Леонид Свердлов

Будни Олимпа

1. Олимпийское спокойствие

Карлик: Не боюсь я нового шута, ибо новых шуток нет на свете. Есть шутки о желудке, есть намёки на пороки. Есть дерзости насчёт женской мерзости. И всё.

Евгений Шварц. «Дон-Кихот»

1. Зевс и Фетида

По безоблачному небу, сверкая в лучах солнца как звезда, чаруя изяществом движений, бежала Фетида. За ней, пыхтя и тяжело ступая, гнался громовержец Зевс.

«Нимфа! Богиня! Ух ты, шустрая какая! Ну, погоди, догоню ж я тебя!» — бормотал он, на ходу подкручивая усы.

Впереди уже показались вершины Кавказа. Фетида ничуть не устала. Время от времени осторожно оглядываясь, она заметила, что грузный и уже немолодой Зевс начинал выдыхаться, и снизила темп. Расстояние между ними стало уменьшаться, но тут вдруг до Зевса донёсся чей-то бестактный смешок откуда-то снизу. Громовержец недовольно глянул на скалу, откуда на него, усмехаясь, нагло пялился прикованный титан.

Зевс прервал погоню и плавно опустился на уступ рядом с нахалом.

«Привет, Прометей! — сказал он, ухмыляясь. — Огня не дашь?»

Прометей не обиделся на злую шутку и только снова рассмеялся в ответ.

— Нет, Зевс. Огонь давать я зарёкся. Придётся тебе потерпеть.

Зевс усмехнулся.

— Шучу. Я некурящий. Это я тебя испытывал.

— Знаю. Я тоже шучу, — ответил Прометей и опять засмеялся.

Титан вёл себя вызывающе, но Зевс был в слишком хорошем настроении, чтобы из-за этого обижаться. Ни одно облачко по-прежнему не омрачало небосвод.

Он толкнул Прометея локтем и с таинственной улыбкой кивнул в сторону Фетиды, которая зависла в воздухе немного в отдалении и с великолепным изяществом разминала суставы.

— Солнышко! Звезда!

— Ага, — согласился Прометей, — небесное тело. Какая физическая форма! Какое здоровье! Самка хоть куда.

— Физиолог! — фыркнул Зевс.

— Я стараюсь во всём видеть главное, а главное — какие дети у неё будут, — Прометей ещё раз внимательно рассмотрел Фетиду, будто сравнивал её с каким-то эталоном. — Так вот, дети у неё будут выдающиеся. Её сын во всём превзойдёт своего отца. Во всём.

По доселе ясному небу чередой побежали густые облака. Зевс посмотрел на Прометея. Лицо титана в первый раз за весь разговор было совершенно серьёзно. Солнце скрылось за облаками.

— Какого ещё отца он превзойдёт? Меня, что ли? — сурово переспросил Зевс.

В ответ Прометей снова расхохотался.

Тучи сгустились, где-то вдалеке сверкнула молния.

— Знаешь, Прометей, что меня в тебе больше всего раздражает? Смех этот идиотский. Пока вести себя не научишься, ни на какое снисхождение не рассчитывай.

Впрочем, тот ни на какое снисхождение, видимо, и не рассчитывал. Он только ещё громче расхохотался. Ему нечего было терять: наказать его ещё больше было невозможно, а настроение Зевсу он своим смехом вконец угробил.

Не попрощавшись, громовержец оттолкнулся от скалы, одним рывком настиг Фетиду и решительно взял её за плечо.

— Ах! — воскликнула она. — Это вы, Зевс Кронович! Как вы меня напугали! А я всё думала, что это за мужчина за мной гонится.

Зевс окинул её быстрым взглядом и отвёл глаза.

— Дело у меня к тебе, Фетида, — сухо сказал он.

— Я вас слушаю, Зевс Кронович, — страстно, с придыханием произнесла Фетида, теребя пояс своего спортивного хитона. — Как же здесь жарко! Я, кажется, вся пылаю!

Солнце выглянуло из-за тучи. В душе Зевса насмерть сражались две его божественные ипостаси: мужчина и политик. Политик победил, и солнце вновь скрылось.

Конечно, от Прометея можно ждать любой гадости, но врать он никогда не умел. Он сказал правду: сын превзойдёт отца. Зевс знал, к чему это ведёт, он ведь тоже когда-то превзошёл отца, и теперь Крон томится в Тартаре, а Зевс правит Олимпом.

Он в последний раз взглянул на Фетиду. Она смотрела на него страстно и преданно.

— Замуж тебе надо, Фетида. За Пелея.

Нимфа тихо пискнула от неожиданности.

— За смертного? Это вы так шутите? — осторожно спросила она.

— Парень он хороший, — продолжал Зевс, глядя куда-то в сторону. — Царь. Спортсмен тоже. Счастливо с ним жить будешь.

— Не хочу я ни за какого Пелея! Не заставите! — взвизгнула Фетида и вдруг расплакалась. — За что? В чём я провинилась?

Небо озарилось яркой вспышкой.

— Ты с кем споришь, Фетида! За кого скажу, за того и пойдёшь! Не добром, так силой!

Нимфа резко развернулась, закрыла лицо ладошкой и, громко всхлипывая, побрела обратно в Грецию. Зевс печально смотрел ей вслед.

Домой он вернулся уже под вечер. Тихонько прикрыл за собой дверь, зашарил в темноте рукой по стенке. Вдруг что-то полыхнуло во мраке прихожей. Комета с шипением пронеслась мимо головы громовержца, он едва успел увернуться от планеты второй звёздной величины, поймал на лету звезду, отшвырнул в сторону и затряс обожжённой ладонью. При этом другой рукой он, изловчившись, схватил за запястье свою жену Геру, которая уже собралась ещё чем-то в него запустить.

— Явился, кобель! Явился, козёл старый! — завопила Гера. — А ну, быстро всё рассказывай!

— Про что рассказывать? — печально спросил громовержец.

— Про что?! Про эту шлюху Фетиду, ох уж и доберусь я до неё!

— Фетида не шлюха, — в голосе Зевса послышалась неподдельная боль. — Она за Пелея замуж идёт.

Гера перестала вырываться и замерла от неожиданности.

— Как за Пелея? За смертного? Почему это?

Молния ударила прямо перед дворцом, и оглушительный гром потряс Олимп.

— Потому, что я так сказал! Потому, что такова воля Зевса!

Метеорологический гнев мужа не произвёл на Геру никакого впечатления.

— Так ты, братец, гнался за ней до самого Кавказа, только чтобы сообщить эту свою волю? Какой-то новый вид спорта в нашей олимпийской программе.

— Оставь меня, Гера, я устал, — сказал Зевс и, отодвинув жену, вышел из прихожей.

Весь вечер непрерывно шёл дождь. Тоненькие струйки лились уныло и безостановочно. Где-то вдали порой погрохатывало, но не грозно, а жалобно и печально.

В Дельфах, под сводами храма Аполлона три бога прятались от непогоды.

— Разошёлся сегодня старик, — проворчал Дионис, разливая очередную амфору.

— Переживает Кроныч. Это из-за Фетиды, — ответил Гермес. — Гонялся за ней всё утро, а потом велел выходить замуж за смертного, и теперь, вот, дождём горе заливает. Не понимаю, что там у него с Фетидой случилось, что она ему такого сделала?

— Спрашивать надо, скорей, чего она ему не сделала, — похабно усмехнулся Дионис.

— Хорош богохульствовать! Зевсу ещё никто не отказывал. Тут что-то другое. Хотелось бы узнать, что по этому поводу скажет дельфийский оракул.

— Ближайшую неделю над всей Элладой проливные дожди, — неохотно отозвался Аполлон.

— И это всё? — настаивал Гермес. — Бежал за ней как мальчишка, а потом переговорил о чём-то с Прометеем, и вот, Фетида прибегает домой вся в слезах, и по всей Элладе проливные дожди. Это нормально? Кроныч тысячу лет с Прометеем не разговаривал. После последней беседы он пришёл в такое бешенство, что наслал на мир Пандору с её дурацким ящиком. И чего же нам теперь ждать?

— Хочешь понять замыслы Зевса? — иронически усмехнулся Аполлон.

Дионис рассмеялся.

— Да уж, непредсказуемый дед.

«Старый маразматик!» — неожиданно для себя подумал Гермес и, вздрогнув от такой мысли, осторожно посмотрел на Аполлона.

— Ты не прав, — очень серьёзно сказал тот. — Старый он только для солидности. Он ещё всех нас переживёт.

Дионис снова расхохотался.

— Как это он нас переживёт? Мы ж бессмертные. Мы всегда жить будем.

— Будем. Только мы будем жить в детских сказках, а ему будут строить храмы и жертвы приносить.

— Ерунда! Он что, из всех богов один останется? Не может такого быть! Бог не может быть один. Не справится, да и тоскливо это.

— Ты за него не беспокойся, — ответил Аполлон.

— Представляю, что он в одиночку устроит, — задумчиво сказал Гермес. — Я-то уж его хорошо узнал: столько времени служу секретарём по особым поручениям. Тот ещё начальник, скажу я вам. Уж на что я сам без комплексов и ограничений, а от него меня вечно в дрожь кидает. Люди для него как грязь. Да что люди! Он и к богам не лучше относится.

Аполлон пожал плечами.

— А кто сказал, что бог должен кому-то радость приносить? При Кроне, говорят, жизнь лучше была, и где теперь тот Крон? Глупости, что боги должны людей счастливить — это Прометей по дури так считал и теперь на цепи сидит. У бога совершенно другая задача.

— Какая другая?

Аполлон на мгновение задумался и ответил:

— Не быть дураком. Станешь обо всех заботиться и всех миловать, а другие и обрадуются, что ты такой добренький — свергнут тебя, перевоюются все между собой, и не останется от твоего благоденственного рая камня на камне. А оставшиеся в живых будут тебя такими гекзаметрами материть, что и в Тартаре тебе покоя не будет. А поставишь себя так, что о тебе и подумать плохо никто не решится, то будет и спокойствие, и порядок, и чем хуже ты будешь с людьми поступать, тем лучше они жить будут — и тебе хорошо, и людям.

— И слава богу! — сказал Дионис, разливая очередную порцию. — За это и выпьем.

2. Леда и лебедь

На берегу реки Еврот стояла влюблённая пара. На днях они поженились и были счастливы.

Тиндарей нежно обнял жену. Она положила голову ему на плечо и что-то прошептала, но муж не расслышал её слов. Хлопанье крыльев заглушило голос красавицы Леды, и перед молодожёнами приземлился посланник богов Гермес. Крыльями хлопали его волшебные сандалии.

— Приветствую тебя, любимец богов Тиндарей!

Тиндарей растерянно поклонился.

— Здравствуйте, — пробормотал он, — право же, не знал, что я любимец богов.

Гермес рассмеялся и дружески похлопал его по плечу.

— Конечно, ты любимец богов, дорогой Тиндарейчик, кто ж ещё! После твоей свадьбы на Олимпе только и разговоров, что про неё да про несравненную Леду. Такое говорят, что я сам решил прилететь, чтобы тебя поздравить и взглянуть на ту, чья красота по слухам затмила всех олимпийских богинь.

Тиндарей покраснел от удовольствия и шепнул Леде: «Ну, покажись же богу, он хочет с тобой поздороваться».

Леда оторвалась от мужа и повернулась к Гермесу. Тот восторженно всплеснул руками.

— Я правильно не верил тому, что о ней говорят! Я думал, её красоту преувеличивают, но теперь вижу, что это невозможно. В древнегреческом языке не хватает слов, хотя слов в нём очень много. Про такое не надо слушать, такое нужно видеть.

Леда скромно опустила глаза и что-то невнятно возразила.

— Нет-нет! — настаивал Гермес. — Это чистая правда, и не один я так считаю. Ой, вы только посмотрите, кто к нам прилетел!

К ногам Леды опустился красивый крупный белый лебедь с умными зелёными глазами.

— Какая прелесть! — умилился Гермес. — Вы любите пернатых? Я их просто обожаю, мои сандалики не дадут соврать. И даже птицы без ума от Леды, смотри, Тиндарей, как они выглядят вместе!

Лебедь ласково закурлыкал и погладил крылом колено Леды.

— Да, красиво, — согласился Тиндарей.

Лебедь между тем скользнул длинной шеей вверх по ножке Леды и ущипнул её за ягодицу. Та сердито, но несильно хлопнула нахала по голове. Лебедь самодовольно хрюкнул.

— Кажется, они понравились друг другу, — сказал Гермес, беря Тиндарея за локоть. — Давай не будем им мешать. Пусть Леда пообщается с этой милой птичкой, а нам надо обсудить серьёзные дела.

С этими словами бог повёл молодожёна к столику, накрытому за ближайшим кустом. Тиндарей хотел было расположиться так, чтобы видеть Леду, но Гермес сам занял это место, и Тиндарей вынужден был устроиться напротив него, спиной к реке.

— Нектар и амброзию не предлагаю, — с гостеприимной улыбкой говорил Гермес, — но это вино, сделанное самим Дионисом, право же, не уступает по вкусу нектару. Это чтоб ты не сомневался, что на Олимпе тебя любят. А чтобы ты окончательно убедился в благосклонности богов, проси что захочешь. Впрочем, молчи-молчи, дружище Тиндарейчик. Богам и так известны все твои желания. Ты хочешь стать царём Спарты. Я угадал?

— Да! — с жаром ответил Тиндарей. — Я…

— Не надо ничего мне доказывать, — посланец богов улыбнулся очаровательной, одному ему свойственной улыбкой, полной доброжелательности и ласки. — Уж боги-то знают, что ты имеешь на это право, и что тут налицо ужасная несправедливость. А устранять несправедливости — любимое занятие богов, так что выпьем за это. Конечно, ты станешь царём Спарты очень скоро.

— Спасибо, — пробормотал Тиндарей, — но…

Гермес удивлённо поднял брови.

— …боги ведь не делают что-то просто так, я думаю. От меня, наверное, ждут какого-то подвига. Я не отказываюсь, конечно, но я боюсь не справиться. Я не герой, в общем-то.

Бог милостиво усмехнулся.

— Свой подвиг ты уже совершил, Тиндарей, дорогой ты мой! Какую жену отхватил, молодчина! И запомни, боги знают возможности каждого смертного и никогда не станут требовать от человека того, что он не в состоянии совершить. Я, по крайней мере, в тебе не сомневаюсь. Ты сможешь. Только… Тиндарей, тебя что, блохи кусают? Что ты всё дёргаешься? Я с тобой говорю, а ты отворачиваешься. Это не вежливо.

— Я… Что там за шум?

— Где? Не волнуйся, всё под контролем. Леда мило проводит время с белоснежной птичкой, пока мы с тобой ведём мужскую беседу.

— Но этот лебедь… Что он делает с моей женой?

— Ничего. Ничего такого, что ты сам с ней не делаешь.

Тиндарей попытался встать, Гермес нежно, но решительно вернул его на место.

— На всё воля Зевса, — сказал он. — Раз Зевс такое допускает, значит так нужно.

— Так этот лебедь…?

Бог многозначительно кивнул. Тиндарей растеряно опустил взгляд.

— Какая честь…

— Именно! — одобрил Гермес. — Ты нашёл очень верное слово. Это действительно большая честь, говорю без всякой иронии. Только не надо сидеть с такой кислой рожей, будто у тебя семейная драма. Это ведь не так. У тебя всё отлично: красавица жена, достойная богов, ты без пяти минут царь Спарты, и скоро у тебя будут дети — чудесные птенчики, полубоги всем на зависть. Этому надо радоваться.

— Я радуюсь, — пробормотал Тиндарей.

За спиной у него послышался вскрик Леды, сразу после которого раздалось радостное клокотание лебедя.

— Ну вот и всё, — сказал Гермес. — А ты боялся. «Не справлюсь», — говорил. А я в тебе с самого начала был уверен. Вот ты и царь Спарты. Молодец, заслужил. Кстати, всё это, — бог указал на накрытый стол, — вам с Ледой остаётся. Сейчас она к тебе присоединится, а мне, извини, недосуг — пора улетать.

Он взмахнул крыльями сандалий и вспорхнул, догоняя уже улетавшего лебедя.

Они отлетели до ближайшей скалы и уселись на её краю, спугнув стайку голубей.

— Ну как, Кроныч, хорошо отдохнул? — спросил Гермес.

Лебедь издал гортанный звук, исполненный глубочайшего удовлетворения.

— Хороша! — произнёс он. — А как там Тиндарей ко всему этому отнёсся?

— Ну, ты ж знаешь смертных. Был в диком восторге, говорил, что это большая честь, звал снова приходить.

Зевс засмеялся.

— Теперь главное, чтоб супруга твоя, Гера Кроновна, не узнала, — продолжил Гермес.

— Пустое! — махнул крылом Зевс. — Откуда ж она про это узнает?

Сказав это, он взлетел, и они вместе направились в сторону Олимпа.

На скале осталась только одна голубка, которая не улетела с остальными птицами.

«Действительно, откуда я про это узнаю?» — подумала она, смахнула крылом набежавшую слезу и вслух сказала: «Потаскуха ты, Леда, и дочери твои будут потаскухи. Никому они счастья не принесут, только горе будет всем, кто с ними свяжется: несчастья, война и смерть».

3. Охота Пелея

Олень появился перед охотниками неожиданно, будто сгустился из воздуха. Никто не видел, откуда он пришёл и как оказался на опушке прямо перед Пелеем. Пелей первый его заметил и бросился за ним, а потом долго преследовал, когда остальные охотники уже отстали. Олень стремительно убегал, скрываясь в чаще, а потом вдруг снова появлялся перед Пелеем, будто дразня его. Охотник и не заметил, как забрался в глушь, где он раньше никогда не бывал и понятия не имел, где это. Оленя он потерял, и побрёл наугад через кусты. И тут на опушке он вдруг увидел свою жертву всего в нескольких шагах от себя. На этот раз олень не убегал, а стоял спокойно. Ничто в нём не говорило об усталости, просто ему надоело бегать, и он остановился, насмешливо поглядывая на своего преследователя.

Пелей бесшумно достал стрелу, вложил её в лук, натянул тетиву, мысленно моля богов, чтобы олень не хватился и не бросился бежать в самый последний момент. Но олень и не думал никуда бежать, он смотрел на смертоносный лук Пелея так, будто происходящее его никак не касалось или как если бы оно его только забавляло. Свистнула тетива, стрела понеслась к оленю, тот на лету поймал её и ехидно подмигнул охотнику.

В первый момент Пелей не мог понять, что в происшедшем его больше всего потрясло: мгновенная реакция четвероногого шутника, то, что олень поймал стрелу, не имея рук, или это ехидное подмигивание. В следующий момент Пелей понял, что перед ним больше не олень, а посланец богов Гермес. Пелей не стал щипать себя, тереть глаза или как-то ещё пытаться проснуться и отогнать от себя наваждение: олень ведь превратился в бога, а не в какой-нибудь пень — дело обычное, боги часто так шутят.

— Привет, Пелей! — развязно сказал бог. — Надеюсь, ты не обиделся на мой невинный розыгрыш. Понимаю, конечно, досадно гнаться за оленем и вдруг вместо него наткнуться на такое вот лесное чудо вроде меня. Но на богов нельзя обижаться. Они ведь, если и отбирают чего-то, то дают что-нибудь взамен, а оно порой бывает ещё лучше, — тут он схватил Пелея за руку и потащил его за собой. — Идём-идём, — говорил он. — Я сейчас такую дичь тебе покажу, что ты враз забудешь того дурацкого оленя, а уж как все охотники обзавидуются!

Он тащил Пелея вглубь леса туда, откуда доносилось журчание ручья. Чем ближе и отчётливее становился этот звук, тем медленнее и тише шёл Гермес. Опытный охотник Пелей, замечая это, тоже ступал всё осторожнее. Наконец они вышли на берег ручья и, притаившись за кустом, увидели, как из прибрежного грота вышла к воде девушка такой красоты, какой видавший виды Пелей ещё никогда не встречал. В первый раз за этот день он не поверил глазам и почувствовал, что видит настоящее чудо — что там ухмыляющийся олень, ловящий стрелы на лету! А она подошла к ручью, скинула сандалии, пальцами ноги пощупала воду, распустила волосы и, отойдя на шаг назад, скинула с себя одежду. У Пелея потемнело в глазах и защемило сердце.

— Ну как тебе эта зверушка? — шёпотом спросил Гермес, всё это время внимательно наблюдавший за своим спутником.

— Кто это? — прошептал Пелей.

— Богиня, как видишь, дочка морского старичка Нерея, вроде русалки, только без хвоста и с ногами, что её, впрочем, нисколько не портит. Плавает как рыба, а бегает так, что не догонишь. Фетидой эту нимфу зовут.

Пелей судорожно вздохнул. Гермес кивком головы согласился с его мыслями и продолжил:

— Конечно. И не один ты так вздыхаешь. Посейдон на неё глаз положил, и даже сам Зевс, но судьба распорядилась иначе, и даже боги не могут ничего изменить.

Пелей как зачарованный следил за волнами, расходившимися от плывущей Фетиды. Всё время, пока она купалась, он не пошевелился и, кажется, даже не моргнул. Когда же нимфа вернулась к берегу и, изящно склонив голову набок, стала сушить свои волосы, он вдруг вспомнил, что подглядывать за купающимся богинями не только некультурно, но и может быть очень опасно, и хотел было шепнуть Гермесу: «А ничего, что…», но Гермес уже понял его мысли и ответил:

— Да, скверное занятие. Недостойное героя. Но ты говоришь, она тебе понравилась? Так что ж ты смотришь? Действуй!

— Как это, «действуй»?

Гермес раздражённо поморщился.

— Только вот этого вот строить из себя не надо! Ты прекрасно знаешь, как действовать. Не в первый раз, чай.

Лицо Пелея вспыхнуло. На мгновение он даже забыл о Фетиде.

— Неужели и боги верят этой стерве Астидамии?! Да я её и пальцем не тронул! Она сама ко мне приставала.

Гермес с усмешкой пожал плечами.

— И что ты сразу оправдываешься, будто я тебя в чём-то обвиняю? Эка невидаль, царицу изнасиловал! Вот если б ты козу изнасиловал, то, пожалуй, стоило бы устыдиться, а царица — дело молодое, с каждым случалось. Однако, если тебе непременно нужны указания, то вот: Фетида женщина горячая, что и говорить, огонь-баба. Так что действовать с ней надо пожёстче. Мямлей она не любит, так что никаких цветочков и вздохов — бери сразу дело в свои руки и держи крепко. Помни: бегает она быстро, так что упустишь — не догонишь. Не смотри, что она сейчас такая лапочка: она разной бывает, но ты её всё равно не отпускай, какой бы она не стала. Отпустишь — всю жизнь потом жалеть будешь, удержишь — тоже не раз пожалеешь, но, поверь, она того стоит.

Он слегка подтолкнул Пелея, давая понять, что больше инструкций не будет.

Опытный охотник бесшумно подкрался к ничего не подозревавшей нимфе и вдруг, бросившись к ней, крепко обхватил её талию. Фетида вскрикнула и обернулась, посмотрев на него не столько с испугом, сколько с изумлением.

— Ты кто?

— Пелей.

Услышав ненавистное имя, Фетида вспыхнула, полыхнула самым настоящим пламенем, опалив лицо и одежду Пелея. Но тот знал уже, что любит огонь-бабу, и эта вспышка его не обескуражила, а только раззадорила. Ещё крепче сжал он в объятьях горящую головню, и огонь потух.

Теперь он сжимал уже не сгусток пламени, а разъярённую львицу. Но Пелей любил темпераментных женщин, именно о такой львице он мечтал, и ни грозное рычание, ни могучие прыжки не заставили его разжать объятья.

Фетида обратилась змеёй, но человека, знающего женщин, и таким превращением трудно удивить. Каждая женщина бывает порой змеёй, и тот, кто узнал об этом ещё до свадьбы, избавлен от многих разочарований в будущем, а кто полюбил львицу, должен полюбить и змею. Нежно, но твёрдо сжимал Пелей шипящую и брызжущую ядом Фетиду. Он любил её и такой.

Наконец, поняв, что силой силу не пересилить, Фетида размякла, разлилась, растеклась потоком слёз, но и такой она была мила Пелею, и даже теперь он удержал её, бестелесную, жидкую, текучую.

— Ладно, сдаюсь, — сказала выбившаяся из сил Фетида.

— Засчитано! — торжественно объявил Гермес, выскакивая из кустов. — Ну уж после такого Пелей просто обязан на тебе жениться, как честный человек.

— Так это ты всё подстроил? — устало вздохнула Фетида.

Гермес покрутил поднятой кистью руки, как бы говоря: «Ну, если и подстроил, то так, самую малость».

— Ну и сволочь же ты всё-таки! — произнесла она печально и беззлобно — не как обвинение, а как общеизвестный факт.

— На таких, как я, весь Олимп держится, — то ли возразил, то ли согласился Гермес и, ласково улыбнувшись, добавил: «Не грусти, Нереевна, сейчас свадебку сыграем, и заживёте вы счастливо, в любви и в совете. Ты ж сама хотела достойного мужа, так вот и сама убедилась: жених во всех отношениях первостатейный, а дети ещё лучше будут. Сын во всём отца превзойдёт, как ты и хотела».

Фетида бросила на него злобный взгляд.

— Я ещё расквитаюсь, только не с тобой, Гермес, а с твоим хозяином.

— Этих слов я не слышал, — галантно ответил посланец богов.

4. Яблоко раздора

Не часто богиня выходит за смертного. На свадьбу Пелея были приглашены все боги Олимпа и все земные властители. И мир не видел ещё такой свадьбы! Сам громовержец Зевс сошёл со своего трона и обошёл гостей, приветствуя их, даже обменялся с некоторыми парой слов. Рядом с женихом он задержался, положил ему руку на плечо и ласково, по-отечески сказал: «Молодец, Пелей. В чём-то я тебе даже завидую… А в чём-то нет».

В первый раз в жизни в присутствии всех олимпийских богинь самое большое внимание привлекала к себе Фетида. Но радости у неё на лице не было. Она принимала поздравления спокойно и сдержано. Лишь когда к ней подошла Гера и, нежно взяв её за руки, тихо сказала: «Фетида, дорогая, я ведь всё знаю: ты отказала Зевсу, и он в наказание выдал тебя за смертного. Но ты не должна ни о чём жалеть: ты поступила мужественно, достойно богини, и я этого никогда не забуду. Будь счастлива несмотря ни на что», Фетида всхлипнула и сказала: «Мой сын всё равно будет бессмертным, и он отомстит за меня».

Гости веселились вовсю. Вино и нектар текли рекой, слуги выносили одни яства за другими, а чтобы гости не устали есть и пить, между сменами блюд сам Аполлон исполнял свои лучшие музыкальные композиции, а музы пели и танцевали под его кифару. Дионис тоже пытался петь, у него получалось хуже, но ему тоже аплодировали, и веселье, затихавшее было при выступлениях муз и Аполлона, вновь разгоралось от блатных песен и похабных анекдотов в исполнении сильно подвыпившего Диониса.

Гости всё прибывали и прибывали. Привратники едва успевали проверять приглашения. Гермес сновал от гостей на кухню, из кухни ко входу, от входа снова к гостям, давая на бегу указания.

К турникету на входе подошла небрежно одетая богиня с неприятным злобным лицом.

— Ваше приглашение?

— У меня нет приглашения, — ответила богиня таким же неприятным скрипучим голосом.

— Ваше имя, простите?

— Эрида моё имя. Надо бы знать, милок.

Это была та, чьё появление на свадьбе наименее уместно. Зловредная богиня раздора, нудная, сварливая и скандальная стерва.

— Вашего имени нет в списках приглашённых.

— А мне есть дело до твоего списка? Я пришла, и изволь меня пропустить.

— Я не могу пропускать тех, кто не в списке, меня начальство накажет, — жалобно сказал привратник, незаметно дёргая у себя за спиной верёвочку звонка.

— Ну и кто твоё начальство?

Из-за турникета выскочил радостный, излучающий гостеприимство Гермес.

— Эридочка! Ласточка! Душечка! Как же мы тебя заждались! Где ж ты пропадаешь? Почему не проходишь? Что ты здесь делаешь?

— С привратником вашим препираюсь, как видишь.

Гермес зарделся от гнева.

— Несчастный! — закричал он на привратника. — Как ты смеешь препираться с богиней, которой не достоин даже поднести воды!

Он сделал широкий театральный жест, превратив привратника в рукомойник, и, снова расплывшись в улыбке, обратился к Эриде:

— Очень большое мероприятие, приходится набирать персонал на стороне. Берут необученных, неотёсанных, просто кого попало берут. Я разберусь, кто нанял этого наглеца, и примерно накажу. Обещаю.

— Но, прежде чем разбираться, ты меня, надеюсь, пропустишь? — мрачно спросила Эрида.

— Обязательно! Непременно! Безусловно! Покажи мне твоё приглашение, драгоценная.

— У меня нет приглашения.

— Как же ты могла его забыть! Но это не важно. Не надо никого за ним посылать, мы не будем проявлять не свойственный нам бюрократизм. Достаточно, чтобы ты была в списке приглашённых.

На лице Гермеса одновременно отразились ужас, смущение и возмущение.

— Не может быть! — воскликнул он. — Какой негодяй составлял эти списки! Я руки ему оторву! Нет, оторвать руки недостаточно. Нет такой ужасной казни, которой не заслужил бы этот бездельник! Мир не знал ещё такой вопиющей халатности! Тебя нет в списке!

— Извини, что прерываю твою искромётную клоунаду. Надеюсь, теперь, когда ты прояснил это недоразумение, я могу наконец пройти. Я проголодалась уже.

Выражение лица Гермеса стало таким несчастным, что сейчас его пожалел бы даже самый отъявленный воинствующий безбожник.

— Но это невозможно, Эридочка, — ты знаешь, что за люди там собрались? Одних царей под сотню. Меры безопасности беспрецедентные. Из не приглашённых мышь не проскочит. Это я к тому, что не надо превращаться в мышь и проскакивать: на дежурстве свора специально обученных котов, и это только одна из мер безопасности, а их тысячи, я даже сам и половины не знаю. Я обещаю, что больше такое не повторится, но сегодня я никак не могу тебя пропустить. Если хочешь, я велю тебе вынести по порции всех блюд, что подают сегодня гостям.

— Откупаетесь? Милостыню предлагаете? Не надо уж. Сами ешьте. Повеселитесь без меня. Веселья вам сегодня хватит!

Эрида сплюнула себе под ноги, решительно развернулась и пошла прочь. Лицо Гермеса сразу стало серьёзным и озабоченным. Он тоже развернулся и пошёл в другую сторону. У турникета он резко остановился, взглянул назад, превратил рукомойник в привратника и быстро пошёл дальше.

Зевс сидел на троне с умиротворённым видом, на небе не было ни облачка, ничто не могло сейчас испортить настроение громовержца.

У ног его приземлился орёл. Он потоптался и негромко прокашлялся, привлекая к себе внимание. Зевс вопросительно на него посмотрел. Орёл расправил крылья и, стараясь подражать голосу Фетиды, прокаркал: «Мой сын всё равно будет бессмертным, и он отомстит за меня». Зевс кивнул и отвернулся. Перед ним стоял слегка побледневший Гермес.

— Кроныч, у нас неприятности.

— Эрида?

— И откуда узнала, не понимаю. Кто рассказал? Кажется, она поняла, что мы её нарочно не пригласили.

— Пустое, — махнул рукой Зевс. — Что за свадьба без драки!

Зевс понимал, что если за скандал взялась сама Эрида, то дело не сведётся к обычной драке между гостями, но никто в мире не умел, как он, хранить олимпийское спокойствие и скрывать свои истинные чувства. Ещё никто не видел Зевса испуганным или растерянным, хотя, естественно, ему как и всем свойственны и страх, и сомнения. И сейчас его лик остался невозмутимым, а на небе не появилось ни тучки. Нельзя предугадать, что учинит Эрида, нельзя подготовиться, остаётся только ждать.

Беда пришла вместе с десертом. Перед богами на стол поставили большую корзину фруктов, на вершине которых лежало красивое, спелое, отливающее золотом, аппетитное яблоко. К его черенку была привязана яркая ленточка, на которой золотыми буквами было написано: «Самой красивой».

Три божественные ручки одновременно потянулись к яблоку, три божественных голоска одновременно сказали: «Это мне!», и три божественных личика обернулись к Зевсу со словами: «Ну, скажи же им, что я самая красивая!»

Зевс на мгновение оторопел. Любой ответ сулил вечную ненависть двух богинь, а этого не мог себе позволить даже властелин богов. Уже в следующее мгновение он дипломатично ответил: «Я предлагаю передать это яблоко невесте, ведь она…», но было поздно: катастрофа произошла, Зевса уже не слушали.

— И когда это ты успела стать красавицей? — ехидно спросила Афродита. — Ты в зеркало-то на себя давно в последний раз смотрела?

— Да уж красивей тебя буду, — ответила, покраснев, Афина.

— То-то ты шлем никогда не снимаешь. Чтоб лицо твоё лучше видно было?

— Кто б говорил! Таких красавиц, как ты, в Афинах в любом публичном доме полно!

— А тебя с твоей рожей и в публичный дом не пустят! На тебя за всю жизнь ни один мужчина не позарился!

— Зато на тебя зарятся все кому не лень!

Гера развела спорящих богинь руками и примирительно сказала:

— Девочки, что вы спорите? Зевс уже показал, кого он считает самой красивой, когда женился на мне.

— А из кого ему было тогда выбирать? На безрыбье и не на такой кикиморе женишься! Детей-то он не с тобой делает!

— Как разговариваешь со свекровью, дрянь!

Затрещина. И сразу раздался визг Геры, которой Афродита вцепилась в волосы. Афина, звеня доспехами, напрыгнула на обеих, все три повалились на землю.

Бессмертные отвели взгляды, смертные гости ошалело смотрели, как на их глазах рушился авторитет богов. «Амброзии перебрали», — несмело предположил какой-то царь.

И тут грянул гром среди ясного неба. Зевс встал с трона, спустился со своего возвышения и подошёл к сцепившимся богиням. Удар грома привёл их в чувство, они отпустили друг дружку и встали на ноги.

«О красоте смертных судят боги, о красоте богинь пусть судят смертные, — сказал громовержец. — Найдём беспристрастного юношу — он и рассудит, кто из вас самая красивая. Но это потом. А сейчас приведите себя в порядок: в таком виде нельзя людям на глаза показываться».

Богини действительно выглядели неважно: у Афродиты фингал на пол-лица, у Геры волосы дыбом, лицо расцарапано, одежда разорвана так, что приходится прикрываться, а у Афины из носа текла благоуханная божественная кровь вперемешку с не менее благоуханными божественными соплями.

Богини поспешно удалились, а Зевс поднялся к трону и обратился к гостям с такими словами: «Почтеннейшая публика! Только что наши самодеятельные актрисы разыграли перед вами фольклорную сатирическую сценку под названием «Три завистливые дуры на чужой свадьбе». Поздравим их с дебютом и пожелаем им в следующий раз выбрать для постановки пьесу, где будет больше психологизма и меньше буффонады».

Он сел на трон, и праздник продолжился. Но веселье было уже не таким беззаботным и непринуждённым. Все стали как-то тише и осмотрительнее. До Зевса стали долетать мысли гостей вроде: «Так вот на что наши жертвы тратятся», «Вкалываешь весь день, не разгибаясь, с утра до вечера с трона не встаёшь, а они тут сценки разыгрывают», «Всё разворовали олимпийцы проклятые».

Зевса эти слова не очень беспокоили. «Богов почему-то не волнует, что смертные делают с тем, что им бог послал, — думал он, — а вот для смертных очень важно, куда деваются их жертвы, им всё время кажется, что боги что-то лишнее себе присваивают, будто весь мир и так не принадлежит богам. Впрочем, не стоит, пожалуй, в будущем приглашать смертных на божественные мероприятия, а то от таких сцен им начинает казаться, что мы ничем от них не отличаемся. Чем меньше они о нас знают, тем, пожалуй, лучше».

Пелей в это время думал: «Вот и положено начало новой семейной жизни».

А Фетида думала только о будущей мести.

5. Сын Фетиды

Солнце ярким равномерным светом рисовало горы вдалеке, зелёную лужайку пред дворцом, клумбы с яркими цветами, детей, копошащихся среди разноцветных игрушек. Пелей возлежал за накрытым столом в тени ветвистого платана и с умилением смотрел, как его жена возилась с маленьким сыном. Покормив ребёнка, она легла рядом с мужем, положив ему голову на грудь. «Пелей, — нежно сказала она, — какое счастье быть с тобой вместе». Пелей нежно погладил её бархатистую тёплую щёку. Вдруг Фетида вскочила, крепко сжала его плечо и закричала:

— Пелей!

— Фетида!

— Я Гермес, а не Фетида, идиот!

Пелей раскрыл глаза и увидел трясущего его за плечо посланца богов. Он ещё не понимал, где сон, а где явь. Гермес выглядел взволнованно, взгляд его был одновременно рассерженным и обеспокоенным.

— Где Фетида? — прошептал Пелей, щупая постель рядом с собой.

— Где Фетида?! Ты это меня спрашиваешь? А мне показалось, что она твоя жена, а не моя! Ты ещё спроси, где дети!

Пелей осоловело огляделся.

— Где?

Гермес швырнул ему в лицо скомканную одежду.

— Не знаю! Быстро поднимайся — пойдём искать!

Они выбежали из дворца. Свежесть ночи быстро вернула Пелея из сказочного сна в мифологическую реальность. Гермес судорожно огляделся. Пелею показалось, что он нюхает воздух, как охотничья собака. Бог быстро принял решение. Видимо, он всё-таки догадывался, куда могла пойти Фетида с детьми. Схватив Пелея за руку, он побежал вперёд, в ночную тьму. Это скоро показалось ему слишком медленно, и он, обхватив Пелея, как мешок, взлетел над деревьями и помчался над Эгейским морем к острову Лемнос.

«Дрыхнет он! — ругался по дороге Гермес. — Мечтам предаётся, пасторальные сны смотрит! Мечтаешь о пасторальной идиллии, так и женился бы на какой-нибудь пастушке кривоногой — она тебя за то, что из грязи вытащил, боготворила бы полгода, а то и больше. А твоя жена не пастушка, а богиня. Ты разницу-то понимаешь?»

Они приземлились у входа в пещеру, откуда вырывался яркий свет и слышался детский плач. Это была кузня Гефеста. Пелей впереди Гермеса помчался в пещеру и там у самой печи увидел Фетиду. Вокруг были разбросаны детские пелёнки. Увидев мужа, она быстро схватила за ногу последнего ребёнка и сунула его в огонь. «Не смей!» — заорал Пелей и, метнувшись к печи, выхватил сына из пламени. Тот был жив. Нестерпимый жар, в котором он только что побывал, не причинил ему никакого видимого вреда. Младенец орал как ни в чём не бывало. Отец прижал его к груди и поспешно отступил, боясь, что мать захочет его отнять, но Фетида не стала их преследовать.

— Что ж ты творишь, изуверша! — в слезах закричал Пелей.

Фетида раскинула руки, наклонилась назад и закричала, обращаясь не только к Пелею, но и к Гермесу, и к Гефесту, поспешно выбежавшему на шум и на ходу завязывавшему пояс:

— Вы видели! Он бессмертен! Мой Ахилл бессмертен! Он неуязвим. Он бог! Он величайший из всех богов!

— Ненормальная! — воскликнул Пелей. — Убирайся, идиотка! Не жена ты мне больше!

Фетида окинула его взглядом, полным такого презрения, что унизил бы и таракана.

— Ты приказываешь богине? Да я и сама бы с тобой не осталась. Пропади ты пропадом, червяк недостойный!

Сказав это, она вышла из пещеры, обернулась дельфином, нырнула в море и уплыла в неизвестном направлении.

Пелей застыл с плачущим ребёнком на руках.

— Иди уж, — сухо сказал ему Гермес. — И так от шума уши закладывает. Домой дорогу сам найдёшь — я тебе не такси, — и, обращаясь теперь уже к Гефесту, заорал: — Что ты здесь за бардак развёл! Тут тебе проходной двор или режимное предприятие?! Оружие, драгметаллы, открытый огонь везде, а шастают кто ни попадя!

— Так ведь Фетида мне как мать… — начал было оправдываться Гефест, но Гермес только отмахнулся от него и вышел из кузни.

Он глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и прислонился к скале, пытаясь успокоиться. В голове у него зазвенело. Его внутреннему взору представился Зевс, сидящий на троне, отчасти скрытый за тёмными облаками. Гермес беспомощно развёл руками и сказал:

— Не вели казнить, Кроныч! Сын Фетиды… да ты и сам уже всё знаешь.

Зевс невозмутимо смерил его взглядом и своим обычным спокойным и величественным тоном ответил:

— Пустое.

Никому: ни смертным, ни богам не дано ни понять, ни предугадать мысли и замыслы Зевса, но Гермес так давно с ним работал, что ему сейчас показалось, будто он заранее предвидел, что громовержец скажет именно это слово. Тем не менее Гермес, быстро отдышавшись, всё же попытался уточнить:

— Она сунула его в печь Гефеста, но он остался жив и теперь стал ещё и неуязвим. Он бессмертен, Кроныч!

Зевс безразлично пожал плечами:

— Мало ли на Олимпе бессмертных? Что с того? Ребёнок нам не помеха. А когда вырастет — видно будет.

И, посмотрев ещё раз на Гермеса, он ласково улыбнулся и добавил:

— Ты устал, сынок. Отдохни и успокойся. Завтра даю тебе выходной.

Образ Зевса пропал из внутреннего взора Гермеса так же быстро, как и появился.

«А Фетида-то как изменилась, — подумал Гермес. — Была такая милая, беззаботная, весёлая. И вот теперь, как стала из дочери Нерея матерью Ахилла, не узнать её».

Считается, что боги не меняются со временем. Это не так. Просто короткой человеческой жизни обычно не хватает, чтобы заметить их изменения. Боги, как и все, взрослеют, мужают и стареют. Даже у вечного ребёнка Эрота, это замечали все, кому довелось посмотреть ему в глаза, взгляд глубокого старца. Новорожденный Гермес шутя и без всяких сомнений спёр у Зевса скипетр, а сейчас тот же Гермес не смел взглянуть на этот скипетр без содрогания.

Лишь Зевс всегда неизменен. Точнее, его изменения не доступны взорам ни смертных людей, ни бессмертных богов.

6. Тезей и Пирифой

Перед собранием богов предстал задёрнутый тканью предмет. Боги рассаживались перед ним, а вокруг суетились Гефест и Аполлон. Зрители тихо переговаривались, гадая, что им сейчас покажут. Ждали Зевса.

Наконец, громовержец и его жена Гера с небольшим опозданием, как и полагается у больших начальников, явились среди богов и заняли почётные места. Зевс уселся поудобнее, лёгким кивком ответил на приветствия и дал знак начинать представление.

Гефест и Аполлон торжественно сдёрнули ткань и зрителям предстала большая, натёртая до блеска бронзовая пластина.

— Зеркало, — предположила Афродита.

— Щит, — сказал Арес.

— Скучный щит, — заметила Афина. — Никаких украшений.

Из щита вдруг зазвучала торжественная музыка и на сверкающей поверхности отразились лица его создателей — Аполлона и Гефеста. Утробным голосом щит произнёс: «Мы делаем ясновидение доступным».

— Рекламный щит, — сказал Гермес. — Точнее, саморекламный.

На авансцену вышел Аполлон, поклонился и сказал вступительную речь:

«Боги мои! Сегодня мы представляем вашему вниманию наше последнее изобретение. Собственно, изобретение моё, но реализовал его в бронзе Гермес. Оно позволяет нам заглянуть в прошлое и в будущее, увидеть любого смертного, узнать, чем он занимается и что у него на уме. Конечно, боги это могут и так, но присутствующие знают, сколько возни иной раз требуется, чтобы найти нужного смертного — это и само по себе не всегда просто, а некоторые так умеют от нас прятаться, что голову сломаешь, пока их отыщешь. Кроме того мысленные поиски и наблюдение требуют порой таких усилий, что после часа наблюдений гарантированы сутки жуткой головной боли. Ясновизор сделает за нас самую утомительную работу, а нам нужно будет только смотреть на экран, не прилагая никаких усилий. Просто скажите, за каким смертным вы хотите наблюдать, и вы его увидите».

Боги зашушукались.

— Ну, раз так, — раздался голос Посейдона, — то давайте посмотрим, чем там занимается, скажем, Тезей.

— Пожалуй, — одобрил Зевс. — Тезей персонаж положительный.

Остальные боги согласно закивали. Когда-то весь Олимп напряжённо следил за битвой Тезея с Минотавром, но потом многие упустили героя из виду.

Ясновизор засветился, и на его экране появился афинский дворец царя Тезея. На днях к нему в гости приехал его старый друг Пирифой. Перед друзьями был накрыт стол, уставленный всякими яствами, большинство которых были нетронуты. Множество пустых амфор, разбросанных вокруг говорили о том, что герои всё же проводили время не только за разговорами. Говорили они с трудом, но много. Сейчас Тезей заплетающимся языком как раз произносил длинную речь:

— …так вот, я это к тому говорю, что нам, героям, непременно надо продолжать свой род, в смысле, кому другому можно и без этого жить, а ты, Пирифой, просто обязан иметь жену, и не какую попало. Чтоб не портить породу, ты должен жениться не менее как на дочке Зевса, самой красивой девушке в Элладе. Я говорю об Елене Прекрасной.

— Разве она дочка Зевса? — возразил Пирифой. — Тиндарей же её отец.

Тезей насмешливо хмыкнул.

— Тиндарей? Скажешь тоже! Ты видел того Тиндарея? Может у такого быть дочь красавица? Или ты не слышал историю о лебеде, который навещал мать Елены Леду?

— А Тиндарей согласится выдать её за меня? Он, насколько я знаю, никаких женихов к ней не подпускает.

— Ты что, спрашивать его будешь? Или ты не герой? Или у тебя друзей нет, чтоб помочь тебе устроить личную жизнь? Мы с тобой сейчас же отправляемся в Спарту за твоим семейным счастьем, и если у нас на пути встанет целая армия, то оно будет только веселее.

Тезей так резво вскочил из-за стола, что отлетел до стены зала, схватился за неё, восстановил равновесие, нелепым прыжком подскочил обратно к столу, схватил с него две амфоры с вином и рывком бросился к двери. Пирифой тоже сунул подмышки по амфоре и, шатаясь, пошёл вслед за другом.

Вскоре оба объявились в Спарте. Быстро наведя справки, они направились к храму, где, по слухам, сейчас была Елена Прекрасная. В храм никого не пускали, но два героя быстро устранили помехи на своём пути. Стражники, которым повезло остаться в живых, разбежались, и герои ворвались в храм. У статуи богини они увидели девочку лет двенадцати. Нисколько не испугавшись, она с любопытством смотрела на героев и их окровавленные мечи.

— А что, дяденьки, — весело спросила девочка, — это вы меня похищать пришли?

Герои замерли. Девочка была очень красива и не по возрасту развита, но вовсе не её красота привела их в трепет.

— Ты кто, девочка? — хриплым голосом спросил Тезей.

Та кокетливо улыбнулась, сложила опущенные руки и, раскачивая бёдрами из стороны в сторону, нараспев ответила:

— Мама называет меня Леночкой, а для всех я Елена Прекрасная.

— А сколько тебе лет? — с нескрываемым ужасом спросил Пирифой.

Леночка обиженно оттопырила губки.

— Что это вы, дяденьки, за вопросы задаёте? Пришли похищать, так похищайте, а то сейчас на помощь звать стану.

Пирифой проглотил комок, подступивший к горлу.

— Тезей! — прошептал он. — Это уже совсем другая статья получается!

— Не дрейфь! — так же шёпотом ответил Тезей, которого самого забил озноб. — Это дело поправимое. Была б она старушкой, то беда, а что она девочка ещё — это пройдёт через пару лет. Не отступать же!

— Так вы чего? — строго спросила Елена.

Пирифой тяжело вздохнул и закинул её себе на плечо. Леночка весело взвизгнула и захлопала в ладошки. «Моему папе было пророчество, — затараторила она, — что меня похитят и от этого война случится. Так что я вас давно уже жду. Папа не хотел, а по-моему же здорово. Я уже взрослая, я знаю, зачем девушек похищают. Мне подружки на картинках показывали. Я, правда, не всё поняла, но подружки говорили, что это не больно, а, наоборот, приятно и весело. Так хочется попробовать! Мы это сразу делать станем, как приедем?»

«Давай заткнём ей рот», — тоскливо предложил Пирифой.

Доставив Леночку Прекрасную в Афины, герои снова вернулись за стол. На этот раз говорили они мало, но много пили. Пирифой был мрачен, Тезей тоже не весел.

— Знаешь, Тезей, — сказал наконец Пирифой, — ты, конечно, всё правильно говорил насчет героев и их жён, но есть один аспект.

— Аспект? — переспросил Тезей, с трудом поднимая голову.

— Вот именно. Идея была твоя, похищали Елену вместе, а ты ведь тоже неженатый. Как же я на ней женюсь, а ты нет? Не по-товарищески это. Такой вот аспект.

Тезей хотел было возразить, но, почувствовав в словах Пирифоя неопровержимую логику, вынужден был с ним согласиться:

— Пирифой, я чувствую в твоих словах непоржи… необожри… непророжимую логику и вынужден с тобой согласиться. Но оба мы на ней жениться тоже не можем. Пусть нашу судьбу решит жребий.

Герои бросили жребий, победил Тезей. Они продолжили пить. Пирифой немного приободрился, Тезей оставался мрачен.

— Значит так, — сказал он наконец, — возвращаясь к нашей изпервоначальной теме, жениться тебе, Пирифой, всё равно надо. И обратно не менее как на дочке Зевса. Одна дочка, стало быть, сама собой отпала. Каких мы ещё знаем?

Пирифой подумал немного.

— Персефона, — вдруг выпалил он.

— Персефона? — лениво переспросил Тезей. — Это что, жена Аидонея, молосского царя? Разве она дочка Зевса?

— Да нет же! Другая Персефона: дочь Зевса и Деметры, жена Аида.

— Жена Аида?!

От одного имени грозного властелина царства мёртвых Тезей даже протрезвел. Он отхлебнул огромный глоток, встряхнул головой, глаза его вспыхнули.

— Да! — воскликнул он. — Я в деле!

Полная тишина царила у причала, к которому приставала лодка Харона, перевозившей покойников в загробный мир. Очередь на перевоз была длинная, но никто не толкался, не пытался пролезть вперёд, не размахивал удостоверениями и не пытался качать права. Никто в этой очереди никуда не спешил. Таков был порядок, соблюдавшийся век от века. Но в этот день древний обычай был нарушен. Двое героев, шумя и раскидывая покойников, протолкались к лодке и вскочили в неё, Тезей пихнул перевозчика Харона к вёслам и закричал:

— Быстро гони на тот берег!

— Как же это, — пробормотал Харон, — туда ж только мёртвым можно. Есть у вас свидетельство о смерти или хотя бы пропуск какой?

Тезей приставил к его груди меч.

— Вот тебе моё свидетельство, мандат и пропуск!

— Но по инструкции…

— Сейчас башку тебе отрежу, вот и вся, нахрен, инструкция!

— Но зачем же вам туда? Там же пути назад нету, там ужасы, чудовища…

— Ха! Напугал Тезея Минотавром! Делай что говорят, папаша, а о самих себе мы уж без тебя позаботимся!

Перетрусивший Харон не решился больше ничего возразить и поспешно загрёб к другому берегу.

У входа в царство мёртвых на троне сидел Аид. Вид его был как обычно мрачен. Лежавший у его ног Цербер зарычал было на непрошеных посетителей, но, встретившись глазами с пылающим взглядом Тезея, испуганно заскулил, поджал хвост и заполз под трон.

— Короче, Аид! — без предисловий и не дожидаясь, когда к нему обратятся, заговорил Тезей. — Это Пирифой, между прочим, герой, а жены у него нет, а у тебя есть. В виду этой вопиющей несправедливости убери свою шавку и отдавай нам Персефону, а мы тогда никого тут не покалечим.

Аид выслушал дерзкую речь спокойно и таким же мрачным, как обычно, тоном сказал:

— Вы присаживайтесь, молодые люди. Обсудим ваше предложение.

Обескураженные таким хладнокровием герои послушно опустились на возникшие позади них каменные кресла. Щёлкнули цепи -- и они оказались напрочь прикованы к своим местам.

— Ты что, совсем озверел, хрен ушастый! — взвыл Тезей, пытаясь вырваться из нерушимых оков.

— Посидите, молодые люди, и подумайте над своим поведением, — спокойно и как всегда мрачно сказал Аид. — Времени вам даю на это много. Вечность.

Тезей опять что-то завопил, но экран ясновизора погас и голос Тезея заглох, не прозвучав.

«Двое придурков», — подытожил увиденное Зевс.

— А всё почему! — с жаром заговорил бог войны Арес. — Звереют герои от безделья. Война нужна. Без неё богам скоро от героев житья совсем не станет.

— Знаешь, Арес, — недовольно проворчал в ответ Зевс, — если вдруг когда-нибудь меня заинтересует твоё мнение, то, не сомневайся, я его у тебя спрошу.

Сказав это, он встал и пошёл прочь. Остальные боги последовали за ним.

7. Подвиги Геракла

Никогда ещё небо над Элладой не было так ясно, никогда ещё солнце не светило над Олимпом так ярко и весело. Никогда ещё не было так светло и радостно на душе у громовержца Зевса. К нему в гости пришёл его любимый сын.

— Здравствуй, Геракл! Здравствуй, сынок мой дорогой! — сказал громовержец, сходя с трона навстречу славному богатырю и величайшему полубогу. — Как же давно я тебя не видел, как же ты вырос и возмужал за это время!

— Здравствуй, папка! А вот ты-то совсем не меняешься!

Геракл так крепко обнял отца, что захрустели кости. Любой другой помер бы от такого приветствия, да и Зевс с трудом перенёс могучие объятия сына, но и виду не показал, что ему больно. Солнце над Элладой светило так же ярко.

Никто не скажет точно, почему из великого множества своих детей Зевс особенно любил именно этого — огромного и нескладного, не блещущего умом, но простодушного и прямолинейного. Возможно, потому, что его мать Алкмену он любил больше всех других смертных женщин — трое суток подряд. Люди ничего тогда не заметили, поскольку солнце на это время остановилось и время прекратило свой ход, но Гера, жена Зевса, это очень даже хорошо заметила и невзлюбила Геракла больше, чем всех остальных побочных детей мужа. А может быть, простодушие и наивность сына были именно тем, чего не хватало Зевсу среди окружавших его цинизма, расчётливости и подхалимства. И многое такое, за что любой другой понёс бы жестокую кару, сходило Гераклу с рук.

— Ну, давай, сынок, рассказывай, как твоё житьё-бытьё. Где был, что видел, чем занимаешься. Я слышал, твоя служба у Эврисфея закончилась, ты совершил все положенные подвиги?

— Подвиги-то я совершил, — махнул рукой Геракл, — да толку-то мало. Борешься всё, борешься, а несправедливости в мире всё не убывает и не убывает.

— Как же это ещё несправедливость в мире остаётся, если такой герой взялся с ней бороться? — улыбнулся Зевс.

— Ты не поверишь, папа: остаётся! — с жаром ответил Геракл, не расслышав иронии в словах отца. — Вот иду я недавно на край света за золотыми яблоками и вижу вдруг мужика, к горе цепью прикованного. «Кто ты, — спрашиваю, — и за что же это тебя так покарали?» «Я, — отвечает, — Прометей, а приковали меня по воле Зевса за то, что я людям помогал». Ну, я сперва хотел его дубиной по башке трахнуть за такие слова: что ж это он такое наговаривает, что Зевс людям помогать не велит, а потом вижу: глаза-то у него честные, то есть кто-то ему, значит, клевету на тебя сказал, а он и поверил. Стал я, значит, цепи рвать, а они крепкие оказались, минут десять провозиться пришлось, а тут вдруг твой орёл прилетает, «Воля Зевса! — кричит. — Воля Зевса!» Вот, значит, кто, думаю, про тебя напраслину распускает! И зачем ты вообще себе орла в дом взял. Помоечная же птица — тот же стервятник. Ты б уж лучше павлина завёл — он красивый. Этот стервец Прометею всю печень испортил. Это куда годится?! Печень же самый жизненный орган! Ну, я его из лука подстрелил — будет знать теперь!

Далёкая Австралия содрогнулась землетрясением, мощное цунами смыло несколько островов в Тихом океане. Но небо над Элладой оставалось светлым и безоблачным.

— Да, мне, пожалуй, этот орёл и самому надоел, — дружелюбно сказал Зевс. — А Прометея ты, значит, освободил?

— Конечно освободил, папа. Разве ж может такое быть, чтоб за помощь людям на цепь сажали?

— Ну, Прометей ослушался воли богов и за это был наказан. Нельзя же волю богов нарушать.

— Что ты, папа! — с жаром ответил Геракл. — Разве боги кому запрещают помогать людям? Людям помогать надо обязательно, а если боги против этого возражать будут, то гнать надо таких богов!

Где-то на краю света земля вновь содрогнулась, Азия отделилась от Америки, и образовался Берингов пролив. Над Элладой по-прежнему светило солнце.

— Да, сынок, боги порой бывают неправы. Мы ещё очень антропоморфны, сынок.

Геракл озадаченно почесал в затылке своей огромной дубиной. Непонятное слово немного смутило героя, но он не стал слишком глубоко над ним задумываться и продолжил:

— Так вот, задумал, значит, Эврисфей провести в Микенах выставку собак. И не хватало ему только собаки породы цербер. А такая, ты знаешь, только одна — у Аида. Ну, я и говорю: «Зачем тебе цербер-то? Собака страшенная же, ей только детей пугать. Болонка или пудель — другое дело», а он: «Нет, хочу цербера!» Ну ладно, пришёл я в Царство мёртвых, а там на всех покойников одна лодочка. Надо б всё-таки нормальную переправу построить, а то очередь, вместимости у лодки никакой, а перевозчик старый и от работы уже совсем надорвавшийся: я как к нему в лодку сел, так он сразу в истерику: «Нет! — кричит. — Опять!», а что опять? Я к нему в первый раз пришёл. «Едь, — говорю ему вежливо, — папаша. Что орёшь? Я ж тебе ещё ничего не сломал». Ну, приплываем мы к Аиду. «Одолжи, — говорю, — папаша, пёсика. Очень надо». А он вежливый такой, сразу видно, что бог культурный: присесть предложил, а я ему: «Некогда, — говорю, — рассиживаться. В Микены возвращаться надо». Он с кресла своего встать хотел, но я его обратно усадил, чтоб он не трудился. «Сиди, — говорю, — дедушка, я собачку и сам отвяжу». Ну, взял я того цербера за шкирку и обратно пошёл. Гляжу, а там, кто б ты думал? Тезей сидит к стулу привязанный. Я удивился, Тезей же не умер. «Как это тебя угораздило?» — спрашиваю. А он мне: «Это меня Аид к стулу приковал за то, что я другу помочь хотел». Представляешь, папа? Я-то этого Аида за приличного держал. А он, оказывается, беспредельщик: живых людей на цепь сажает!

— Понимаешь, сынок, Тезей хотел у Аида законную супругу увести. Разве так можно?

— Может, и нельзя! — с жаром ответил Геракл. — Только ведь и с ним же так поступали. Он ведь знаешь как Ариадну любил! Она ему из лабиринта выйти помогла, когда он воевал с Минотавром. А Дионис её себе забрал в жёны. И что получается: богу всё можно, а человеку ничего нельзя? Это разве по-людски? Разве по-божески? У человека тоже права быть должны!

Извержение вулкана Санторин разрушило остров Тира в Эгейском море, Атлантида затонула, накрытая огромной волной. Солнце над Олимпом светило так же ярко.

— Конечно, сынок, — ласково сказал Зевс, — даже у человека должны быть права.

— Ну вот, — продолжил Геракл, — освободил я, значит, Тезея, привожу цербера к Эврисфею, а он как заорёт. На дерево полез, «Убери это чудовище!» — кричит. Вот ведь смешной! Сам же просил цербера привести, а я-то его предупреждал, что собака эта совсем не симпатичная. А он мне: «Чтоб духу твоего здесь больше не было, идиот! Не нужны мне больше никакие подвиги! Ты уволен!» Дёрганый такой. Мог ведь спокойно сказать, что орать-то — так же можно голос сорвать, да и нервы жалко. Отвёл я цербера обратно к Аиду, а на обратном пути сюда завернул, тебя повидать. Я теперь человек свободный и безработный, куда хочу, туда и иду.

— А ты, сынок, оставайся на Олимпе, — предложил Зевс. — Я тебя богом сделаю. Афина рекомендацию напишет, я одобрю, общее собрание возражать не станет.

— Нет, батя, скучно тут у вас. На арфе я плохо играю — учителя музыки в детстве зашиб по неосторожности — они все хилые такие, эти музыканты, а потом времени упражняться не было, так что без опыта опозорюсь, от нектара у меня изжога, да и характер у меня не божественный: я чуть что, так сразу в глаз, в дипломатии вашей ничего не смыслю, меня тут половина богов за это психом считает, многие из них от меня уже схлопотали. Пойду лучше по свету справедливость устанавливать, а то тебе, я вижу, заниматься этим некогда — дел невпроворот, а у меня свободного времени теперь много. Так что прощай, папа, пошёл я.

Геракл взвалил на плечо дубину и лёгкой походкой счастливого и беззаботного человека пошёл вниз с Олимпа. Ему вслед светили солнце и нежный взгляд любящего отца.

— И зачем нужны боги, когда есть такие герои? — сказал присутствовавший при разговоре Гермес, когда герой скрылся из виду.

Олимп содрогнулся от громового раската, небо почернело грозовыми тучами, молнии сетью покрыли небо.

— Что ты хочешь этим сказать? — сурово вопросил Зевс.

— Бог с тобой, Кроныч! И не один, — невозмутимо ответил посланец богов. — Разве я вообще что-то сказал?

— Надеюсь, что нет.

— Он, дорогой братец, хотел сказать, — заговорила Гера, выходя из соседней комнаты, — что один сексуально невоздержанный бог не только наплодил богов без всякой меры, но ему этого показалось мало: он потоптал половину смертных женщин и произвёл на свет таких героев, что всем нам скоро придётся собирать пожитки и убираться отсюда. Да если бы у твоего любимого Геракла, кроме его непомерной физической силы, была бы ещё хоть капелька мозгов и хоть чуточка честолюбия, от Олимпа уже камня на камне не осталось бы. Я правильно передала твою мысль, застенчивый Гермес?

— О ужас! — воскликнул вместо ответа Гермес, подскочив как укушенный. — Моя рассеянность доведёт меня когда-нибудь до беды! Ведь через пять минут у меня назначена важнейшая встреча, а я совсем забыл об этом. Прости, Кроныч, извини, Кроновна, не могу с вами дольше беседовать. Бегу!

«Счастье — когда тебя понимают», — сказал древний философ. Ерунда! Счастье — когда с тобой соглашаются, а когда твою мысль понимают раньше, чем она успеет прийти тебе в голову, это худшее из несчастий. Впрочем, смертным это горе редко бывает доступно, ведь они почти никогда не понимают друг друга. Иное дело боги. Им с этим приходится жить постоянно, но и они не могут к этому привыкнуть.

8. Аполлон и Кассандра

Аполлон лежал на кушетке, лениво перебирая струны кифары, и рассеянно смотрел на Кассандру, дочь троянского царя Приама, которая стояла поодаль с закрытыми глазами. Бог солнца следил за чувствами, отражавшимися на лице девушки.

— Ну как, видишь что-нибудь? — спросил он наконец.

— Вижу, — взволнованно ответила Кассандра. — Вижу пылающую Трою, вижу кровь, текущую по улицам, вижу своего отца, лежащего мёртвым у алтаря, вижу убитых братьев, вижу себя в руках какого-то дикаря.

Аполлон на мгновение прикрыл глаза.

— Всё верно, — удовлетворённо сказал он. — Только почему же дикарь? Обычный грек, только очень взволнованный. Кстати, ты можешь разобрать рисунок у него на щите?

— Нет, — ответила Кассандра и зарыдала.

— Это не страшно, — успокоил её Аполлон, — для начала ты уже много рассмотрела. Я горжусь тобой: так быстро освоить ясновидение мало кому удаётся.

— Так это всё правда? — сквозь слёзы спросила Кассандра.

— Да, конечно. Я ж говорю: ты молодец.

— Это же ужасно!

— Что именно? А, ты про само видение! Ну да, впечатляюще. Ты что, расстроилась из-за этого? Не стоит: это же судьба, воля богов. Вы, смертные, так эмоционально на всё реагируете. Не стоит переживать из-за того, что невозможно изменить. Ты просто устала с непривычки. А я ведь предупреждал, что удовольствия от ясновидения немного. Есть вещи куда как более приятные. Расслабься, тебе надо отдохнуть.

Аполлон обнял Кассандру и повлёк на кушетку. Та вздрогнула, оторвала от себя его руки и поспешно отскочила. Слёзы на её лице мгновенно высохли.

— Ты что?! — испуганно спросила она.

— Ты что? — удивлённо спросил Аполлон.

Они с секунду помолчали, глядя друг на друга.

— Ты же сама сказала, что если я научу тебя ясновидению, ты дашь мне, что я захочу.

Гневливый румянец заиграл на щеках Кассандры.

— Я так сказала, но я не могла знать, что ты захочешь этого! Как ты мог такое обо мне подумать! Неужели ты считаешь меня…

Не договорив, она бросилась вон из храма.

Бог остался на месте. Он лежал на кушетке и думал, почему он, предвидя судьбы целых народов на века вперёд, не может предугадать, как поведёт себя через минуту одна девчонка. «Наверное, — думал он, — всё дело в количестве: ведь поведение стада легко предсказуемо, а как поведёт себя одна овца, не угадаешь».

Кассандра вбежала во дворец и бросилась к родителям. «Отец! — кричала она. — Троя в страшной опасности! Наш город захватят и сожгут враги, жителей убьют или угонят в рабство, мы все погибнем!»

Приам посмотрел на неё с удивлением и лаской.

— Доченька, что за глупости ты говоришь? Мы живём в мире со всеми соседями, на нас некому и незачем нападать, а мы никому не делаем зла. С чего ты взяла, что кто-то нас завоюет?

— Я только что сама видела горящую Трою.

Приам глубоко вздохнул.

— Ты видела страшный сон, доченька. Пойди и успокойся.

— Замуж ей надо, — сказал он своей жене Гекубе, когда Кассандра ушла. — Пусть приложит своё пылкое воображение к чему-нибудь дельному, а то ведь и с ума так сойдёт.

— Она слишком часто бывает в храме Аполлона, — добавила Гекуба. — Морочит он ей голову. Ему-то всё шутки, а девочка наивная — верит. А от всех этих пророчеств действительно не долго сойти с ума.

Гекуба помрачнела. Приам обнял её.

— Я понимаю, о чём ты, — сказал он.

Слова Кассандры о горящей Трое напомнили Гекубе её давний сон, о том, что она родит факел, от которого сгорит весь город. После этого она родила сына. Она и Приам тогда поверили предсказанию, и мальчика теперь уже не было в живых.

— Скоро годовщина того дня, — сказал Приам. — Устроим спортивные игры в память о нём. Спорт лучше всего отвлекает от разных дурных мыслей.

Кассандра выбежала в сад, налетев на своего старшего брата Гектора.

— Гектор! — закричала она. — Я видела горящую Трою, захваченную врагами!

Гектор обнял сестру и ласково ответил:

— Трою невозможно захватить, её стены построил сам Посейдон. Посмотрел бы я на тех, кто попытался бы нас победить. Такое разве Гераклу было под силу, но это было давно — сейчас мы стали гораздо сильнее.

Кассандра вырвалась из его объятий и снова побежала в храм Аполлона.

Бог по-прежнему лежал на кушетке, перебирая струны кифары.

— Мне никто не верит! Я так несчастна! — плакала Кассандра.

— Ясновидение ещё никого не сделало счастливым, — сухо ответил Аполлон. — Я тебя об этом предупреждал. Поэтому боги и не учат людей ясновидению. Для тебя я сделал исключение и был, видимо, не прав. Впрочем, я никогда не обещал, что твоим пророчествам кто-то поверит. Я и не мог бы такого допустить, ведь я такой же порядочный бог, как ты порядочная девушка.

9. Суд Париса

Роса заблестела под первыми лучами восходящего солнца, лёгкий шелест листвы, сливаясь со щебетом ранних пташек, создавал симфонию просыпающегося дня. Юный пастушок вывел на поляну своих овечек и присел на моховую кочку под деревом. Для полноты картины не хватало только, чтобы пастушок заиграл на свирели. Он достал из сумки свирель и уже приложил её к губам, как вдруг его челюсть отвисла, глаза округлились, а свирель выпала из рук.

Отовсюду вокруг полилась божественная музыка, из сгустившегося перед пастушком блестящего разноцветными блёстками и благоухающего ароматами всех времён года тумана появились три богини и начали, медленно танцуя, раздеваться. На плечо до смерти растерявшегося пастушка успокаивающе легла чья-то ладонь, и чей-то красивый и уверенный голос сказал: «Спокойно, Шурик!»

Пастушок весь сжался, не в силах обернуться и посмотреть на того, кто это сказал, и не в силах оторвать взгляд от божественного зрелища, разворачивавшегося перед ним, а сказавший «Спокойно, Шурик!» присел рядом и несколько игривым тоном продолжил:

— Тебя ведь зовут Шуриком, не так ли?

— Парисом, — с трудом шевеля языком, ответил пастушок. — Александром тоже можно.

— Так, разговаривать ты, значит, ещё можешь — это хорошо. Так вот, Саша, не пугайся: это ещё не белая горячка, а финал первого олимпийского конкурса красоты. Богини, которых ты сейчас видишь, несколько лет готовились к этому событию и предстали перед твоим судом на вершине физической и божественной формы. Тебе доверена великая честь, которой позавидовал бы любой подросток твоего возраста. Ты должен выбрать из трёх предложенных кандидаток самую красивую богиню. Критерии остаются на твоё усмотрение. Трогать можно. Но предупреждаю, к выбору следует подойти крайне ответственно. Твоя избранница будет очень благодарна, и ты сможешь до конца своих дней рассчитывать на благосклонность одной из богинь. А благосклонность богини штука серьёзная. Так что смотри, не ошибись.

— А остальные две не обидятся?

— Ах, ну что ты!

Между тем богини, тела которых уже совсем ничего не прикрывало, с изяществом профессиональных манекенщиц дефилировали перед смущённым и растерянным судьёй. Гера, проходя мимо Париса, нежно провела ладонью по его волосам и как бы невзначай спросила: «Александр, ты хотел бы править всей Азией?» «Собачья работа, — промелькнуло в голове у Париса. — Тут иной раз с двумя козлами не знаешь как справиться».

Афина прошагала мимо него небрежной, но при этом напоминающей строевой шаг поступью и, по-товарищески хлопнув его по плечу, сказала: «Такому герою, как ты, не помешала бы удача в любых битвах, не правда ли?» Сугубо мирный Парис, представитель самой мирной в Греции профессии, содрогнулся, представив себя на поле брани, с окровавленным мечом, стоящим над грудой убитых им врагов. Иной раз кажется удивительным, насколько всезнающие боги плохо себе представляют потребности простых смертных. Видимо, самих богов вводит в заблуждение их кажущееся сходство с людьми, и они судят о них по себе.

Легко, как бабочка, подпорхнула к Парису Афродита и, чмокнув его в щёку, прошептала: «Познакомить тебя с самой красивой девушкой Эллады? Она полюбит тебя, я уверена».

В руке у Париса оказалось отливающее золотом яблоко с ленточкой на черенке.

— Это приз, — сказал всё тот же игривый голос за спиной. — Передаю на ответственное хранение. Судьба мира и твоя судьба в твоих руках. Отдай это яблоко своей избраннице.

— Что мне делать? — прошептал Парис. — Они все три красивые.

— Не будь дураком, Сашка. На конкурсах красоты, если ты не знаешь, решения никогда не принимаются на основании размера бюста или длины ног. Подумай о своей судьбе и не давай юношеским инстинктам замутить разум.

Богини закончили танец и встали в ряд перед Парисом. Голос у него за спиной торжественно объявил: «Сейчас наш самый объективный и непредвзятый судья вручит заслуженный приз самой красивой богине!» Божественный оркестр заиграл туш.

Александр неуверенным шагом медленно подошёл к конкурсанткам и протянул яблоко Афродите. Та запрыгала от радости, обняла Париса и, расцеловав его в обе щеки, шепнула: «Спасибо, красавчик! С меня причитается». Остальные две богини вяло похлопали. Гера неприветливо взглянула на пастушка и буркнула сквозь зубы: «Я тебя запомню, засранец!» Афина же, неестественно широко улыбнувшись, прошипела: «Сдохнешь как собака!»

Афродита, купаясь в лучах славы и в ненавидящих взглядах конкуренток, закрыла глаза и смачно, медленно, с громким хрустом надкусила яблоко. Лицо её перекосило: какая кислятина!

Под бравурную божественную музыку богини исчезли в сгустившемся сверкающем и благоухающем тумане.

Александр закрыл лицо руками и пригнулся.

«Что это с тобой, Саня?» — тот же голос, что во время конкурса давал советы, прозвучав гораздо будничнее без музыкального сопровождения, вывел Париса из оцепенения.

Он оторвал руки от лица и наконец решился посмотреть на собеседника. Тот ещё сидел под деревом, расправляя перья на своих крылатых сандалиях.

— Если ты ещё не понял, я Гермес, посланник богов, — представился он. — Так что это ты вдруг скукожился?

— Я… ничего, — промямлил Парис. — Эта брюнетка сейчас так посмотрела… Вы же обещали, что они не обидятся.

— Разве? Помнится, я дословно сказал: «Ах, ну что ты, ещё как обидятся!» Так ты поэтому сейчас в ладошки спрятался? Думал, Гера превратит тебя в паука, а Афина раздавит пяткой? Глупенький! Это ты детских сказок переслушался. Богиня, конечно, может превратить в паука в гневе или в припадке ярости, но сейчас-то это не ярость и не гнев, а лютая беспощадная ненависть. Они теперь не успокоятся, пока не уничтожат не только тебя, но и твою семью, всех твоих близких, родных, всё, что тебе свято и дорого. Это может занять довольно долгое время. Да ты не расстраивайся. Тебе-то, смертному, что терять? Ну, будет твоя жизнь на пару десятков лет короче, зато насколько интереснее! Про тебя, наверное, даже трагедию напишут… или комедию, — поспешно поправился Гермес, заметив испуг на лице Александра.

Парис попытался улыбнуться.

— Но ведь из этого ничего не выйдет, — сказал он. — Я бедный сирота, у меня нет ни родителей, ни близких, и ничего священного или дорогого я в жизни и в руках-то не держал.

— Ну, тогда тебе и подавно нечего терять. Только поверь опытному антропологу: родители есть у каждого, и даже самым отъявленным негодяям что-нибудь да свято. Ты ещё слишком молод, чтобы знать, что у тебя есть, а чего нет. Вот когда всё это выяснится, тогда и придёт время жестокой мести. Кстати, извини моё любопытство, Сашок, а зачем тебе любовь ещё какой-то девушки? Не могу представить, что такой симпатичный юноша, как ты, страдает от недостатка женского внимания.

Александр смущённо опустил глаза и покраснел.

— Ну, я встречаюсь, конечно, с одной… Но там ничего серьёзного…

— Понятно, — с улыбкой сказал Гермес и взлетел.

Он начал было поворачивать в сторону Олимпа, но, поднявшись над деревьями, заметил идущую по лесу нимфу Энону и спустился, чтобы её поприветствовать.

— Привет, Гермес, — озабоченно ответила Энона. — Ты не видел Париса?

— А зачем тебе понадобился Парис? — игриво подмигнув, спросил посланник богов.

Энона посмотрела на него удивлённо и даже несколько обиженно.

— Как зачем? Он мой муж.

Гермес покачал головой и, подумав мгновение, серьёзно ответил: «Нет, Энона, твоего мужа я не видел». После этого он попрощался с нимфой и полетел к Олимпу.

10. Стрелы Эрота

Вечерело. Закатное солнце освещало Олимп розоватыми нежаркими лучами. Гера с Афиной сидели на ступенях дворца Зевса и грызли семечки. Вообще-то они никогда не были подругами, но в последнее время их часто видели вместе.

Боги уже расходились по дворцам, готовились к отдыху после дневных трудов. Где-то за углом нарушил вечернюю тишину звон доспехов бога войны Ареса, возвращавшегося с какой-то междоусобной стычки.

— А Гефест-то опять на всю ночь куда-то умчался, — довольно громко сказала Гера как бы между прочим.

— Ах, как жаль его красавицу! — с притворным чувством воскликнула Афина.

После суда Париса они обе называли Афродиту не иначе как красавицей.

— Да, пропадают её прелести без мужской ласки, — согласилась Гера. — Уж как она страдает бедняжка, как изводится! Надо будет попенять моему сыну, чтобы он уделял ей больше внимания.

Звон доспехов на несколько секунд умолк, а потом послышался снова, но уже тише. Перед богинями появился Арес. Он, неуверенно ступая, подкрался ко дворцу Гефеста, приоткрыл дверь и застенчиво сказал: «Я к кузнецу… Он мне меч должен сковать». Богини безразлично пожали плечами.

Арес боком просочился в полуоткрытую дверь и быстро пошёл в спальню Афродиты. Та полулежала на кровати, изящно отставив босую ножку.

— Я к Гефесту, — краснея повторил Арес. — Он мне меч… А его нет.

— Нету его, — подтвердила Афродита, лениво растягивая слова.

Она склонила голову набок, кокетливо взглянула на неожиданного гостя хитрющими глазами и, накручивая локон на пальчик, спросила: «А что?»

Сразу после захода солнца уже засыпавший Олимп разбудил дикий визг, сливающийся с грязной руганью. Ошарашенные боги выбегали на улицу и тянулись ко дворцу Гефеста, откуда и доносились вопли. Дверь была раскрыта, у входа всех встречал хозяин дворца и с коварной улыбкой приглашал пройти в спальню Афродиты. Зрелище, которое там увидели боги, никого не оставило равнодушным: над кроватью висела сеть, свитая из тончайших, почти невидимых, но очень прочных металлических нитей, а в ней барахтались голые Афродита и Арес. Афродита в голос ревела, а Арес только вращал глазами и скрежетал зубами от бессильной злобы.

«Вы только посмотрите, боги добрые, что моя благоверная вытворяет, стоит мне из дома уйти!» — разглагольствовал Гефест.

«Мещанин! Ревнивая скотина! — сквозь слёзы выла Афродита. — Ничего не было! Мы только целовались!»

Но её слёзы ни у кого не вызвали жалости — только смех.

«Ты хоть успел чего-нибудь?» — давясь от хохота, спросил Ареса Гермес.

— Перестань! — одёрнул его Аполлон, сам, впрочем, не сдерживавший смех. — Что ты его изводишь? Ему и так плохо.

— Разве плохо? Я бы сейчас с удовольствием поменялся с ним местами.

— Ты что! Стыд-то какой!

— Не понимаю, чего тут стыдиться.

В дверях показалась Афина. Она была единственной богиней, решившейся посмотреть на непристойное зрелище. Любопытство и желание насладиться позором Афродиты пересилили общественные предрассудки. Впрочем, войдя, она тут же вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Завидуешь, стерва! — крикнула на неё Афродита.

— Чему тут завидовать? — ответила Афина.

Вечная ошибка, свойственная не только лишь богам: всякому хочется возбуждать в других зависть, но стать объектом чьей-то зависти вряд ли кому-то хочется. Афродита и сама понимала, что зависть других богинь ничего не принесёт кроме неприятностей, но и теперь бы не отказалась от кислого яблока, вручённого ей Парисом.

Свистнула тетива, и золотая стрела со звоном отскочила от доспехов Афины. Та рассерженно обернулась и, найдя взглядом спрятавшегося за спиной Аполлона Эрота, показала ему кулак.

В спальню вошёл Посейдон и возмущённо потряс трезубцем.

— Что же ты вытворяешь, пена ты морская! — заругался он на Афродиту. — Совсем срама не боишься!

— Это не я, — рыдала Афродита, — это всё Эрот, гадкий, пакостный мальчишка! Он меня подстрелил.

— Ладно, кончай уж это дело, — обратился к Гефесту Посейдон, — не позорься. Тут же дети, — Посейдон кивнул на Эрота, — а ты этакую порнографию распространяешь.

— А я, может, моральную компенсацию требую.

— Арес заплатит — отпусти его.

— А ну как не заплатит? Я его отпущу и поминай как звали.

— В этом случае я за него заплачу. Я-то от тебя убегать не стану.

Гефест было задумался, но вдруг снова свистнула тетива. Гефест дёрнулся и с интересом посмотрел на Афину.

— А ведь знаешь что… — сказал он ей, неожиданно заулыбавшись.

— Не подходи! — пробормотала Афина, судорожно ища у себя на боку меч. — Стой, животное! Не приближайся!

Но шаги Гефеста становились всё быстрее. Афина заверещала и бросилась бежать. За ней опрометью кинулся Гефест. Им вслед смеялись все, даже Афродита, только у неё это был смех сквозь слёзы.

11. День рождения Париса

Вечером, вернувшись со стадом на скотный двор, Парис застал там своего хозяина Агелая, разговаривающего с царскими слугами.

— Царь забирает нашего лучшего быка, — сказал Парису Агелай.

— Завтра будут спортивные состязания в память об умершем царевиче, — пояснил один из слуг. — Главным призом будет этот бык. Кстати, вы все тоже приглашены.

— Жалко быка, — сказал Парис. — Но за приглашение спасибо. Это будет мне хороший подарок на день рождения. Я ещё никогда не был на спортивных состязаниях.

Как раз завтра Парису исполнялось восемнадцать лет.

Он сидел на траве на берегу ручья и играл на свирели. Когда он замолкал, было слышно тихое и монотонное журчание. Тусклый лунный свет освещал лицо Эноны, лежавшей рядом, положив ему голову на грудь.

— Не ходил бы ты завтра ни на какие состязания, — сказала Энона. — Мы и тут так славно отпраздновали бы.

— Тут? Как год назад? Всё время одно и то же?

— А какое тебе нужно разнообразие? — спросила Энона, обняв Париса. — Хочешь, я тебе ребёночка рожу?

— У тебя всё время одно на уме. А ведь кругом столько интересного! Мне завтра восемнадцать, а я ничего в мире не видел, кроме овец да коров, ничего не совершил. Не то что на стадионе — в Трое ни разу не был, а до неё тут совсем недалеко. Неужели я всю жизнь так проживу? Неужели мне такое богами предписано?

— Нет, — грустно ответила Энона, — тебе предписано не это. Потому я и не хочу, чтобы ты завтра уходил. Это не просто интуиция, ты же знаешь: все боги хоть немного способны предвидеть будущее, могу это и я. И я предвижу, что если ты завтра уйдёшь, то уже никогда не вернёшься, я чувствую, что с этого начнётся большая беда, которая погубит и тебя, и меня.

Парис грустно усмехнулся.

— А хотя бы и так. Если уж боги так для меня определили, мне ли их поправлять? Пусть будет, как они хотят.

Энона посмотрела на него пристальным, удивлённым и преданным взглядом.

— Так ведь и я тоже богиня! Сделай, как я хочу.

Парис только улыбнулся этим её словам. Конечно, она богиня — маленькая сельская нимфа. Куда ей тягаться с тремя олимпийскими вседержительницами, воле которых с последнего времени был подчинён её парень. На что хватит её маленького всемогущества? На маленькое пастушье счастье, долгую и однообразную жизнь среди овец и коров, на смерть в глубокой старости среди множества детей, внуков и правнуков. Вот предначертание от богини Эноны. Но Париса ждёт другое предопределение: любовь самой красивой в мире женщины, гибель всего святого и дорогого, короткая, но интересная жизнь и вечная слава. Вот олимпийское предначертание. И Энона хочет, чтобы Парис из трёх самых знаменитых богинь выбрал четвёртую, безвестную?

И Парис не свернул с проложенного перед ним богами тракта и благочестиво пошёл по нему.

Среди толпы зрителей, тянувшихся к стадиону, подобно скале в бурном море стоял высокий и красивый мужчина с надменным, но одухотворённым лицом. Не замечая толкавших его людей, он смотрел поверх голов, что легко позволял его высокий рост, и выискивал взглядом кого-то.

Нечаянное течение вдруг подхватило Париса, оторвало от Агелая и его сыновей и, протащив в сторону, прибило прямо к мужчине-скале, который перестал осматривать толпу, скользнул взглядом по Парису, крепко взял его за плечо, вырвал из потока и спросил: «Ты пришёл за быком?» Ошарашенный Парис пробормотал что-то невнятное, и высокий красавец, продолжая держать его за плечо, двинулся к стадиону, но не к главному входу, а поперёк движению толпы к какой-то боковой двери. Он шёл привычным неспешным, но широким шагом, не семенил, как все вокруг, не толкался, не останавливался и не пропускал никого, он просто не замечал людей вокруг и шёл так, будто на площади перед стадионом были только он и Парис. А людские потоки огибали его как неодолимое препятствие. Никому и мысль не приходила оттеснить или толкнуть его, встать у него на дороге или хоть как-то задержать его движение.

Парис не успел понять, как это получается, когда они оказались в тёмном и прохладном помещении под трибунами. Незнакомец осветил комнату и стало видно, что она небольшая и совершенно пустая. Шум стадиона был здесь приглушён, но всё же хорошо слышен. Незнакомец теперь уже внимательно осмотрел Париса и спросил: «Драться умеешь?» Если бы этот вопрос задал пастуху кто-то неизвестный в лесу или на поле, то надо было бы по обстоятельствам сразу бить в морду, или убегать, или отдать всё, что он потребует. Но сейчас в голосе спрашивающего Парис не услышал ни угрозы, ни издёвки, будто он спрашивал, как Париса зовут, или сколько ему лет. «Странные тут люди — городские», — подумал Парис и гордо ответил:

— Однажды на моё стадо напали разбойники, и я их всех победил.

— Вот как? — переспросил незнакомец без удивления, без недоверия, без зависти и даже без интереса. — И много их было?

— Двадцать, может пятьдесят. Я не считал, знаете ли.

— Знаю, — так же спокойно и без выражения ответил незнакомец. — И сколько их было я знаю, просто хотел сверить наши наблюдения. Хорошо, что у тебя есть развитое воображение. А теперь покажи, как ты дерёшься.

Парис, не понимая, чего от него хотят, раздвинул ноги и выставил перед собой кулаки.

— А вы кто? — решился наконец спросить он.

Незнакомец деловито осмотрел Париса, ногой подвинул его ступни, наклонившись, поправил положение коленей, за плечи повернул его корпус.

— Твой тренер, — буркнул он. — А теперь ударь меня.

Такой просьбы Парису ещё слышать не приходилось. Он плохо представлял себе, как можно ударить такого солидного и наверняка благородного господина, но и отказаться он не мог, и сперва не очень сильно стукнул тренера в плечо. Тренер не вздрогнул и, казалось, вообще не заметил, что его ударили. Тогда Парис, замахнувшись сильнее, ударил его в другое плечо, но тренер и на это никак не отреагировал, и тогда Парис решился ударить его в лицо, но кулак налетел на ладонь тренера, который подставил её так быстро, что Парис даже не понял, откуда она взялась.

— Не очень плохо, — сказал тренер, — но всё это надо делать гораздо резче, — тут он так дёрнул Париса за руку, показывая, как резко надо бить, что чуть не оторвал её. — И запомни, как надо стоять — это самое главное, остальное само получится. Противников у тебя будет, правда, не пятьдесят и не двадцать, но это и не сельские разбойники, так что соберись как следует.

— Да вы что! — закричал Парис и бросился к выходу, но тренер, не сдвинувшись с места, поймал его и вернул обратно.

— Ты же пришёл за быком, — по-прежнему бесстрастно сказал он. — Ты думаешь, его отдадут тебе даром?

— Нет, вы не поняли, — забормотал Парис, — это недоразумение, я только посмотреть пришёл. Отпустите меня на трибуну.

Но было уже поздно: одна из стен комнаты вдруг раскрылась и Парис увидел залитую солнечным светом арену стадиона. Какая-то сила толкнула его туда, и он, обгоняя собственные ноги, выбежал на середину арены. Над взревевшим стадионом раскатисто прозвучало его имя. Негаданно пастушок искупался в славе как щенок в холодной воде. Но не успел он этого осознать, как стадион взвыл ещё громче, и над ним прогремело другое имя: «Деифоб!»

Это был сын царя Приама, один из самых славных воинов Трои. «Всё!» — подумал Парис, пожалев о своём последнем дне рождения и о том, что не послушал вчера мудрую Энону.

Царевич подошёл к нему, презрительно осмотрел и насмешливо спросил: «Тебя сразу убить или сперва помучить?» Парис ничего не ответил и только принял стойку, которой его только что учили.

Первый удар попал по локтю Париса, который тот неизвестно как успел подставить на пути кулака противника, от второго удара Парис отклонился так резко, будто его дёрнули за ухо. Время для него вдруг замедлилось, и то, что для зрителей продолжалось пару секунд, для него тянулась томительными минутами. Его кулак судорожно дёрнулся и налетел на щёку Деифоба. Удивление отразилось на лице богатыря. «Да ты ещё и дерёшься!» — вскричал он и тут же получил новый удар в челюсть. Удивление сменилось яростью, но после третьего удара лицо противника стало равнодушным и задумчивым, Деифоб потерял интерес к происходящему, он посмотрел сквозь Париса и повалился на спину. Стадион взвыл. Подбежавшие служители унесли Деифоба.

Не успела ещё отхлынуть волна славы, внезапно обдавшая безвестного пастушка, как над стадионом прогремело ещё более страшное имя: «Гектор!» При этом слове стадион заревел ещё громче, а Парис снова попрощался с жизнью. Гектор был старшим сыном царя Приама и самым могучим героем Трои, а, может быть, и всего мира. Победить его не удавалось ещё никому. Вот когда бы Парису пригодился подарок, который ему предлагала Афина. Но теперь на помощь Афины ему не приходилось рассчитывать. Он просто встал в преподанную ему стойку, закрыл голову локтями и зажмурился.

Из оцепенения его вывела резкая боль в кулаках. Открыв глаза, он увидел, как красивое и мужественное, будто высеченное из мрамора лицо Гектора теряет форму и превращается в неэстетичное кровавое месиво под ударами его кулаков. Но Гектор был настоящим богатырём: получив столько ударов, сколько хватило бы, чтоб убить пятерых, он не только не умер, но даже остался на ногах, правда защищаться уже не мог. Увидев это, царь велел прекратить бой и поспешно подбежавшие работники подхватили и унесли со сцены главного героя, за несколько секунд превратившегося в реквизит.

Остальных героев Парис уже не боялся. Поняв, что в драке ему ничто больше не грозит, он уже не закрывал глаза, отважно встречал всех, кто выходил к нему на бой, и быстро укладывал их на арену, позволяя себе даже иногда покуражиться: попрыгать вокруг противника или исполнить какой-нибудь дурацкий танец, уворачиваясь от ударов.

Наконец, когда противников больше не осталось, он издал победный клич, потонувший в рёве зрителей, и заплясал посреди арены, размахивая кулаками над головой. Но радость его быстро была прервана. На арене вдруг снова появился пришедший в себя Деифоб, на этот раз в руке его был меч. «Я тебе покажу, скотина ты безродная, как царских детей бить!»

Без перерыва и без объявления началось соревнование по бегу. За мчавшимся по арене Парисом бежал Деифоб, к нему присоединились и другие избитые пастухом герои, желавшие отыграться за свой позор. Но превзойти в беге Париса, улепётывающего от толпы озверевших героев, никто в мире не смог бы. Им только и оставалось, что браниться, глотая пыль, поднятую его пятками. Парис так увлёкся, что даже не услышал, как царь Приам объявил конец гонки. Дисциплинированные герои тут же остановились, а Парис продолжал бежать, пока не закончил круг и в силу неумолимых законов геометрии не налетел на своих преследователей, и тут уж от неизбежной расправы его спас только царь, велевший героям отпустить его и на весь стадион провозгласивший: «Победил Парис!»

Шатаясь, пастух подошёл к царю и низко ему поклонился, а когда он поднял голову, на ней лежал венок победителя.

— Сколько тебе лет? — улыбаясь спросил его царь Приам.

— Сегодня восемнадцать стукнуло, — ответил Парис, сделав ударение на слове «стукнуло».

— Восемнадцать, — повторил Приам уже более серьёзным тоном. — Так у тебя сегодня день рождения? А кто твои родители?

— Я подкидыш. Агелай мне вместо отца. Это он меня нашёл.

— Агелай? — теперь уже совсем сурово переспросил царь и вдруг, улыбнувшись, хлопнул Париса по плечу и сказал: «Иди со мной во дворец — отметим твою победу и день рождения, и Агелая позовём».

«Агелая ко мне!» — уже без улыбки велел он своим слугам.

Всю дорогу до дворца Деифоб шёл рядом с царским паланкином и гундел:

— Что же это, папа! Ты простого пастуха победителем объявил. Он детей царских бьёт, а ты его победителем. Это ж стыд какой!

— Конечно, стыд, — спокойно отвечал Приам. — Царские дети позволяют себя бить какому-то пастуху.

— Я не позволю, — ворчал Деифоб. — Зарублю его за это. Можно, а?

— Зарубишь, сынок? Это на каком же основании?

— На том основании, что я царский сын, а он пастух.

— Ошибаешься. Это вчера он был пастух, а сегодня он победитель. Он сегодня от меня приз получил, а что ты от него сегодня получил — сам знаешь.

— Папа! Дай мне утешительный приз: позволь его зарубить, и я сразу утешусь.

Приам в ответ только рассмеялся, и в продолжении недолгого пути Деифоб к нему больше не приставал.

Во дворце Приам провёл Париса к своей жене и дочерям. Как только они вошли, Кассандра вскочила и закричала, показывая пальцем на пастуха:

— Убейте его!

Приам осуждающе посмотрел на Деифоба, с готовностью выхватившего меч, и строго сказал дочери:

— Ты бы хоть посторонних постеснялась!

— Но я же видела, — сквозь слёзы сказала Кассандра, — он принесёт нам несчастье, мы все погибнем из-за него.

— Ах, ну что ты! — воскликнул Парис, цитируя Гермеса.

Этот неприятный разговор был прерван появлением Агелая. Главный пастух, приведённый слугами, видимо, уже понял, в чём дело, и сразу бухнулся в ноги Приаму, моля о пощаде. «Ну, давай, рассказывай, что ты сделал с ребёнком, которого тебе восемнадцать лет назад отдали!» — сурово обратился к нему царь. И Агелай сбивчиво, постоянно причитая, ссылаясь на жену, детей, трудное детство, природную доброту и прежние заслуги, рассказал о том, что ровно восемнадцать лет назад ему было поручено убить новорожденного царского сына, он отнёс мальчика в лес и бросил его там на растерзание диким зверям, но когда через несколько дней он снова пришёл к тому месту, то обнаружил, что мальчик жив — его вскормила сердобольная медведица, тогда Агелай не выдержал, забрал мальчика к себе и вырастил Париса как собственного сына, никогда не говоря, кто его настоящие родители.

«Вот ведь как, сынок, — сказал Приам, обращаясь к Парису, — когда ты родился, было нам с твоей матерью пророчество, что из-за тебя погибнет Троя. Некоторые, — тут он кивнул на Кассандру, — и сейчас так думают, только всё это глупые суеверия, как я теперь вижу: ты уж восемнадцать лет как жив, а Троя не погибла. И не погибнет никогда, если будут у неё такие защитники, как ты. А тогда я пророчеству поверил. Есть у нашего брата царя такой обычай: если надо избавиться от нежелательного ребёнка, его отдают слугам и велят извести как-нибудь, а слуги всегда относят ребёнка в лес, где кто-нибудь: волчица, медведица или пастухи его находят, вскармливают, воспитывают и дают ему подобающее царскому сыну образование. Так что ещё ни одному царю избавиться от сына таким способом не удавалось. Но уж таков обычай. А мы, цари, вовсе не такие изверги, как некоторые думают, и вовсе не так уж и любим казнить всех подряд, и уж тем более убивать собственных детей. Просто положение обязывает. А ведь знаешь, сынок, мы же эти состязания в твою память проводили. В годовщину твоей смерти, как мы думали. И кто мог подумать, что ты сам на них и победишь! Ты счастливчик, Парис, ты из тех, кто гульнёт даже на собственных похоронах. Впрочем, какие теперь похороны! Обними свою семью. Давайте праздновать!»

Он обнял и поцеловал Париса, со слезами его поцеловала царица Гекуба, брат Гектор обнял его с улыбкой на обезображенном лице — он уже совсем не сердился, Деифоб поприветствовал его без особой симпатии, но уже и без злобы. Только Кассандра долго не хотела к нему подходить и всё плакала.

Вместо траурного пира во дворце устроили пир праздничный. На радостях прощённый со строгим предупреждением Агелай напился и весь вечер лез к Парису целоваться. Меньше всех веселился сам виновник торжества. Он понимал, что семья у него теперь появилась не случайно — она была нужна для страшной мести, которую готовили ему и его родным рассерженные богини, и этот день приблизил их месть. Но ведь всякий день приближает к смерти, а раз так, то лучше уж пусть к ней приближают такие дни, как этот. Парис не строил иллюзий, лёгкая победа не отбила ему разум: никакой он не защитник Трои, и победил сегодня не он, а тот, кто управлял им во время боя — тот таинственный тренер. А он, Парис, Кассандра права, послан на погибель Трое. И ему стало жаль и добродушного царя Приама, и царицу Гекубу, и несчастную Кассандру, и мужественного Гектора, и даже вздорного Деифоба. Они все обречены, но сделать ничего нельзя: такое уж предопределение, такова воля богов, и изменить её не в силах ни он, ни Кассандра, ни, наверное, сами боги.

Вечером Парис вышел из дворца в сад. Ему вдруг захотелось поиграть на свирели, но, ощупав все складки одежды, он понял, что потерял свирель в этой суете. «Наверное, так надо, — подумал он. — Ведь я уже больше не пастух». Он осмотрелся. Вокруг между деревьями в ярком свете луны стояли мраморные статуи, изображавшие богов. Среди этих статуй Парис вдруг увидел своего тренера. Он опирался на длинный лук и надменно глядел на своего ученика.

— Значит, выходит теперь, что я что-то вроде принца, — сказал Парис, то ли обращаясь к тренеру, то ли к самому себе.

— Отчего же вроде? — отозвался тренер. — Принц и есть.

Парис вздрогнул от неожиданности. Конечно, он надеялся и очень хотел поговорить с таинственным незнакомцем, но думал, что тот не захочет с ним разговаривать, так высокомерно он смотрел.

— А почему вы мне сегодня помогали? — быстро спросил он.

— Одна знакомая богиня попросила.

— А у меня тоже есть одна знакомая богиня, — решился похвастаться Парис, — даже три, то есть… А вы, наверное, сами бог?

— Наверное, бог, — едва заметно усмехнулся незнакомец.

Парис немного подумал, от волнения покусывая губы, а потом вдруг ткнул себя пальцем в грудь и представился:

— Парис, можно Александр.

— Феб, можно Аполлон, — вновь усмехнувшись, передразнил его тренер.

Парису стало стыдно, что он сам не узнал такого знаменитого бога. Это могло бы быть простительно пастушку, но непростительно для троянского царевича.

— Насколько это вообще возможно между богом и простым смертным, — вдруг сказал Аполлон.

Парис вздрогнул и недоумённо на него посмотрел.

— Ты сейчас хотел предложить мне свою дружбу, но не знал, как это сказать, — пояснил бог.

Парис оторопел.

— Да, действительно. А как вы это узнали?

Аполлон досадливо махнул рукой, вновь опёрся на лук и отвернулся.

12. Сизифов труд

— Так значит, ты говоришь, показатели хорошие? — переспросил громовержец Зевс, скептически глядя на стоявшего перед ним Гермеса.

— Отличные, Кроныч, просто замечательные показатели.

— Ну да, ну да. Значит, урожайность, рождаемость, безработица… Это мы всё рассмотрели, а как у нас обстоят дела со смертностью? Ты об этом ещё не докладывал.

— Со смертностью, — Гермес немного замялся, но тут же бодро ответил: — С ней тоже всё отлично. Низкая смертность, очень низкая.

— И насколько низкая? — продолжал выпытывать Зевс. — Конкретно, сколько людей умерло за последний месяц?

Гермес смущённо отвернулся.

— Конкретных данных не поступило. Выглядит так, что, вроде, последние месяцы как бы никто и не умирает вовсе.

— И как это понимать? Смертные, которые не умирают, а только размножаются, это нормально разве? Ты понимаешь, к чему это ведёт?

Гермес беспомощно развёл руками.

— Я-то тут при чём? Я за смертность не отвечаю. Этим Аид занимается.

— А он что говорит? Ты его спрашивал?

— Я пытался с ним связаться и задать этот вопрос. Честно, пытался. Но только без толку — его нигде не найти.

Зевс нетерпеливо постучал пальцами по подлокотнику трона.

— Ну так найди. Я его что ли искать должен!

Гермес поспешно откланялся и пустился на поиски властелина смерти.

Спускаться в подземное царство без крайней нужды Гермес не захотел и решил для начала расспросить Персефону — жену Аида, которая в это время как раз гостила у своей матери богини плодородия Деметры.

Каждое лето Персефона проводила у матери. Деметра очень любила свою дочь и так тосковала, когда Персефона была у мужа в царстве мёртвых, что совсем забрасывала все дела, и многие замечали, что зимой земля почти ничего не родит.

Гермес застал богинь прогуливающимися в саду, бесцеремонно присоединился к их разговору и как бы невзначай спросил Персефону, как поживает её супруг.

— Так я его уже несколько месяцев не видела, — ответила богиня. — Когда я собиралась, всё было в порядке. Он тогда тоже должен был отправляться на землю, к какому-то царю. Кажется, к коринфскому. Я ещё удивилась, что он лично идёт за каким-то смертным, обычно они сами к нам являются, им только присылают повестку.

Гермес усмехнулся.

— К коринфскому царю, значит? Это к Сизифу-то? Ну, для него можно сделать исключение. На него сам Зевс большой зуб имеет. Вы разве не слышали эту историю? Про неё зимой весь Олимп судачил. Впрочем, до царства мёртвых наши сплетни плохо доходят, а уважаемая Деметра зимой вообще ничем, насколько я знаю, не интересуется. У Зевса тогда завязалась интрижка с одной нимфой. И вот когда они уж совсем было поладили, врывается её папаша — божок мелкий, но очень эмоциональный, и отвешивает Кронычу такого пинка по голому заду, что от его вопля вся Греция содрогнулась. Вышел у них тогда разговор очень серьёзный. Пока Кроныч добрался до перуна и успокоил папашу хорошей молнией, тот успел столько всего ему растолковать, что наш громовержец после этого несколько дней не являлся на собрания богов. Потом стали выяснять, кто рассказал папе о приключениях его доченьки, и выяснилось, что это был как раз коринфский царь Сизиф. Кроныч тогда сурово заметил, что смертным не стоит лишний раз влезать в дела богов, а ябедам и нарушителям мужской солидарности не место среди живых, и попросил Аида взять дело под личный контроль.

Богини вежливо улыбнулись непристойной истории, но обсуждать её, по крайней мере в присутствии Гермеса, не стали.

Выяснив то, что ему было нужно, Гермес отправился по найденному следу Аида в Коринф. Пролетая над царским дворцом, он увидел Сизифа, обедающего в кругу семьи, и заметил, что для покойника, которого Аид ещё несколько месяцев назад собирался препроводить в свои владения, царь смотрится подозрительно бодро.

Вскоре по вызову Гермеса прибыл бог войны Арес и устроил во дворце основательный обыск. Заросшего, грязного и голодного Аида нашли в подвале. Как только его развязали, он, забыв об олимпийских приличиях и божественном хладнокровии, кинулся на грудь Ареса и разрыдался. Его пытались расспросить, но он только всхлипывал и причитал что-то невнятное. Такого страха и унижения брату Зевса ещё никогда не доводилось испытать. Его быстро доставили на Олимп, где местный врач Асклепий оказал ему первую помощь и сказал, что богу ничто не угрожает, но он пережил слишком большое потрясение, и теперь ему нужно пару месяцев отдохнуть и привести в порядок нервы.

В этом году лето закончилось необычно рано. Персефоне пришлось срочно прервать каникулы и вернуться в царство мёртвых, чтобы замещать там заболевшего мужа. Опыта у неё не было, поскольку Аид всегда вёл дела сам, она только иногда наблюдала за этим, сидя рядом. Поэтому Персефона волновалась сверх меры, путалась и делала ошибки. А работа ей предстояла большая: сразу принять всех покойников за последние несколько месяцев. Сидя на мужнином троне, она тщательно напускала на себя суровость, от чего выглядела настолько комично, что даже покойники, которым было, казалось бы, совсем не до смеха, часто улыбались, приводя богиню в ещё большее смущение.

Кроме прочего, ей пришлось заняться делом Сизифа, который и на том свете не давал богам покоя. Вызвав его, она старательно нахмурилась и, пряча глаза от его прямого и нагловатого взгляда, сказала:

— Вы уже несколько месяцев как умерли, а похоронный обряд до сих пор не проведён и положенные жертвы богам не принесены. Это непорядок. Обычаи следует соблюдать, да и боги, не получая жертв, вас держать тут не могут.

Сизиф взмахнул руками от возмущения.

— Ох уж моя жена! Вот ведь стерва какая! Так-то, значит, она чтит мою память! Боги по ней, значит, задаром работать должны! Мужа родного она ни во что не ставит! Сами ведь знаете, что жёны вытворяют, только муж за порог!

Персефона не знала, но, боясь показать некомпетентность, понимающе кивнула.

— Ну, уж я с ней разберусь! — продолжал бушевать Сизиф. — Вернусь домой — такое ей задам!

— Из царства мёртвых нет возврата, — смущённо заметила Персефона, повторяя с детства заученную фразу.

— Как же нету? — с недоумением спросил Сизиф. — Вы ж сами каждый год отсюда к матушке своей, дай ей боги всяческого счастья, на побывку ездите.

Персефона было открыла рот, чтобы что-то возразить, но никакое возражение ей в голову не пришло. Часто затверженные с детского сада истины на поверку оказываются полной ерундой. Может быть, необратимость смерти тоже один из таких случаев. Ведь, действительно, выходила же Персефона каждый год из царства мёртвых и возвращалась потом обратно. Да и Сизиф смотрел так уверенно, что ей просто ничего не оставалось, как только ответить:

— Ну, только если совсем ненадолго. Вы там быстренько разберитесь и возвращайтесь поскорее, пока никто не заметил.

— Да уж это понятное дело! — воскликнул Сизиф. — Никто ничего не заметит: одна нога здесь, а другая там.

Последняя фраза, явственно напомнившая поговорку о человеке, стоящем одной ногой в могиле, окончательно убедила наивную богиню. Она отпустила Сизифа на землю, и он убежал действительно так быстро, что не оставил у Персефоны никаких сомнений в своей оперативности. Но возвращаться обратно он, естественно, не собирался. Эту аферу он с женой задумал заранее и был рад, что в очередной раз так ловко надул богов.

Зевс выключил ясновизор и сказал: «Дурак он всё-таки, этот Сизиф. Пустым, бесполезным делом занимается: богов гневит, от смерти бегает. Всё равно ведь последнее слово будет за богами — на что рассчитывает?»

Аид же до боли стиснул кулаки и, брызгая слюной прошипел: «Уж я позабочусь, чтоб ему на том свете сладко не было: такое наказание придумаю, что люди вечно будут помнить про сизифов труд!»

Content

Леонид Свердлов
Будни Олимпа
1. Олимпийское спокойствие

1. Зевс и Фетида

2. Леда и лебедь

3. Охота Пелея

4. Яблоко раздора

5. Сын Фетиды

6. Тезей и Пирифой

7. Подвиги Геракла

8. Аполлон и Кассандра

9. Суд Париса

10. Стрелы Эрота

11. День рождения Париса

12. Сизифов труд