинистский процесс, процесс «выталкивания» в «лишние люди» тех, без кого контрактная система вполне в состоянии обходиться.

Геноцид — как систематическое и продуманное истребление части населения — в рамках гражданского общества производят не тираны и генералы, а непосредственно само гражданское население, без науськиваний и провоцирования со стороны верхов. Контрактная нравственность, опирающаяся на выгоду и целесообразность, порождает соблазн избавиться от «слабого звена». «Кто тянет команду назад?» — бойко спрашивает зловещая телевизионщица наших дней. А потом подмигивает и говорит: «Это всего лишь игра». Нет, это не игра. Это гражданское общество. Общество, объединенное совместным преследованием частной выгоды и готовое растерзать тех, кто медлителен в этом процессе.

Член гражданского общества позволяет и даже требует не оплачивать слабых и лишних, дублирующих какой-либо процесс, вотирует истребление тех, без кого можно комфортно прожить. Без персоналий палача, общими усилиями «всех и никого» возникает оптимизаторский заговор социализированных против маргиналов.

Это следствие принципов сложения гражданского общества — лишенной всякой органики цельно-механической конструкции. «Люди-винтики», которых можно заменить из комплекта запчастей, — упрек, обычно адресуемый Сталину гражданским обществом, — это подтверждение старой истины о воре, громче всех орущем «держи вора!». Сталин скорее видел в ряде людей метастазы социальных опухолей, которые и вырезал, «ничтоже сумняшеся». Тоже радости мало, но, по крайней мере, органично. В традиционном обществе, каким было и сталинское, часть никогда не бунтует против целостности и никогда не выпячивает себя вперед целого. Частичное, частное — знают свое место, и общее никогда не приносится им в жертву. Да и не могут в принципе быть у печени какие-то «особые», противоположные всему организму интересы.

Гражданское общество — особенно в поздних либеральных редакциях XX века, устами фон Хайека, Поппера и других теоретиков либерализма производит онтологически смену вех целостного на дискретное. Хайек объявил, что всякое жертвование собой ради общего блага, жертвенное служение чему-либо за пределами своего «эго» — «дорога к рабству». В тон ему М. Тэтчер сказала, что «государство богато богатством своих граждан, а не за счет этого богатства» (то есть радуйтесь, россияне: пока Абрамович имеет российское гражданство, хоть бы и двойное, вы живете в богатом государстве!) Н. Бердяев выдал тоже интересный (и завораживающий иллюзорной убедительностью) тезис, что священны не нация, не государство, не общество, а человек.

Знаковая оговорка — «человек» употреблен Бердяевым в единственном числе, ведь если заменить его на «люди», то фраза потеряет смысл. «Люди» — синонимичны нации, государству, обществу.

Член гражданского общества и впрямь относится к себе, как к святыне, причем единственно возможной. Привлекательность принципов гражданского общества западные теоретики видят в «абсолютизации эквивалентности обменов», ради которой и громоздилась сложная, многоуровневая контрактная система. На первый взгляд, гражданское общество с его «системой коллективной безопасности» действительно препятствует мошенникам и грабителям. Но по сути оно борется с мошенниками примерно так же, как газета «СПИД-инфо» борется со СПИДом. Насаждение половой распущенности никогда и нигде не приводило к спаду венерических заболеваний, напротив, стимулировало их рост. Точно так же и насаждение унылого, порой панического страха переплатить, очень характерного для развитых гражданских обществ, постоянно стимулирует соблазн и желание недоплатить, как-то извернуться, чтобы обмануть другого.

Вся жизнь западного человека современности — это бесконечный поиск лазеек в параграфах контракта, это мучительная, навязчивая идея изменить духу закона, не изменяя его букве. Десакрализация нравственности как раз и имеет первым следствием расчленение духа и буквы закона, до того существовавших в нерассекаемой слитности. Оттого главное эльдорадо гражданского общества — поле софизмов, логических парадоксов и трюков, позволяющих мошенникам обмануть сложного, но бездушного робота государственного возмездия.

Гражданское общество — тревожный мир после гоббсовой «войны всех против всех» делает народы и государства, с одной стороны, гипер-агрессивными, с другой — трусливыми, ломкими и хрупкими. И здесь нет противоречия. Обостренная агрессия направлена на заведомо слабых и беззащитных, у которых можно «отнять и поделить» (опять вор орет «держи вора», приписывая этот либерально-колониальный принцип коммунистам). Хрупкость и ломкость под ударами сильных противников объясняются неспособностью членов гражданского общества умирать друг за друга, чем-то жертвовать из своего личного комфорта ради непонятных ценностей общего. В конечном счете гражданское общество, безбожное, атеистическое, скрепленное только взаимной выгодой, лишенное жертвенности, выдвигает один монолитный непререкаемый религиозный постулат — ВОЗЛЮБИ СЕБЯ.

Как известно из трудов средневековых теологов, это единственная заповедь, с которой, в пику Моисеевым и Христовым заповедям, вышел к людям сатана.

Критика

Александр Сегень

Печи Михаила Чванова

Слово о писателе

«Я, потомок русских крестьян, переселённых в Приуралье и на Урал приблизительно в одно время с крестьянами С. Т. Аксакова, как и Аксаковы, родился в Башкирии. И для меня, как и для них, понятие русский — не понятие крови, а отношение к Отечеству, к Богу. И для меня многие башкиры, татары, якуты, оставаясь башкирами, татарами, якутами, более русские, чем многие русские по паспорту». Эти слова замечательного русского прозаика Михаила Чванова из его автобиографической книги «Крест мой?!» во многом являются лейтмотивом и других его произведений. Отношение к Отечеству и Богу, поставленное гораздо выше отношения к самому себе, любимому, — вот что прежде всего отличает подлинно русского человека от напускного патриота.

И такие люди становились и становятся главными героями рассказов и повестей Чванова. Взять, к примеру, один из, как говорят, программных рассказов Чванова — «Бранденбургские ворота», написанный почти двадцать лет тому назад на берегу озера Себян-кюель, затерянного среди вершин Верхоянского хребта. Главный его герой, Дима Попов, человек с изломанной судьбой, но не утративший того великого, чем всю жизнь наполнялась его душа. В молодости он служил в ГДР, влюбился в немку, она родила ему двух девочек-близняшек, но кому-то это сильно не понравилось, и оказался Дима далеко от Европы, в глухих таёжных лагерях. Круто поломалась его жизнь, но, выйдя на свободу, он не озлобился на людей. Сам научился класть печи, и оказалось, что лучше него никто этого не может делать на всю округу. Какая-то чёрная глина, и печи из неё чёрные. Все говорят, нельзя из неё делать кирпич, а он делает, и стоят они, и греют хорошо.

Недавно вышла книга избранных рассказов и повестей Чванова. Я перемолол её от корки до корки, перечитал и этот рассказ, когда-то давно читанный и почти позабытый. Перечитал и подумал: а ведь это про самого Чванова писано. Рассказы его и повести — сплошь не из розового туфа построены, а из самой что ни на есть чёрной глины. Писатель, не щадя читателя своего, пишет с великой болью обо всём, что творится в Отечестве нашем. И не любуется он современником нашим, а хлёстко бичует его за слабость, за малодушие, за то, что позволил развалить великую страну и продолжает позволять. И кажется, не будут из такой чёрной глины печи греть душу человека. А они, поди ж ты, греют!.. В последнее время мы привыкли при упоминании о Чванове вспоминать о его краеведческих, организаторских заслугах — об Аксаковских праздниках, ежегодно пышно устраиваемых в Башкирии под заботливым покровительством президента Муртазы Рахимова, об Аксаковской усадьбе, которую Чванов превратил в конфетку, об аксаковском Димитриевском храме в Надеждине и о Никольском храме в Берёзовке, воскрешённом благодаря по-настоящему геройским усилиям Чванова, бросившегося его спасать за неделю до назначенного взрыва. Не раз в статьях и очерках мы кланялись писателю за его деятельность. И как-то так получилось, почти забыли, что он — писатель. Причём один из лучших сегодняшних прозаиков России. Прозаик казаковского направления, граждански-лирический, проникновенный, душевный. Добрый Михаил Андреевич не был столь заметен, как его старшие современники — Шукшин, Можаев, Белов, Распутин, Астафьев, Крупин, Личутин, но он, без преувеличения, одного с ними ряда, одной судьбы и одной силы. Он стал известен в начале семидесятых. Особенно благодаря рассказу «Билет в детство». Этот рассказ вошёл в копилку лучших произведений русской литературы о взаимоотношениях человека и животного, в данном случае собаки.

В восьмидесятые годы оформилась главная тема творчества Чванова — падение, осквернение и грядущее возможное исчезновение русского человека. «Сплошные гоминоиды, с похмелья, с конопли трясёт…» Вот рассуждения Ленки из рассказа 1982 года «Осень в дубовых лесах»: «Вы все уже давно дисквалифицировались, вместо женщины у вас теперь бутылка. Скоро бабы от вас рожать перестанут. Одна надежда на „снежных мужиков“. Полстраны проехала — и порядочного мужика нет, замуж вот выйти не за кого. Алкаш на алкаше, алиментщик на алиментщике, психованные все какие-то, полубабы, мужик с мужиком уже жить начали. Позовёшь, выпьют — и норовят сбежать». Двадцать два года тому назад рассказ написан, а словно про сегодняшний день. Изменилось ли что-либо? Ещё хуже стало. Человек, теряющий главное, то, на чём душа крепится, всё больше и больше нахватывает процента в процентном отношении нашего населения. Иной раз за голову хватаешься: Боже, откуда столько мерзавцев понавылезало за последние годы?! Как много их, похожих на страшных спасателей из пронзительного рассказа «На тихой реке»! Лениво и равнодушно везут они в своей лодке утонувшего мальчика, которого случайный купальщик ещё живым вытащил со дна и передал им для спасения. Но они не хотят и не успевают его спасти. «Я поднимался вверх по скрипучей лестнице — и перед глазами было: внизу на раскалённом песке мать над мёртвым сыном, а вверху, за лёгкой, хорошо продуваемой ширмой, загорелые до черноты спасатели пьют прохладное пиво. И регистрационный журнал на столе перед ними, где всё записано…» Рассказ датируется 1985 годом. Вдумаемся в это. Ещё только-только пришёл к власти Горбачёв. Мы живём ещё в том мире, где выше денег ставились нравственные законы. Но мы живём уже среди таких вот «спасателей». Переломный 1985 год. Полумёртвая страна, как утопший мальчик, вброшена в лодку новому правителю. Но он, вместо того чтобы спасти мальчика, с сатанинским безразличием к человеческой жизни делает так, что мальчик умирает. Не ведая о том, Чванов предугадал главное деяние Горбачёва!

Полностью расцвёл талант Михаила Чванова в девяностые годы и в начале нового столетия. Из-под его пера выходит череда замечательных рассказов «Журавлиное плёсо», «Жилая деревня», «Немец Рудниковский», «Прощай, SOS!», «Католический крест», «Новая русская сорока и сорочонок Тишка», повесть «Последний день года Собаки». Но очень много пишет он в это время статей и очерков, посвящённых истории России, Православия в применении к сегодняшнему дню.

Публицистика врывается в его прозу, составляя сплав, обычно губительный для художества, но, к счастью, это правило оказалось неприменимо к Чванову. Публицистика в его прозе чаще всего органично переплетается с художественным повествованием. Отметив своё пятидесятилетие, Михаил Чванов вступил в пору творческой зрелости, когда им были созданы выдающиеся произведения — большие по объёму и звучанию рассказы «Русские женщины», «Времена года» и «Свидание в Праге». Все три объединяют одинаковые темы и даже одни и те же персонажи. Трагический перелом в русской и мировой истории девяностых годов ХХ столетия. Война в Югославии как предтеча новых кровавых испытаний для России. Судьбы русских воинов, внезапно оказавшихся ненужными для собственного государства и для своего обманутого и одурманенного народа. Судьбы русских женщин, оказавшихся без мужчин, потому что настоящие мужики воюют и погибают, а от ненастоящих — тошно и гадко. Не случайно и рассказ «Русские женщины» носит подзаголовок «В ожидании героя…» Нужна была смелость, для того чтобы, находясь в лагере художников патриотического направления, заговорить о несостоятельности славянофильства. В рассказе «Русские женщины» Чванов вкладывает рассуждения об этом в уста отчаявшегося генерала, который в Приднестровье не выполнил приказ и вместо предупреждающего огня открыл огонь на поражение по наступающим молдавско-румынским националистам, и за это его разыскивает Интерпол, а ему приходится воевать рядовым в Югославии. «Сначала разбежались на южных, западных и восточных славян, затем — каждые в свою очередь тоже разбежались.

А теперь вот даже русские, украинцы и белорусы — по сути единый народ — бросились в разные стороны…» И далее генерал безжалостно признаёт, что и сам он лишний на этой югославской войне: «И мы тут только путаемся в ногах, вместо того чтобы наводить порядок дома. Скорее, приживалки у чужой беды, чем помощники». Всё, о чем бы ни говорил генерал, пропитано горечью. Эти истины не хочется признавать. Но и не признать их невозможно. Рассказ-триптих «Времена года» и рассказ «Свидание в Праге» по сути являются продолжением «Русских женщин». Все три рассказа можно было бы объединить в одну повесть. Продолжается повествование о судьбе русского скитальца, воюющего за Сербию, потерявшего в своих скитаниях и битвах семью. Жена, получив сообщение о его гибели, вышла замуж за немца и переехала с дочерью в Германию. Потом оказалось, что он жив. В Праге ему суждено будет горестное свидание с собственной женой; тайком, словно любовники, они повидаются и вновь разойдутся. Он уходит — чтобы наконец по-настоящему погибнуть за сербов. Это настоящая, пронзительная русская проза, заставляющая сопереживать герою, его окружающим, всем людям. Сопереживать горячим сердцем.

Сколько в последнее время появляется новых сильных, талантливых авторов. Но почти все они грешат одним. В их произведениях никому не сопереживаешь. А часто и так — никого не жалко. Все какие-то порченые, и даже если испытывают бедствия, то невольно думаешь: «Сами виноваты во всём, так вам и надо!» Герои Чванова совсем не такие. Это настоящие люди, каких всё меньше и меньше остаётся на белом свете. Они уходят и уходят с поверхности планеты Земля. Туда — в лучшие миры, к лучшим людям…

Если кто-то захочет больше узнать о самом Михаиле Чванове, лучше всего прочесть его автобиографическую повесть «Крест мой?!». Больше всего в ней, конечно, о том, как писатель восстанавливал в Башкирии мемориал Аксаковых — музей-усадьбу, Никольскую церковь, возвращал жителям аксаковских мест их драгоценную святыню. Здесь же прочтёте много вдохновенных слов о любви к трём народам, населяющим башкирскую землю, — к башкирам, татарам и русским. «Во второй раз вернувшись с Балкан, из раздираемой братоубийственной войной Югославии, я поехал на родину, к дорогим своим башкирам и татарам, и на всякий случай попросил место, где хотел бы лечь, если умру не вдали от Родины, где хотел бы лечь, чтобы оттуда мне хорошо были видны и башкирское село Каратавлы, и Татарский Малояз, и родная моя Михайловка».

Вообще же, повесть являет собой многослойное, глубоко философское, историческое и этнографическое сочинение, в котором автор сводит воедино все основные вехи собственного мировоззрения. И каждый мыслящий, чувствующий, переживающий русский человек найдёт в этом произведении либо ответы на свои вопросы, либо темы для жаркого спора.

Особенно важными представляются мне чёткие высказывания Чванова по русскому национальному вопросу. Их много, и всё же процитирую некоторые: «Святое дело — национальное возрождение народа. Но оно — как пьяное вино. Давайте не будем забывать, что самые величайшие народные бедствия были результатом стремления оскорблённых народов к национальному возрождению, когда во главе движения встают психически ненормальные люди, будь то ефрейтор, в одном случае, будь то уволенный из стратегической авиации с диагнозом „вялотекущая шизофрения“ генерал». «Меня, как русского, коробят истеричные статьи, доказывающие, что мы, русские, — великая нация. Ну, во-первых, это свойство малых или неполноценных народов — постоянно вопить о своём величии, ничего не делая для него, а во-вторых, кем нам выдана эта индульгенция на величие? И если выдана — то что, до скончания века?» Тем самым Чванов доказывает: ищите величие там, где оно есть. Потому что в этой же повести он очень много размышляет и о лучших явлениях отечественной истории, и о безобразных, особенно последних времён.

Итогом многолетнего и кропотливого труда Чванова как историка и изыскателя стал его роман-поиск «Загадка штурмана Альбанова», посвящённый судьбам русских полярных экспедиций начала ХХ века и, главным образом, трагической судьбе экспедиции лейтенанта Брусилова на пароходе «Святая Анна», единственным оставшимся в живых с которого оказался штурман Альбанов.

В свои шестьдесят лет Михаил Андреевич находится в расцвете творческих сил, и верится, что в ближайшие годы из-под его пера выйдут ещё более замечательные и значительные произведения. Будут гореть и будут греть его печи. Хочется верить, что в России вновь появится вдумчивый, сопереживающий читатель, который прочтёт и по достоинству оценит книги Чванова. «Но что бы со мной ни было, с осени 1995 года в Димитриевскую поминальную субботу снова звонят колокола на стыке Европы и Азии в Димитриевском храме на юге Башкирии, в селе с символическим названием Надеждино, а с весны 1996 года на Николу Вешнего снова заговорили колокола, разнося скорбно-радостную весть далеко за Каму, на колокольне Свято-Никольского храма на севере Башкирии в уже не мёртвом селе Николо-Берёзовка. Где бы я ни был — на этом, том ли свете, — из любой дали я буду слышать, отличая от тысяч других, их голоса».

Татьяна Окулова-Микешина

Герои — и битвы за них

В моих журнальных заметках, опубликованных в «Нашем современнике» (1995, № 2) в связи со столетней годовщиной со дня смерти Н. С. Лескова, говорилось о необходимости бережного отношения к его литературному наследию, а также о попытках дегероизации и фальсификации образов лесковских героев. Это вызвало неудовольствие в либеральной печати. История эта весьма поучительная. В ней, как в капле воды, отражается наболевшая проблема смещения традиционной системы ценностей, обнаруживаются исторические корни этого смещения, пути и перспективы выхода из «тупиков нигилизма». Сегодня кажется весьма своевременным продолжить эту тему и поговорить о своего рода «системе воспитания», запечатленной в творчестве Лескова, 110 лет со дня смерти которого исполняется в 2005 году.

«Честнейшее дело» жизни писателя

Вспомним: в тяжелейшем для нас 1942 году, когда немецко-фашистские войска дошли до берегов Волги у Сталинграда, в журнале «Звезда» был напечатан рассказ Лескова «Железная воля». В нём на примере «волевого» и «целеустремлённого» немца Пекторалиса, приехавшего в Россию, чтобы когда-нибудь стать «господином для других», показано, что иноземцам в конечном счёте не удастся «произвести в России большие захваты» даже при наличии своей «железной воли», что русская воля в конце концов превозможет иностранную. В следующем, 1943 году был опубликован целый сборник повестей и рассказов Лескова, включавший и такие изумительные произведения, как «Очарованный странник», «Левша» — о людях с русской волей, «прямых и надёжных». Это были герои, милые его сердцу.

Но писатель сумел показать и совсем других персонажей — отрицателей-«нетерпеливцев» с их «стремлением к развенчиванию всего некогда венчанного», традиционно-народного, людей, которые несли не животворный дух патриотизма, а дух «шаткости», нигилизма, что и в мирное время может принести России большие беды.

Поразительна точность прогноза: всё то, о чём мы сегодня с болью говорим — о попытках «смены» духовных координат народа, — может твориться не иначе как с помощью наследников тех самых нигилистов, «нетерпеливцев», с которыми Лесков боролся 30 лет — всю писательскую жизнь, работая, по его же словам, «в поте лица и в нытье мозга костей своих». «Иногда я сам не знаю, — признавался Лесков на закате дней, — что имеет большее значение: мои ли „праведники“… христиане… или моё „Некуда“, написанное молодым человеком, со свойственным возрасту увлечением и бескорыстием». Между тем антинигилистические романы Лескова до сих пор замалчиваются (и до сих пор не востребованы в должной мере в школе — даже в качестве дополнительного чтения), так же как и лесковские произведения о подвижниках, людях «горячих к добру и разумеющих дух своего народа» — главном противодействии нигилистическому разгулу. А за ними (будь то хоть одна повесть классика «по выбору», как обозначено в школьной программе) стоит у Лескова всегда животрепещущая проблема религиозного, нравственного просвещения и возвышения народа.

Ещё во время возникновения в середине ХIХ века нигилистического движения в России у писателя, обладавшего даром «островидения», возникли опасения, что оно принесёт России великие беды. Поэтому Лесков был по сути первым в русской литературе, кто столь решительно и бескомпромиссно выступил против него в 1860-е годы в романе «Некуда», развенчав опасные утопии приверженцев нигилизма. Нигилисты, эти «нетерпеливцы», намеревались как можно скорее осуществить авантюристический «прорыв» в «светлое будущее» и тем самым «осчастливить» народ. Всех несогласных с этими утопическими затеями ожидала печальная участь. Нигилистам было неважно, сколько жертв будет принесено во имя их «бездушных идолов». Бесноватый герой романа «Некуда» Бычков по этому поводу разглагольствовал так: «Залить кровью Россию, перерезать всё, что к штанам карман пришило. Ну, пятьсот тысяч, ну, миллион, ну, пять миллионов… Ну что ж такое? Пять миллионов вырезать, зато пятьдесят пять останется и будут счастливы» (цифра, напомним, знакомая нам и сегодня).

Не менее колоритна фигура ещё одного нигилиста, Белоярцева, пытающегося создать ячейки социального «рая» до времени революционного переворота. Это — искуснейший демагог, захребетник, честолюбец и интриган. Сладкими речами, «гражданскими воздыханиями» и посулами ему удаётся вовлечь в некую коммуну (которая была наречена «Домом Согласия») несколько доверчивых, неискушённых молодых людей для совместного проживания и работы. Ведь задачу-то он ставит перед ними вроде бы благородную: «Разбуждение слепотствующего общества живым примером в возможности правильной организации труда без антрепренёров-капиталистов». Однако вскоре выясняется, что в «Доме Согласия» согласием и не пахнет. Эта ячейка «осмысленного русского быта» оказалась типично бюрократическим учреждением, где всем верховодил и командовал Белоярцев и где одни члены общины, не работающие, но всем заправляющие «дармоеды и объедалы» (которые «работой лишь изредка пошаливали») жили за счёт других, тружеников и обладателей некоторых средств — «простяков и подаруев». Жертвой этой утопической затеи стала и ищущая смысла в жизни, терзаемая сомнениями героиня романа Лиза Бахарева. Она отреклась от патриархального быта в семейном поместье, но не нашла искомого и в «Доме Согласия» — и оказалась в тупике. Дальше-то идти было «некуда»… В романе таких персонажей, как Лиза Бахарева, мятущихся, ищущих правильной дороги в жизни и всё же в итоге не находящих её, несколько… К этим колеблющимся, добросовестно заблуждающимся, что ли, «чистым нигилистам» Лесков относится с пониманием. Ведь нигилизм не вытравил ещё из их души всех добрых человеческих задатков… Но писатель трезво видит, как такие люди вольно или невольно могут стать орудием в руках эксплуатирующих их нигилистических главарей.

Лесков показал опасность этих последних, нигилистов-шарлатанов, заражающих иных нетвёрдых духом людей неверием, отрицанием традиционных норм, нравственных идеалов. По словам современника, единомышленника Лескова (сказанным уже несколько лет спустя после выхода «Некуда»), нигилизм вёл к «полной распоясанности нравов по убеждению… Идеи, разносимые нигилизмом… решительно ничего от человека не требовали, ни к чему не обязывали и только льстили всякой разнузданности его посягательств, возводили эту разнузданность чуть ли не в священный догмат». Совершенно безнравственна в сущности своей выведенная нигилистами «формула личного счастья»: «как можно больше удовольствий и как можно меньше страданий — не для всех, а для себя…» Кажется, что сущность разных белоярцевых — это именно «всестороннее отрицание без всякого противоположения». Их нигилизм не говорил, что надо; он говорил: «ничего не надо… кроме брюха». Был таким образом заявлен новый общественный тип — человека-хищника.

В образах Бычкова, Арапова, Белоярцева Лесков показал, до каких крайностей могут дойти иные нигилисты-радикалы, эта, по словам писателя, «человеческая накипь». Это были те, кто стоит вне «своей колеи» истории, кто отвергает под флагом призрачных социальных теорий, заносимых далёкими западными ветрами, всё прошлое России.

Все симпатии автора «Некуда» на стороне молодого героя его, доктора Розанова. Пока обитатели коммуны балуются опытами по искусственному оплодотворению на кроликах*, доктор спасает людей, считая, что без конкретных дел все абстрактные «гуманные теории — вздор, ахинея и ложь». Презирая всю «тлень и грязь» жизни, он, человек почвенный, убеждён: нужно постепенное обновление — безо всяких ломок и перестроек.

Те же помыслы движут и ещё одним действующим лицом романа (не главным, но принципиально важным), которого автор противопоставляет тем деятелям, что возжелали «облагодетельствовать» мужика несбыточным и «мутоврят народ тот туда, тот сюда, а сами, ей-право… дороги никуда не знают». Это сын деревенского богача из крестьян Лука Масленников, который печётся не только и не столько о себе, но — о близких, о деревне родной, где отстраивает то школу ремесленную, то больничку, то пожарную команду заводит, и там, глядишь, всё у него «закипит». (Этот тип «нового человека», «постепеновца» был менее всего понят и осмыслен, искажался и просто замалчивался.)

Ведь и сам Лесков считал себя «постепеновцем» в противоположность радикалам-нигилистам, он ратовал за поступательное, эволюционное совершенствование общества путем реформ. Реформ не насильственных, не грабительских, не гибельных для народа, не ломающих, а учитывающих вековой уклад жизни. И образцом тут для него были мудрые государственные акты Александра II, и прежде всего освобождение крестьян от крепостной зависимости, вдохнувшие в Россию новые силы после ее тяжкого поражения в Крымской войне 1854–1855 годов**. Недаром писатель не снимал с руки кольцо с александритом — камнем, названным в честь царя-освободителя.

Мечтая о расцвете русской культуры и образования, науки и промышленности, Лесков восхищался не только народными умельцами-самородками с их «мелкоскопическими» изобретениями («Левша»), но и выдающимися открытиями русских учёных-естествоиспытателей. Приветствовал он и «хождение в науку» наших соотечественниц (которые считались тогда самыми образованными в Европе благодаря своей деятельности — в педагогике и медицине). Вместе с тем, заметим, Лесков не принимал нигилисток-прогрессисток, повторяя: «Нам добрые жёны и добрые матери нужны. В них нуждается Россия более, чем в гениальных министрах и генералах. Наша страна такова, что она семьёю крепка»… Лесков не идеализировал народ, не ставил его «на ходули», трезво смотрел на его недостатки, нередко подтрунивая над ними, но за этим всегда стояла горячая любовь к своей «мягкосердечной Руси». К нашему «умному и доброму народу», в среде которого он и находил любимых своих героев, воплощавших лучшие черты народного характера.

Роман «Некуда» Лесков до конца дней считал «честнейшим делом» своей жизни. Со свойственной ему зоркостью всматривался он в жизнь российских столиц и провинциальной «глубинки» и обнаруживал признаки застоя, разложения в дворянском, аристократическом быту, шумливый радикализм в некоторых светских либеральных кружках и кружочках, проникнутых прозападническими настроениями, далёких от всего народного, заигрывающих с нигилистами. Таков в «Некуда» и кружок графини Е. Салиас де Турнемир, ставшей прообразом лесковской «углекислой феи Чистых Прудов», о которой сказано: «Рассуждала она решительно обо всём, о чём вы хотите, но более всего любила говорить о том, какое значение могут иметь просвещённое содействие или просвещённая оппозиция просвещённых людей, „стоящих на челе общественной лестницы“».

Меткое, проницательное слово Лескова, идущего против «передовых течений», пришлось не по вкусу не только нигилистам, но и либеральным циникам. Причины успеха «экспериментов» в среде «просвещённого» слоя Лесков видел в отсутствии истинного просвещения, основанного на христианских идеалах, в податливости на разные западные «веяния» и «новизны», утопические теории. Он упрекал этих «теоретиков» в отрыве от народной почвы, в упованиях на всепоглощающую силу материального прогресса. Первым показал он всю опасность подмены духовности материальным, которая в будущем может привести к человеконенавистничеству.

Предсказания Лескова (а вслед за ним — Достоевского) на удивление быстро стали сбываться. После провала «хождения в народ» народовольцы как самая крупная и радикальная часть нигилистов организовали убийство Александра II. Крестьянство, другие слои общества не поддавались пропаганде заговорщиков. Но трудно оценить весь ущерб, который нанесло государству убийство императора России…

«Кто до сих пор понял весь вред нигилизма, игравшего в руку злодеям, имевшим подлые расчёты пугать царя Александра II — мешать добрым и умным людям его времени?» — задавал горький вопрос на закате жизни писатель*. С полным моральным правом писатель говорил: «Один я тянул против того, что было мерзко в нигилизме… „Некуда“ как раз вовремя появилось, когда нужно было ему появиться… Я писал, что нигилисты будут и шпионами и ренегатами… Что же, разве это не оправдалось?» Предвидел Лесков и «свободу голодного рабства» (говоря словами героя из «Некуда» Райнера) — «номинальную свободу протестовать против голода и умирать без хлеба». Читая роман, снова и снова поражаешься прозорливости Лескова. Он умел предвидеть будущее Родины — через глубинное чувствование России своей эпохи.

Как обеляют нигилистов

В конце 1980-х и в 1990-е годы интерес к творчеству Лескова оживился, однако интерес этот порой носил странный привкус. В те годы, о чем я писала в нашем журнале, в «демократическом» котле вываривалась идея разгосударствления (ныне коснувшаяся уже и единой системы образования, и науки), перевода страны на новые, «цивилизованные» рельсы. Так, Г. Померанц хорошо потрудился, чтобы вбить, как гвоздь в голову, тем, кто читает его философическое чтиво, что корень зла — в национальной основе русского характера. Почти одну русскую «дурь» увидел у Лескова ещё один лескововед, приписывавший писателю чуть ли не отсутствие национального лица: в романах его якобы «нет ощущения русскости», «иностранности много» (Л. Аннинский). Всё это не только не правдоподобно, но можно вполне считать карикатурой на великого писателя. Критики сии будто подготавливали общественное мнение к «переинтерпретации» творчества Лескова под видом его «актуализации».

Недаром Лесков, умевший смотреть «в долготу дней», показавший весь вред нигилизма, повторял, что будущие историки станут вновь и вновь обращаться к его роману. Но есть сегодня, повторим, такие лица, которые обращаются к нему со специфической целью.

Так, Е. Лямпорт в «Независимой газете» (1995, 25 окт.), отталкиваясь от моей статьи о Лескове, иронизирует: «Главной доблестью Лескова автор (Т. Окулова-Микешина) считает борьбу с нигилизмом», а это значит — автор «выпал из актуалий». Сам Лямпорт (ныне, говорят, уже житель США) настойчиво обеляет нигилизм, как это делали «прогрессивные» вульгарно-классовые социологи-нигилисты. Диву даёшься, когда читаешь подобные откровения: «Русский нигилизм никогда не был нигилизмом в истинном смысле этого слова. Нигилистами в России называли позитивистов, что же до позитивизма, то он, к нашим дням победив окончательно, уморил и своих противников, и сторонников. Как умерли противники — неизвестно. А сторонники — от тоски. Занятие всякими анатомиями и панатомиями — не самое жизнеутверждающее дело. Доблесть Лескова, проявленная в борьбе с Базаровыми, сегодня не важна».

Прогрессист этот, как и нынешние его единомышленники, пишет так, как будто на русской исторической почве в качестве нигилиста выступал один литературный герой Базаров с его экспериментами на лягушках и не было реальных нигилистов вроде Каляева, Засулич, Гриневицкого (с роковой бомбой, оборвавшей жизнь государя). Как видим, автор не говорит ничего, что такое нигилизм «в истинном смысле слова», не желает взглянуть правде в глаза и нарисовать истинный портрет нигилизма с его терроризмом, аморализмом, «чуждательством от русского мира», пресмыкательством перед Западом… Он в упор «не видит» того, что было написано о нигилизме Лесковым, Достоевским или, к примеру, критиком Страховым, развенчавшими сам тип нигилиста-отрицателя — дабы он не был «возведен в апофеозу» (М. Катков).

Как и Лесков, Страхов считал нигилизм «плодом нашего европейничанья» (возникшим явно «под влиянием Запада»), видя истинную «подкладку» распространения его в «податливости» «просвещённой» публики на авторитеты иностранные. Подходя к явлению с позиций верующего человека, религиозного мыслителя, Страхов не принимал нигилизм прежде всего потому, что он антирелигиозен. Нигилизм, писал он, есть «неверие, сомнение, скептицизм… отсутствие живых верований, прочных основ для мысли», «всяких сложившихся форм жизни». Вот как точно формулирует он суть нигилистического мировоззрения: «Нигилизм есть движение, которое в сущности ничем не удовлетворяется, кроме полного разрушения. Нигилизм это не простой грех, не простое злодейство; это и не политическое преступление, не так называемое революционное пламя. Поднимитесь… ещё на одну ступень выше, на самую крайнюю ступень противлений законам души и совести; нигилизм, это — грех трансцендентальный, это — грех нечеловеческой гордости, обуявшей в наши дни умы людей, это — чудовищное извращение души, при котором злодеяние является добродетелью, кровопролитие — благодеянием, разрушение — лучшим залогом жизни. Человек вообразил, что он полный владыка своей судьбы, что ему нужно поправить всемирную историю, что следует преобразовать душу человеческую. Безумие… под видом доблести даёт простор всем страстям человека, позволяет ему быть зверем и считать себя святым».

Для Страхова христианский идеал — абсолютная и непреходящая ценность. Любые попытки нигилистов сотворить «собственный» идеал жизни ущербны, ибо выбрасывают человека из потока истории… Величайший грех нигилизма — в отречении от религии. Корень духовной жизни человека — в сердце, а не в уме, пишет русский критик. В нигилизме же — «бессердечие, отсутствие истинного чувства добра, нравственная слепота. Это не живое тёплое страдающее сердце, а напротив, — отвлечённая жестокость, холодный головной порыв». Лескову, писавшему о «бездушных идолах» нигилизма, была близка и мысль Страхова, что нигилизм есть не что иное, как «крайнее западничество — западничество, последовательно развившееся и дошедшее до конца».

В этом русским людям придётся ещё не раз убеждаться, и не только, увы, в XIX столетии… Русские мыслители предчувствовали, что народу предстоит в будущем немало искушений и соблазна, ибо он вступит в эпоху, когда будут рушиться вековые общественные, нравственные устои, что с цивилизацией уже и народу, подобно интеллигенции, придётся пройти «фазис разврата и лжи» (Достоевский). Сумеет ли народ выйти из этого испытания жизнедеятельным, способным на историческую жизнь? Русским писателям хотелось верить, что народ отстоит свой нравственный облик. Так же, как Лесков, начавший свой творческий путь с публикаций, посвящённых распространению Евангелия в широких народных слоях, призывал по сути к тому же другой великий борец с нигилизмом — Фёдор Достоевский. В одном из писем он касается тех же проблем: «Ваш ребенок 8 лет: знакомьте его с Евангелием, учите его веровать в Бога строго по закону (…) иначе не будет хорошего человека, а выйдет в самом лучшем случае страдалец, а в дурном так и равнодушный жирный человек, да и ещё того хуже…». Роль воспитания огромна, ибо «без связующей, общей, нравственной и гражданской идеи нельзя взрастить поколение и пустить его в жизнь…».

Духовные крупицы на уроках

Недавно на Глинских чтениях один из духовных пастырей сказал о сердце как о корне существования человеческого. О том, что воспитание как возвышение сердца предполагает воцерковление, чтобы человек был как свеча, которую ставят на подсвечник, чтобы светила всему дому. О том, что образование без воспитания — как дом, построенный на песке.

Изумительные плоды дает возвышающая педагогика. Мне довелось читать отрывки из сочинений учеников, работающих под руководством учителей, использующих на уроках словесности святоотеческое наследие, творения оптинских и глинских старцев, «Симфонию по творениям святителя Тихона Задонского» о. Иоанна (Маслова), который исследовал это наследие, учение о спасении, отозвавшееся в творчестве Лескова и Достоевского… Святитель Тихон Задонский видел цель образования и воспитания в спасении души человека.

По словам учителя словесности из Москвы Т. Шевченко, ребята не всегда правильно понимают классику, а через эту призму святоотеческого наследия могут прийти к глубокому, истинному пониманию великой русской литературы. Преподаватель воспитывает детей на нашем духовном наследии, на трудах о. Иоанна. Поистине, учитель, как заботливый садовник, поливающий и подкармливающий молодые деревца, может споспешествовать тому, чтобы юная душа со временем дала «плод обильный». Руководствуется Шевченко и словами великого педагога К. Ушинского, который говорил, что «воспитание, созданное самим народом и основанное на народных началах, имеет ту воспитательную силу, которой нет в самых лучших системах, основанных на абстрактных идеях или заимствованных у другого народа». Это подтверждают сочинения её учеников (см.: «Святоотеческое наследие в общеобразовательной школе», М., 2000), они иногда удивляют своей зрелостью, проникновением в суть литературного произведения. Или — явления, даже такого, казалось бы, непростого, как нигилизм. Детям, оказывается, может быть вполне доступно то, о чём говорили лучшие мыслители России!

Школьники остро ощущают аморализм, безбожие нигилистов, их нравственную слепоту. Они могут даже почувствовать, что из этих же умствований и отвлеченной жестокости родился и страшный эксперимент Раскольникова. Вот и автора «Преступления и наказания» волнует то, почему «молодежь образованная от бездействия перегорает в несбыточных снах и грезах, уродуется в теориях». «Всё дозволено» — и можно разрушать всё настоящее «во имя лучшего», можно двигать мир «к цели»? Читая план урока, видишь, как заостряется внимание детей на таких вопросах: Что значит «во имя лучшего»? Какого «лучшего»? Какой «цели»? Как понимать «прогресс»? Существует ли он? Научно-технический — да. И всё же: неужто стали лучше люди, постепенно забывающие «старые» законы и потерявшие представления об истинной цели жизни? Учитель помогает увидеть, как из неверия Раскольникова вытекает жестокость, ненависть к людям (вплоть до ненависти к самым дорогим и близким). Напротив, истинная жертвенная любовь Сони всё прощает, всё терпит… И противопоставление двух главных героев связывается невольно с противопоставлением живой жизни и мертвящей теории. Начиная работу над толкованием художественного произведения, педагог прежде всего пытается заставить ребят задуматься о главном в человеческой жизни, о причинах трагедии молодого человека, начинающего свой путь с преступления, о том, с чего зарождается всякий грех, наконец, о жертвенной любви, которая спасает человека.

В тетради под названием «Материал для размышления и подготовки к сочинению» учащиеся выписывают крупицы духовной мудрости из Евангелия и «Симфонии по творениям святителя Тихона Задонского». Вот суждение, нередко встречающееся в школьных сочинениях о литературных героях-нигилистах: «Безнравственный человек становится посмешищем злого духа».

Ещё в 6-м классе ученики завели особую тетрадь, которая так и называется: «Крупицы духовной мудрости». За много лет собрали в нём такой материал, который может быть использован в работе над любым сочинением, поможет найти ответы на трудные жизненные вопросы, начиная с главного: в чём смысл и цель человеческой жизни? Мы, взрослые, теряем порой представление об истинной цели её. А дети могут понять это интуитивно, на генетическом уровне. Шевченко рассказала любопытный эпизод: на уроке, посвященном русским пословицам, она привела одну из них: «Самое большое богатство — это не хотеть никакого богатства» и спросила затем (неожиданно для себя): «А чего надо хотеть?». Это вызвало самое живое любопытство детворы. А ответ десятилетнего мальчика с первой парты, поразивший учительницу, может заставить поразмышлять (и над самим этим фактом) многих. Мальчик сразу же сказал: «Спасения»…

Вот эти извлекаемые из уроков духовные крупицы говорят о том, что вне проблемы веры всякий разговор о творчестве русских классиков поверхностен. Без этих маленьких откровений нельзя, видимо, детям дать почувствовать опасность зла нигилизма, перед которым они иногда могут быть беззащитны. И вообще, без этого приобщения молодежи к тайне добра — невозможно, видимо, ничему научить, невозможно «открыть» сердца детей, до которых учителю сегодня так трудно бывает достучаться. Ведь в наши нелегкие, очень опасные времена, по словам современного подвижника, — «грех ввели в моду» и его «считают прогрессом», есть люди, которые «оправдывают то, чему нет оправдания, и поют греху дифирамбы». А считать грех прогрессом и считать, что нравственность отжила свой век, — это, кроме всего прочего, самая страшная хула на Святого Духа. Об этом говорит в своих «Словах» старец Паисий Святогорец. Грек по национальности, он заставляет вспомнить столь любимых Лесковым праведников-первохристиан — его «легендарные характеры». Подвижник, который юношей в годы Второй мировой войны воевал с фашистами, был связистом, говорит: «Сейчас мы сражаемся либо на стороне Христа, либо на стороне диавола. Кто с кем — расстановка сил предельно ясна. Во время оккупации ты становился героем, если не приветствовал немца. Сейчас ты становишься героем, если не приветствуешь диавола».

Наставник учит, что «среди царящей расхлябанности очень поможет подвижнический дух», и приводит такой простой пример: бегуны на стадионах не оглядываются назад, чтобы увидеть, где находятся последние. Ведь если они будут глазеть на последних, то станут последними сами. Больше всего именно к литераторам и учителям имеет отношение то, о чём он ведёт речь: «Нам надо освятить знание… Если знание и образование не освятятся, то они окажутся ни на что не годными и приведут к катастрофе»…

Русские писатели давно предупреждали, что знания, не освященные верой, моралью, могут принести зло. Мысль, не освященная верой, моралью, может быть доведена до того самого тупика — «некудовщины». Без понимания невидимой духовной борьбы невозможно понять лесковские мотивы «всегубительства» и морового поветрия…

Школьники слышат мотив «некудовщины» на последних страницах романа «Преступление и наказание», где Достоевский изображает увиденную его героем во сне страшную картину: мир осуждён на моровую язву, от которой все должны погибнуть, кроме немногих избранных; появились какие-то микроскопические существа — трихины, вселявшиеся в тела людей, но это были «духи, одарённые умом и волей». Зараженные люди становились сразу бесноватыми и сумасшедшими и считали только себя и свои научные выводы и убеждения правильными. «Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нём одном и заключается истина». Всё перепуталось: что считать добром, что — злом, «кого обвинять, кого оправдывать». Люди убивали друг друга в бессмысленной злобе, всякий предлагал своё, и ни на чём не могли остановиться. Прекратились земледелие и ремёсла. Начались пожары, голод. «Все и всё погибало».

Рисуя эту ужасную картину, Достоевский подчёркивает (и это отмечает учитель), что основная причина всеобщей гибели в том, что люди утратили Истину, стали считать, что истин столько, сколько людей, что каждый может быть изобретателем своей «теории». Человечество, не признающее Того, Кто сказал: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14, 6), — несчастно и идёт к своей погибели. Спасутся немногие… Писатель называет их «чистыми и избранными, предназначенными начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю». Вот что ожидает мир, основанный не на твёрдой духовно-религиозной основе.

Важно, чтобы мы не забывали того, о чём говорится в известном высказывании нашего классика: мы русские в той мере, в какой мы православные. Эту свежую струю в духовной жизни России, для многих ещё непонятную, неожиданную, удивительно точно, прозорливо выразил Достоевский в «Дневнике писателя». «Неожиданным (впрочем, далеко не для всех), — говорил он, словно глядя нам в глаза, — было то, что народ не забыл свою великую идею, своё „православное дело“ — не забыл в течение рабства, мрачного невежества, а в последнее время — гнусного разврата, материализма… Даже, может быть, и ничему не верующие поняли теперь у нас, наконец, что значит, в сущности, для русского народа его Православие и „православное дело“. Что это именно есть прогресс человеческий, всеочеловечивание человеческое, так именно понимаемое русским народом, ведущим всё от Христа, воплощающим всё будущее своё во Христе и во Христовой истине и не могущим и представить себя без Христа».

Вероятно, именно эта общность в главном — понимании православного дела как истинного прогресса человеческого — определила и систему воспитания Лескова: она основана на его борьбе с нигилистическим злом, духом разрушения и — верности писателя праведническому идеалу.

Как очерняют праведников

С публицистической страстностью написан нашумевший полемический роман 1870-х годов «На ножах». В нем показано ренегатство вчерашних нигилистов-социалистов, ставших проводниками дикого, хищного капитализма. Такими «перевертнями» являются персонажи романа Горданов, Висленев, Кишенский. «С ножами» пришли они водворять «свою новую вселенскую правду». «Сволочь, как есть сволочь», — говорит о новоявленных нигилистах-хищниках в романе герой его, майор Форов, «чистый» служитель социальной «веры», увидевший, что они «любым манером готовы во что хотите креститься и с чем попало венчаться». Они даже перехватывают патриотические лозунги у патриотов и манипулируют ими. Мимикрия под патриотизм — когда это нужно для их разрушительных целей — профанация священнейших для каждого православного идей. Горданов и его подручный Висленев повязаны тяжкими преступлениями — грабежами, убийствами, поджогами, подстрекательством крестьян к бунту. Доносами и клеветой (в прессе) на истинных народных защитников вроде Подозёрова под руководством еще одного типа, всесильного пройдохи Кишенского (он и ростовщик, и делец, и в газетном бизнесе игрец). «Всех этих с русским направлением» они бы охотно «передушили». Лозунг их: «Глотай других, или иначе тебя самого проглотят другие», «Обогащайтесь, кто как может» — и тогда «одолеете мир».

Любимейший самим Лесковым герой, священник Евангел, на протяжении всего романа ведёт спор с «людьми без родины». Когда один из «атакующих» его нигилистов вопрошает: «Да что вы в ней (в России. — Т. О.) видите хорошего? Ни природы, ни людей. Где лавр да мирт, а здесь квас да спирт, вот вам и Россия», о. Евангел отвечает на это размышлением — удивительной «теплоты и светлоты». Пожалуй, это размышление являет собой одно из лучших мест романа. Читаешь вдохновенные слова о. Евангела и как будто оказываешься на привольном русском поле и вдыхаешь знакомый «до трепетанья сердца» аромат произрастающих там цветов и трав, способных даже вылечить «черную немочь». И мысленно восходишь вместе с лесковским героем к образу всей нашей Родины, великой «мягкосердечной Руси»…

О. Евангел исполнен любви к людям; он любит всех: и верных чад Православной церкви, и заблудших; непримирим лишь к подлым, злонамеренным и расчётливым богоборцам, которые всегда, в сущности, враждебны русской державе. Самим примером своим пастырь этот утверждает попранный нигилистами смысл жизни человека, служение Богу, зовущему нас к Себе: «Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф. 11, 28). Самое имя Евангел художественно значимо: его герой живёт по Евангелию, его поучения проистекают из его собственного опыта, сущность которого — любовь…

Всё это очевидно непредвзятому взгляду. Но, оказывается, и сегодня есть люди, которые в упор не видят сущности таких героев, напоённых, по словам самого Лескова, «одним христианским духом», «закрывают», замалчивают эту тему, слепо следуя в понимании творчества писателя за нигилистами-интернационалистами.

Например, упомянутый критик Лямпорт, прочитав мои заметки о Лескове (под самым что ни на есть лесковским названием: «Время слов прошло — нужны подвиги!»), заявил, что с православной темой, дескать, патриотическая печать «запоздала» «больше чем на тысячелетие»; что Русь-де «рассталась» с православием, «а во вчерашний день, тем более в позавчерашний день никому ещё вернуться не удалось… Психологической потребности в Боге у большинства нет как нет… Питать надежды на счет православия тщетно»; что наше «религиозное чувство» — «маргинально» и за годы советской власти мы якобы растеряли веру и пр.

Сегодня, когда церкви полны молодежи (что не могут не замечать и власть предержащие), когда возводятся новые храмы, некоторые зоркие «правдоискатели», «газетные звонари» не находят православных в России! Это ли не проявление нигилизма, который старательно обеляют такие, как вышеназванный прогрессист? И это — в то время, когда молодежь наша явно тянется к вере предков (пo данным ВЦИОМ, преобладающая часть молодежи 15–25 лет считает главными в жизни ценностями — христианские).

Священник Димитрий Дудко в статье о воине Евгении Родионове, принявшем мученическую смерть за Христа, писал: «Это подвиг редчайший. С одной стороны, его (Евгения. — Т. О.) смерть вызывает скорбь, с другой — вселяет бодрость. Константин Великий увидел крест и сказал: „Сим победиши“… Видя то, чтo совершилось, говорим: „Только верой мы победим“. Потому что, если оглянуться вокруг, ничто нас не спасет. Действительно, человек жил среди нас в очень трудное время, пожалуй, более трудное, чем советское, когда было безбожие. Безбожие вынести легче, развращение — труднее. Но он в развращённое время сохранил веру… Казалось бы, от него требовали немного — снять крестик…Если есть такие люди в нашей стране, значит, Россия не погибла и не погибнет никогда»!

И еще — если есть такие матери, как Любовь Васильевна Родионова, которой о. Димитрий говорил великое спасибо от всех нас. Власть, по признанию самой солдатской матери, не сказала ей спасибо за убитого сына. О. Димитрий в той статье желал матери воина-мученика здоровья и сил вынести этот крест, тяжелый, но и спасительный. И эта женщина из подмосковного поселка совершила подвиг. Бог, как она сама говорит, дал ей награду — помогать защитникам Отечества. Двадцать пять раз возила она нашим солдатам в Чечню посылки: продукты, варежки, ушанки — всё, что собрали люди по храмам (ведь власть не торопится им помогать).

Маленькие великие люди — они действительно способны своими усилиями, говоря лесковским языком, «увеличить сумму добра в общем обороте человеческих отношений», своим мужественным примером дать нам надежду на выход из «состояния, похожего на разложение». Не потому ли писатель всю жизнь старался бороться с теми, кого он называл «соблазнителями смысла»? «По мне, пусть наши журналы хоть вовсе не выходят, — говорил он, — но пусть не печатают того, что портит ясность понятий… Для меня всего дороже: я не должен „соблазнить“ ни одного из меньших меня…».

Но вернёмся к конкретным проявлениям нынешнего нигилизма. Как уже отмечалось, критик Л. Аннинский вот уже много лет «бегает кругами» вокруг знаменитого сказа о «Левше», раздувая мотив подкованной, но не прыгающей блохи. Кстати, здесь открыватель этой «блохи» не оригинален, он, похоже, принял ее по наследству из рук своего предшественника Акима Волынского (Флексера), которого называет «блестящим критиком». Этот последний, один из типичных «циников либеральной идеи» (М. Меньшиков), сразу же после выхода «Левши» в аксаковской «Руси», начал попытки уколоть «стальную блоху», поиздеваться над сказом (якобы «в стиле безобразного юродства») и над самим автором, обвиняя его в «национальном самохвальстве». Впрочем, укусить «стальную блоху» оказалось ему явно не по зубам, и он «укусил» самого себя. Биограф Лескова А. Фаресов писал об эстетической глухоте критика.

Всё это всплыло в моей памяти недавно, когда всё та же «блоха» выскочила на меня с лотка уцененных книг на рынке. Опус Аннинского «Три еретика» валялся на книжном развале рядом с сомнительного качества учебными пособиями по истории. Что могут дать молодому читателю такие, с позволения сказать, пособия по литературе, где живое слово русской классики без конца называется «текстом» и даже «колдовским текстом» (это о лесковских «Соборянах»!). «Колдун» старается приравнять классику к современным средненьким сочинениям, например своего друга и корреспондента, типичного «букеровца» Г. Владимова (см. их переписку: «Знамя», 2004, № 3). Букеровец называет нашего вечного искателя «блох» у русских классиков этаким «стройным кипарисом» на скудных полях российской критики, а этот «стройный кипарис» величает своего друга-эмигранта «великим писателем». (Творчество Лескова таких лавров, насколько я помню, не удостаивается. Правда, в одном письме критик поминает-таки Лескова, приписывая ему свое грязноватое словцо.)

Он пытается заставить Лескова смотреть на русскую жизнь из некоего выдуманного им самим черного «нутра». Уже давно в духе «плюрализма» и «гласности» он выискивает у Лескова то, в чем ему видится первобытная русская «дурь», варварство, кочевой дух. Эти «искания» нацелены прежде всего на положительных героев (а вместе с ними — на русских людей, которые служили их прообразами). Он пытается «доказать», что, дескать, «дурь и праведность мешаются» («выворачивается сила в противоположную дурь»); «черное и белое меняются местами, непримиримое сходится, враги, ведущие войну насмерть, оборачиваются близнецами». Критик выводит тип какого-то оборотня и чуть ли не ставит знак равенства между таким персонажем из «Соборян», как нигилист Варнава (с его кощунственными экспериментами на трупе, чтобы «доказать», что души нет), и героем-богатырем дьяконом Ахиллой. («Чего, кажется, воюют и спорят из-за костей дьякон с учителем? — они ведь равно прекрасны в своей плутовской изобретательности и более похожи на двух гимназистов, неразлучных в озорстве, чем на действительных противников».) Нигилист-безбожник у него оказывается «сотканным из того же… материала, что и герой». Герой и даже — подвижник, который всей своей жизнью утверждает истину «Совершенная любовь изгоняет страх» (как говорится о «несмертельном Головане» в одноименном рассказе, орловском «простом человеке», который входил во время морового поветрия в зачумленные лачуги и спасал людей).

Ни одному из стремящихся к научной объективности исследователей (в том числе и зарубежных) даже в голову не могло прийти увидеть «яд» в патриотизме лесковских героев. Но это делает, не стыдясь, упоминаемый мной автор-нигилист, назвавший положительные русские характеры «кентаврами добра и зла». Он будто перепутал лесковского подвижника с героем «Бесов» Достоевского Ставрогиным, словно пытаясь приравнять праведника к человеку, одержимому бесами. Вспомним — Шатов в «Бесах» говорит об этом так: «Правда ли, будто вы уверяли, что не знаете различия в красоте между какою-нибудь сладострастною, зверскою штукой и каким угодно подвигом, хотя бы даже жертвой жизнию для человечества?.. Правда ли, что вы в обоих полюсах нашли совпадения красоты, одинаковость наслаждения?.. Я тоже не знаю, почему зло скверно, а добро прекрасно, но я знаю, почему ощущение этого различия стирается и теряется у таких господ, как Ставрогины…».

Смешение несмешиваемого — типическая черта «плюрализма», релятивизма. Нелепость смешения высокого и низкого обнаруживает себя в свете истинной Веры. Святитель Николай Сербский говорил так о неразличении понятий «героизм» и «эгоизм»: «Не верь теориям и разговорам о законе эгоизма. Его не существует. Господь правит миром, а люди — род Божий. Человек, прыгнувший в поток, чтобы спасти тонущего, в один миг уничтожает все эти теории и пресекает такие разговоры».

Итак, искажаются не только литературные, но и исторические герои эпохи великих реформ, лесковского времени. Так, в издателях и публицистах духовно-просветительских журналов критик ищет «мракобесов», «клерикалов», «реакционеров». Что это — невежество или выходки в духе Е. Ярославского?* «Отстойниками» лескововед называет такие авторитетные, распространенные в ту пору журналы, как «Православная беседа» или «Странник», с которыми связано творчество Лескова (см. об этом ниже). Издатели таких журналов публиковали не только глубокие философские статьи и проповеди, жизнеописания подвижников, но и блистательную полемику с нигилистами. Обличали «все крайности, всю „изгарь“ современного прогресса — космополитизм и безрелигиозность образованных классов общества» (см.: Богословская полемика 1860-х гг. Казань, 1902). Кстати, нигилистов они иронически именовали «нынешними умниками» или «нынешними передовыми», «прогрессистами и цивилизаторами» и «гг. цивилизаторами», «пришлыми философами» и «присяжными западниками».

Один из нынешних передовых борцов с «церковным обскурантизмом» (его выражение) Аннинский называет одиозными и реакционными и знаменитые катковские издания, где печатались не только «Соборяне», но и шедевры почти всех русских классиков конца XIX века. По его словам, публиковаться у Каткова — «клеймо в глазах прогрессивной России» («одиозный катковизм», «совинокрылый» Победоносцев и пр. штампы). Вот уж и впрямь — нигилизм, «возведенный в апофеозу», как сказал бы сам Катков.

Как тут не вспомнить и разбросанные на книжных развалах опусы еще одного плодовитого сочинителя, телевизионного псевдоисторика из театральных лицедеев (Радзинского). Этот потчует народ своими бульварными «загадками истории», в том числе и из эпохи Александра II, придумав иезуитски изощренный ход: связывает нигилистов, убийц царя, с именем одного из столпов русской державности, человека алмазной крепости православной веры К. Победоносцева. Этот сочинитель, прямо по Лескову, устраивает спектакль в духе персонажей романа «На ножах» («всех этих с русским направлением» они бы «передушили»), профанирующих патриотизм, строчащих доносы в печати на истинных народных заступников. И всё это навязывается публично школьникам и учителям!*

Не случайно Лесков такое значение придавал народному чтению. Кстати, он был членом Особого отдела учёного комитета Министерства народного просвещения по рассмотрению учебной, народной и детской литературы. Он хотел, чтобы книги для молодёжи, для народа были доходчивыми, высокохудожественными и «поучительными», чтобы они могли «содействовать народному развитию… и помогать народу сделаться христианином».

Эти традиции русской культуры, связанные с положительными, героическими началами, противостоящими дегероизации, особенно ценны в наше время. И тут можно порадоваться новым сборникам избранных сочинений Лескова (изд. в сериях «Новая школьная библиотека», «Библиотека отечественной классики в 100 т.». Составитель и автор вступительных статей — известный исследователь русской классики В. Троицкий). В них вошли основные, важные для понимания духа лесковского творчества произведения — «Соборяне», рассказы о подвижниках. Через таких героев человек усваивает традиционные нравственные установки. Они затрагивают в душе глубинные струны, потребность человека в возвышенных образцах, архетипическую сущность (об этом говорят и детские психологи**).

Лесков считал: пока жив в народе праведнический идеал, живо «стремление к высшему идеалу» — живы и мы. Без этого — «обмеление мыслей и чувств», «оподление нравов», «голод ума, голод сердца», неизбежное моральное падение. Да, «в обществе пали идеалы, и оно всё более погружается в меркантилизм и становится глухо и немо ко всяким высшим вопросам», — говорил, словно предчувствуя сегодняшний день, Лесков. Но всё равно — «ещё не вcё пропало» и «кое-где по местам светлеют дивные своею высотою и величием характеры и яркие признаки неодолимой веры народа в свою способность совершать своё великое историческое призвание. Доброй силы на семена у нас ещё хватит, а малая горсть дрожжей большую опару поднимает».

Недаром Лесков с такой мудрой настойчивостью искал (и учил нас искать и находить!) в самой действительности (даже самой мрачной) «хотя то небольшое число трёх праведных», без которых «несть граду стояния». Он убеждён был, что они «у нас не переводились, да и не переведутся… Их только не замечают, а если стать присматриваться — они есть».

«Лучшие люди» — о том же говорил и Достоевский — «познаются высшим нравственным развитием и высшим нравственным влиянием». И он показал нам одного из них, «неприметного русского человека», воина Туркестанского стрелкового батальона Фому Данилова, отказавшегося принять магометанство и принявшего жесточайшие муки, варварски умерщвлённого истязателями (пораженными мужеством его). «Был он ещё молод, — писал Достоевский, — там где-то у него молодая жена и дочь, никогда-то он их теперь не увидит, но пусть: „Где бы я ни был, против совести моей не поступлю и мучения приму“, — подлинно уж правда для правды, а не для красы! И никакой кривды, никакого софизма с совестью». Писателя в то же время поразило, как отнеслась либеральная печать к подвигу: «сухо. He нашего, дескать, мира. Хотя бы честность и сила духа должны были поразить сердечно: этот унтер-офицер есть воплощение народа, с его незыблемостью в убеждении».

О том же писал он и в своих художественных произведениях. В черновиках к роману «Подросток» говорится, что подросток, молодой человек, должен проникнуться пониманием, что эти «люди высшей нравственности» («идеалы») «у нас целиком есть в действительности, что они-то и влияют, что в них-то и главное дело, ибо они термометр и барометр», а не какие-нибудь «аблакаты». На фоне этой правды, как говорил писатель, всё становится на места: ты видишь иерархию ценностей, своё место в ней.

Всё это особенно важно для нынешних подростков. И очень многое зависит от того, насколько мы сегодня неравнодушны к своим «лучшим людям»… Есть в обществе идеалы или их нет — этот вопрос, поставленный русскими классиками, сегодня становится вопросом жизни и смерти.

Пути преображения

Манящими путеводными колокольчиками уже в первых лесковских произведениях начинает звенеть тема русского подвижничества как выхода из духовно-нравственного тупика. И в ней явственно слышатся эпические ноты.

Лесков считал, что «в горестные минуты общего бедствия» сама «среда народная» выдвигает избранных. Таких, как Иван Северьяныч, «очарованный странник», «типический, простодушный, добрый русский богатырь» вроде Ильи Муромца. И силы в нем таятся поистине богатырские — не только физические, но и духовные, в них — неугасимая «жизненность» русского человека (недаром образ Ильи Муромца в народных преданиях связан со святостью, с духовным подвижничеством).

После прочитанного Иваном Флягиным жития святителя Тихона Задонского он проникается мыслью о грядущем «реченном всегубительстве» на Руси, всеобщей беде, море духовном. Он желает восстановить распавшуюся «цепь времен», объединить народ общерусским единством. Он готов душу свою положить «за землю русскую, за веру христианскую», этот истинный лесковский «соборянин» — с его «протягновением на подвиг».

Писатель видел главную заслугу своего творчества в изображении «положительных типов» русских людей; отрицательные типы, по его словам, он писал хуже, ибо ему было тяжело изображать характеры, «не гармонирующие с его личным настроением». Вместе с Н. Гоголем, Ф. Достоевским, И. Гончаровым, М. Салтыковым-Щедриным он вел напряженный поиск воплощения нравственного идеала, основанного на тысячелетних православных «принципах сердца». Задача эта — необыкновенной сложности — изобразить в литературе изумительный тип глубоко верующего человека, что подчеркивал особо Салтыков-Щедрин. По его убеждению, нужно иметь «почти сверхъестественное художническое чутье, чтоб отыскать неисчерпаемое богатство содержания в этом внешнем однообразии веры».

С любовью повествует Лесков об о. Кириаке (в рождественском рассказе «На краю света»), который отправился в Сибирь нести свет православной веры туземным народам. Весьма знаменательно, что К. Победоносцев, воспитатель будущего императора Александра III, рекомендовал прочитать этот рассказ наследнику престола. В. Розанов советовал читать этот «прекрасный рассказ» «писателя твердого и глубокомысленного», считая его важным для понимания самой сути отличия русской культуры от западноевропейского искусства, в широком смысле — западной цивилизации (на примере, в частности, эпизода «беседы одного старого архиерея о сравнительных достоинствах живописного изображения Спасителя на Западе и у нас»*).

Ценен и дорог нам Лесков своей современностью, своей бесстрашной борьбой с не различающей добро и зло «толерантностью». В многочисленной «армии» лесковских подвижников, в ряду образов сельских пастырей выделяется чудесная, величавая фигура протопопа Савелия Туберозова из хроники «Соборяне». Журнал Достоевского «Гражданин» писал в свое время, что в этом образе — та «великая, „непомерная“ душевная сила, которою испокон веку велась, ведется и будет вестись история наша… эта великорусская сила — душа — стоит теперь перед нами, перед совестью и сознаньем так называемого образованного русского общества, неотразимо стоит…».

Лесковский пастырь с подлинно народными чертами его облика приходит к нам из маленького уездного городка Старгорода на тихой, невеликой речке Турице (напоминающей, кажется, столь любимый самим писателем родной его Орлик). Предчувствуя надвигающуюся эпоху безверия, нигилистический разгул, о. Савелий призывает к борьбе с духом «шаткости», когда сокрушается система ценностей (а знание истинной иерархии ценностей дает только Церковь). Когда Иуда-предатель, с точки зрения «слепо почивающих в законе», чуть ли не заслуживает награды, ибо он «соблюл закон, предав Учителя, преследуемого правителями». С горечью видит пастырь «великую утрату заботы о благе родины и, как последний пример, небреженье о молитве в день народных торжеств, сведенной на единую формальность». Протопоп в открытую обращается к так называемым интеллигентам, мнящим себя либералами, «охуждающим горячность патриотического чувства», но отнюдь не порицающим «ухищрения тайных врагов государства». К обывателям с их «бесстрастным равнодушием к добру и злу» (к такому, например, злу, как спаиванье народа винными откупщиками, о чем Туберозов пишет в своих дневниковых записях 1859 года).

Лесковский герой не принимал «торговлю совестью». «Без веры, без идеалов, без почтения к деяниям предков великих… это сгубит Россию», — говорил он, убежденный, что истинное христианское смирение не имеет ничего общего с безволием, соглашательством, попустительством злу. Смирение христианина заканчивается там, где возникает опасность попрания святынь веры. Там, где начинается речь о Церкви, кончается компромисс. Как имеет свой долг перед Создателем отдельная человеческая личность, так же имеет долг перед Ним и соборная личность русского народа…

Невольно вспоминается: «Кто разумеет делать добро и не делает, тому грех» (Иак. 4,17). Вроде бы и не согрешил, но и не сделал добра, которое мог бы сделать. В своих проповедях пастырь стремится убедить прихожан «в необходимости всегдашнего себя преображения». Кстати, и в другом месте (в хронике «Захудалый род») писатель говорит, что «изменению всего» должно обязательно предшествовать «изменение…в самом человеке». Характерно, что эта мысль близка и Достоевскому, писавшему в черновом тексте романа «Подросток»: «Свет надо переделать, начнем с себя». Заметим, что эта проблема «преображения себя», преображения мира стала основополагающей в русской культуре, русской философии.

Иным — теплохладным, равнодушным к совершаемому злу, искусным демагогам с грандиозными утопическими прожектами — лесковский подвижник противопоставляет как величайшее из свершений человеческих дело доброе незаметного труженика, бедняка, взявшего на воспитание троих сирот.

Он обращается к соотечественникам, призывая их воспитывать в себе духовный национальный характер: «…Силу иметь во всех борьбах коваться, как металл некий крепкий и ковкий, а не плющиться, как низменная глина, иссыхая, сохраняющая отпечаток последней ноги, которая на нее наступила». Вот оно — волевое начало в Православии! «…Но не философ я, а гражданин», — утверждает этот ревностный патриот. Когда появляются такие герои, кажется, что весь мир как бы приподнимается над житейской обывательщиной.

«Соборяне», как и «Очарованный странник» (с их предвидением «всегубительства» на Руси), были написаны в начале 1870-х годов. Тут невольно приходят на память пророческие слова реального подвижника — иеромонаха Порфирия (Левашова), сказанные им в ту же эпоху, в конце 1870-х годов. Они приведены в «Глинском патерике» о. Иоанна (Маслова): «Со временем падет вера в России. Блеск земной славы ослепит разум; слово Истины будет в поношении, но за веру восстанут из народа неизвестные миру и восстановят попранное». Глинский подвижник, в прошлом оренбургский священник, был не только великим молитвенником, но и великим гражданином России, боровшимся с общественными язвами. Он писал письма даже Николаю I и Александру II (с 1840-х до 1860-х гг. выступая, в частности, против откупной системы на производство и продажу алкоголя, ибо она губит, разоряет и растлевает народ. И с 1 января 1863 года откупная была отменена при царе-освободителе.) В 1866–1868 годах писал он и статьи в известный нам журнал «Странник», на страницах которого оживали судьбы многих подвижников благочестия. Не исключено, что с ними был знаком автор «Соборян» и «Очарованного странника» — он был и среди авторов журнала «Странник».

Как и славянофилы братья Аксаковы, Достоевский, Лесков выступает против беспочвенности части русской интеллигенции, отрыва ее от народных корней, западного «обезьянничанья» (К. Аксаков), которые грозят бедою порабощения.

«Следуй за мной, ибо я следую за Христом»

Предупреждая о грозящей России опасности: «Придут, может быть, немцы, шведы, какие-нибудь новые норманны и завоюют нас», Лесков вместе с тем не любил «безуповательности», верил в лучшее будущее страны, когда «всё будет хорошо у нас: и обязательное образование… и национальные вопросы — всё устроится к общему благополучию».

Писатель придавал огромное значение вопросам духовно-национального воспитания, связывая его с противодействием разрушительному нигилизму, «сеянием духовных семян на ниве человеческих сердец». Последние слова взяты из книги «духовно-нравственного чтения для народа, школы и семьи» «Духовные посевы», выходившей несколько раз еще при жизни Лескова (под ред. протоиерея Г. Дьяченко). И что это за душеполезная книга! В ней — отрывки из житий святых, творений святых отцов (немало поучений, например святителя Тихона Задонского), стихи А. Хомякова о молитвенном подвиге, сочинения других русских поэтов; рассказы о героях русской истории (Иван Сусанин, «крестьянин дворцового села Домнина», его «смерть за Царя»; герои-севастопольцы с их «самоотвержением на войне»…). Рядом с этим — поучительные житейские истории, живые эпизоды из взаимоотношений родителей и детей*. Хорошо, что эта содержательная книга переиздана в наши дни.

Вот еще один новый сборник — «Уроки русской литературы» (М., 2004). В статье «Россия сегодня и славянофилы» профессор Московской Духовной Академии А. Осипов, сопоставляя два типа образованности — западной и древнерусской, видит преимущество второй в том, что в ней, в отличие от западной с ее «материализмом и эгоизмом», преобладает такая благодатная черта, как духовная цельность человека, то, что составляет душу славянофильства. Такой взгляд на русское просвещение в сущности близок и духу лесковского творчества.

«Надежды наши, — пишет Осипов, — на „всенародное возвращение умом и сердцем к тем духовным основам жизни, которыми жили наши святые праведники, которые не перевелись и ныне на русской земле“».

С тревогой говорится здесь о нашей культуре, школе, еще совсем недавно — лучшей в мире. «Они разрушают Россию, — пишет педагог о тех, у кого в сокровищнице сердца хранится злое (Мф. 12, 35). — При этом особенно отчетливо просматриваются два принципа, последовательно проводимые в жизнь: „Разделяй и властвуй“ и „Разнуздать, чтобы взнуздать“». Хорошо известна мысль, что нет такой вещи, которую нельзя было бы извратить. Так вот и «свободой» разделяют, и разнуздывают, и взнуздывают Россию, всё русское. Почему и зачем? Первой причиной этого «взнуздывания» России, неприязни, ненависти антихристианских сил к ней автор называет то, что в России они видят самую большую твердыню христианского идеала.

«Свободой» нынче манипулируют, как крыловская мартышка очками: «То их понюхает, то их полижет, то их на хвост нанижет» (кстати, любимый образ Лескова). Чем больше говорят о «свободе», тем больше выкидывают из школьных программ Крылова, Тютчева, Гоголя, Достоевского, Есенина, Шолохова, Леонова. Провозгласив альтернативный лозунг «свобода или патриотизм» («по выбору»), «реформаторы» под видом «толерантности» вытравливают любовь к Отечеству и под видом «общечеловеческих ценностей» внедряют воинственный космополитизм. Последовательно проводится в жизнь и такой принцип: антисоветское приобретает неизменно характер антирусского. Из школьного учебника по литературе ХХ в. (Агеносова и др.), по верному замечанию одного из педагогов, словно какая-то невидимая цензура вычеркнула писателей круга русской традиции, представленных Союзом писателей России, такими журналами, как «Наш современник».

Такого же ориентира придерживаются и авторы вузовского учебника «История русской литературной критики» (М., 2002), которые пишут: «Вневременное, общечеловеческое — то, что составляет теперь подлинную, общечеловеческую сокровищницу литературных оценок, мнений» и т. д. Впрочем, сочинителей интересует вовсе не «вневременное, общечеловеческое». Следуют они, как сами и говорят, «либерально-демократической ориентации» с чёткой границей, где — свои и где — нет. («Свои» — это критика «Знамени», «Нового мира», либеральная «тусовка», которая ведёт атаку на наше почвенничество и практически в каждой публикации считает важным «подать знак своим»). Среди «своих» персонажей этого учебника — и переинтерпретаторы русской классики (вроде Аннинского с его «иронией» и «парадоксами»), а также — множество (типа вышеупомянутого Лямпорта) бывших граждан России, ныне — американцев генисов-вайлей-парамоновых*.

И в вузовском учебнике «Русская литература ХХ в.» (2002 г.) намеренно извращена эта патриотическая, почвенная традиция, зазвучавшая еще в 1960-е годы в «Молодой гвардии». А ведь деятельность писателей этого направления композитор Г. Свиридов (в книге «Музыка как судьба») связывал с «эпохой глубоких предчувствий», в которой «вызревала большая национальная мысль, находившая сильное творческое выражение». Так, один из упоминаемых здесь композитором русских писателей, М. Лобанов, в статье «Просвещенное мещанство» («Молодая гвардия», 1968, № 4) писал, что в будущем «рано или поздно смертельно столкнутся между собой две непримиримые силы — американизм духа и нравственная самобытность» народа.

О весьма насыщенной духовной жизни в тот период, в советское время, говорил недавно один из членов прибывшей в Россию делегации Русской Православной Церкви за рубежом, настоятель Свято-Троицкого храма в Торонто протоиерей Владимир Мальченко. По словам пастыря, не раз бывавшего у нас в 1960-е годы, посещавшего наши храмы, монастыри, «тогда благочестие в России просто потрясло» его: «Россия всегда была богата духовностью и молитвой, и это нельзя было не почувствовать».

Ныне мы всё больше убеждаемся, насколько опасен разрыв со своими традициями, разрыв с почвой. Русская классика, вершины советской литературы (хотя и не отождествлявшей себя с православием, но сохранившей ту же систему координат) — это, по выражению Ф. Кузнецова, — высшее проявление нашего «цивилизационного кода». О созидающей роли нашей литературы, причем не только русской классики, но и лучших произведений советского периода, в которых сохранилась традиционная система ценностей, прекрасно сказал и митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (в СП России, например, на юбилее В. Ганичева в июле 2003 г.)

У нас сегодня происходит массовая дезориентация сознания, смещается, разрушается ценностная шкала. Из учебников стало изгоняться всё, что связано с патриотизмом, нашими героями. Вот И. Клямкин, из тех, кто считал, что «иного не дано», изрекает: новые реалии таковы, что без Запада Россия сегодня не выживет, «не сможет существовать», что «Россия может сохраниться, только став частью западной цивилизации, только сменив цивилизационную парадигму»* — то есть сменив свое лицо, душу, державную осанку.

Борьба между национальной самобытностью и западничеством, американизмом духа стала узловой в наше время. Это подтверждает, к примеру, и выступавший на Международных Рождественских образовательных чтениях митрополит Черногорско-Приморский Амфилохий, говоривший об особой опасности именно американизма духа, американского гедонизма, убивающего понятие святости. По его словам, духовное опустошение, эпидемия потребительства, идущая к нам с Запада, помноженная на нашу бедность, — это страшно, «от этого брака будут рождаться такие чудовища!» Владыко не только говорил о жизненной необходимости введения основ православной культуры в школе, но и делился опытом преподавания Закона Божьего в школах в Черногории, Боснии и Герцеговине, напомнил о необходимости формирования национального самосознания, единения славянских православных народов.

Исторический опыт России имеет общечеловеческое значение. Вот и митрополит Антоний Сурожский считал, что нужно изучать опыт тех страданий, обретений и поражений, которые были в нашей стране в минувшие десятилетия. Он высказывал мысль, что сегодня в результате всех пережитых трагедий на нашей земле случилось какое-то новое восприятие Евангелия, Христа, Церкви — как чего-то живого и совершенно нового.

Поистине — вызревшая «большая национальная мысль» есть в творчестве русских писателей, публицистов, хранителей национального духовного начала. Эта наполненная новым содержанием мысль-душа есть и в музыке — того же великого Свиридова. Или, к примеру, в исполнении Е. Смольяниновой песен, записанных ею во глубине России у наших деревенских бабушек-певуний, великих народных певиц (послушайте колыбельную «Бай-бай, пусть приснится рай» или песню «Замело тебя снегом, Россия», пронзительно-современный романс «Молись, кунак» или собственную песню исполнительницы на стихи русского офицера С. Бехтеева «Русь зовет»…) Здесь — вся наша нынешняя жизнь, с ее радостями, муками и надеждами…

Сегодня «обескультуривание» культуры, образования привело к апологии вседозволенности, «свободы личности» от государства, от всякого положительного воспитательного воздействия вообще, что активно поддерживается отравленными коммерческим духом СМИ, которых интересует один, что называется, «негатив». Это и есть нынешняя развращающая людей либеральная идеология. О ней свидетельствует и замалчивание либеральными СМИ 200-летия со дня рождения М. Глинки. Даже в дни славного юбилея у власти не нашлось, оказывается, средств на восстановление храма Тихвинской иконы Божией Матери в смоленском селе Новоспасское, где родился Глинка. А ведь под этим образом он был крещен. С родным, заветным образком Тихвинской Божией Матери, который в детстве дала ему мать, он прошел всю жизнь — до самого последнего своего дня — 3 февраля 1857 года в Берлине. («Народное радио», программа «Православный приход», 24 окт. 2004 г.) «Не заметили» и юбилея Н. Римского-Корсакова, чье столетие отмечали даже в войну, в 1944 году, открыв в Тихвине, на родине гениального композитора, его Дом-музей. В связи с этим припоминается сюжет из эпохи 1920–1930-х годов, когда один из режиссеров-«экспериментаторов» (Мейерхольд), работавший одно время в оперном театре им. Станиславского, советовал коллегам быть бдительными в выборе репертуара. Перечисляя ряд классических опер Мусоргского и Римского-Корсакова, он предупреждал: «Смотрите, как бы за этим русским явлением не скрывался православный материал». И впрямь идеология нынче, кажется, формируется в духе так называемого театра исканий — «с эстетическим расстрелом ушедшего» (актер Э. Гарин об одной из новаций). В таком театре «нет благородных профилей, только хари» (критик А. Кугель о мейерхольдовской версии «Леса» Островского).

Высокая планка национального самосознания, народной культуры занижается до вульгарного уровня, пошлости. Всё, на что спрос, — продается. Всё — и везде. Духовный мусор выносится публично и на Красную площадь, где устраивают свои «перформансы» рок-певцы (к примеру, вышедший в тираж пожилой участник группы «Битлз», ныне — член печально известной секты).

Духовный мусор методически заносится уже и в школьные и вузовские учебники, по мнению компетентных специалистов, сориентированных исключительно на авторов «букеровского направления». Профанация, дискредитация патриотизма, внедрение в учебные пособия «подсадных» (по выражению профессора из Твери А. Огнева) постмодернистов-нигилистов является (как и замалчивание всего истинно народного) одним из способов сокрушения ценностных критериев и уничтожения самого типа русской (православной) культуры. (До сих пор не укладывается в голове, что Войновичу с его «Чонкиным», кощунственно глумящемуся над русским солдатом, президент вручил Государственную премию 22 июня, в годовщину начала Великой Отечественной войны!)

Такая выморочная «литература» полна немощной кичливости и «избыточной брезгливости» (Чубайс) к русскому человеку. «Постхристианская культура» оправдывает и грехи, которые погубили Содом. Это — «культура» мата, блуда, циничного словоблудия «рыночников и безыдейников» (Лесков). Того самого словесного «паскудства и паясничанья», вредоносность которого убедительно показал М. Салтыков-Щедрин в своем великом романе «Господа Головлевы» на примере вырождения целого семейства, постигшей его «эпидемии умертвий». Ведь русскому народу свойственно особенно трепетное отношение к слову; наши классики предостерегали от кощунственных игр со словом, насилием над ним, от загрязнения жизненного пространства фальшивым языковым суррогатом. Не случайно своего Порфирия Головлева автор называет Кровопивцем, Иудушкой, который так и «поливает ядом», подманивая людей в свои словесные силки, паразитируя и на русских пословицах: «Весь мир, в его глазах, есть гроб, могущий стать лишь поводом для бесконечного пустословия».

Так и сегодня трагедия многострадального Беслана для либералов, с их словесным, информационным террором, стала лишь поводом для бессовестного словоблудия… Есть общая закономерность: периоды расцвета и упадка общества напрямую связаны с уровнем его нравственного состояния.

Термометр нравственного состояния общества — это и отношение к нашим героям в учебниках по истории. Ветераны возмущены. Шутка ли: у великого государства, у великого народа украли… биографию — родную историю, подвиги ее героев. И прежде всего очерняется великое героическое прошлое советского периода. Того времени, величие и героизм которого — вспомним еще раз великого нашего современника митрополита Иоанна (Снычева) — в том, что, несмотря на все бедствия, ценой невероятных жертв и ужасающих лишений «мы сохранили в душе народа искру веры, горячую любовь к Родине; в том, что мы дважды (после революции и Великой Отечественной войны) отстраивали обращенную в пепелище страну и вопреки всему создали мощнейшую в мире державу с развитой экономикой и непобедимой армией». Поэтому нынче необходимо «освобождение от всяческих идеологических химер, навязываемых обществу дирижерами нынешней смуты».

И прежде всего нужно такое освобождение от химер — для молодых (на глазах которых уже лишают, например, заслуженных льгот их дедов-фронтовиков, нанося по всем поколениям и моральный удар). Что касается молодёжи, которая с подачи лживых обличителей начинает презрительно относиться к тому времени, в котором жили, трудились их родители, деды, — то не может ли случиться так, что и от своих будущих детей они получат то же самое… И выходит по старинным заветам: почитай отца своего и матерь свою, чтобы тебе хорошо было и чтобы ты долго прожил на земле… А кто не хочет, чтобы их дети жили долго и счастливо?

Но посмотрим: уже до школьных пособий донеслась воинствующая фальсификация истории той войны, которая стала для народа священной. «Переписчиками истории» вытравляется «ген» победителей в великой войне, «ген» исторической памяти. Вытаптываются имена патриотов, сеются ядовитые семена скепсиса в отношении великих подвигов Зои Космодемьянской, Виктора Талалихина, Николая Гастелло, Юрия Смирнова, героев-панфиловцев, молодогвардейцев-краснодонцев, ставших живыми символами для многих поколений.

Даже маршалу Жукову не нашлось места, к примеру, в так называемом учебнике по новейшей истории ХХ в. Кредера. Затеян пересмотр итогов Второй мировой войны. История Великой Отечественной подменена историей Второй мировой войны, внимание акцентируется на поражениях нашей армии, решающим же боевым действиям Советской армии уделяется несколько строк. В том же духе сделан и скандальный учебник Долуцкого, в котором, по мнению экспертов, нет ни одного светлого пятна в истории России. Цель — заменить национальное сознание на «заемное»*. Автор пугает бедных школьников «угрозой полицейского государства» и «приходом к власти левой или державной оппозиции». Русские державники обливаются грязью, и чуть ли не как «герои» преподносятся чеченские борцы якобы с «реальной угрозой нового геноцида страшнее сталинского» (см.: «НГ», 30.1.2004). Всё это выдержано в «научном» стиле Гайдара, который так же пугает молодёжь «приходом кухарки с пистолетом, которая жаждет управлять государством» («Округа», 5.12.2003), и заявляет на съезде СПС, что Россия в XXI веке, дескать, не имеет смысла как государство русских и надо пересмотреть демографическую ситуацию.

Вспомним: в смертельно опасное для страны время, когда враг грозил захватом Сталинграда, прозвучал приказ И. В. Сталина: «Ни шагу назад». Этот знаменитый приказ № 227, по словам маршала А. Василевского, — «один из самых сильных документов военного времени по глубине патриотического содержания, по степени эмоциональной напряжённости». Это требование не отступать, стоять насмерть звучит с особой силой сегодня, в эпоху величайшей смуты, когда удары по сознанию наших детей наносятся уже и со страниц некоторых школьных учебников. Поистине нельзя отдавать нашу Победу, нашу великую Историю, которая всегда учила науке побеждать. Нельзя сдавать собственных детей в руки тех, кто учит их «науке» сдаваться. Каждый на своем месте, как он может, должен противостоять им.

Курс подобных «учебников», сочиняемых в духе западных «спецов» по России Пайпса — Бжезинского, определяют «агенты демократических перемен» в России (С. Тэлботт). Методы, которые используют обличители, якобы ратующие за очищенную от фальсификации историю, можно назвать «упоением ложью». Это, кстати, определение из открытого письма наших ученых президенту РАН Ю. Осипову по поводу чудовищной лжи акад. А. Яковлева, которую тот демонстрирует, в частности, как председатель комиссии по реабилитации репрессированных. О каких нормах научности можно говорить, если «идеолог», надев тогу ученого, в 10 раз завышает данные о масштабах сталинских репрессий, создавая острейший раскол в обществе! И этого нигилиста усиленно обеляют ТВ-млечины, преподнося как «бесстрашного историка» (знакомящего с «подлинной историей» и самого президента — ТВЦ, «Особая папка», 01.12.2003). Обеляют сегодня и скандальную статью того же русофоба Яковлева, его доносительский опус против писателей-«молодогвардейцев», почвенников. «Будет очень жаль, — изрекает ныне этот борец с химерой шовинизма, — если мы в своей очистительной работе низведем культуру до абсолютно примитивного уровня. Но я думаю, этим надо переболеть». Таково «очистительное» направление так называемых историков. Такие герои деморализации народа записываются ныне в «герои дня».

Всё это — тот самый выведенный когда-то Лесковым тип нигилистов-«перевертней», «шпионов и ренегатов» (от «социализма с человеческим лицом» — к капитализму с абсолютно нечеловеческим лицом), разрушивших великое государство. В стране с великой культурой и наукой, в стране, первой запустившей спутник Земли — и человека в космос, пытаются преподнести этого перманентного перевертыша (побывавшего, кстати, и в буддистах) как одного из «моральных» спутников — учителей, которые «сумели удержать недостижимо высокую моральную планку» (Чубайс — см.: «НГ», 03.11. 2003)*.

Вот пособие «История» из серии «Домашняя общеобразовательная библиотека» (М., 2001) чинными стопочками спокойно лежит повсюду на книжных лотках. А ведь в нём ничего не сказано о деяниях маршала Победы и других победителей в той войне. А. Амелькин и др. авторы пособия сразу же заявили свои «приоритеты ценностей»: «заметным явлением духовной жизни конца 80-х гг.» они считают «переосмысление истории советского периода»; подчеркивается, что большой вклад в «формирование нового исторического сознания» внесли, в частности, публикации журнала «Огонек» (выжигавшие, как помним, каленым железом всё здоровое прошлое страны, особенно 30-е гг. ХХ в., поворотные в нашей истории, когда страна возвратилась к национальной государственности). О том, к каким результатам ведет нетрадиционная ориентация нынешних историков не на факты, а на домыслы новоиспечённых кумиров либеральной печати, можно судить даже по иллюстрациям в данном пособии. Вот красуется на фото улыбающийся Бухарин, один из любимейших героев «Огонька» Коротича. И — ни слова школьнику и учителю о том, что это яростный противник Православия, патриотизма, автор теории массовой ликвидации «несознательных» элементов населения при революционном переустройстве общества. Теории, заставляющей вспомнить всё тех же лесковских радикальных нигилистов с их: «Залить кровью Россию… Пятьдесят пять (миллионов) останется и будут счастливы».

Нам надо решительно противостоять агрессии, угрожающей на сей раз самым глубинным корням исконного бытия России. Агрессии — под флагом «свободы». «Свободы» особой — унижать всё русское, запрещая, например, в стране, где 85 % жителей отождествляют себя с православной культурой, преподавание ее основ в школе. Как возмущался акад. Гинзбург, крича о «засилье клерикалов», когда 12-тысячное собрание педагогов на XII Рождественских чтениях поддержало предложение ввести в программу жития святых*. И одновременно у нас «свобода» — разрешать кощунства в духе выставки в сахаровском центре с глумлением над религиозными святынями и нашим культурным достоянием. Кстати, и о попытке очернить русскую классику, образ великого христианского писателя Достоевского на той же выставке «Осторожно, религия!» рассказал мне Михаил Люкшин, один из шести мужественных защитников святынь, алтарников храма Святителя Николая в Пыжах (того храма, где хранится крестик Жени Родионова).

К слову, мне и моим друзьям довелось быть 11 августа 2003 года у здания Замоскворецкого суда на молитвенном стоянии в защиту тех алтарников, которых пытались обвинить в «противоправных действиях». Они, эти воины духа, своим примером показали, что такое — твёрдое стояние в Православии. Говоря словами митрополита Одесского и Измаильского Агафангела, страх перед злом опаснее зла. Зло отвратительно, но больше всего оно сильно нашим бессилием. Так, «молчание — это содействие лжи и потворство творящим зло. Молчанием зло стремительно усиливается и умножается. Православных христиан призывают быть толерантными — терпимыми, но терпимыми ко греху и богоборчеству быть нельзя! Это — измена Богу».

«Свобода» теперь — распространять духовную заразу, например подкладывать в почтовые ящики печатаемые миллионными тиражами газетенки типа «Экстра-М» и «Округа» с рубриками «Досуг» (с «элитными девушками»), «Медицинские услуги» (с узаконенным детоубийством, в том числе «новейшими методами для нерожавших», «для несовершеннолетних»). «Свобода» — рекламировать скандальную кинопродукцию вроде извращенческого фильма Бертолуччи, запрещенного в разных странах, у нас же — показанного в прошлом году в дни Великого поста.

Сегодня «свобода» — дискредитировать всё высокое, героическое, идеальное. Вместо доброй духовной пищи ребёнок, образно говоря, съест то ядовитую «рыбку», то — «грибок»… Не потому ли у нас всё больше «волчьих ягодок»? По последней статистике, половину преступлений в стране совершают подростки, вдохновленные, в частности, «героями» криминальных теле-«Бригад», которые ныне красуются уже и на школьных тетрадях. Но пусть помнят растлители — об этом предупреждал великий наш современник, святитель Николай Сербский, боровшийся с нацизмом в годы Второй мировой войны: «Ребенок будет радоваться и благодарить тебя, если ты подтолкнешь его санки с горы, но, разбившись, станет проклинать тебя как виновника своей беды».

Как оберечься от зла? В связи с этим вспоминаются простые слова: уточка плавает, не мокнет, потому что у нее крылья жирком смазаны. Как же сделать, чтобы детей ко дну не тянула бездуховность, чтобы могли они отличить правду от кривды, как в русской сказке (или народной песне), и главное — чтобы умели выбрать добро? Настоящая школа национального духовного характера — это и жития святых, вызывающие чувство соучастия в святых делах, и герои русских сказок; это и реальные герои нашей истории, зарождающие тягу к доблести, и герои литературные. Прав был И. Ильин: вся система народного образования должна влиться в борьбу за национально-духовный характер.

…Невольно встаёт перед глазами изумительное, палевого цвета академическое собрание сочинений Пушкина, изданное (в 1936–1937 гг.) к 100-летию со дня смерти поэта. Вспоминается и более скромное, но не менее дорогое для меня издание (1941 г., вышедшее тиражом в 500 тысяч экз.) — том Лермонтова, который сохранился у нас до сих пор. С ним мой будущий отец вернулся из госпиталя после тяжелого ранения под Сталинградом (его спасли от гангрены). В предшествующее войне десятилетие и в годы войны миллионными тиражами издавали Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Некрасова, Лескова, Блока… На русской классике, можно сказать, было воспитано поколение победителей — Зои Космодемьянской, Александра Матросова, Олега Кошевого, Алексея Маресьева и многих других, ставших героическими символами в сознании народа. За ними — и герои, чьи имена нам неизвестны или известны лишь в кругу одной семьи, как наша, например, где — не забыть тихую доблесть деда моего (по маме), летчика-испытателя, сокурсника Чкалова, так же, как он, погибшего совсем молодым при испытании самолета под Оренбургом еще до начала войны.

«Прежде думай о Родине» — эта строчка из школьного сочинения дала название книге, изданной Комитетом ветеранов войны (сост. М. Журавлев). В нее вошли сочинения победителей конкурса среди школьников «Вклад нашей семьи в победу в Великой Отечественной войне». Молодежь тянется к правде, стремится восстановить разрушающуюся цепь времен, связь поколений — как видим мы это на рисунке 13-летнего Саши Недомолкина из г. Киреевска Тульской области «Куликово поле в Отечественную войну». Здесь и восхищение «безграничными человеческими возможностями» — так сказала о своем дедушке и его боевых товарищах Оля Щетинина с Алтая, и это напомнило мне то, как называл Лесков русскую силу — «непомерная». А на Рождественских чтениях я услышала имя еще одного победителя — юного Тимофея Неунывахина из г. Мыски Кемеровской области, участника III Всероссийского конкурса школьных сочинений на тему «Долг служения Отечеству». Он помнит завет даже своего прапрапрадеда — крестьянина, землеведа, пчеловода, отца шестерых сыновей, пятеро из которых сложили голову на той войне. Завет простой: «Землю Отечества любить надо, тогда никакая непогода страшна не будет».

Это живое чувство рода, родины — настоящая «философия семейного начала», говоря словами православного мыслителя П. Флоренского. Кстати, проникновенно писал он об опыте его семьи в преодолении «ядов нигилизма» (речь идет о тех же названных выше 60–70-х годах XIX века — «ужасной полосе истории», когда столько душ оказалось искалечено, столько «чистых сердец сделалось несчастными и бесприютными!»). Вот что писал он в книге «Детям моим. Воспоминанья прошлых дней»: «Быть без чувства живой связи с дедами и прадедами — это значит не иметь в себе точек опоры в истории. А мне хотелось бы быть в состоянии точно определить себе, что именно делал я и где именно находился я в каждый из исторических моментов нашей родины и всего мира, — я, конечно, в лице своих предков».

Необходимо использовать духовный потенциал нашей истории, нашей великой Победы — и великой русской литературы, обеспечить условия для воспитания и обучения современных подростков в духе исторической преемственности, национальных традиций, патриотизма. Сражения за литературу неразрывно связаны со сражениями за нашу историю — без исторического фундамента не может существовать национальное сознание (не может быть осуществлено и традиционно-целостное рассмотрение литературы в историко-культурном контексте, от чего «реформаторы» школы пытаются избавиться).

Сегодня всё чаще говорят о том, что нужна государственная программа духовно-нравственного воспитания детей, а также просвещения самих учителей. Для этого необходимо обращаться более проникновенно к русской классике и к святоотеческому наследию, творениям оптинских и глинских старцев, к «Симфонии по творениям святителя Тихона Задонского» и другим трудам схиархимандрита Иоанна (Маслова), рекомендованным для преподавания в школах и вузах. Они изданы благодаря усилиям его племянника и духовного сына Н. Маслова, президента историко-патриотического общества «Наследники Александра Невского» — общества, которое проводит Глинские чтения.

На недавних Глинских чтениях были прочитаны интересные доклады о педагогических взглядах и святителя Тихона Задонского, преп. Сергия Радонежского и преп. Амвросия Оптинского, Суворова, Ушакова, Кутузова. Выделим мысль преп. Амвросия, считавшего недостаток патриотизма одной из причин бедствий человеческих. Много важного можно было узнать о «проблеме воспитания» у Гоголя (по «Выбранным местам…»), о его стройной системе, где всё направлено на воспитание любви к Богу, к ближним, к Родине.

Одним из насущных дел в этом направлении может стать «Библиотека русского учителя». Ее основу должны составить своего рода «системы воспитания», запечатленные в творчестве наших классиков. Цель русской литературы, как и традиционной педагогики, — возвышение человеческого сердца. Эту «Библиотеку…» следует создавать и с привлечением изданных недавно трудов современных подвижников благочестия. Это — наши духовные «боеприпасы» (по слову афонского старца). С их помощью лучше прозревается и мировое значение русской классики. Литература призывала смотреть на первых, своих «лучших людей», «прямых и надежных людей» — с ними мы и победили в Отечественную войну. Есть в обществе идеалы или их нет — этот вопрос, поставленный русскими писателями, поистине становится вопросом нашей жизни и смерти. И не только на духовном уровне, но и — на биологическом. Отсутствие высшей цели существования, идеалов, духовное неблагополучие разрушительно действуют на нацию. Об этом тревожится, к примеру, профессор-медик А. Гундаров в книге «Почему мы вымираем, как нам выжить?» Но вот как просто говорит о. Ярослав Шипов, автор замечательных духовных рассказов из современной жизни: нам надо думать, что мы можем сделать на своем месте, как мы можем лучше служить Христу. А когда лучше будем служить Христу — больше, искреннее, усерднее, — тогда что-то в лучшую сторону и изменится…

…До сих пор перед глазами стоит волнующая картина: Крестный ход от храма Христа Спасителя на Красную площадь с возвратившейся на Родину Чудотворной иконой Тихвинской Божией Матери — одной из главнейших святынь православной России. И вот Красная площадь с раздающимся над ней голосом патриарха Алексия II, с морем людей под ликующим июньским небом, стоящих на коленях с молитвой ко Пресвятой Владычице за Отечество, за наших ближних. И вспоминая, как рядом со мной опускались на священные камни главной площади страны молодые и старые, мамы с детьми и юноши с девушками, думаю о том, что не пропала Россия, жив в ней дух веры. С ним воспрянем мы и наша священная русская земля.

…самобытная, родная

Заговорила старина,

Нас к новой жизни подымая…

Н. Языков

Сергей Небольсин

Крылатый конёк*

Ершов Петр Павлович (1815, деревня Безрукова — 1869, г. Тобольск): рус. писатель (лирика, драмы, поэмы, рассказы, эпиграммы). Видный культурный деятель Сибири. С 1831 студент Петерб. ун-та, с 1836 учитель, позже дир. гимназии в Тобольске. Главное произв. — сатирич. сказка в стихах «Конёк-горбунок» (1834, полн. изд. 1856). Создана в традициях демократич. сатиры средневековья и Возрождения, отличается фольклорной яркостью языка, содержит острую критику царизма и чиновничества. Получила одобрение П. Плетнёва и Пушкина.

По энциклопедиям и справочникам

О Ершове. Я слышала от старых русских здесь, что он автор сказки про маленького горбатого коня.

Он был father-in-law (тесть или зять?) вашего химика Менделеева. Это сказал аспирант, который изучает историю химии. Старые русские здесь помнят сказку с довольной улыбкой. Между прочим. Молодой эмигрант-венгр в Торонто (это Канада) сказал, что на их языке есть хороший перевод. Но в этом переводе название Маленький огонь-конь. Сама я по-английски не читала. Мы имеем Винни Пуух и Майти Маус.

Американка полурусского происхождения, письмо 2004 г. из Чикаго, штат Иллинойс

В н у к (лет шести): — Бабуся, а самолет как большой Конёк-горбунок?

Б а б у ш к а (чуть подумав): — Надо ему только у Горбунка подучиться…

В н у к: — И чтобы в космос! Или чтоб не падать?

Тюменский аэропорт, 2004

Прочитать «Конька-горбунка» ребенком у нас доводится едва ли не каждому. Правда, иному здесь пришлось и остановиться: разве только ту же сказку прочтут ещё всем своим малым детям, а потом и внукам. (Обычно титул книжки уведомляет: она «для старшего дошкольного возраста».) Однако соприкоснуться с ершовскими творениями судьба может счастливо сподобить взрослого и по-другому.

Что означает, например, войти в дела нового издания Ершова? Это уже что-то совсем особое. Объехать снова ершовские места, Западную Сибирь в первую очередь; заглянуть и дальше, в Восточную (каждая по-своему родная). Увидеть, говоря не вполне по-ученому, закопёрщиков-зачинателей и мастеров-исполнителей необычного предприятия. А как многого стоит пересмотреть рисунки к «Горбунку», перелистать его зарубежные издания. Вглядеться в архивные рукописи со старинными почерками Ершова и его современников. Вспомнить или представить себе Петербург прошлых веков (к судьбе Ершова он касательство имел); с кем-то завязать переписку. Многие и многие дорожат памятью о Ершове — многие и люди, и места.

Больше всего дорожат, конечно, самою памятью своего детства. Но заметим: ведь памятью детства дорожат, очевидно, и «радиомалыши» — те, кто воспитаны на Чебурашке, на Винни-Пухе. Такое детство для них тоже своё. Под Чебурашку с Винни-Пухом они могут ведь к тому же подновить и что-то совсем коренное. Немного химии, слегка синтетики — и вот уже, скажем, создан любезный миллионам и миллионам «олимпийский ласковый Миша». Разница серьезная — или вы думаете, её нету?

Чистота и неповрежденность той оптики, которая призвана высокоточно обеспечивать человеку уже в малолетстве самый исходный взгляд на родной мир — вопрос великий. И все же ершовский вопрос ещё крупнее. Это вопрос о том взгляде на мир, который должен быть зорок и чист в любом возрасте. Этот взгляд не поздно принять или выправить и в зрелости — и что бы там ни говорили, но он должен быть и оставаться тем же самым для всех и в любую эпоху.

* * *

Там русский дух… Там Русью пахнет!

Каждая нянина сказка есть чудо-прелесть, каждая есть поэма; вот что обеспечивает человеку полноценную образованность. Такое было впечатление у Пушкина в Михайловском в 1824–1825 году. Тогда он вновь после бабушкиных («мамушкиных») очарований в младенчестве, но теперь уже совсем не по-детски и сильнее испытал покоряющую власть народного и его бесподобную красоту.

Это другому — это самодостаточно высокой книжной учености надо на что-то равняться, надо себя восполнять и кое-чему учиться. Так великий сын народа и сам сделал. Он сам попробовал себя в по-народному высоком искусстве. Сперва дополнил кое-чем существенным «Руслана и Людмилу». Потом создал бесподобных «Балду», «Царя Салтана», «Мертвую царевну», «Рыбака и рыбку», «Золотого петушка». Однако и более того. Не успел поэт всего названного создать и издать, как вдруг встретил питерского университария — жителя скромных Песков, юного сибиряка-тоболяка. То есть встретил Петра Ершова, выслушал — и передал дело подлинно русской, нелощёно-яркой поэзии в новые руки.

Дерзайте, ныне ободренны…. Литературная, народная Сибирь в 1834 году чуть ли не впервые услышала такое. Великая история прирастания наших богатств законообразно — мы бы даже сказали, по некоему художественному периодическому закону — повторилась и двинула Россию вперед.

На восток, на восток — в дальние края и в высокие выси. (Так в своих странствиях, в своих марш-бросках и Конёк-горбунок всё несет и несет Иванушку.) Встречь солнцу, всё пополняя и пополняя наши сокровищницы. Там, на востоке, будет нашему искусству слова славная жатва. Оттуда не раз будет и Питеру, и Москве великая помога; даже не только в литературе.

Вот то, чего достиг, или же то, что ознаменовал Пётр Ершов и что сумел одобрительно ощутить накануне своего ухода Пушкин. А он был уже далеко не дитя при «мамушке» и даже далеко не юноша. Как об этом не задуматься сегодня.

* * *

К нему не зарастет народная тропа.

Неизвестно, возможен ли памятник русской сказке в целом — такой, чтобы он передавал сразу всю её красоту, всё сразу её волшебство, всю её жизненность и поучительность. Но жить без всенародных именных памятников писателю-сказочнику Петру Ершову? А где — добавим — монумент ершовскому законнорожденному и блистательному чаду, его Иванушке? По сказке он ведь недаром Иван с отчеством Петрович (хотя он там же совершенно внятно назван ещё и «Иван-дурак» и даже «вовсе дурак»). И где увековечен, резцом и камнем, забияка Ёрш Ершович, в чье отчество, не случайное под пером того же автора, снова же стоит вдуматься? Да, не всё у нас дома понятно. Без Иванушки, без его Конька и без Ерша Ершовича, без всех этих Ершовичей наш народ неполный: и культура неполна, и память кургуза. Все эти герои Ершову дети, а нам родные братья. Как нам без них?

Однако если памятники Горбунку и нужны и возможны, они появятся. Они нужны нам не меньше, чем датчанам их «Русалочка», по Андерсену. Они нужны и хоть для какого-то, но противовеса безмозглым монументам эпохи нового мышления: пьяненькому чижику-пыжику или наглому проходимцу Остапу Бендеру.

* * *

Это присказка, не сказка:

сказка будет впереди.

«Горбунок» — в ряду великих книг XIX века. Скажем, «Калевала» (1835) — она собрана у нас, на карельско-финско-ижорских землях, из множества кусочков, а каждый записан от тамошних крестьян. Или наш «Тарас Бульба», поэма того же возраста. Или американо-индейская «Песнь о Гайавате» (1855), ровесница уже последнейшей редакции «Горбунка». А век двадцатый? В нём был бравый солдат Швейк у чехов, в нём своё место и у Василия Тёркина. То смекалистый парень или мужичок из земледельческих и ремесленных низов (скажем, Левша); то всеобщий вождь из низов же; то совсем рядовой, неказисто-незаможний человечек — а сотрясают они империи, создают великие державы, отстаивают Родину и славят родной народ. И даже хоть восходят на престолы, но и там посрамляют любое чиновное воинство.

Одно жаль: книг вечных много, а ни к одной из них не напишется вечного же предисловия. Ну что ж поделаешь: выскажем сейчас хотя бы то немногое, что предъявляет к уяснению нынешнее время. Ведь оно, время нынешнее, лишь на сто девяносто лет отстоит от рождения славного художника слова. Нас, наконец, всего полтора века отделяют от знакомства с итоговым видом ершовской сказки — про Ивана с его верными и лихими друзьями-помощниками, про его незадачливых и вороватых братьев Гаврилу и Данилу, про озорующую на ниве кобылицу, что раскаялась и принесла хваткому удальцу чудо-конька ростом только в три вершка, про слабого мозгами и привередливого батюшку-царя, про Жар-птицу и сладкоголосую царевну из поднебесных краев.

Бытование сказки у нас довольно ещё кратко, и притом оно знало многие осложнения. Достались ей и общерусское упоение, и общемировое даже восхищение. Но находились и те, кто с наивной суровостью читал Ершову нотации. Кое-кто не то чтобы задерживал полные и достоверные издания «Конька», а попросту и буквально напрочь вычеркивал поэму из списков книг, дозволенных к печатанью. Однако во все времена упорно обнаруживало себя в «Коньке», или в союзе с ним, что-то такое, чем знаменательно подтверждалось: не будь подобных сказок — не было бы самого блистательного и в наших прямо-таки всемирно-исторических делах. И если есть вообще в нас изначально что-то великолепно-радостное и радующее мир, то тогда и другое верно. А именно, в «Коньке-горбунке» наша природная яркость сказалась наперед — и сказалась тут не слабее, чем порой, что греха таить, проявляла себя во всем «исторически-конкретном». Ибо, хотя рожденный летать ползти по жизни не должен, жизнь эта у человека, у людей, у многих народов не всегда складывается достойно.

И тогда разве только писанное пером подсказывает, что такое жить по-ершовски, по-пушкински, по-сибирски, по-казачьи — и по-русски: жить не вяло, не расслабленно, не вслепую и не без царька в голове.

* * *

Добавим и ещё: Ершова полезно узнать и в целом — это ведь не только «Конёк-горбунок». Потому что, скажем, и «Фома-кузнец», и исполненная серьезнейшей душевной думы «Сузге», и весёлая, как какая побасёнка, пьеса «Суворов и станционный смотритель» — да и сама славная и скромная жизнь Ершова-подвижника — всё это насыщено, всё это дышит тем, что и в двадцать первом столетии русскому необходимо.

«Мы русские — какой восторг!» Читая Ершова, как не вспомнить при этом слова того же Суворова, столь любезного писателю. Ершов обрисовал Россию с её искромётным огоньком, с её будущими и посильными ей задачами радостно. Однако если он не упустил из виду и наши незадачи-проблемы, важно и это осознать.

Сейчас-то всё настойчивее иной раз говорят, и такое слышишь из величаво-гордо вещающих уст: будто у подлинного художника нету, говоря по существу, какой-то определенной Родины. Ему, избранному, его родина — это якобы вся голубая планета, взятая в каком-то довольно неуклюжем отвлечении-обобщении. Вроде как бы некий условный глобус.

Или ещё — внушают и внушают нам иные — у Ершова во главе угла «демократич. сатира», «разночинский этап освободит. движ-я», «главное произв.» как «сатирич. сказка», «острая критика царизма и чиновничества»… Нет, не то сложилось у Ершова, сибирского мальчика из захолустья, потом тобольского гимназиста, когда он — ещё позже — двинулся и временно осел для огранки и шлифовки знаний и дарованья на брегах Невы, в лучшем тогда высшем учебном заведении державы. Не вызвал у него Питер величавого презрения к Родине или вообще отрицания её до самых твердынь её государственности. Ведь для чего-то — и для вразумления же кого-то — к этому времени, то есть к 30-м годам XIX столетия, уже вполне уравновесил свой ум, свою душу и лиру Пушкин. Как совершенно Провидение, которое свело Ершова с Пушкиным в зрелости, с Пушкиным-семьянином, да и во всех отношениях не мальчиком, но мужем!

Да, слабоватого мозгами и взбалмошного старикашку-жениха на троне —

Вишь, что старый хрен затеял:

Хочет жать там, где не сеял!

Полно, больно лаком стал —

этого субъекта Ершов удачно преподнес. Однако ни в какую «критику самодержавия», а заодно ни в какую истовую проповедь «монархизма» (нам она и сегодня знакома) Ершов не пускался. Был он, конечно, человек весьма демократичный — в смысле своего происхождения от простого полицейского чиновника, в смысле своей душевной коренной народности. Но «развенчания»… Разве не ясно, что «развенчать», да ещё как, можно иную даже, не найду слова точней, демократию — с её бюрократически-газетными «правами», с её во всем «научностью», как у Базарова, с её не подсудными никому личностями-сверхчеловеками. (Мастерски Ершов набросал такую личность в «Фоме-кузнеце» — вроде бы первоначальный эскиз, а по коже идет холодок. Готовилось что-то не слабее Алеко из «Цыган», и только радостно ощущать здесь опять пушкинский настрой, к тому же при полнейшем, совершенно без риторики, достовернейшем реализме.) А читая Ершова, приходишь и к другим сравнениям. Что, например, важнее: свободная любовь между какими-нибудь детьми Монтекки и Капулетти (им по тринадцать лет, и они решили соединиться друг с другом совершенно без спроса у консервативных родителей) — или же высокая несвобода от данного слова, которая странно роднит атамана Грозу с татаркой Сузге? Чудо-красавица, она обрекла себя на гибель потому, что дала честное слово и казаку Грозе, и своему народу. Это ведь весомее, чем «необоримая страсть» двух итальянских тинэйджеров? И это ведь трагичнее?

Или же (слышится с какой-то другой стороны) — ну зачем она нужна вообще, трагедия какой-то басурманки? Не лучше ли без этого?

Вопросы, вопросы… В любом случае важно одно. Ведь возможны убеждения не по-базаровски трезвые, убеждения как-то более скромные, при всей их высоте, но и более пылкие, убеждения не по-либеральному просвещенные, но и более зато основательные (более природные и русские). Их-то Ершов, конечно, имел. Он и в противных ему убеждениях разбирался. Чего стоят, к примеру, его поздние, уже тобольские, стихи — вы читали его шутейный укол феминисткам в духе Веры Павловны? (Чтоб женщин приравнять к мужчине, «мы дозволяем им отныне усы и бороды носить…».) Или отповедь мнимой «науке» — точнее, повальной тогда эпидемии?

До сих бы пор я отвергал

Ученье новое Дарвина —

Когда б тебя не увидал,

Перерожденная скотина…

Что-то подобное высказал в сердцах Ершов одному прогрессивно мыслящему земляку в шестидесятые уже годы. А может, и просто глупцу; вполне возможно и это. Так разве случайно был принят Ершов на ура не только деловитым журнальным промышленником Осипом Сенковским, но и тою веселою когортой, которая создавала «Козьму Пруткова»? Разве не прелесть комедия «Черепослов, сиречь Френолог», где ряд стихов тоже ершовские? Один из прутковцев, Жемчужников, не зря был рад, что Ершов в Тобольске передал ему свои стихи к «Черепослову».

Но это об «идеях». А ещё важно, что не побудила молодого сибиряка суховато-геометричная столица, с учёностями её Васильевского острова, забыть и искрометную природную русскую речь, народную художественность. Школа и здесь была избрана Ершовым на Руси наивысшая — крыловско-пушкинская: она была и сродни народной, и вровень с нею. Как не помешал, конечно, и собственно университет, зачем быть догматиками почвенности. Университет — он, может, в чем-то тоже помог рождению шедевра, где великолепны и «русский дух», и простодушное просторечие, и грамотно-продуманный артистизм. Во всяком случае, как раз Плетнев, университетский лектор, и проложил юноше хорошую дорогу: что к Пушкину за участием и добрым словом, что к «Библиотеке для чтения» с её Сенковским, где «Конёк» впервые был издан.

Далее жизненную дорогу Ершов выбирал сам, и выбор его поучителен.

* * *

Вперед, вперед, моя исторья!

1836 год. Пётр Ершов направляется туда, где когда-то был гимназистом. И мы не погрешим против нашей литературно-художественной темы, если поразмышляем о том, что такое для поэта родина; мы даже о родном крае в самом тесном смысле: о том, что он есть и что у любых искренних людей и народов тяга туда необорима.

О, если Провидение действительно существует — то кажется ещё, будто почувствовал уже тогда молодой писатель и университетский выпускник: вот уже считай два года, как родился в Тобольске, в семье гимназического директора Ивана Менделеева, ещё один гениальный сибиряк, на воспитание и образование которого положить силы окажется не зряшним трудом. Но так или иначе, университет и встречи с «элитой» в блестящем городе не преградили путей дальнейшему подвижничеству Ершова-просветителя, снова в матушке Сибири. Чего ещё было ожидать от него, как не подвига честного человека?

К тому же мы знаем: был ведь и у Сибири свой древний стольный град, даже с кремлем на высоком холме, как раз на диком бреге Иртыша. Чем не святыня, если кто там и вырос, на этом клочке земли с его изначально эпохальной задачей.

Дети вольной Сибири её любили. И как ни загадочно, как кому ни досадно или прискорбно для кого-то возвращение обласканного Питером поэта Ершова домой, на восток, а здесь снова проявилось что-то знаменательное. Это был не отъезд назад, а побуждение настойчиво вглубь, настойчиво вперёд.

Впрочем, без Сибири и «Горбунка» не поймёшь, а не только ершовского житейского пути. Ведь не ухватить же без постижения Сибири и общерусского размаха?

* * *

Кто понять поэта хочет —

Поезжай в его страну.

Гёте

Похваляя Петра Ершова с Дмитрием Менделеевым (это с ним придется встретиться поэту, чтобы ощутить внутреннее, душевное, а под конец вступить и в чисто семейное родство) — похваляя их, не забудем похвалить родной им край. Да он и нам родной, и каждый согласится, что в добрых словах родному лишнего никогда не бывает.

А край этот не только великий, но и сказочный. Страной-сказкой назвал когда-то великий норвежский романист Кнут Гамсун нашу Россию; а что же сказал бы он про Сибирь, случись ему побывать и там?

Конечно, любое доброе прошлое сказочно. Но если сейчас кажется сказкой, за шестидесятилетней давностью дела, наше собственное детство на Тоболе, то что сказать о более давнем?

Во время войны, в избе без электричества… Но даже и при свече, а мы то и дело с книжкой Ершова в руках или слушаем «Конька-горбунка» из уст бабушки и матери. Конечно, не «Конёк» был тогда главным героем. Сестра выводила в тетрадке «Ползёт, подползает кровавая птица к Москве-столице. Но мы не пустим кровавую птицу к Москве-столице». Как было не подсматривать: ух ты — пишет сама! И когда хотелось узнать, кто это «мы» (не она и не мальцы же), мать разъясняла: «Ну, отец; ну, дядя Игнат — они ж сибиряки…» А если отсчитать назад ещё пару поколений, то не дивом ли дивным была уж подлинная сибирская старина, сибирская вольница и сибирская ширь?

От мест давно обжитых или от тех, которые тогда обживались не у нас и поэтому совсем не по-русски хищновато, край наш лежал

За горами, за лесами,

За широкими морями

и был размерами не меньше иных материков; а ведь были, были такие и люди-сказки, кому даже сама эта огромность была нипочём? Например, не зимниками ли, без железных дорог и мостов, покрывали с обозами немыслимые расстояния ещё наши прародители? Дед Арсен Стенников в Тобольск, дед Исидор Ситников в Томск и Красноярск…

Братья сеяли пшеницу

да возили в град-столицу:

знать, столица та была

недалече от села…

М-да, недалече… В северный Тобольск — чуть ли не из киргизских степей, в Томск и Красноярск — из Минусы. Кстати, продавали, покупали, меняли и лечили там и добрых коней…

Деньги счётом принимали,

И с набитою сумой

Возвращалися домой.

А на долгих переходах — песня. Не казачий, конечно, «Гвоздик» — это шутка стариков, что одно слово можно было растянуть от «гэ» до «ка» на сотню верст и перепеть на разные лады тыщу раз. Но, скажем, что-нибудь как у Ершова в «Горбунке»:

Как по морюшку, по морю, по широкому раздолью,

Как на самый край земли выбегают корабли…

Вот это уже было искусство всерьез — только не сольное, а хоровое. Огромная разница! И не слабее, чем шаляпинское эмигрантское «Вниз по матушке по Волге» в сопровождении хора девушек-ветеранок из питерских или врангелевских батальонов смерти… А на долгожданных ночёвках у костерка, под зародом или у какого-то на полатях — опять же песня, сказка или порою даже былина… Или ещё, ещё много раньше — не сказочное ли дело было за всё это землепроходство взяться? Первым на Руси на всё это вызваться? Начать с ничего, только при коне и пике, при топоре и пищали, при балалайке и песне обживать землю от Урала до Забайкалья?

На плотах и ладьях переходили великие реки. С вьючными караванцами переваливали, изнывая от гнуса-мошки, через могучие хребты. Достигали неведомых морей-окиянов, что северного, что восточного —

на котором белый вал

одинёшенек гулял…

(Эх, а как и здесь спето-то…) Корчевали непокорный лес, рубили ладные крестовые дома и пятистенки. Шишкарили в кедровниках, копали целебные чудо-коренья. По заимкам и зимовьям расходились на тяжкую пахоту, на доходное пчеловодство и охоту. Резали по мамонтовой кости, выделывали кожи и меха. Ватные телогрейки пришли, в известных условиях, несколько позже, с миром бараков — а прапраотцам казались сподручнее тулуп и доха, да и было из чего их кроить, не говоря о том, что и морозы были тогда ой-ёй-ёй. Но описывать ли тогдашнее изобилие зверя, что обеспечивало и мясом, и пушниной? Причём «Миша» — этот Миша-то, хозяин тайги, был на деле крут. Да он и сейчас ох как не кукольно-мягок, а тяжёлый лось-сохатый ох как может потоптать, а росомаха ох как свирепа, а куницу-соболя-горностая ох как непросто добыть даже искуснику, стрелку-следопыту.

Да состязались, помнится, с молодыми татарчатами: а кто без седла и сбруи укоротит бойкую кобылку из их табуна? И ведь находились лихачи.

Юность ты, юность горячая! Сколько ты знала забав!.. Рыбу до пуда брала, в лёт била белку без промаха. Юность! Багульник-черёмуха! Здесь ты была-процвела… Описать ли ещё и несметные рыбные богатства, от ерша и плотички до омуля и осётра? Хоть вкратце, но опишем лучше людей юной, подвижной России, давно-давно всё это поднявших. В них мы узнаем то, чем путняя поэзия весьма дорожила. (Таков и «Конёк-горбунок».)

* * *

Здесь ли не родиться богатырю,

если есть место, где пройтиться ему?

Добрая замешивалась человеческая порода; красив был он — и швец, и жнец, и на дуде игрец — сибиряк в малахае и пимах, с чем-то кошачье-рысьим во взгляде. Впрочем, за красоту в мужчинах почиталась хотя бы и одна только сила, а в остальном — «конь не шарахается, так мужик уже и красив»; так ведь говорили? (Уже и здесь узнаём ершовского Иванушку; его кони уважали.) В женщине же ценили стать и дородство, навыки стряпухи, жницы и вышивальщицы. Уважали и такую, что перед любым мужиком может употребить ухват и кочергу, хотя бы и не по прямому назначению. Если же этого нет — так пускай ты Царь-девица, а на что в тебе дивиться?

И бледна-то, и тонка,

Чай, в обхват-то три вершка:

А ножонка-то, ножонка!

Тьфу ты, словно у цыплёнка!

Пусть полюбится кому,

Я и даром не возьму.

И в тех и в других, от мала до велика — опять же уважали уменье и привычку сплясать и спеть.

А кстати, малые-то как? До безликой и какой-то бесплеменной синтетики и свальности дело не доходило. Среди «старшего дошкольного», среди «младшего дошкольного» возраста тоже, не появлялось тогда ещё Анжел, Эдуардов или Владов (разве среди ссыльных). Под теми же, по святцам, именами жили мальцы, что и их деды, которые так и не дошли до лицеев, школ, гимназий. А главное, рос и прирастал крещёный люд, наделённый сказочными уменьями-дарованьями.

Не чудо ли, например, когда за мелкую денежку продали нищему-страннику тяжкую немочь слабого младенца? Выдали его перехожему человеку то ли через дверь, то ли через окно — потом взяли назад, одарили убогого мздой, чем и «сбыли» детский недуг. А дальше? Накормили и напоили гостя хлебосольно; послушали, может, от него опять же сказку… Сказки-то, кстати, бродяги сказывали как можно длиннее и подольше: в общем, сколько вечеров сказываешь, столько и ночей ночуешь. Да захожих-бездомных в Сибири и за так понимали и принимали братски… Ну так и что же?

А то, что «бажёное» дитя и вправду выжило. Так и укрепился на земле волшебно выздоровевший в деревне Безруковой, близ Ишима, мальчик Петя Ершов, сын полицейского пристава из когда-то крестьянского, потом торгового рода и от женщины тоже семьи купеческой. Он-то наш русский полёт и воспел, и не только художественным словом этому полёту пособлял. Собственно быта он почти не писал, разве только в «Фоме-кузнеце» обозначил и этот свой дар; в целом же Ершов — не Мамин-Сибиряк. Но в каком именно быте, в каком именно ладе (по слову Василия Белова) коренится особый дух, то есть откуда именно идут напор и полёт и в каком типе человека так ярка и отрадна крылатость, — это Ершову было известно, и скрывать он этого не стал, только поэтично и обобщил и сам же «индивидуализировал».

По науке, это означает следующее. В «Коньке-горбунке» индивидуальное — оно же и типически всенародное. Иванушку-героя легко себе представить и на пашне, и в хороводе. Ему что лихо сыграть в разрывные цепи, что рвануть за облака: сперва в замысле, а потом и вполне по-научному, по-учёному.

* * *

Тобольск и вся Сибирь.

Девиз современного альманаха

Верно говорят учёные фольклористы: жизнь его даже и началась по сказке. А рождаются и выживают дети — не радостно ли и дальше отлаживать жизнь, да и наживать детей новых? Причём по скольку!

Так что было для кого ставить если не барак и «казарму щитовую», то новый пятистенок, новый крестовый дом, прирезать землю. Сперва редко и друг от друга сильно на отшибе, но непременно ладились часовенки и храмы, плодились монастыри. Помалу сперва же, но заводились то церковные, то ремесленные школы. При крепостях-острогах лепились и хорошели города.

Тобольском начиналась вся Сибирь. Перемещались оттуда на восток, на восток общесибирские и губернские столицы. С основания первого за Уралом городка Тюмени к пушкинско-ершовским, к менделеевским временам это столичное шествие от «Тоболеска», как значилось на старинных картах, прошагало вверх по Иртышу и на восход солнца до Омска, а там и до Иркутска. А со столичным рангом приходили и высокая культурность, и особый даже во всём блеск, причём даже и с античными оттенками. Скажем, «Иртыш, перерастающий в Гиппокрену» — чем не название для журнала в тех краях, где складывалось что-то гомеровски мощное, хотя и совсем новое. Казалось бы, впрочем, а зачем она — эта изящная культурность, зачем искусства с клавесинами и капеллами, музеями и даже замыслами завести городской театр? (Впрочем, сам Ершов этого театра ещё не увидел.) Ведь земледельческий, охотничий и ремесленный мир был насквозь пропитан народною великой не «культурностью», а собственно культурой. Ведь если «по-античному», то именно там был всецело здоровый дух в здоровом теле?

Но зачем, снова же, догматичные мелочные прения? Нужен тоже и блеск, нужна шлифованная городская учёность. Нужны они для государственного замысла, для общего всенародного и державного роста — и они не излишни, если не презирают культуру земли — неба — хоровода и не образуют диковато-утончённый беспочвенный «карнавал». Необходима, неизбежна была Сибирь, например, для декабристов — и, конечно, чему-то Сибирь декабристов научила. Разве не так? Однако и они, как могли, просвещали всё то, чему какого-то особенного света несколько недоставало. Декабристы-учителя, декабристы-воспитатели, декабристы-лекари и переводчики, декабристы-архитекторы и инженеры. Из разрушителей возникали созидатели. Нет, что-то одно и то же, что-то общее всем нужно и на брегах Невы, и в далёких глубинах страны. Это полезно для наращивания скоростей, для особой блистательности, а можно сказать тут — и для надёжной обтекаемости полёта. Как немудрён в обращении ковёр-самолёт, так хитро отлажены должны быть и собственно стальные птицы… Вот почему, объехав с малым сыном всё Прииртышье и Приобье от Ишима и Омска до студёного Березова на Сосьве, привёз Павел Ершов своё чадо в 1824 году в тобольскую гимназию, расположенную под знаменитым и единственным в Сибири кремлём, под сенью грандиозного монастыря и собора, что глядят высоко в небо. А в гимназии был директором Менделеев-отец, а на Сибирь себя уже обрёк композитор Алябьев (выслан был тоже к начальнику-отцу). В Тобольск уже потянулись помянутые выше декабристы. Там потом быть и Ершову гимназическим преподавателем, инспектором и директором, составителем учебных программ, устроителем бесед и концертов, заступником за теснимых, забытых Богом или за падших…

Почитайте «биографическую канву», изготовленную для памяти о Петре Ершове его земляками-сибиряками, землячками-сибирячками: средоточием всего для поэта-педагога с малолетства был он — знаменитый город на знаменитой земле, заноси его судьба хоть в пушкинскую Северную Пальмиру, хоть куда.

* * *

Где родился, там и пригодился.

Конечно, хороши виды с Васильевского на Неву. Хороша и священна Александро-Невская лавра. Она гордо стояла поблизости от невзрачных когда-то Песков с их многочисленными, простейшей застройки Рождественскими слободками (а позже — десятью Советскими улицами). Хороши сфинксы на набережной напротив университета. Но если кто побывал в Тобольске — даже в нынешнем, ещё только воссоздающем заново свою красоту (как Китеж, поднимающийся со дна не сам, а чьим-то усилием), если кто смотрел с высоты за свирепый Иртыш, на эти безмерные дали… Если кто ночью наблюдал оттуда звёзды; если кто видел в тех местах, на несказанно чистом мраке (не знаю, удачны ли слова), кто видел там зори и сполохи северного сияния… Да, слов не хватает вровень тем, что уже написаны ершовским пером.

Против неба, на земле

Жил старик в одном селе…

Как и многое в Ершове, это иные люди пытались перетолковать или изобразить как пропаганду и агитацию. Скажем, царь — дурачок: раз так, то перед нами некое «долой самодержавие». А если дурак не царь, а Иван? Тогда, значит, что-то наоборот — и даже, указывали, недостойную затею предпринял поэт: ибо на что именно он предлагает «трудящему» народу равняться как на высшую доблесть? Неужели на дурость? А вот воспета красавица-татарка, даже татарка-героиня (как в «Сузге»). Об этом мы ведь уже сказали мимоходом, и об этом больше не надо, об этом лучше не надо? Ибо нельзя, конечно, приуменьшать; но нельзя же и преувеличивать!.. Или, скажем, отец поэта был полицейский; отец в Питере служит при каком-то чуть ли не жандармском корпусе — но зачем это «муссировать» (или «будировать»)? Так же вот и вычеркнули однажды Ершова из списка допущенных к изданию — с санкции, не ошибиться бы, Надежды Константиновны. Так же вот, наконец, распорядились — правда, тут уже Ершова «одобряя», — и со словами против неба. Они против религии, против небесного воинства — вот что они, оказывается, значат: критика поповщины — это хорошо.

Ну уж извините. Конечно, и «заискивания перед церковью» у Ершова днём с огнём не сыскать. И едва ли, увидев человеческую слабость или порок в сутане, он от одного этого взялся бы пороку льстить. Глупость, к примеру, он умел ведь разглядеть где угодно — на селе не меньше, чем на престоле. У него не то что критики политической и идейной, а ещё и прямой национальной самокритики и даже критики снизу найдёшь с избытком. Но при чём здесь «поповщина», при чём здесь её развенчание? Поглядите с земли, с горы, на величественную небесную твердь. Она вроде бы везде одинакова, ведь и «голубая планета» кругла — и поэтому ломоносовское

Открылась бездна, звезд полна,

Звездам числа нет, бездне дна

понятно многим. Однако если вы немало хаживали по свету, вы согласитесь именно с Ершовым, но только совсем не как с безбожником. Вперяясь туда, в небеса и «сферы», ты только в Сибири с полнейшей очевидностью и наглядностью ощущаешь нечто совершенно небогопротивное: небо — оно вот здесь и напротив; отсюда путь и вдаль и ввысь и недалёк, и доступен, и открыт.

Вот он, народный и сибирский космизм в ощущении мира; и в других краях такого нету.

Однако Родина — вот она-то есть всегда; о ней ведь мы и намеревались говорить. И нет настоящих поэтов без Родины. И не получается подлинных людей без жертв для Родины. В чём же — и так ли уж она очевидна — прискорбность того возвращения автора «Конька-горбунка» из Питера к родным пенатам, о котором иногда говорят то с сочувствием, то чуть ли не с досадой? В чём же «ершовский вопрос»? Ведь не в том, подарил или не подарил студенту Пушкин первые четыре строки его сказки. Плохую сказку украшать своими словами Пушкин не стал бы, Булгарину небось не подарил бы и буквы. Вот Гоголя, того схожими подарками не раз жаловал. Так разве это не свидетельство Ершову за его собственный, за ершовский уровень. Ну а если Пушкин ничего и не украшал? И если эти строки просто и невольно, но достовернейше напоминают Пушкина сами? Такое ближе к делу, и это никак не случайно: в родственности Пушкину — обязательный знак русской подлинности, так и должно быть. А именно: в любом подлинном, если оно появляется на Руси, что-то и должно хоть как-то, а напоминать именно о народе, именно о Пушкине, о солидарности с ними. А нет ничего пушкинского — так нет ни подлинности, ни русскости.

Помнить о Родине и народе, а не просто искать «читателя» было для Ершова, очевидно, законом. Ершов на тобольской земле — это больше, чем просто писатель. В чём, скорее всего, и состоит великий ершовский вопрос.

Однако надо и «с карасиком додраться». А именно, если бы ещё раз был спрошен аз многогрешный — спрошен насчёт только что обсуждавшейся ершовской строчки как таковой, насчёт земли в отношении к небу, — то ответа другого, кроме галилеевского, себе не представить. А всё-таки она вертится; а всё-таки в простодушном прямо напротив неба есть что-то собственно сибирское, а пушкинское, общерусское и общечеловеческое потом.

Это к тому, что космос, разумеется, один на всех, как и «голубая планета». Но в сердцевину всего как сибиряку не поставить свою Родину?

* * *

Спокойное достоинство. Разгулье удалое, сердечная тоска. Лукавая насмешливость ума и живописный способ выражаться.

Знать, у бойкого народа могло это только родиться.

О свойствах русского человека по Пушкину и Гоголю

И Пушкин, и Россия, да и несчётное число иных, как мы уже выражались, «языков» признали Петра Ершова родным, а его сказочных Петровичей и Ершовичей бесподобными. Что скрывать: немало у Ивана со товарищи обнаружишь и слабостей. Там ленца и склонность поспать, там озорование и драчливость (еду-еду — не свищу, а наеду — не спущу; не лезь с делами, дай додраться). Есть порою и дерзость-нахальство: слуге покрикивать на царя, это как? А Иван сплошь и рядом себе такое позволяет. Бывает, он, наоборот, жалобливо куксится; то и дело читаешь: Иван заплакал, Иван заплакал — да и Горбунок за ним тут же в слёзы, хотя как увидит он Ивана весёлым, как услышит его разудалую песню, вроде

Ходил молодец на Пресню —

так сам пускается отбивать трепака. Иной раз Иван до того опрометчив, что и дельным советом пренебрегает: зачем было вообще связываться с Жар-птицыным пером? Заказал ведь ему это Конёк:

Много, много непокою

Принесёт оно с собою…

Но какой, если вдуматься, блистательный всё же непокой! Какая озорная сметка и хватка у обоих. На строптивой кобылице усидеть задом наперёд, ужучив её за хвост. Дивную Жар-птицу для поимки подпоить винцом… Сигануть с луковкой в кармане на небеса. Всё по-нашему. Разобрались друзья-товарищи и с вором, и с огненным пером, и с чудом-птицею, и с непутёвым морским разбойничком — с бедолагой китом. (Ишь, напроглатывало чудо-юдо православных кораблей и морячков; с чего это оно их так невзлюбило, отчего так надругалось над нашей верой?) Договорились ушлые и с владыкой неба Месяцем Месяцовичем. Разобрался Иван, по-народному вполне разумно, также и с худосочной вроде бы Царь-девицей: войдёт, войдёт и она в тело, когда приспеет срок. Срок приспел: уморили глуповатого старикана, а сами для добрых начинаний и свершений под хор народных приветствий взошли на престол. И свершения — они будут, как они Ивану с Коньком удавались раньше и везде: что на суше, что на море, что в воздухе. Запомнив и эти слова, и эти обстоятельства, не усомнимся: будет опять прирост что народу, что Державе, что её просторам.

Правда, в повествовании царит вроде бы порой несусветный ералаш. Чуду-юду крестьяне употребляют как сельскохозяйственное угодье. В море-окияне есть у того же чуды-юды какие-то думные дворяне. Ёрш беспрепятственно шастает из морских глубин в ручьи и даже в пруды; за ним туда же, как ни в чём не бывало, проплывают и изящные дельфины. В заведомо «басурманских» краях — а вдруг оказываются наши священники, служат наши молебны. При царе чуть ли не Горохе — с его допотопными стрельцами, да у которого и столица похожа скорее на село — распевают по улицам чувствительные песни послепетровского времени, вроде какой-нибудь

Распрекрасные вы очи

или ей подобных…

Ну да ладно. Ералаш-то это шутейный и намеренный — повеселить честной народ, как шутейно-напускная и вся дураковатость Ивана. Он — как любой по-народному яркий человек (вспомним хоть кукарекающего Суворова, хоть ёрничающего Пушкина — при генералах и князьях, а без смокинга! — да вспомним даже толстовскую Наташу): он не удостаивает быть умным. Но всех напыщенно и праздно болтающих он на голову выше именно умом.

Всё самое лучшее в дарованьях нашего народа возведено у лихих героев Ершова в высочайший сказочный, поэтический и сибирский градус. Всё при этом зорко и смело глядит в будущее, как та же таблица Менделеева, ершовского любимого ученика, ершовского — при осуществлении поздних питерских изданий «Горбунка» — доверенного лица, ершовского зятя, если по приёмной дочери поэта Феозве. Принцип такой: сегодня клеточка в сетке пуста — завтра там будет ошеломляющее открытие. Вы хотя бы и снисходительно, но признаёте за сказкой право на «гиперболу»? Признайте и право на предсказание.

Горбунок летит, как ветер,

И в почин на первый вечер

Вёрст сто тысяч отмахал.

И нигде не отдыхал!.. Значение слов «верста», «пуд», «куль» подзабылось. (Откуда же тогда и американке полурусского происхождения различать, кто кому зять, а кто кому тесть?) Да не в этом дело. Вам видится, что тут «простительный сказочный перебор». Однако вникните и подсчитайте… Разделите сто десять тысяч километров на достойный русского человека рабочий полудень. Получите не в точности ли космическую скорость?

Не преувеличил и не ошибся cказочник. Наш, русский умелец эту скорость первым освоил, и такое было в действительности, такое было на наших глазах; да у него и в повадке, у этого смоленского парня, что-то чуешь от ершовского Ивана. А поэтому если и космос — край нашенский, то как же не населить его русскому человеку, каковы Иван и Ершов, крещёным людом? И смешно ли, что именно для нас

Небо сходится с землёю,

Где крестьянки лён прядут,

Прялки на небо кладут —

А на тереме из звезд

Православный русский крест?

И это уже никакой не ералаш. Ведь почему край не должен оказаться нашенским, если первопроходцем там был молодец нашенский. Вот она — прорицательная «оптика» русской сказки. И отдавать-уступать стратосферу или космос кому-то ещё — это не по нашей сказке. Вопрос, намёк и урок тоже ершовские, и не для малолетнего ума.

Сказано — сделано. А как сказано-то! Эх, сказка, птица-сказка бойкого народа. О, есть, оно конечно, и в других землях товарищи — да ещё какие, как поглядеть, товарищи («и косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства»). Но нет слова, которое бы было так замашисто-бойко, так вырывалось бы из-под самого сердца, так кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово.

А что: Гоголь тоже читал «Горбунка», и в «приведённой выше цитате» он говорил, разумеется, не о хладных и мертвеющих душах. Им ли вырвать из-под сердца огневое слово.

* * *

Быль без сказки плоскодонна

и вообще не нужна.

Сколько славных продолжений знал «Горбунок»! Перепечатки и пересказы; балеты и кукольные театральные постановки; многоязычные переводы, в полном смысле по всему свету… И если где-то не справляются с нашим хитрым суффиксом в слове «конёк», да и «горбун» или «горбатый» поэтому оказывается как-то грубовато — вместо ласкательного «горбунок», то что ж: перевести ершовское заглавие хотя бы как «маленький конь-огонь» — это тоже по существу вопроса. Искромётную сказку освоил мир «новейшей информационной техники», сказку принял весь народ. Кстати, когда она дошла до Байкала, один разумный (и до чрезвычайности одарённый) сказыватель-сибиряк Магай переписал себе книжку Ершова от руки; и потом он доверчивым слушателям баял «Конька» уже от себя, цветистой прозою. Получалось что-то сверхлитературное в своей природности и, не найдём лучшего выражения, в сказочно-бытовой достоверности. Что ж, «интерпретация» вполне уместная.

А продолжения сказке в живописи и графике — в сказочно же достоверном и оттого особенно живом детском рисунке? Дети не всегда радуют, чего ж им льстить; но смотришь в Тюмени на такую выставку — и невольно восклицаешь, повторяя воспетого Ершовым простовато-блистательного богатыря Суворова: мы по-прежнему русские — какой восторг!.. А четырехлетняя девчушка Катя — в деревенской избе у берега Тобола с «Коньком-горбунком» в руках? Она, Катя Рыбина, не дает читать сказку тебе, взрослому: она умно глядит в печатные строки, будто сама уже знает грамоте — и что же? Лепит «Конька-горбунка» наизусть!.. Восторг, да и только.

Оставаться по-прежнему русским — задача не только для ребёнка и не только даже для взрослого. Она стоит и перед сказкой тоже. Да, пренебрегая множеством важных доводов, можно чисто условно согласиться, что «в двадцатом веке современная жизнь до чрезвычайности усложнилась». Однако именно поэтому любая реформа, синтетизация и прочая профанация фольклора — дело крайне пагубное. Сделать нашим современным сказочным героем что грузовик, что робота с усами-антеннами, что усатого уродца с пропеллером во лбу, что крокодильчика либо скорпиончика — это значит до чрезвычайной и безнадёжно-механической, хотя и книжной тупости упростить мир растущего человека. Что может быть опаснее для ребёнка? Ни на одной из действительно трудных современных дорог не сообщит ему синтетика ни сметки, ни сил, ни верного решения: ни дома, ни на дальних окраинах родины (нынешний Кавказ, как проблему, не поднять поколению Чебурашек, сколько они ни изучали бы хоть и карате), ни в чужих морях и землях, ни в небесных далях.

Поэтому как раз не без пользы взялась за «Горбунка» и наиновейшая сверхлитература. Культура, она умней стихии блуждающих электронов, даже укрощенной и отлаженной учёными инженерами, это так. Но, право слово, цветные диапозитивы и «анимационные фильмы», всяческие компакт-диски и прочие мультимедийные затеи по «Коньку» — если они внутри культуры, то они на своём месте и погоды не портят.

* * *

Иной раз подумаешь: вот Ершов обучил Менделеева. Вот он, выдав за ученика приёмную дочь, стал ему вроде тестем. Вот Менделеев, уже в Питере, продвигает в печать последние для Ершова прижизненные издания «Горбунка»: 1865, 1868. И вскоре больной поэт, уже давно отставной глава тобольской гимназии, отец, шутка ли, шестерых детей и воспитатель столь многих, покидает нашу грешную землю — или, сказать по-другому, его уже навсегда предают родившей его сибирской земле. Кончина печальна, но кончина для всех неотвратима. А случайна ли была она тогда, именно в году 1869-м?

Домыслы могут быть и суетными. Но как подумаешь, что в начале того же года состоялось всемирное оглашение менделеевского периодического закона, чудесно заглядывающего и по сей день всё вперёд и вперёд, — так уже и о безвременной кончине поэта задумываешься как-то по-новому: хотя и грустно, но не без известного успокоения. Да, велика наука с её предсказательным потенциалом — а не усвоила ли тут и она что-то очень прочно от народной сказки? От самой сути артистически-художественного познания, для которого предвидение и провидение тоже принцип важнейший? Когда подумаешь, что Ершов в этом удостоверился, на душе как-то становится отраднее.

То есть не сказка подлежит суровому экзамену, свысока учиняемому наукой, а наоборот: наука точна и по-настоящему фундаментальна лишь тогда, когда она сама верна сказке. Что «химия», что «литературоведение»; а также и «политология».

Знаменательные связи! Да и когда читаешь менделеевские книги о будущем прирастании нашей страны — не с её только дельной химией, а с её и природным, и народным, и духовным богатством, с её готовностью к простому и тяжелому труду повседневно, — узнаёшь и тогда в мыслях могучего ученика что-то от заветов его блистательного и скромного учителя-подвижника. «Заветные мысли», «К познанию России» (сто лет назад, 1905); это же прямо для нас, для срочного осмысления в этом году и сегодня.

* * *

Скоро сказка говорится,

дело мешкотно творится.

Действительно: а что мы сами как продолжатели, не только читатели? Несколько заключительных слов необходимо именно в этом разрезе.

Хорошо взойти на престол, на кафедру, на «подиум» — и сохранить в себе даже там суворовско-пушкинскую, да и Иванову простоту, не забыть и там — даже обходя чужие моря и земли — про чью-то жизнь при хлебе с квасом и луковкой, про молодца на Пресне, про заботы молчаливых людей где-то внизу, во глубине России. Хорошо взлететь когда-нибудь в космические высоты, но и оттуда лучезарно и по-братски улыбаться всему чернозёмно-земному — даже всему в целом дольнему миру. Однако это не всем, не каждому достанется. Не каждый напишет и упоительную, прелестную сказку в стихах или поэму.

Остаётся просто жить — где бы то ни было, но по законам, которых держались Ершов и Менделеев. Лучше всего — в Сибири, если вы сам оттуда. Если вы не сибиряк и прикованы к чему-то неотменимому в иных местах, то по крайней мере своим детям это посоветуйте. Хорошо в сибирскую даль съездить-слетать, насладиться, пусть и ненадолго, волей и раздольем хотя бы от Омска и Ишима до Тобольска и Берёзова. Хорошо прочесть добрые книги о ней, как и вообще о Родине: от беловского «Лада» и менделеевских «Заветных мыслей» до распутинских поэм в прозе. Но если что умными людьми сказано, то так ведь должно быть и сделано? Поэтому всего лучше многодетной семьёй, при любой профессии — и продолжая, если вы начали, хранить честь смолоду — прочно обосноваться там. Не тужите, что вы случайно не женаты и что через издательство неловко оглашать адреса русских красавиц-сибирячек, как раз с Тобола. Из семейств тех же Охохониных, Григорьевых, Возмиловых… В любом случае пора решиться. И по-ершовски, по-ивановски — с тем царьком в голове, что всегда выручит, если ты даже где и сплоховал, — поучаствовать вместе с застрельщиками нужного дела в сохранении, обустройстве и приращении всего нашенского. Мы уже говорили: в подъёме сибирского Китежа со дна беспамятства и запустенья.

А если и это не получится? Ведь на жизнь управы нет: она несёт и несёт, как какой своенравный Енисей или Иртыш. Ну, тогда всё равно: преподносите «Горбунка» детям и внукам с малолетства, пока они лежат ещё поперёк, а не вдоль лавки. Неважно, что они ещё не достигли старшего дошкольного возраста. Тогда они и в университете Ершова вспомнят.

«Север ты наш и восток! Реки вы наши неузкие! Только бы силушки русские не уходили в песок». К этому нас напутствует опыт Ершова; и как не дать доброго напутствия новому чудесному изданию: глоток чистого воздуха, прилив свежих сил.

Среди русских художников

Марина Петрова

Высокая нота Николая Ге

В начале марта 1881 г., когда народовольческий террор привел русское общество к кровавому порогу, обер-прокурор Св. Синода К. П. Победоносцев писал только что вступившему на престол Александру III: «Вам достается Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку…».

К этому драматическому портрету Василий Розанов, спустя годы, прибавит еще один весьма выразительный штрих. Размышляя о трагических событиях тех дней, он с болью констатировал: «Разве всё общество не чихало, не хихикало, когда эти негодяи с пистолетами, ножами и бомбами гонялись за престарелым Государем?». Речь в данном случае не о монархических пристрастиях Розанова, а о тогдашнем моральном состоянии так называемых просвещенных умов. Недаром самими современниками при всей их разноголосице данный период в истории России характеризуется как «смутное время».

Разраставшиеся метастазы духовного и политического нигилизма все более поглощали живую мысль. Блуждавшая в поисках просветительских идеалов, она споткнулась на перекрестке разумного и действительного и, не найдя опоры, потеряла былое равновесие.

Еще, казалось бы, совсем недавно многие в тогдашней России со всей искренностью присягали на верность идеям свободы, равенства и братства. И вслед за И. С. Тургеневым столь же убежденно могли утверждать, что «истина не может доставить блаженства… Вот правда может: это человеческое, наше, земное дело… Правда и справедливость!». Но реальная правда «материальных явлений жизни» тех лет давала слишком мало повода к «блаженству». А идея всеобщей справедливости все более улетучивалась под натиском обострявшихся противоречий. Ценности буржуазной добродетели стали девальвироваться. А просветительские идеи и упования все явственнее осознаваться как иллюзия, хотя говорить об окончательном разрыве с традицией «просвещения», и особенно в среде интеллигенции, было бы преждевременно…

Тем не менее рубеж 70-х — 80-х годов Россия перешагнула в атмосфере национального подъема. И как это ни странно, а может, как раз поэтому, обнажилась вся глубина и тяжесть общественного недуга, который тот же Победоносцев квалифицировал как «нынешнюю всеобщую распущенность умов и нравов».

И если в предшествующие два десятилетия публицистическая и художественная мысль, подвергая резкой критике общественные явления, заостряла прежде всего социальный аспект, то в 1880-е годы на первый план выходят проблемы нравственности, совести, духовной жизни и совершенствования человека. «Общество начинает исследование, — писал один из современников, — внутреннего, душевного своего строя».

Национальный подъем развивался, можно сказать, под знаком мысли, высказанной еще в 1860-е годы И. С. Аксаковым: «Идеалы русского народа — идеалы нравственные».

Отсюда характерные изменения в тематической направленности искусства, где, наряду с сюжетами из русской истории, все активнее начинает звучать тема Христа.

«Мы все привыкли думать, — писал в 1882 г. Л. Н. Толстой, — что нравственное учение есть самая пошлая и скучная вещь…, а между тем вся жизнь человеческая, со всеми столь сложными и разнообразными, кажущимися независимыми от нравственности деятельностями, — и государственная, и научная, и художественная, и торговая — не имеют другой цели, как большее и большее уяснение, утверждение, упрощение и общедоступность нравственной истины». К тому времени к слову Толстого, как известно, не просто прислушивались. Ему внимало подавляющее большинство русской интеллигенции, для которой «всякое слово» Толстого, писал Стасов, «солнце». И если раньше обращение к евангельским событиям носило в исторической живописи единичный, хотя и программный характер, то теперь именно на них в поисках нравственной истины сосредоточивается внимание художников, занимая в их творчестве положение не менее значимое, чем жанр, портрет и т. д.

Наконец, впервые в русской живописи в искусстве Николая Николаевича Ге тема Евангелия, которое он называл «высшим произведением искусства», получает свое воплощение не в одном, не в двух произведениях, а в целой серии картин. Рожденная на почве индивидуального, то есть субъективного толкования истории земной жизни Христа, религиозная живопись рассматривалась многими, и в первую очередь самим Николаем Ге, как возможность высказать и выразить «свое отношение к Идеалу с точки зрения Христа».

А поскольку именно эта тема прежде всего занимала в 80-е годы и философию, и литературу, и искусство, то именно тогда со всей очевидностью выявилась вся нестройность взглядов, отношений и даже понимания самой сути проблемы и тем более способов ее решения.

Принципиальное размежевание, зашедшее слишком далеко, уже нарушило, в частности, некогда сложившуюся терминологическую систему. Используя те или иные термины, каждая из противоборствующих сторон вкладывала в них свое, вновь обретенное содержание. Даже такое, казалось бы, устойчивое понятие, как вера, можно сказать, разделилось само в себе и наряду с религиозным толкованием обрело не менее устойчивое к тому времени — гуманистическое, предполагавшее веру в торжество разума.

И вот уже И. Е. Репин в одном из писем, датированном апрелем 1884 г., высказывает как само собой разумеющуюся мысль о том, что разум «это и есть святой дух, который нас ведет к чему-то высшему…». Надо полагать, к Абсолютному Разуму.

Придерживающийся прямо противоположной точки зрения В. Васнецов был убежден, что «разум не оправдывает только веру в Бога, но требует Бога». Иными словами, Васнецов, в отличие от Репина, не отождествляет разум ни с Богом, ни тем более со Святым Духом, то есть не заземляет их.

При такой мировоззренческой поляризации даже сам нравственный идеал, как выяснилось, оказался лишенным в общественном сознании единой основы. Для одних он обретал исключительно христианский смысл и только в таком качестве признавался ими. Для других, напротив, мог существовать и «помимо идей о Христе и о Боге», поскольку человек, утверждал, например, Стасов в письме к Толстому, «сам способен поставить самому себе все эти законы и цели из самого себя» <…> «без „высших“, фантастических, выдуманных существ». Поэтому, чтобы стать хорошим и настоящим человеком, полагал Стасов, вполне достаточно собственных представлений о добре и зле.

Мысль сама по себе далеко не нова. Еще в 1734 г. в своем «Метафизическом трактате» Вольтер выражал «всяческое сожаление» тем, «кто нуждается в поддержке религии для того, чтобы быть порядочными людьми». «Надо быть изгоями общества, — настаивал он, — чтобы не находить в самих себе чувств, необходимых для этого общества, и быть вынужденными заимствовать извне то, что должно быть присуще нам по природе».

Сто сорок лет спустя И. Крамской, руководствуясь подобной же логикой, привел Христа в конце концов даже к атеизму. Крамской исходил из того, что «он (Христос. — М. П.) перенес центр божества извне в самое средоточие человеческого духа, кроме того, доказав возможность человеческого счастья через усилие каждой личности над собою». Но если еще в 1873 г., когда родилась эта мысль, Крамской рассматривает собственное «Я» человека как «самого сильного врага», победа над которым, благодаря Христу, делает «невозможным оправдание в наших подлостях никакими мотивами, то годом позже он в сущности ставит знак равенства между Христом и атеистом. На вопрос, кто же такой настоящий атеист, сам себе отвечает: „Это человек, черпающий силу только в самом себе“».

«Если Христос Иисус только лучший, умнейший, возвышеннейший человек, — как бы полемизируя с мэтром, возражал В. М. Васнецов, — то нравственное его учение теряет силу обязательности».

Как видим, проблема соотношения божественного и земного в образе Спасителя стояла тогда особенно остро, заполняя и определяя собой духовную жизнь русского общества, его метания в поисках истины.

Мировоззренческая поляризация породила и разночтения в понимании красоты и, как следствие, назначения искусства. Везде: и в центре, и в провинции, писал, например, Сергей Иванов, «идет такая же разладица и такая же сумятица в художественном творчестве; общество и выставки, — считал он, — тут ни при чем, и одиночество не играет роли, время такое».

Эту «разладицу» и «сумятицу» Николай Ге ощущал уже как «агонию» и в письме к Н. Ярошенко прямо называл вещи своими именами: «Дело наше кончено, песня спета… Конец!».

И как средство защиты (или бегства?) от своего века родилась в те же самые 1880-е годы известная всем «теория отрадного» в искусстве. Впервые о своем желании «писать только отрадное» программно заявил в письмах из Венеции В. А. Серов. В своем стремлении уйти, заслониться от нынешнего века он не был одинок, найдя вскоре поддержку в старшем и более опытном И. Е. Репине. «Наше спасение в форме, в живой красоте природы, — писал он в начале 1890-х годов, — а мы лезем в философию, в мораль — как это надоело!». Считая необходимым отказаться от «искания идей», от «мудрствования», Репин призывал «отдыхать в неисчерпаемом богатстве форм и гармонии тонов и своих фантазий».

Теория отрадного пришлась по душе и В. Д. Поленову, который в своих умозаключениях шел еще дальше. Поскольку «догматы православия, — считал он, — пережили себя и отошли в область схоластики», то именно искусство, по мнению Поленова, становилось, по сути, единственным фактором этического благополучия в обществе. Умозаключение, порожденное той же самой логикой, что определяла в свое время ход мыслей великих французских философов, уповавших на всемогущество разума — «чистого, голого разума, на себе самом основанного, выше себя и вне себя ничего не признающего», — критически заметил по этому поводу И. Киреевский. Идеологи Просвещения не видели ничего предосудительного в абсолютизации разума и уже поэтому ставили в один ряд с ним «идею красоты и понятие нравственности».

Но, как известно, в конце такого ряда возникает вполне определенный критерий красоты, сущностью которого оказывается земное начало, материя, то есть плоть, победившая дух. В 1883 г. Репин писал к Н. Мурашко: «Красота — дело вкуса; для меня она вся в правде». Но подлинный смысл репинской правды становится понятным из другого письма художника: «Мой главный принцип в живописи — материя, как таковая. Мне нет дела до красок, мазков и виртуозности кисти, я всегда преследовал суть: тело так тело».

Молодой М. А. Врубель, еще недавно благоговевший перед Репиным, очень скоро «отшатнулся», по его собственному выражению, от такой «правды» мэтра. При всем огромном авторитете Репина-живописца его «правда» была, по словам М. В. Нестерова, «не любима и не дорога» в кругу художников, отдававших приоритет в искусстве «духовной стороне», то есть «преобладанию <…> пламенной духовной жизни над телом». Поборником такого приоритета был и Васнецов, записавший в своем дневнике: «Вся история человечества есть борьба человека-зверя с человеком духовным, и там, где чувствовалась победа человека над зверем — там сиял свет Христов».

Как понятие, «свет Христов» был самым дорогим в среде творческой интеллигенции, но даже по нему не было единства взглядов. Святость его каждый понимал по-своему.

Духовные искания Николая Ге во многом вдохновлялись и даже определялись нравственно-философским учением Льва Толстого, с которым художник, начиная с 1884 г., был связан крепкой и преданной дружбой. «Вы идете твердо, хорошо, — писал Ге Толстому в мае того же года, — и я за Вами поплетусь…». И хотя влияние писателя было велико, тем не менее для Ге «задача искусства» состояла в необходимости «найти свою мысль, свое чувство в вечно-истинном, в религии человеческой», что, в свою очередь, определило и кредо художника: «Нужно брать высокие ноты».

Евангельский цикл Н. Н. Ге по объему небольшой, насчитывающий менее десятка картин. Но именно в них, звучащих на высокой исповедальной ноте, раскрылись и сама личность художника, сложная, полная внутренних противоречий, и философия его искусства.

Для Ге такие, например, понятия, как «красота» и «сила», взятые сами по себе, существовали только как «идеалы, поклоняющиеся физической силе, чувственности». «Духовное ценно, — настаивал он, — телесное — временное, преходящее». Его идеал красоты ассоциировался непосредственно с образом Христа, что и обуславливало отношение художника к искусству как «духовному занятию». Потому и высшей похвалой для себя признавал оценку его картины как «умственной и нравственной работы». Содержание же этой работы определялось для Ге его пониманием задачи или цели художника — «не усиливать царящий мрак жизни, а по возможности рассеивать его».

Но сложность натуры Ге характеризуется не только высотой духовных помыслов. «Сердце и голова у него, — отмечал еще Стасов, — не всегда сходились и иногда бывали у него в довольно значительном разладе». Разлад этот проходил не между природной мягкостью и даже кротостью Ге, с одной стороны, и необычайным темпераментом, страстностью его кисти, с другой. Нет, речь идет о своеобразном сочетании в сознании Ге его безусловно глубокой религиозности и откровенной рассудочности, рациональности. Последнее существовало в нем не как черта характера, то есть в обыденном понимании, но как качество, определявшее его восприятие Христа.

Как известно, библейские и евангельские сюжеты, наряду с мифологическими и собственно историческими, объединялись в то время в единое понятие «исторический жанр», или историческая живопись, именно так понималась она и самим Н. Ге, попытавшимся вслед за А. Ивановым синтезировать в образе Христа историзм и религиозность. «Истинно историческая живопись, — считал он, — должна быть непременно религиозной, точно так же как религиозная не может не быть исторической». И далее Ге произносит ключевые для него слова: «И такая религиозная живопись становится не только обширною в своем ГУМАНИСТИЧЕСКОМ ЗНАЧЕНИИ (выделено мною. — М. П.), но и крайне необходимой для общества». В принципе, в подаче Христа как исторического лица никакой новизны нет, точно так же, как и в самой гуманизации его образа. Явление, к тому времени достаточно распространенное и в общественном, и тем более в художественном сознании. Но стоящий на позициях историзма Н. Ге идет дальше и впервые в русском искусстве декларирует «гуманистическое значение» религиозности.

Отсюда и естественный пересмотр Н. Ге цели религиозного искусства. Если В. Васнецов и М. Нестеров черпали свое вдохновение в иконописи, то, в отличие от них, Ге видел свою цель не в поддержании, как он считал, созданных предрассудков, а в «радикальнейшем искоренении всех фетишей и низвержении кумиров». Критерием же формирования столь радикальной программы становится для Ге не святоотеческое благочестие, но «дар и разум. Ведь это компас, — писал он, — без которого никуда не годишься».

Этот «компас» вел художника по всему евангельскому циклу, начиная с самой первой его картины «Тайная вечеря». В центре ее — не сакральный момент откровения таинстве тела и крови Христовой, а жизненная драма, в основе которой — «разрыв между одним учеником и любимым учителем, тот разрыв, который совершается среди нас из рода в род, из века в век»; так формулировал идею картины сам автор.

Вообще темы самопожертвования, милосердия и сострадания, душевного благородства и печали по неправде и насилию, собственно, и привносили в картины цикла ту религиозность, как понимал ее сам художник, то есть пронизанную главной заповедью Спасителя: «Да любите друг друга». Но при этом «истинной любовью» Ге называл «равнодушную любовь», которая включала в себя «полное участие, полную привязанность», но исключала страсть. «Страсть, — писал он, — есть требование тела, чувства, а не мысли, а я понял разумную любовь». Такая любовь, проистекавшая не из сердца, но из мысли, уравнивавшей понятия «истинная», «равнодушная», «разумная», питала и веру художника, что и придало его религиозной живописи то самое «гуманистическое значение», о котором он сам и говорил. А в результате красной нитью практически через весь цикл пройдет новый, сотворенный художественной и философской мыслью Ге образ «гражданского Христа» (Л. Н. Толстой).

В поисках нравственной истины, идя своим путем в искусстве, пропуская через себя самые животрепещущие, самые больные вопросы современной ему жизни, художник создает в 1890 г. «Что есть Истина?» — произведение, названное Толстым главной его картиной. А спустя почти сто лет ее назовут даже самой загадочной из всех работ Ге. Выдвинувший этот тезис один из ведущих отечественных историков искусства Г. К. Вагнер считал только одного человека приблизившимся, как ему казалось, к решению вопроса, вынесенного Ге в заголовок своего произведения — «Что есть Истина?». Речь идет об авторе статьи, опубликованной тогда же в бостонской газете в связи с экспонированием в начале 1890-х годов картины в Америке. «В чудных глазах Спасителя, — писал журналист, — сияющих лучом Всевышнего, каждый, умеющий читать, прочтет ответ на вопрос гордого римлянина. Истина стоит перед ним и высказывается в свете этих глаз».

Но за таким ответом, изначально существующим в сознании каждого верующего, вовсе не стоило ходить за три моря. Николаю Ге, писавшему в 1863 г. свою «Тайную вечерю», было хорошо известно, где и когда состоялось откровение Иисуса: «Я есмь Путь и Истина» (Иоан., VIII). Приняв однажды эту Истину, художник и поприще свое стал рассматривать как труд для всех ради света Христова. И тем не менее произведение свое назвал все же не «Кто», а «Что есть Истина?». При том, что последнее слово написал по-евангельски — с большой буквы. И, значит, ответ на неожиданно сформулированный вопрос предполагает нечто совсем иное и, уж конечно, исключающее чисто иллюстративный подход.

В 1880-е годы фигура Христа становится подлинным камнем преткновения, и не только для тех, для кого религия, по выражению еще Александра Иванова, «стала трупом», но, может быть, в первую очередь как раз для тех, для кого осознание данной ситуации становилось актом внутреннего, глубоко личного переживания. И дело тут не в простом делении общества на верующих и атеистов, а в одновременном присутствии в просвещенных умах веры и в Бога, и в человеческий разум. На отношении к Христу, то есть на признании в его двойной природе примата или божественного, или человеческого начала, обнаружилась не только вся двойственность, но и противоречивость общественного расцерковленного сознания. Склониться в смирении перед Богом или воспрянуть в торжестве человеческого разума?

Одним из негативных проявлений этого противоборства стало в свое время зарождение такого разрушительного явления, как нигилизм. Впоследствии на той же самой почве естественно и стремительно пустила свои корни и идеология позитивизма, названного Н. Бердяевым «религией человеческого самообожествления». Позитивистский оптимизм ненадолго исправил положение, и к 80-м годам русское общество оказалось в прямо противоположном состоянии. Многие тогда были готовы подписаться под словами Л. Толстого, ставшими в его «Исповеди» (1882) не только откровением самого писателя, но и точным выражением весьма распространенных тогда пессимистических умонастроений. «Я знал, — писал Толстой, — что я ничего не найду на пути разумного знания, кроме отрицания жизни, а там в вере — ничего, кроме отрицания разума, которое еще невозможнее, чем отрицание жизни».

В приятии Христа религиозное и гуманистическое мировидение пришли в острейшее противоречие. Этот внутренний разлад между разумом и Богом, между Градом и Храмом в душе человека являет собой, пожалуй, самую характерную, самую драматическую сторону русской жизни последней четверти XIX века.

Кажущаяся невозможность примирения «веры» и «разумного знания» усугубляла продвижение к мысли, что болезненно пульсировала в сознании: «Истина была то, что жизнь есть бессмыслица». Толстой в этих словах лишь сформулировал и без того носившийся в головах вывод, пролив тем самым свет на причину поднявшейся тогда волны самоубийств.

Таким образом, вопрос об Истине в рассматриваемый период оказывается не так уж прост, и мысль Вагнера о загадочности одного из выдающихся произведений русской живописи имеет под собой основания.

Сюжетная линия картины фиксирует, по словам ее автора, «ту минуту, когда Христос со своим учением стоит перед тем, кто отрицает Его учение». Программа, в которой ключевым является слово «отрицает», объясняющее активное использование приема контраста: и в художественной характеристике героев, и в их живописной интерпретации, и в резком, без полутонов, пограничье света и тени.

Вместе с тем, представляя Пилата «в силах», а Христа — в образе гонимого, Ге тем самым облачает событийный ряд картины в реалии исторической правды, которая и становится для него отправным моментом. И потому фигура римского наместника оказывается в потоке яркого солнечного света, а Христа — погруженной в глубокую тень. И все же, несмотря на все свое историческое оправдание, такое композиционное построение кажется неожиданным, чтобы не сказать — странным для Ге. Ведь хорошо известно его высказывание о том, что человек без Бога ходит во тьме. «А с этим светильником, — Ге был убежден, — человек может пройти ад — жизнь и выйти туда, где светло, радостно, разумно». Здесь же эта мысль не получает своего прямого воплощения, то есть позиционно никак не выражена, скорее наоборот, художник как бы нарочито противоречит самому себе. Что это? Еще один прием «от противного»?

Конечно, можно было бы апеллировать к историзму Ге, к той самой правде факта, которая и продиктовала свои жесткие условия. Версия вполне состоятельная, позволившая в свое время Л. Толстому даже увидеть в Пилате, например, чиновничью самоуверенность, что «вроде наших сибирских губернаторов». По той же самой причине современный исследователь творчества Ге доктор искусствоведения А. Г. Верещагина рассматривает сам характер «противопоставления персонажей» в картине как отражение «не только психологического, но и глубоко социального конфликта».

В сущности, на той же самой позиции в оценке полотна стоит и молодой, но рано ушедший от нас историк искусства Виктор Тарасов, полагавший, в отличие от Верещагиной, что «Ге влекла вседоступность евангельских образов». С одной стороны, Тарасов утверждает, что в данном произведении «всё утрировано, даже плакатно, конфликт обнажен». Но это плохо согласуется с конечным выводом Тарасова о том, что Ге создал «картину-притчу». Если все так «обнажено», в чем же тогда иносказание? Хотя само по себе определение картины как «притчи» заслуживает, на наш взгляд, внимания. И прежде всего потому, что при всей внешней доступности предложенной художником формы изложения, кажущейся ее простоте суть самого изложения, как всегда бывает как раз в иносказании, оказалась глубоко сокрытой. А иначе откуда же эти разговоры о загадочности картины?

Поводом к тому служит сам характер композиции, построенной на взаимном отрицании света и тени. При этом в явном художественном выигрыше оказывается фигура Пилата с ее богатой, почти скульптурной лепкой, а не Христа, как казалось бы, чей силуэт, погруженный во мрак, почти сливается с темной плоскостью стены. Если для Ге понятие «свет» существовал не только в физическом, но прежде всего в духовном смысле, то почему Пилату, язычнику, отдает он свет и, напротив, отказывает в нем Христу?

Совершенно очевидно, что при таком неожиданном перераспределении ролей проблема света в драматургии образа выходит на первый план, обнаруживая не только чисто живописный аспект. И, следовательно, раскрыть «тайну» картины «Что есть Истина?» невозможно, не выяснив, что в ней есть свет.

Его мощный поток, вливаясь в композиционное пространство, резко останавливает стена глубокой тени. Нигде на протяжении всей линии касания художник не допускает никакого, даже малейшего снижения ее остроты. А попавшие в просвет концы веревки, которой связан Христос, служат скорее восстановлению равновесия в композиции, поделенной на две части, нежели их тональному сближению. И так же как тень, по мере нарастания ее густоты, подавляет цвет, низводя его на нет, точно так же и свет, набирая ослепительную яркость, размывает, дематериализует цветовую окраску. Изначально заданная высокая интенсивность света и тени обусловила их противостояние друг другу на равных. Примечательно, что художник не наращивает это противостояние постепенно, а берет, так сказать, живописное фортиссимо сразу и только потом начинает обыгрывать тему контраста.

Пронизывая атмосферу картины, возникшее напряжение все же не растет хаотично, а сдерживается параллельно развивающимся графическим ритмом. Зарождающийся в рисунке пола, он строится не на свободной игре линий и форм, а на соотношении острых и прямых углов. Лишенный живости графический мотив, привнося в образный строй картины рациональное начало, усиливается в пластической интерпретации фигуры Пилата. В ее архитектонике не менее активно используется параллелизм, в угловых и линейных ритмах которого выстраиваются все те же многогранники, треугольники и т. д. Резко увеличенные, по сравнению с исходным положением, геометрические формы придали не столько монументальность, сколько статуарную крепость фигуре патриция.

Ни диагональные на его спине движения кисти, ни проложенные им в такт частые переборки светотени не нарушили уверенной постановки фигуры. Композиционно уравновешенная, она твердо стоит на земле. Ее пластическая обстоятельность резко контрастирует с изображением другого персонажа, написанного приглушенным, обобщенным цветом.

Солнечный луч, не прямой, а преломленный густой тенью, скользнул по лицу Христа. Неожиданно набравший силу блик очертил переносицу и, словно споткнувшись, сразу затих на его правой щеке. Ослабленный свет, оставив на плаще свои размытые следы, в последний раз вспыхнет, зацепившись за край багряницы, и тут же растает в ее складках. Они не смоделированы, как в живописи Пилата, а построены на колористической градации темно-коричневого, темно-красного и бордового. Если в компоновке фигуры Пилата средством, организующим и даже конструирующим объем, является свет, то избранная здесь цветовая гамма рассчитана не на отражение, а на поглощение его. Тонально сближенные краски сокрыли свою цветоносность, готовую раствориться в непроницаемой черноте. Формы, оказавшись под покровом плотной тени, лишились материальной фактуры, а пластика — своей весомости.

Психологическая окраска образа Христа предельно сдержанна. Внутренне сосредоточенный, он закрыт для Пилата, который, напротив, достаточно откровенен в своем эмоциональном проявлении. Снисходительный и ироничный, он не слышит Христа, чьи слова об Истине тонут в самодовольстве правоверного римлянина. Купаясь в лучах реального света, трезвомыслящий Пилат не воспринимает того, кто стоит перед ним. С дородным лицом и тупым затылком, он преисполнен сознания собственного превосходства. Ведь за ним не только государственная и военная сила, но и высокая античная культура с непререкаемым для него авторитетом великих мыслителей эпохи. В своих философских откровениях они выстроили логически стройную и ясную картину мира. В их умозрительных образах, рожденных аналитической мыслью, открывалась та самая истина, что высекалась, как искра, на философском камне, освещая все вокруг своим немеркнущим светом разумного знания. Для просвещенного Пилата все прочее — суеверие и сектантство. И потому в его руке, зависшей в воздухе, нет энергии действия. Вопрошающий жест не приглашает к диалогу.

Но и Христос, развернутый в сторону Пилата, тем не менее смотрит не на него, а через него, погруженный в собственные раздумья. В отличие от гордого патриция, его образ полон тишины и отрешенного спокойствия, о которое разбивается римская самоуверенность, не в состоянии превзойти, превозмочь силу мысли о бренности и суетности власти от земли.

В художественной трактовке образа Христа сказалось не только авторское понимание евангельских образов, но и сложившееся благодаря им собственное представление Н. Ге об истинном назначении художника вообще. Еще в 1864 г., вскоре после окончания работы над «Тайной вечерей», он пришел к выводу, что «дело художника не бороться. Он по преимуществу мирный человек, он заботится сохранить то, что ему дороже всего — его идеал». Это художественное кредо Николая Ге и определило в картине психологическую характеристику Христа, в которой программно воплощен исповедальный образ художника-творца.

При всей внутренней разобщенности героев картины и жест Пилата, и направленный взгляд Христа в своем встречном движении образовали своего рода замок, прочно скрепивший композицию, в которой оба они оказались в неразрывном единстве. Возникшее пластическое решение, отразив историческую перспективу, в которой их имена всегда вместе, одновременно открыло, и, кажется, помимо воли самого художника, второй план воссозданного им противопоставления.

В понимании Ге его герои олицетворяют «два начала». С одной стороны, «Пилат, боготворящий физическую силу», что выступает здесь символом естества, материи, земли, наконец, а с другой — Христос как «существо убеждений». И следовательно, не что иное, как «убеждения», декларируются мастером в качестве источника силы Христа в его смирении. И здесь также проявилось сугубо личное понимание сакрального, суть которого определялась самим художником в соответствии с его собственной иерархией ценностей. Сама же иерархия, а главное — ее вершина выстроились в сознании Ге уже давно. В письме к одному из своих друзей тогда двадцатишестилетний художник прямо заявил: «… нельзя заподозрить меня в равнодушии и тем более в отрицании самого дорогого, что есть в человеке, убеждения». С молодых лет исповедуя эту идею, он был предан ей всю жизнь. «…Лучше в лишениях окончить, — писал он через 25 лет, — но не изменить своей вере и своих убеждений». И даже на склоне лет для художника, пережившего душевную боль и горечь не только от недоброжелательной, как ему казалось, критики, но и официального неприятия и регулярного (!) изгнания его религиозных произведений с выставок, эта гуманистическая ценность оставалась незыблемой, и именно ею, как наивысшей для себя, он и наделил своего Христа.

В одном из писем к своему духовному наставнику Льву Толстому он признавался: «Я согласен с Паскалем, что привязываться к человеку не следует, привязываться к Богу нужно и должно, но я этого так ясно не понимаю». В этой фразе уже слышна подспудно ощущаемая несогласованность, чтобы не сказать — противоречивость богоискательского пути художника, что и приводило, говоря словами Стасова, к «разладу» «головы и сердца». И не только у одного Ге.

«Если нет высшего разума (а его нет, и ничто доказать его не может), — писал Толстой, — то разум есть творец жизни для меня». Но такой вывод, точно так же, как и в случае с Ге, не приносил ясности, а только еще больше заводил в тупик. В поисках выхода из него Толстой, превозмогая «ошибки разумного знания», хотя и пришел к осознанию Бога как начала не только веры, но и «всего человечества с его разумом», тем не менее стремился, а вслед за ним и вся расцерковленная интеллектуальная элита, все же к такому пониманию, «чтобы всякое необъяснимое положение представлялось мне как необходимость разума же, а не как обязательство поверить».

Воцерковленное сознание опирается на евангельскую заповедь смирения, включая и послушание, и служение. Беря «на себя крест свой, истинно верующие, — писал Святитель Феофан Затворник, — оставляют <…> отца своего — самость, распиная ее самоотвержением; оставляют род свой — свои личные греховные склонности, страсти и привычки, распявши их решимостью неуклонно во всем следовать страстеубийственным заповедям Господним…». Потому и укрепляется воцерковленный христианин в несении креста своего не рассудочной мыслью, но Духом, заботясь о главном — исполнении замысла Божьего о себе.

Но тогда мысль, то есть разум, умаляется Духом, что было неприемлемо для «просвещенных умов», и, значит, все их сомнения возвращаются на круги своя. Между тем задача для Толстого и его единомышленников состояла как раз в поиске, как минимум, паритета. А отсюда — всего один шаг до того, что составило зерно, самую сердцевину толстовского учения, где церковь выступает в роли «научной науки», служившей руководящей нитью в определении значения всех других знаний. «Такова была, — утверждает Толстой, — наука Конфуция, Будды, Моисея, Сократа, Христа, Магомета и др.». Иными словами, «религия» Толстого с образом Христа-ученого в центре по сути подводила основу, фундамент под философию человекобожия Христа. Учитывая огромный авторитет писателя, его учение было очень быстро подхвачено в русском обществе, поскольку казалось, что наконец-то удалось определить место Разума в отношениях человека с Богом. И, значит, обретена твердая опора, способная не только противостоять, но и предотвратить столь ощутимое в обществе действие разрушительных сил.

Началось все ликованием, а закончилось… Из письма И. С. Остроухова А. П. Боткиной от 1.III.1905 г.: «Внутри растет что-то роковое, грозное… Страшное, антихристово время!».

А в 1909 г. в своей статье «Россия и интеллигенция» Александр Блок, характеризуя состояние русского общества, напишет: «Отчего нас посещает все чаще только два чувства: самозабвение восторга и самозабвение тоски, отчаяния, безразличия? Скоро иным чувствам не будет места. Не оттого ли, что вокруг господствует уже полная тьма (выделено мною. — М. П.) и каждый в этой тьме уже не чувствует другого, но чувствует только себя одного?».

Но тогда об этой перспективе еще никто не знал и даже не догадывался, и все искренне и даже неистово верили в обретенное спасение.

Дело не в том, что толстовский образ Христа-ученого органично вошел в религиозное сознание Николая Ге, а в том, что на гуманистической почве его мировидения, возделанной «научной наукой», окончательно сложилось восприятие им Христа как Человекобога. Таким он и присутствует в картине «Что есть Истина?».

И хотя художник ставит своего героя вне мирского света, тем не менее в нем нет той надмирности, что определяла не телесную, но духовную связь Спасителя с землей. Создавая его образ на своей личной сопричастности религиозной идее, но при этом сознательно отринув канон, живописец академической школы Николай Ге не смог найти средств для выражения божественной природы Христа, то есть зажечь «свет Христов». И потому его герой предстает гонимым не за свое предвечное слово, осветившее мир солнцем божественной благодати и истины, а за убежденное, не от мира сего инакомыслие. Примат рассудочности в религии Ге затмил в его Человекобоге свет животворящего Духа, что созидает свою обитель в людских сердцах.

Но разве данное обстоятельство не получило своего зеркального отражения в образе язычника Пилата, чей разум, просвещенный рациональным знанием, помешал и ему увидеть Бога?

Художественное наитие Николая Ге оказалось сильнее его гуманизма, чутье — проницательнее рассудочности. Собственно, здесь и возник тот разлад, о котором говорил В. В. Стасов. Еcли головой художник, так сказать, «проиграл» Христа, то сердцем безусловно выиграл.

Николай Ге в своем духовном прозрении оказался намного ближе к истине, чем многие из его современников. Именно в этой картине мастер, как никто до него, обнажил нерв нравственного недуга, поставил точный диагноз своему агонизирующему времени.

В свете разума Бога не видно. Его трудно найти на путях просвещенного разума, признающего только и исключительно рациональное, мирское знание. Сам того не ведая, Ге дал исчерпывающий ответ на вопрос-название картины. Ответ, раскрывающий ее тайну.

Книжный развал

Юрий Кириенко-Малюгин

Последний или предпоследний перебежчик-демагог?

О книге В. Б. Резуна (псевдоним Виктор Суворов) «Последняя республика: почему Советский Союз проиграл Вторую мировую войну?»

Давая хлёсткое название своему опусу, предатель Советского Союза и России В. Б. Резун решил одним шулерским ходом свою коммерческую и пропагандистскую русофобскую задачу, учитывая любознательность русского читателя и тягу определенного западного читателя к подтверждению своего интеллектуального превосходства над «медведями».

Посмотрим, как В. Резун обосновывает своё предательство (см. стр. 286): «Господа офицеры, на следующей конференции пусть же найдётся среди вас храбрец, пусть запустит булыжником в президиум!

Лично у меня храбрости на это не хватило. Потому бежал. Неужто никому из вас не хочется бежать из этой страны, где фашистские брехуны чувствуют себя вольготнее, чем в ведомстве доктора Геббельса? Неужто никому из вас не хочется бежать куда угодно, к чёртовой матери, и орать на весь свет, что вас обманывают?».

Во-первых, оказывается, В. Резун — трус, поскольку сам он не запустил булыжником в тех преподавателей и историков, которые излагали, по его мнению, неправду. Во-вторых, В. Резун — провокатор, так как предлагает русским офицерам бросать булыжником в президиум. В-третьих, В. Резун ещё раз провокатор, поскольку он предлагает офицерам бежать из страны, то есть предать Родину.

И, наконец, в-четвёртых. Не мог бы В. Резун объяснить, почему он взял псевдоним Суворов, фамилию нашего великого русского полководца? Фельдмаршал, а затем генералиссимус А. В. Суворов открыто громил противников русского народа и России. И известно, что он часто не был в милости у царей и их наполовину русофобского окружения. Однако из-за этого полководец А. В. Суворов не бежал ни во Францию, ни в Австрию, когда находился в, казалось бы, безвыходных ситуациях и во враждебной среде.

В. Резун был профессиональным разведчиком, который в 1978 году бежал в Великобританию. В СССР заочно приговорён к смертной казни. Учился в Военно-дипломатической академии. Очевидно, разведчик В. Резун в своё время вступил в Компартию Советского Союза. Интересно, из каких соображений вступал в партию? Для того, чтобы принципиально, как заявил бывший генеральный секретарь КПСС М. Горбачёв, развалить страну или из соображений обеспеченной жизни в СССР, а позже за рубежом?

Теперь по «фактам».

По танковой проблеме и в связи с этим поражением советских войск летом 1941 года. Надо рассматривать военный аспект в комплексе, а не только соотношение количества и качества советских и фашистских танков.

Во-первых, Германия имела подавляющее превосходство в авиации. И горели советские танки не от немецких танков, а от бомбёжек штурмовой авиации, от первых же налётов, особенно в первые дни вероломного нападения.

Во-вторых, у немцев были моторизованные (мотоциклетные) части, которые были нацелены на ускоренный захват территории.

В-третьих, у немцев машиностроение десятилетиями развивалось, а значит, и кадры были технически высоко подготовлены. В России развитие машиностроения началось в конце XIX века, замедлилось 1-й мировой и гражданской войнами, лишь затем с конца 20-х годов (после нэпа) фактически началось развитие оборонной промышленности и, соответственно, подготовка технических кадров. И Резун сквозь зубы признаёт, что многие советские танкисты летом 1941 года имели всего по несколько часов вождения (стр. 228). Но затем пишет, что было призвано в Красную Армию 200 000 водителей тракторов. Но это уже после крупнейших танковых потерь. Но кроме водителя в танк садится и стрелок, и механик. Но даже этих призванных в армию надо было подготовить ускоренно. И надо молиться на Сталина, который поставил задачу всестороннего развития страны и кадров, и в кратчайший строк.

Как пишет Резун, журнал «Вопросы истории» (1970, № 5, стр.25) сообщил: «В германской армии было 3712 танков, в Красной Армии — 1800 (тяжёлых и средних)». Далее Резун пишет, что «о большом количестве легких и устаревших — ни слова». И что на 21 июня 1941 года у Сталина было 24 000 танков. Цифры взяты с потолка. Были в СССР старые танки, но они были фактически как мишени для немецкой авиации и артиллерии. Только к лету 1943 года СССР сравнялся с Германией по количеству танков. И когда произошла танковая битва на Курской дуге, фашисты потерпели крупное поражение. Их «леопарды» и «тигры» были разбиты.

А как красиво В. Резун разыгрывает проблему отсутствия топографических карт в наших войсках! И очень ему хочется развенчать маршала Г. К. Жукова. По поводу отсутствия топографических карт в результате предательства или головотяпства. Как признаёт Резун, у немцев были свои головотяпы (по конструкциям танков), и у Британии были такие, которые конструировали танки, не учитывая их работу в снега и морозы.

И не надо Резуну ёрничать, что вся Европа смеялась над русскими в первый период войны. Черчилль в 1941 году не смеялся, и Рузвельт после разгрома американского флота в Пёрл-Харборе японцами в декабре 1941 года тоже не смеялся. Они с радостью поставляли в СССР джипы, студебеккеры, продовольствие и др., чтобы только не обескровить английскую нацию и сократить потери американских солдат. И до лета 1944 года не открывали второй фронт. Конечно, мы и без Англии и США выиграли бы войну с Германией, только, вероятно, на год позже, когда полностью развернули бы автомобильную военную промышленность. Тем более, мы переиграли Германию с её промышленной и конструкторской мощью всей Европы в области производства самолётов, новых танков, автоматов, артиллерии и т. д. Переиграли хвалёных немецких специалистов в техническом уровне вооружения. В освоении дизельных танков, на чём, оказывается, настоял Жуков, что вскользь признаёт В. Резун.

Сокращение сроков войны — это сокращение количества жертв. А Резун играет на домыслах, что Жуков не жалел русских солдат при наступлении. Факты свидетельствуют от обратном. Напомним Резуну о мощнейших артобстрелах сильно укреплённых немецких городов и при любом наступлении в целях резкого снижения потерь в Красной Армии.

И по поводу репрессий.

Вспомним историю СССР в эти трагические и героические годы. По всей стране в 30-е годы ХХ века шло небывалое в истории строительство энергетических и промышленных объектов, шла подготовка к ожидаемой с Запада агрессии. Интенсивно создавалась авиационная техника, производились новые танки и вооружение, шло строительство металлургических заводов на Урале и на юге Украины, широкой сети железных дорог, мощных гидростанций и сетей электропередач. Были созданы крупнейшие научно-исследовательские центры и подготовлены научные и инженерные кадры. А в области литературы и искусства осуществлялось идеологическое обеспечение этих мощных преобразований.

Однако после провокационного убийства 1 декабря 1934 года в Ленинграде С. М. Кирова началась эпоха выявления действительных и мнимых «врагов народа», сведения личных счётов, взаимных доносов, особенно со стороны партийных руководителей среднего звена. Журналисты местных и центральных газет выслуживались и «подогревали» руководство разных рангов. Выявленных «врагов народа» (зачастую просто лишнее сболтнувших граждан) сажали в тюрьмы, отправляли на строительство промышленных объектов или высылали в отдалённые края (автор этой статьи родился в Казахстане, куда из Ленинграда в декабре 1936 года были высланы его родители, выпускники знаменитого Ленинградского технологического института).

И вот январский пленум ЦК ВКБ(б) 1939 года принял ряд мер, обеспечивающих ликвидацию практики огульных исключений из партии. А в марте 1939 года на 18-м съезде ВКП(б) секретарь ЦК А. А. Жданов выступил с докладом, в котором огласил раздел «Об отмене массовых чисток» и разоблачил авторов доносов как действительных врагов народа. Привожу выдержки из выступления А. Жданова на съезде:

«В Архангельской партийной организации был, например, разоблачён такой злостный клеветник, как Прилучный, который написал 142 заявления на коммунистов, и ни одно из них не подтвердилось».

«В Ленинграде в течение долгого времени орудовала антипартийная группа Напольской, которая усердно „организовывала“ компромат на честных коммунистов, писала на них заявления в НКВД и добивалась избиения честных людей. Этой группой были оклеветаны несколько десятков честных людей».

«Гладких, бывший секретарь Ровдинского РК ВКП(б) Архангельской области, давал задания каждому коммунисту найти врага народа и предупреждал заранее, что „перегибов от этого никаких не будет“».

«В Ключевском районе Актюбинской области врагом народа Песковской было организовано исключение из партии 156 коммунистов, что составляло 64 % всей организации».

«…в одном из районов Киевской области был разоблачён клеветник Ханевский. Ни одно из многочисленных заявлений, поданных Ханевским на коммунистов, не подтвердилось. Однако этот клеветник не потерял присутствия духа и в одном из своих разоблачительных заявлений в обком КП(б)У (Украины. — прим. авт.) обратился с такой просьбой: „Я выбился из сил в борьбе с врагами, а потому прошу путёвку на курорт“ (Смех в зале.)»

И на 18-м съезде ВКП(б) было принято решение о прекращении массовых чисток в партии и наказании виновных, что остановило лавину доносов со стороны активных карьеристов и лакействующих граждан. В. Резун наверняка знает о докладе А. А. Жданова на 18-м съезде ВКП(б) в марте 1939 года о прекращении репрессий и чисток в партии, но молчит.

По ходу опуса «интеллигент» В. Резун сообщает, что он решил проверить стойкость русского солдата на температуру порядка 30–40 градусов мороза в условиях войны СССР с Финляндией. Вышел он с бутылкой водки, с буханкой хлеба и банкой консервов в мороз. И не выдержал даже нескольких часов. А русский солдат и в финскую войну при 30–40-градусном морозе (месяцами!) прорывал линию Маннергейма — и прорвал! И страдает В. Резун: как же эти морозы выдержал наш солдат?

Резун прямо патологически ненавидит Сталина. А за что, собственно? За победу над Германией и освобождение от фашизма?

Об организации мировой революции со стороны Сталина с подачи Резуна. Никакой мировой революции Сталин делать не собирался. Иначе он бы дошёл до Ла-Манша в 1945 году. Пусть Резун не вводит в заблуждение европейскую элиту. Как и после Сталина, вся политика СССР строилась на обеспечении безопасности Родины. Этим же занимаются все страны, в том числе Великобритания, США, Китай, Франция (с ядерным оружием) и др.

О демагогическом названии главы «Кто был автором легенды о неготовности Сталина к войне?» Во-первых, почему о «неготовности Сталина»? Готовилась вся страна, а не один Сталин. Во-вторых, речь идёт о недостаточной технической готовности. В-третьих, наша страна была и будет готова к любой агрессии с духовной точки зрения. И вот поэтому ведётся информационная война против нашей страны с 1946 года согласно доктрине Даллеса о нахождении в России предателей. И если почти каждого человека разуверить в необходимости обороны Родины, внушить, что все начальники дураки и шкуры, тогда бери страну голыми руками. И атомных бомб не надо. Вот этим и занимается господин В. Резун, а содействуют ему издатели и журналисты с русскими фамилиями, но с русофобской психологией или недостаточными историческими знаниями. Попробуйте что-нибудь подобное негативное опубликовать во Франции о Наполеоне. Как минимум, получите отказ в визе. Вот, например, сатирик М. Задорнов высказался, что американцы тупые, так ему сразу закрыли визу в США. Это он сам сказал на одном из вечеров-концертов на телевидении.

В. Резун заявляет, что «Сталин не дал объединиться коммунистам и социал-демократам в Германии». Это — очередная ложь. Население Германии в то время уже было заражено национализмом, тем более, что Гитлер играл на чувствах немцев по поводу несправедливых контрибуций и условий мира, которые в 1918 году в Версале навязала Германии элита Франции. Она же и расплатилась за это последующим вторжением и реваншем соседа, который плевал на границы и напал на Францию со стороны нейтральной Бельгии, обойдя линию Мажино.

Когда в июле — начале августа 1939 года Запад фактически затянул (по принципу «ни да, ни нет») переговоры с СССР, Сталин и руководство страны решили пересмотреть направление внешней политики. И в условиях затянувшихся переговоров, а фактически предательства западной дипломатией интересов СССР и Польши, руководство СССР и Сталин сделали поворот в политике ради предотвращения нападения в невыгодных для нас условиях, когда шло перевооружение армии. За выигранные два года СССР провёл испытания и успел запустить в производство современные танки (Т-34) и самолёты.

Таким образом, в середине августа 1939 года руководство СССР (и не только Сталин) решило обезопасить страну (хотя бы на время). Об этом написано много. Да, разделили с Германией сферы влияния, отодвинули границы от главных центров, вернули Западную Украину и Белоруссию.

23 августа 1939 года СССР подписал с Германией пакт о ненападении. В начале сентября 1939 года Гитлер оккупировал Польшу. СССР по договору вернул (а не захватил) исторически принадлежащие славянской России западные Белоруссию и Украину. А Англия вынуждена была в 1939 году вступить в войну с Германией из-за договора с Польшей. И без великого союзника — СССР Англия расплатилась за хитрость и один на один оказалась с Гитлером. Теперь-то руководители Англии и запели в адрес СССР: давайте начинайте войну с Германией. И что же, СССР, не успев заключить договор о ненападении с Германией, должен был его тут же нарушить? Думать надо было раньше, господа западные дипломаты!

Измышления В. Резуна — это как бальзам на души русофобской части элиты Запада. Поскольку это политика против русского народа, позвольте сообщить адрес издательства этого опуса.

Указано издательство «ACT» (адрес: Звёздный бульвар, дом 21, 7-й этаж, тел.: 215-43-38, 215-01-01, 215-55-13). Зарегистрировано это издательство в Республике Дагестан, Каякетский район, ул. Новая, д. 20.

Издано при участии ООО «Харвест», тираж 5000 экз., 2002 г. Печатается с разрешения автора и его англоязычного литературного агента.

Почему это издатели-регистраторы забрались так далеко от центра России? Может, В. Резун это знает?

Игорь Гребцов

Всё ли остаётся людям?

Заметки на полях трилогии «Всё остаётся людям»

Сразу хочу оговориться: рассказывая о книге Сизова, буду опираться и на свои воспоминания. И чтобы в дальнейшем не возвращаться к сказанному, замечу: автор этих заметок о книге — сибиряк-красноярец. Как и многие мои сверстники, я из города на Енисее в сорок втором году уехал на фронт, так и не окончив военное училище. А в сорок пятом вернулся на берега могучего Енисея и работал сначала редактором газеты на знаменитом пятиорденоносном «Красмаше», а затем редактором Красноярского книжного издательства. Поэтому многое из того, о чём пишет Леонид Георгиевич, проходило и на моих глазах.

…Думаю, что кто-то из секретарей Красноярского крайкома партии, ещё живущих среди нас, прочитав книгу Леонида Сизова «Всё остаётся людям» (Красноярск, ИПЦ «Платина», 2000–2003 годы) с белой — именно с белой! — завистью мог бы и сказать: «А почему не я?» Да потому, наверное, что именно этот человек, родившийся на берегах «неистового Енисея» во граде Красноярске, начавший свою трудовую жизнь слесарем по ремонту двигателей, а потом окончивший Сибирский лесотехнический институт, отработавший многие десятилетия сначала секретарём Красноярского горкома ВЛКСМ, затем заведующим промышленно-транспортным отделом, вторым и первым секретарём Красноярского горкома КПСС, председателем горисполкома и, наконец, вторым секретарём Красноярского краевого комитета партии, — именно он, Леонид Георгиевич Сизов, и выстрадал, и заслужил это право — искренне и полно написать о своём крае, обо всём, что видел, в чём принимал непосредственное участие, что полюбил всей душой и сердцем, чему посвятил почти всю свою жизнь.

С неослабевающим интересом читал я эти три огромных тома. И когда автор ярко повествует о своём детстве, о Енисее, куда бегал со своими сверстниками купаться, о ледоходе, о друзьях своих — невольно появлялась мысль: а ведь он мог бы, наверное, написать роман, в котором бы тесно переплетались судьбы знакомых ему людей, творящих большие дела на огромных — от хребтов Саянских до Ледовитого океана — просторах родного ему Красноярского края. Поистине неисчерпаемый жизненный материал! Но не роман получился в итоге — а строго документированный живой рассказ о преображении Красноярья в послевоенные годы, о первопроходцах и героях великих советских строек, о небывалом взлёте науки и культуры по обе стороны полноводного Енисея.

…Первая книга трилогии получила название «Летопись рукотворных чудес Красноярья». В ней более сорока глав, и в каждой — рассказ о рождении и становлении того или иного предприятия, а то и целого комплекса предприятий. Да каких! Поэтому начну, как говорится, с «хлеба», который издревле на Руси — всему голова. Таким «хлебом» развития индустрии (да только ли индустрии!) является электроэнергия.

В 1914 году на первой городской электростанции выработка электроэнергии достигла примерно 745 тысяч киловатт-часов, что давало возможность питать всего-то 4800 электрических лампочек, освещающих дома богатого люда.

А всего через 40 лет могучая Держава, победившая фашизм, была способна создать великое «электрическое чудо» на обузданном Енисее, несущем в Северный Ледовитый океан в период паводков около 100 тысяч кубических метров воды в секунду. В Шумихинском створе был сооружён гигант энергетики мощностью в 6 миллионов киловатт!

Автор книги рассказывает о том, как со всех концов Советского Союза ехали на берега Енисея молодые гидростроители; как строился их красивейший посёлок, ставший впоследствии городом Дивногорском; как ниже будущей плотины возводился мост и как, наконец, наступило время, когда с самосвала в реку была сброшена огромная глыба с надписью: «Покорись, Енисей!».

Леонид Сизов так описывает свои первые впечатления от встречи с А. Бочкиным, начальником строительства ГЭС: «Он не смотрелся маститым начальником, за плечами которого были уже, как писали журналисты, „шесть рукотворных морей“. Был прост, доступен, больше походил на работягу, на труженика, отягощённого жизненным опытом и грузом уже свершённого…».

И вот, наконец, в три часа ночи 13 октября 1967 года дрогнули бетонные перекрытия под ногами собравшихся монтажников и гидростроителей, не уходивших с вечера из машинного зала станции. Откуда-то из глубины донёсся всё нарастающий гул. Приборы показали, что гигантское рабочее колесо турбины пришло в движение…

Не менее ярко автор книги рассказывает о строительстве и пуске самой мощной в мире Саяно-Шушенской ГЭС. Это тоже была комсомольско-молодёжная строительная площадка. Романтика хвойной тайги, костров у дорог манила тысячи и тысячи молодых парней и девчат. Здесь они испытывали себя на прочность, здесь были не просто свидетелями, а участниками героических свершений. В 1985 году ими были установлены последние, 9-й и 10-й, агрегаты гидростанции в Саянах. А в следующем году, выработав около 80 миллиардов киловатт-часов электроэнергии со дня пуска, ГЭС возвратила государству все затраты на её возведение.

Море электрического света создавало условия для стремительного развития всего промышленного и сельскохозяйственного потенциала края. Естественно, работы на десятках строительных площадок велись, что называется, «в ногу» с вводом новых электроэнергетических мощностей, о чём и рассказывает автор книги.

Что было выдвинуто на первое место? Конечно же, производство алюминия — «крылатого металла», в котором остро нуждалась наша авиационная промышленность. В конечном счёте большая часть электроэнергии Красноярской и Саяно-Шушенской ГЭС стала потребляться именно на этих гигантах индустрии. Автор книги подробно рассказывает о гигантских стройках и вводе в строй действующих знаменитого Ачинского глинозёмного комбината. За всем этим видится стремительный рост нашей авиационной промышленности в годы Советской власти — и не менее стремительный рост поставок сибирского алюминия с уже «прихватизированных» заводов за границу в последние годы, когда наша авиационная промышленность, как военная, так и гражданская, что называется, была посажена «на мель». Горько это сознавать…

Да, невозможно в этой небольшой по размеру рецензии объять, даже просто перечислить все «индустрии шаги саженьи», совершённые за считанные годы всего лишь в одном из регионов Советского Союза (правда, каком огромном и богатом!).

Вторая книга трилогии Л. Г. Сизова посвящена главному «секрету» успеха в преображении Красноярья после войны. И секрет этот — кадры, или, говоря на демократическом «новоязе», партийно-советская, хозяйственная и научная элита, взращенная в те годы в духе сибирского патриотизма, высокого профессионализма, новаторства. Автор не скупится — он называет десятки и сотни имён руководителей и рядовых героев строек, предприятий, колхозно-совхозных полей, учёных, деятелей культуры.

Автор сосредоточил особое внимание на бывших руководителях края, на чьи плечи ложилась самая тяжкая ноша ответственности за состояние дел в громадном крае. Начало списка «самых-самых главных» автор ведёт с Аверкия Борисовича Аристова, который возглавлял партийную организацию края с 1944-го по 1950 год. Это были трудные и славные годы послевоенной перестройки народного хозяйства.

Словно книга серии «ЖЗЛ» читается глава, посвящённая Владимиру Ивановичу Долгих — бывшему партийному лидеру края, потом, через годы — секретарю ЦК КПСС, а ныне руководителю Всероссийского совета ветеранов войны и труда. Когда началась Великая Отечественная война, девятиклассник Володя Долгих прибавляет себе год и добровольцем идёт на фронт в Красную Армию. В феврале сорок третьего получает тяжёлое ранение. Затем — годы учёбы в Иркутском горно-металлургическом институте. Талантливый инженер Долгих в 1958 году становится главным инженером, затем директором Норильского горно-металлургического комбината имени А. П. Завенягина. За освоение Талнахского месторождения ему присваивается звание Героя Социалистического Труда.

И, наконец, о третьей книге Леонида Сизова, получившей красивое название «Краснояры — в спорте яры». «Название книги, — пишет автор, — навеяно известным высказыванием нашего великого земляка Василия Ивановича Сурикова… И я хотел бы отнести суриковскую удаль, ярь души и характера к нашим молодцам-красноярцам, показывающим удаль и мастерство в спортивных состязаниях страны и планеты».

Автор книги называет имена, известные всему миру: Ивана Ярыгина, выдающегося советского атлета, тренера сборной страны по вольной борьбе, двукратного Олимпийского чемпиона, многократного чемпиона мира; Алексея Шумакова, чемпиона Олимпийских игр, чемпиона мира по греко-римской борьбе; Владимира Зырянова — легенду красноярского спорта в скалолазании, мотоспорте и горных лыжах.

* * *

…Прочитана последняя страница трилогии Леонида Сизова «Всё остаётся людям». И невольно всё острее, всё тревожнее встаёт вопрос: а действительно ли всё, что создавалось трудом сибиряков, трудом приехавших со всех концов необъятного Советского Союза комсомольско-молодёжных бригад, — ныне, в новой России, является достоянием людей? И что надо сделать всем нам, чтобы в будущем с радостной утвердительностью отвечать «да!» на этот судьбоносный вопрос?

Примечания

1

Продолжение. Начало см. в № 11,12 за 2004 год. Поскольку книга «Менеджер Дикого поля» публикуется в журнале по мере написания, её структурирование происходит в процессе работы. Для удобства чтения автор решил разбить текст не только на главы, но и на части. Главы, опубликованные в № 11, 12 за 2004 год и посвящённые в основном проблемам безопасности России, объединены мною в часть I под заголовком «Государство? Где вы видите государство?!». — Прим. авт.

2

Московские аналитики — со ссылкой на американские источники — называют более скромную сумму — 2,5 млн («Постскриптум». ТВЦ.11.12.2004).

3

Данные ЦИК Украины приведены по газете «Зеркало недели»,27.11.2004.

4

Текст приведен по львовской газете «Високий замок», 30.11.2004.

Content

№ 02 2005

Память Мозаика войны

Леонид Хомутов Всё, всё настоящее русское было Из повести «В лихолетье»

Дневники

Сергей Есин Выбранные места из дневника 2002 года (окончание)

Дневник современника

Александр Казинцев Менеджер Дикого поля (продолжение)

Часть II Киев сдали. На очереди Москва?

«Помаранчевая» зима

Операция «Отравление»

Русский спецназ, не стреляй в украинскую маму!

Экзит-пол вместо выборов

Очерк и публицистика

Сергей Глазьев, Зарина Аюмова Россия и ВТО: преимущества и потери

1. Оценка последствий

1.1. Последствия снижения импортного тарифа

1.2. Последствия принятия обязательных соглашений ВТО

1.3. Последствия принятия необязательных соглашений

1.4. Новые возможности

1.5. Баланс выгод и потерь

2. Как себя вести в ВТО

2.1. Государственное стимулирование в рамках ВТО

2.2. Активизация и наращивание конкурентных преимуществ

Заключение

Гайса Хусаинов Башкорт-хан

Александр Леонидов Гражданское общество, или Одиночество в толпе

Критика

Александр Сегень Печи Михаила Чванова

Татьяна Окулова-Микешина Герои — и битвы за них

«Честнейшее дело» жизни писателя

Как обеляют нигилистов

Духовные крупицы на уроках

Как очерняют праведников

Пути преображения

«Следуй за мной, ибо я следую за Христом»

Сергей Небольсин Крылатый конёк*

Среди русских художников

Марина Петрова Высокая нота Николая Ге

Книжный развал

Юрий Кириенко-Малюгин Последний или предпоследний перебежчик-демагог?

Игорь Гребцов Всё ли остаётся людям?

Примечания