Геннадий Геннадьевич Сорокин

Ритуал для посвященных

© Сорокин Г.Г., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

1

– О несовершенстве законодательства я могу рассказать на примере Мещерякова. Этот случай связан с наркотиками только косвенно, можно сказать, вообще не связан.

Владимир Демидов[1] поправил очки в тонкой оправе, откинулся на спинку стула.

– Ты о Мещерякове слышал?

– Мама дорогая! – воскликнул Воронов. – Я как приехал в Хабаровск, только о нем и слышу. Мещеряков! Мещеряков! Кос! Цигельников! Банда! Аль Капоне им в подметки не годится. Мещеряков и Кос стали какими-то мифическими героями. Я столько о них слышал, что уже не пойму, где правда, а где вымысел.

– Правда в том, что я сейчас сижу за столом Мещерякова. Последний день на свободе он провел в этом кабинете.

– Вова, я за твоим столом несколько раз сидел. Это что же получается – я прикоснулся к вечности? Обалдеть! Об их банде действительно телепередача была?

– Крайком партии принял решение проинформировать общественность о вынесенном приговоре. С краткой информацией выступил начальник краевого УВД. В крайкоме были уверены, что после выступления слухи о банде прекратятся. Но куда там! Еще больше стало. Мещерякову и Косу стали приписывать преступления, которые они не совершали.

– Я наслышан о Мещерякове, а про Коса практически ничего не знаю. Его за что посадили, если он никого не убил и не ограбил?

– Без Коса не было бы банды Мещерякова…

Воронов в предчувствии интересного рассказа прикрыл окно, чтобы уличный шум не мешал Демидову.

– Эта история началась четыре года назад, летом 1983-го… Нет-нет, все не так. В 1983 году произошел эпизод, о котором я хочу рассказать. Полковник милиции Кос в то время был начальником Управления уголовного розыска УВД Хабаровского крайисполкома. Мещеряков занимал должность старшего инспектора уголовного розыска краевого УВД по линии борьбы с наркоманией. Цигельников работал в отделе по раскрытию убийств. Или я путаю и его в то время уже отстранили от оперативной работы и перевели оперативным дежурным в Индустриальный РОВД? Не важно.

Центральной фигурой в этой истории был Мещеряков, тридцатидвухлетний капитан милиции, лучший оперативник края, любимчик Коса. Без покровительства Коса он бы так не поднялся. Мещеряков был редкостной сволочью. Ему нравилось унижать беззащитных или тех, кто не мог ему противостоять. К подчиненным и коллегам он относился с презрением. Еще бы! Кос на каждом совещании ставил его в пример. Любые его оплошности покрывал, и, как оказалось, не бескорыстно! Сейчас объясню, как Мещеряков работал и почему ему удавалось за короткую командировку раскрыть столько опасных преступлений, сколько местные опера не могли осилить за неделю и даже за месяц. К примеру, едет он в командировку в город Комсомольск-на-Амуре. Я в то время работал в Комсомольске инспектором уголовного розыска в Центральном РОВД и не понаслышке знаю, как проходили проверки. Итак, примерно за три дня до приезда Мещерякова в Комсомольск из Хабаровска приезжают его отборные агенты. У каждого с собой кропаль[2] размером с мячик для пинг-понга. Агенты расползаются по притонам и блатхатам, угощают марихуаной всех желающих и выведывают у них свежие новости и тайны преступного мира. Мой агент с восторгом рассказывал, как приехали хабаровские фраера и угощали его отборной коноплей. Просто так угощали, даром! У нас марихуану можно было только с риском для свободы раздобыть, а тут приехал добренький дядя и дал раскумариться[3].

Короче, к приезду Мещерякова его агенты уже знали о многих нераскрытых преступлениях и лицах, их совершивших. Без дармовой конопли этот номер бы у него не прошел. А так… Что говорить, он за наркотики получал нужные сведения.

Теперь о том, как проходила проверка. Мещеряков проверял оперативные дела, находил в них недостатки и вызывал к себе провинившегося инспектора. После разбора выявленных недостатков он любил поиздеваться над коллегой из провинции. Спрашивает: «Вы изучили новый приказ об оперативной работе? Рассказывайте». Инспектор начинает в общих чертах пересказывать приказ или инструкцию, Мещеряков слушает-слушает, потом презрительно кривит губы и гнусавит: «Не-е-т, так не пойдет! Это не знание нормативного документа, а бред сивой кобылы. Берите в руки приказ, открывайте абзац номер три. Слушайте!» И… тра-та-та! Тра-та-та! Приказ слово в слово повторяет, абзац за абзацем. «Вот так, – говорит, – надо знать приказы! А вы – бе, ме, двух слов связать не можете». Память у Мещерякова была феноменальная. Это, наверное, после разоблачения спасло его от расстрела.

По результатам проверки проходит итоговое совещание. Мещеряков выходит на трибуну и говорит: «Вы работаете отвратительно! Дальше своего носа не видите». И тра-та-та, тра-та-та: одно преступление за другим выкладывает. Кто, где, когда грабеж совершил, где новые притоны для употребления наркотиков, где краденое скупают. У инспекторов в зале глаза по пять копеек. Никто ничего не поймет: приехал проверяющий, целыми днями в кабинете сидел и вдруг всю оперативную обстановку лучше местных сыщиков знает.

Возвращается Мещеряков в Хабаровск после проверки, Кос его всему Управлению уголовного розыска в пример ставит, а нам, на периферию, приказы о наказании шлет.

– Чую, потрепал он тебе нервы в Комсомольске!

– В 1982 году на совещании по результатам проверки он назвал меня «самым бездарным оперативным работником края». Еще бы! Я-то честно работал, а он через наркотики сведения получал. Но я немного отвлекся, хотя тут без отступления не получится. Кроме мужчин, на Мещерякова работало несколько девушек-наркоманок. Вербовал он их так. За тем столом, где ты сейчас сидишь, работал молодой сыщик по фамилии Стеценко. Мещеряков был его наставником. Стеценко просто боготворил Мещерякова, каждое его слово на лету ловил. Итак, вызывает Мещеряков наркоманку на профилактическую беседу. С женщинами за тридцать или хроническими наркоманками он не работал, выбирал для беседы только молоденьких и хорошеньких. В кабинет входит наркоманка. Ее ставят вот сюда, с торца стола. На столешницу Мещеряков кладет небольшой кусочек прессованной марихуаны и говорит: «Если меня с первого раза не поймешь, то эту коноплю я у тебя сейчас из кармана изыму, а тебя саму в ИВС отправлю. Завтра следователь тебя допросит, предъявит обвинение, и ты поедешь на два месяца в следственный изолятор, а после суда – в зону годика на три. Все поняла? Снимай юбку и ложись грудью на стол».

Если девушка начинала упрямиться, Мещеряков доставал резиновую палку и говорил: «После того как я у тебя в присутствии понятых наркотики изыму, я тебе этой палкой все почки отобью так, что месяц кровью мочиться будешь. В тюрьме тебя лечить будет некому. Сдохнешь, как собака».

Наркоманки уступали, и он насиловал их прямо на глазах Стеценко.

О, еще момент! Когда он совершал половой акт, Стеценко делал вид, что фотографирует их.

Закончив дело, Мещеряков говорил девушке: «Будешь себя неправильно вести, мы распечатаем фотографии и раздадим твоим дружкам. Знаешь, что они за сотрудничество с милицией с тобой сделают?»

Через неделю наркоманка приносила ему первые сведения, получала в награду наркотики и втягивалась в агентурную работу. Самые доверенные наркоманки продавали наркотики, которые поставлял им Мещеряков, а он эти наркотики по их агентурным сообщениям в притонах и у наркосбытчиков изымал. Такой вот круговорот вещей в природе.

Среди его девушек-агентов была одна энтузиастка своего дела – Елена Потоцкая. Ей нравилось входить к преступникам в доверие. Она переспала со всеми авторитетами хабаровского преступного мира, и многих по ее наводке посадили. Потоцкая была симпатичная, способная, активная девушка, но – наркоманка. Она плотно сидела на игле. Дня без дозы прожить не могла.

Летом 1983 года в мозгах у Потоцкой перемкнуло от опиума, и она вполне серьезно потребовала, чтобы Мещеряков, ее давний любовник, развелся с законной супругой и женился на ней. Чтобы он долго не раздумывал, Потоцкая не нашла ничего лучше, как припугнуть его разоблачением. Мещеряков посмеялся в ответ и сказал, что у Потоцкой нет доказательств его преступной деятельности, а вот у него для Елены кое-что найдется. Например, доза опиума в кармане. Года на два хватит. Но Потоцкая и не думала сдаваться – выложила последний козырь, заявила, что ждет ребенка от Мещерякова. Такой поворот дела несколько смутил Мещерякова, и он попросил сутки на обдумывание. Потоцкая согласилась. Через день он назначил ей встречу около входа в горсад. Потоцкая пришла. Подъехали «Жигули» Мещерякова, но за рулем был Цигельников. На заднем сиденье – Стеценко. Потоцкая отказалась садиться в автомобиль. Цигельников и Стеценко силой усадили ее и увезли в неизвестном направлении. Больше Потоцкую живой никто не видел. Скорее всего, ее вывезли за город, изнасиловали и зверски убили. Не знаю, как Стеценко, но Цигельников наверняка изнасиловал ее перед смертью.

Я встречался с Цигельниковым по работе раз или два и ничего подозрительного не заметил. Мужик как мужик, двенадцать лет в милиции отработал. Выпить любил, жене изменял, но это, сам понимаешь, не смертный грех. До поры до времени никто не хотел верить, что Цигельников – безжалостный убийца, психопат, ни во что не ставящий человеческую жизнь. Как-то на допросе он забил до смерти подозреваемого, который не хотел признаваться в совершении серии грабежей. Ночью отвез труп на свалку. На другой день занялся розыском убийцы и нашел его! Один уголовник взял убийство на себя. Почувствовал, что его забьют до смерти, и признался в том, чего не совершал. Так что Потоцкая наверняка помучилась перед смертью, прошла через все круги ада.

Теперь суть! Один случай на тысячу: когда ее заталкивали в машину, рядом с горсадом прогуливалась знакомая Потоцкой по фамилии Федичкина. Она все видела и хорошо запомнила Цигельникова. Номер автомобиля и внешность Стеценко не запомнила, а Цигельникова натурально сфотографировала – такая отменная память оказалась у девушки. Федичкиной показалось подозрительным, что незнакомые мужчины увезли ее подругу. Она пошла к родителям Потоцкой, все им рассказала. Проходит неделя, Потоцкой нет. Родители идут в прокуратуру, пишут заявление об исчезновении дочери и ее вероятном похищении.

Дальше – несовершенство законодательства, о котором я хотел рассказать. Уголовной статьи за похищение человека в нашем Уголовном кодексе нет. Когда его принимали, никому и в голову не могло прийти, что один советский человек может похитить другого. В прокуратуре в возбуждении уголовного дела отказали, посоветовали обратиться в милицию. В милиции заявление не приняли, сказали, что Потоцкая сама села в автомобиль и уехала со своими знакомыми употреблять наркотики или спиртное.

– А как же убийство? – не понял Воронов.

– Какое убийство? – вопросом на вопрос ответил Демидов. – Ее труп до сих пор не нашли. Ни Мещерякову, ни Цигельникову убийство Потоцкой не вменили. Официально она до сих пор находится в розыске как без вести пропавшая.

– Подожди, что же получается? В связи с пробелом в законодательстве можно схватить посреди улицы любого человека и увезти его куда-нибудь в лес?

– Именно так. Уголовной статьи за похищение человека нет.

– Почему им не вменили хулиганство? Это же «резиновая» статья, под все случаи подходит.

– Заявителя не было. Федичкина не в счет. Она одна не может выражать интересы общества. Тем более что в отношении ее насилия не было.

– Дела… – протянул Воронов.

– Если бы по заявлению родителей Потоцкой возбудили уголовное дело, банда Мещерякова была бы разоблачена на полтора года раньше. После ареста всех ее участников эксперт-криминалист со слов Федичкиной составил фоторобот одного из похитителей Потоцкой. Я видел этот фоторобот. Он мало чем отличается от фотографии Цигельникова. Представь, что было бы, если бы этот фоторобот разместили на входе во все отделения милиции? «Вы ищете опасного преступника? Так он у вас в дежурной части за пультом сидит, на звонки граждан отвечает».

– Мещеряков и Цигельников признались во всех преступлениях, кроме убийства Потоцкой. Почему они молчали, в чем логика? Какая разница – одним убийством больше, одним меньше?

– Не скажи! Убийство заведомо беременной женщины – это гарантированный «вышак», без вариантов. На следствии получилась следующая ситуация: трупа нет, свидетелей убийства нет. Доказывать преступление было нечем. Эпизод с похищением Потоцкой выделили в отдельное производство и прекратили за отсутствием события преступления.

– Стеценко не был матерым преступником. Почему его не покололи?

– В декабре 1984 года он отдыхал в ведомственном санатории в Сочи. Позвонил в Хабаровск, узнал об аресте Мещерякова, выпил бутылку коньяка и повесился у себя в номере.

– Почему он в бега не подался?

– Куда бежать? Он же не преступный авторитет, а милиционер. Рано или поздно его бы задержали и отправили бы под конвоем в Хабаровск. Стеценко решил не мучиться в ожидании ареста и покончил со всем разом.

– Цигельникова расстреляли, а Мещерякова нет. Почему? Он такой же убийца, как и остальные члены банды. За какие заслуги его помиловали?

– Я думаю, что основной замах был на Коса и некоторых сотрудников краевого КГБ, тесно сотрудничавших с Мещеряковым. Через Коса московские следователи думали выйти на бандеровское подполье. Кос ведь родом с Западной Украины, у него там вся родня живет. Когда он был в отпуске в родных краях, на него выходили бандеровцы, просили оружие достать, но Кос отказался.

– Разве бандеровцев в 1950-х годах не всех перебили?

– Остались! Только сейчас они не по лесам прячутся, а ведут жизнь добропорядочных граждан. Выжидают момент советской власти в спину ударить. Кос решил с политикой не связываться и о бандеровцах не сказал ни слова.

На столе у Демидова зазвонил телефон. Он выслушал собеседника, положил трубку.

– Начальство вызывает! Думаю, ненадолго. Пока хожу, изучи раритет.

Он достал из выдвижного ящика стола общую тетрадь в клеенчатом переплете, бросил через стол Воронову. Виктор раскрыл тетрадь и оценил юмор Демидова. На первой странице тетради аккуратным мужским почерком было написано: «УУР УВД Хабаровского крайисполкома. Дневник наставничества за 1984 год. Наставник: капитан милиции Мещеряков В. И. Молодой специалист: Стеценко С. В.» Далее, почти до конца тетради, были записаны воспитательные мероприятия, которые в течение года проводил Мещеряков. На последней странице почерком Демидова была сделана пометка: «Мещеряков, Цигельников, Савраев – высшая мера наказания. Костин, Новиченко, Помогаев – 10 лет лишения свободы. Кос – 8 лет. Примечание: Мещерякову высшая мера наказания заменена на 20 лет лишения свободы».

Воронов перелистнул тетрадь, вернулся к записям Мещерякова. Воспоминания о поверженном враге всегда ласкают душу! На память о разоблаченном Мещерякове Демидов оставил его тетрадь. Подумать только, записи в ней собственноручно оставил самый известный преступник Хабаровского края. Будет что парням рассказать! И о пробеле в законодательстве надо не забыть. Если бы наш Уголовный кодекс предусматривал наказание за похищение человека, то в 1984 году Мещеряков бы уже сидел, а не выдумывал воспитательные мероприятия.

2

Начальник Дальневосточной высшей школы МВД СССР полковник милиции Толмачев по административно-хозяйственной линии подчинялся Главному управлению кадров и учебных заведений МВД СССР. По партийной линии он имел двойное подчинение – МВД СССР и партийному руководству Хабаровского края.

В конце августа 1987 года полковник Толмачев в качестве руководителя высшего учебного заведения прибыл на совещание в крайком партии. Председательствовал первый секретарь крайкома Алексей Клементьевич Черный.

– С первого сентября мы направляем студентов учебных заведений края на помощь сельскохозяйственным предприятиям, колхозам и совхозам. Напоминаю, что уборка урожая – дело государственной важности! Наш долг перед партией и советским народом – ударными темпами до наступления непогоды собрать урожай и направить его на хранение. Если кто-то из руководителей учебных заведений отнесется к поставленным задачам без должной ответственности, проигнорирует политическую составляющую уборочной кампании, реакция крайкома будет мгновенной и жесткой. Я не собираюсь за ваших студентов перед ЦК партии краснеть. За срыв поставленных сроков уборки урожая партбилетами ответите! Церемониться ни с кем не буду.

Следуя партийному этикету, Толмачев молча выслушал указания первого секретаря и убыл в расположение школы. В актовом зале его уже дожидались начальники курсов, политработники и офицеры хозяйственного отдела.

– Первого сентября начинаем подготовку к выезду на сельскохозяйственные работы, – объявил Толмачев. – Начальник первого «А» курса подполковник Алешин! – Подполковник встал, одернул китель. – Завтра же направьте один взвод на армейские склады для получения спального имущества. Второй взвод – в совхоз «Полетное» для проверки и приведения в порядок жилых помещений. Согласно плану учебной работы на 1987–1988 годы, для участия в сельскохозяйственных работах мы задействуем слушателей первого и второго курсов в полном составе. В расположении школы могут остаться только больные и слушатели, задействованные для круглосуточного дежурства в общежитиях. Больные должны предоставить справку от начальника медицинской службы школы, никакие другие медицинские документы рассматриваться не будут. По семейным обстоятельствам освобождение от сельхозработ не давать! Напоминаю начальникам курсов о личной ответственности за выполнение поставленных задач. Командиром отряда назначаю моего помощника по строевой части полковника Трубачева.

На другой день начальник второго «Б» курса Трушин построил личный состав перед общежитием.

– В совхоз выезжаем завтра. Советую всем в оставшееся время хорошенько подготовиться к отъезду, а не рыскать по городу в поисках… сами знаете чего. Напоминаю о железной дисциплине во время проживания в совхозе «Полетное». Малейший запах перегара будет означать немедленное увольнение из органов внутренних дел.

Из ста сорока слушателей Трушин оставил в расположении курса восемь человек. Один из них выклянчил у начмеда школы справку о пустяковом заболевании, трое слушателей были женатыми мужчинами, ждали в сентябре пополнение семейства, еще четверо попали в список счастливчиков неизвестно за какие заслуги.

Утром второго сентября колонна автобусов двинулась из расположения школы на юг Хабаровского края. Ехать было относительно недалеко, всего 110 километров, но движение в колонне не позволяло водителям развить скорость, и поездка затянулась до обеда.

Виктор Воронов в салоне автобуса сидел мрачный и задумчивый. Совсем недавно, всего несколько дней назад, он был весел, полон энергии, тайно встречался со студенткой института культуры и был счастлив. Наступил сентябрь. Лист календаря перевернулся, и все радости жизни канули в Лету. Впереди был месяц утомительного однообразного труда.

– Ворон, – толкнул его в бок Сватков, – ты чего такой задумчивый? Мы еще не приехали, а ты уже в осадок выпал. Не грусти! Может быть, в этом году веселее будет.

– Угу, – недовольно пробурчал Виктор. – Передовиков начнут стопкой водки поощрять. Построят курс перед кинотеатром, Трушин будет из бутылки наливать, а замполит соленым огурчиком угощать. Ничего хорошего в «Полетном» не будет! Все повторится с точностью до мелочей.

Автобус резко затормозил. Воронов прервался на минуту и продолжил:

– Я еще в прошлом году подумал: почему человек не может впадать в активный анабиоз? Представь, приехал ты в село и отключил мозги на время. Тело твое движется, ест, пьет, собирает картошку с утра до вечера, а ты – в анабиозе. Закончился сбор урожая, Трушин скомандовал: «Очнись», – и ты снова стал человеком, а не биороботом. Я как вспомню это «Полетное», так вздрогну. Целый месяц коту под хвост. После дембеля я был убежден, что больше ни одного дня не проживу зря. Оказывается, ошибался.

– Да-а, – протянул приятель. – В армии хоть какие-то развлечения были, а в совхозе – никаких. Одна радость, что не два года по полям ползать, а всего месяц.

В совхозе курс Трушина определили на прежнее место жительства – в кинозал поселкового Дома культуры. На двухъярусных кроватях уже были постелены скомкавшиеся ватные матрацы, посеревшие от частых стирок простыни и солдатские одеяла. Воронов занял прошлогоднее место – в углу, на втором ярусе, под портретом киноактрисы Натальи Аринбасаровой.

– Привет, Натаха! – Виктор щелкнул пальцем по изображению актрисы. – Извини – за прошедший год я так и не узнал, кто ты такая и в каком фильме снималась. Ты, как я вижу, нисколько не изменилась? Потерпишь мое присутствие до конца сентября? Обещаю в этом году не храпеть по ночам.

– Ворон! – окликнул его Рогов. – Ты с портретом разговариваешь? Брось это дело, а то в психушку увезут.

– Ничего подобного! Пока картошку не уберем, никого не тронут. В совхозном поле каждый человек на счету, а дурак он или умный – дело пятое.

Перед ужином слушатели пошли прогуляться по поселку, прикупить что-нибудь по мелочи в сельмаге. В связи с началом уборочной страды в магазине с полок исчезло спиртное, даже тройного одеколона в продаже не было. Воронов купил несколько пачек «Астры» и тонкую книжечку по психологии и здоровому образу жизни. Пройдясь из конца в конец «Полетного», парни вернулись в Дом культуры, сходили на ужин и завалились спать.

Третьего сентября началась уборочная эпопея.

3

В шесть утра дневальный по курсу скомандовал «Подъем!» Слушатели неохотно поднялись и побрели на улицу, к умывальникам. Погода стояла холодная. Парни, вышедшие на утренние гигиенические процедуры с голым торсом, дружно двинулись обратно – одеваться. В половине седьмого Трушин повел курс на завтрак в столовую. Еду слушателям готовили откомандированные из школы гражданские повара. Продукты, за исключением сезонных овощей, были привезены из Хабаровска.

«Нас примерно 560 человек, – размышлял за завтраком Воронов. – Продукты – свои, кровати и постельное белье – с армейских складов. Затраты на наше содержание для совхоза – минимальные. Много ли электричества мы нажжем в кинозале за вечер? Копейки. За эти гроши совхоз получает полтысячи работников, которым платить не надо. Такая организация труда повторяется из года в год. Спрашивается, что бы они без нас делали? Оставили бы весь урожай в земле?»

С первыми лучами солнца слушателей рассадили по автобусам и вывезли на поля. Технология уборки картофеля не менялась много лет. Вначале по полю шел трактор с картофелекопалкой. За ним выстраивались цепью работники. На одного человека приходилось одно ведро и один ряд картошки, которую надо было собрать с земли, руками проверить, не осталось ли что в гнезде, и двигаться дальше, к следующей лунке. Наполненное ведро относили к «мешочнику» – человеку, раскрывавшему мешок перед сборщиком. Место мешочника, как и в прошлом году, занял Ашот Надарян. Наполненные мешки он связывал у горловины и оставлял на поле. По окончании работ, вечером, зачастую при свете фар, мешки грузили в прицепы тракторов и отвозили на склад для сортировки.

Поля в совхозе «Полетное» были разной длины. Некоторые удавалось пройти из конца в конец до обеда, на некоторые уходил весь день – человек вставал на борозду и с восхода до заката солнца двигался в одном направлении.

Первое поле, на котором предстояло работать группе Воронова, было гигантским – оно уходило за горизонт и терялось где-то на краю земли, в скрытом туманом лесочке.

– Час работаем, пять минут перекур! – напомнил Трушин и ушел к следующей группе.

Слушатели, как по команде, опустились на землю и начали собирать клубни.

Рогов копошился рядом с Виктором.

– Рассказывай, что у тебя стряслось? – вполголоса сказал Воронов. – Я же вижу, что ты приехал сам не свой. Влетел, поди, и ждешь, дойдут новости до школы или нет?

– Ворон, ты прав! Я, кажется, влип, – тихо ответил приятель. – Приехал на каникулы, живу, никого не трогаю. Выпиваю, встречаюсь с оставшимися друзьями, на дачу с родственниками езжу, шашлыки жарю. В конце августа – звонок в дверь. На пороге стоят незнакомая тетка и ее дочь. Вошли, сели в гостиной на диван. Я и отец остались стоять напротив них, мать заняла кресло.

Тетка говорит: «Ну, что делать будем?» Я в ответ спрашиваю: «Вы, собственно говоря, кто такие и что от нас хотите?» Она с нескрываемым сарказмом ухмыльнулась, велела дочке встать. Я как глянул на нее, так и обомлел, в душе шевельнулось нехорошее предчувствие. Девчонка эта была беременной, хотя, когда она входила, я под платьем живота не заметил. Отец с матерью посмотрели на меня, а я не знаю, что сказать, – я эту чувиху не помню. Этим летом с ней точно не встречался.

Мамаша беременной говорит: «Ваш сын совратил мою девочку. Результат сами видите». Я немного пришел в себя и спросил у ее дочки: «Ты меня ни с кем не путаешь? Я тебя в первый раз вижу!» Мамаша достает из сумочки фотографию: «Что на это скажешь?» На фотке я и еще две девушки. Квартира незнакомая, но это не важно. Главное – я сижу и обнимаю эту беременную дочку. Вернее, еще не беременную, без живота.

Я ее спрашиваю: «Тебя как зовут?» Она – в слезы: «Ты меня уже знать не хочешь, а тогда, в феврале, самой красивой девушкой на свете называл! Обещал любить до конца жизни». Я хотел сказать: «Ты на себя в зеркало посмотри! Я столько водки не выпью, чтобы тебя красавицей называть».

Только я открыл рот, как моя мамочка ахнула и за сердце схватилась. Отец бросился на кухню, вернулся со стаканом воды, накапал в него корвалол, дал матери выпить и говорит: «Давайте спокойно во всем разберемся и тогда решим, нет ли тут ошибки». Беременная вытерла слезы, разом успокоилась и рассказала такую историю.

Ее зовут Снежана. Ее восемнадцать лет, в этом году закончила ПТУ – швеей в ателье работать будет. В феврале она была на каникулах, гуляла по городу с подругой. У этой подруги есть парень – Сергей. От нечего делать они пошли к нему в гости, там познакомились со мной. Я и Сергей распивали водку, больше в квартире никого не было. Девчонки выпили по рюмке, сфотографировались со мной, то-се и остались на ночь. Серега с подругой в одной комнате, я со Снежаной – в другой. Под утро я ее уломал, и она уступила. В первый раз в жизни в интимные отношения вступила. До этого голого мужика только на картинке видела. Врет, конечно, но сейчас уже поздно крыльями махать! Живот у нее реально торчит – шесть месяцев беременности.

– Дальше! – потребовал Воронов. – Каяться в церкви будешь.

– Про февраль – все, больше в этом месяце событий не было. Беременная говорит, что на другой день я уехал в Хабаровск, обещал писать, а сам – ни гу-гу, исчез с горизонта. Она же обо мне все это время помнила, узнала адрес, где живу, и когда живот выпер, то во всем призналась матери, и они пошли ко мне, разборки устраивать. Отец спрашивает: «Так было?» Я отвечаю: «Не помню я этой крали! Не спал я с ней!» Девчонка – снова в слезы, ее мамаша как зарычит: «Тебе этот номер не пройдет! Ты дел наделал, а теперь в кусты? Она твоего ребенка вынашивает, и фотография – тому подтверждение. Если не женишься на ней, то я в суд подам, чтобы тебе алименты присудили, и в школу твою в Хабаровск напишу, чтобы тебя, бесчестного подлеца, покрывать не смели».

Тут мы начали препираться, и я с мамашей беременной разругался. Она визжит: «Не смей больше мою дочь кралей называть – у нее имя есть!» Я отвечаю, что мне по фигу, как ее зовут, и пусть она валит к тому, кто ей ребеночка заделал.

Отец стал всех успокаивать, мать опять за сердце схватилась. Мамаша беременной успокоилась и ушла, но пообещала в воскресенье прийти и продолжить разговор уже «по-другому». После их ухода мать ушла в спальню плакать, а я с отцом закрылся на кухне. Он достал припрятанную от матери бутылку водки, выпили, сняли стресс. Спрашивает: «Что делать будем? Вдруг этот ребенок твой?» Я говорю: «Она еще не родила, а я еще следствие не провел, не выяснил, откуда она взялась, такая невинная». Я собрался и пошел к Сергею – узнать, что той ночью было. Короче, встретился я с ним только через два дня, он в отъезде был. Сергей рассказал, что я оставался у него на ночь и спал со Снежаной, а он – со своей подругой. Утром Снежана ушла не попрощавшись. Следом за ней – я. Тут я заметил, что у приятеля глаза бегают. Я схватил его за грудки и говорю: «Или ты расскажешь, как все было, или я из тебя, сволочь, всю душу вытрясу!» Он признался, что не помнит, как мы спать легли и когда девчонки ушли. Он вообще про этот день забыл и вспомнил только в конце весны, когда к нему мамаша Снежаны с разборками пришла.

– Так, может, это твой приятель – отец ребенка?

– Снежана утверждает, что я.

– Подруга Сергея что говорит?

– Он с ней разругался вдребезги, и она теперь что угодно подтвердит.

Командир группы объявил перекур. Парни сели посреди поля на перевернутые ведра, выкурили по сигарете и разбрелись по местам. Рогов сходил к фляге с водой, выпил две кружки подряд, вернулся к Воронову и продолжил:

– В субботу я объяснил родителям, что узнал. Я говорю: «Спору нет, я с этой чувихой был в одной квартире, но я с ней не спал. У нее ребенок – не мой!» Про себя думаю: я все февральские каникулы к друзьям-приятелям в гости ходил, со всеми то водку, то бражку пил. К концу каникул в голове все так перемешалось, что я и про Сергея, и про Снежану забыл. Если бы не фотка, я бы вообще тот день не вспомнил. Столько событий за десять дней пролетело – больше, чем в школе за полгода. Мать меня выслушала – и в слезы: «Вдруг это твой ребеночек? Как он без отца расти будет? Ты, если набедокурил, то признайся – мы им поможем, вместе дите воспитывать будем». Отец встал на мою сторону: «Почему ты сыну не веришь? Какой бы он пьяный ни был, утреннее расставание он должен помнить! Если Снежана такая честная девушка, то почему она после первой же ночи тайком сбежала? Нагуляла, поди, ребеночка, маме стыдно признаться, вот и выдумала историю про соблазнение».

В воскресенье пришли Снежана с мамой. Ее мать спрашивает: «Все обсудили? Ваш сын готов жениться?» Мой отец отвечает: «Дождемся родов. Если ребенок будет похож на сына, то он женится. Если – нет, то сделаем экспертизу и посмотрим, что она покажет». Мамаша беременной давай стращать, что опозорит нас на весь город, что мне карьеру в милиции сломает, еще что-то приплела, но ничего не добилась. Отец говорит: «Хоть в суд подавай, хоть в партком! Пока мы ребенка не увидим, нам разговаривать не о чем!» На том и расстались.

Наступило время обеда. Еду привезли прямо в поле. Работники помыли руки из фляги, поели, сидя на ведрах, и завалились спать: кто – на картофельную ботву, кто – на пустые мешки, кто – на покрытую травой проплешину между рядками. Не успели они сомкнуть глаза, как обеденный перерыв закончился.

Вторая половина дня тянулась удивительно долго. Трушин объявил об окончании работ только после семи часов вечера. В сумерках слушатели погрузили мешки в «Беларусь» с прицепом и поехали в поселок.

По дороге Рогов спросил у Виктора:

– Что ты думаешь об этой истории?

– Твой отец – умный мужик. Родится ребенок – там видно будет.

– На моем месте ты бы что делал?

– Женился бы на ней! Швея – хорошая профессия. В рваных штанах ходить не будешь.

– Ты дебил? – психанул приятель. – Я же серьезно спрашиваю.

– Стой до конца: «Я – не я, и лошадь не моя». Похоже, что Снежана с мамой хотят тебя одурачить, развести на ровном месте. Если бы это был твой ребенок, они бы в первые месяцы беременности к твоим родителям нагрянули, а не ждали черт знает чего. Приедем в школу, посоветуемся с кем-нибудь из преподавателей. Например, с Сопуновым. Он подскажет, как быть. Фотка у тебя есть?

– В общаге в чемодане лежит.

Ужинали при искусственном освещении. В кинозал вернулись в темноте. Час перед сном поболтали о всякой ерунде и завалились спать. Воронов хотел перед сном почитать книжечку про здоровье, но после целого дня в борозде буквы в брошюрке сливались, строки наползали одна на другую. Засунув книжку под матрац, он накрылся одеялом и мгновенно уснул.

4

На первом курсе, вернувшись из «Полетного», Воронов проанализировал свою жизнь в совхозе и разделил ее на три этапа: «Заезд» (воспоминания), «Апатия» (отупение) и «Натянутая струна». Каждый этап занимал примерно по десять дней. Привычное разделение месяца на недели в совхозе не действовало, потому что выходных дней не было. Первый этап – «заезд» – переносился относительно легко. В поле делились воспоминаниями, силы ползать целый день по полю с картошкой еще были. На втором этапе появлялось безразличие ко всему происходящему. Силы постепенно иссякали, разговоры становились все короче, так как все темы за предыдущие дни были исчерпаны. На третьем этапе появлялась нервозность. Ссоры из-за мелочей становились обычным делом. В поле слушатели в основном молчали, погруженные каждый в свои мысли.

На третьем этапе Трушин, чтобы разрядить обстановку, обмолвился, что в соседний совхоз приезжают на уборку урожая студентки мединститута. Несколько дней парни с надеждой вглядывались в поля: не мелькнет ли где девичий силуэт? Но чуда не случилось, и слушатели вновь помрачнели.

В этом году первый этап пролетел быстрее, так как большинство тем обсудили еще на первом курсе, а повторяться никому не хотелось. Разговоры в поле Воронов условно разделил на четыре категории:

1. Воспоминания о проведенном отпуске: что делал, с кем и что выпивал, с какими женщинами флиртовал, удалось ли кого соблазнить. В воспоминаниях об отпуске женщины занимали львиную долю. Каждый уважающий себя рассказчик старался приврать: приукрасить красоту оставшейся в родном краю подружки, наделить ее пылкой страстью и любовным умением. С количеством соблазненных женщин слушатели старались не перегнуть палку. Если кто-то начинал сочинять, что менял любовниц как перчатки, то в эти сказочки одногруппники не верили: у каждого за плечами был собственный опыт проведенного отпуска.

2. Воспоминания об отпуске были тесно связаны с женской темой, самой излюбленной и обширной. Она включала в себя все аспекты взаимоотношений мужчины и женщины: любовь, разводы, измены, случайные половые связи и их последствия. Рассказчику необязательно было говорить о себе. Он мог сослаться на знакомого или даже когда-то прочитанный роман. Главное – рассказ о женщинах должен был быть интересным и правдоподобным.

3. Служба в армии. Рассказчики об армии делились на три группы. Первые, не стесняясь, заливали байки всем желающим о совершенных ими героических поступках и былинных подвигах. События у этих рассказчиков были всегда привязаны к месту службы: Афганистан, граница с Афганистаном или Китаем, далекие гарнизоны в таежной глуши. В противоположность им были бывшие солдаты, которые при упоминании об армии плевались и проклинали каждый проведенный на службе день. Третьи занимали нейтральную позицию, отмалчивались и на расспросы отвечали: «Ничего интересного не было». Все три группы бывших военнослужащих сходились в одном: кто не служил в армии – тот не мужчина.

В учебной группе Воронова был двадцативосьмилетний парень по кличке Сэмэн. Он был единственным на курсе, кто не служил. Как службу в армии ему засчитали очное обучение в речном училище. Сэмэн был физически крепким, умным мужчиной, пользующимся уважением среди одногруппников. Но стоило разговору зайти об армии, как Сэмэна автоматически лишали права голоса. «Сэмэн, помолчи! – воскликнул как-то Дамбаев Даба. – Ты в армии не служил, значит, жизни не видел!» Дамбаев не скрывал, что в армии с первых дней попал под покровительство замполита и до самой демобилизации рисовал плакаты и портреты офицеров. В марш-бросках не участвовал, в караул не ходил. Вся его служба прошла в художественной мастерской, но! – погоны с буквами «СА» он носил, значит, имел право покрикивать на маменькиных сыночков, увильнувших от запаха вонючих портянок в казарме.

4. Разное. В эту категорию входили все забавные случаи и любые мало-мальски интересные события, произошедшие от сотворения мира и до вчерашнего дня.

Как и предвидел Воронов, разговоры об отпуске быстро стихли. Развитие получила женская тема. Рогов, который в начале уборочной кампании поделился отпускными приключениями только с Вороновым, проболтался о беременной самозванке ближайшим друзьям. На другой день вся группа приняла участие в обсуждении навязываемой женитьбы.

– Ты не спеши изложить все события в одном предложении! – посоветовал Рогову многоопытный Вождь – двадцатидевятилетний любимец женщин, высокий стройный парень. – Рассказывай по порядку: что вы пили с приятелем, как девки появились, не было ли у тебя ощущения, что все это подстроено?

– Рог, он дело говорит! – поддержали Вождя одногруппники. – Откуда бы на гулянке фотоаппарат взялся? Ты что, на каждой вечеринке фотки делаешь?

Рогов вновь в подробностях вспомнил роковой вечер.

– Все понятно! – после недолгого размышления изрек Вождь. – Вначале вы пили водку, потом брагу. Самое опасное сочетание. С бражки после водки память только так отшибает. По себе знаю.

– Зачем же вы на брагу перешли? – спросил кто-то.

– Все было точно рассчитано, – стал оправдываться Рогов. – Мы бы до бражки не дошли, но тут появились девчонки и выпили нашу долю. Мы с приятелем прикинули: надо бы догнаться. Вина или водки в доме больше нет, в магазине не купишь, к таксистам бежать – денег нет. У его родителей стояла брага. Мы подчерпнули по ковшичку, потом еще и еще. Вместо бражки долили воды, чтобы объем во фляге не изменился, а потом… Потом я ничего не помню.

– Брага на чем была настояна?

– Понятия не имею. Не я же ее ставил.

– Тут такое дело, – пояснил непьющим одногруппникам Вождь, – каждая бражка имеет свои свойства. Если она настояна на томатной пасте, то один ковшик примерно соответствует стакану сухого вина. Тот же ковшик браги, настоянной на горохе, может вызвать приступ агрессии или плаксивость. Как-то я видел, как два друга подрались после бражки на горохе, а жена одного из них весь вечер проплакала, проклиная несчастную судьбу. Наутро всем так стыдно было, что в глаза друг другу старались не смотреть. Еще один момент. Если брага не дозрела, то от нее долго не опьянеешь, зато потом как даст – с ног свалит.

Введенный в стране в 1985 году «сухой» закон сыграл с его авторами злую шутку. Мужики не стали меньше пить – кто хотел, тот напивался, а вот ассортимент и качество спиртного не выдерживали никакой критики. Граждане, не готовые к многочасовому стоянию в очередях в винно-водочных магазинах, шли по проверенному пути – стали гнать самогон. Исходным сырьем для всех видов самогона является брага, которую при вызревании можно использовать как слабоалкогольный напиток. По наблюдениям врачей-наркологов, большинство потребителей суррогатов употребляли брагу, как только она переставала бродить. До стадии самогоноварения доходило не более трети от первоначально заготовленного объема бражки.

– Скорее всего, дело было так, – подвел итог злоключениям Рогова Сватков. – Вы сидели, выпивали, пришли девчонки. Они с вами пропустили по рюмочке, сфотографировались. Если твой приятель увлекается фотографией, то ничего удивительного, что он сделал пару снимков на память. Потом вы с приятелем добавили бражки, опьянели, девкам стало с вами неинтересно, и они ушли. В марте Снежана почувствовала, что беременна. Так или иначе, об этом происшествии узнала ее мать и потребовала признаться, кто отец ребенка. Им мог быть кто угодно: похотливый сосед-алкаш, дальний родственник, случайный знакомый. Снежана решила не рисковать и перевела стрелки на тебя. Она посовещалась с подругой и составила нехитрый план, в котором одно слабое звено: момент расставания вы описываете по-разному. Ты его не помнишь, а она утверждает, что вы трогательно простились утром. Тут вы каждый будете стоять на своем, но перевес на стороне девушки – она, как ни крути, беременна. Обговорив детали, девчонки пришли к твоему приятелю и попросили фотки: «Зря, что ли, позировали весь вечер?» Он изготовил фотографии, из которых они отобрали одну нужную. Дальше – дело техники, вернее, пробивной мамаши. Если она сломит тебя или твоих родителей, то тебе придется жениться на Снежане и воспитывать чужого ребенка.

– Ничего подобного! – вмешался в разговор Воронов. – Как они его заставят в ЗАГС пойти?

– Так и заставят! – поддержал Сваткова Вождь. – Обложат со всех сторон, в политотдел школы напишут, на родителей давить будут, и Рог сломается, скажет: «Черт с ним, женюсь! Развестись-то потом никто не запрещает».

Начался ожесточенный диспут. Часть группы считала, что жениться придется, другая часть уверяла, что Рогов выкрутится, обманщица будет посрамлена.

В разгар спора подал голос Биче-Оол:

– Рог, ты у нее живот не проверил? Может, она подушку под платьем привязала, а ты не заметил. Я так проверил…

Если бы парни обратили внимание на короткое и многозначное слово «так», если бы они поняли, о чем Биче-Оол говорит и какие это может повлечь последствия, то они бы тут же позабыли и о Рогове, и о его беременной знакомой. Но реплика Биче-Оола осталась без должного внимания. На нее отреагировал один только Рогов:

– Бич, ты дурак или прикидываешься? Когда бы я ее ощупывал? При родителях, что ли?

Начальник курса Трушин заметил, что после окончания обеда у него целая группа бездельничает. Вместо сбора урожая работнички расселись на пустых ведрах и о чем-то ожесточенно спорят. Трушин посмотрел на часы, хмыкнул и пошел поперек борозд наводить порядок. Пока он неспешно шел к спорщикам, между ним и парнями проехал трактор «Беларусь», управляемый одногруппником Воронова Петрухой. Петруха посигналил. Вождь обернулся, увидел начальника курса и первым схватил ведро:

– Пора работать!

Парни помахали трактористу, поблагодарили за предупреждение. Трушин, увидев, что спорщики взялись за дело, передумал идти на другой конец поля и остался у временного бивуака с водой.

Роясь в земле, Воронов размышлял, но не о проблемах Рогова, а об организации уборки урожая в совхозе «Полетное».

«Мы для совхозного руководства являемся сельскохозяйственными рабочими самой низкой квалификации. Предположим, что нам платить вообще не надо. Едет трактор по полю, сам картошку выкапывает, сам ее собирает, засыпает в мешки и грузит в прицеп. Допустим, механизация дошла до такого уровня, что участие поденщиков не требуется. Но – трактора! Практически на всех тракторах в поле работают наши ребята. Петруха еще в прошлом году в борозде ни дня не был. Как только бригадир полеводов узнал, что у него есть удостоверение механизатора, тут же посадил его на «Беларусь». Спрашивается, а где же совхозные трактористы? Если бы они массово ушли в запой, я бы понял, но в «Полетном» спиртного днем с огнем не сыщешь».

Появление Петрухи на тракторе дало новую тему для разговора.

– Почему я не родился в деревне! – воскликнул Вождь. – Сейчас бы крутил баранку и радовался жизни.

– При чем здесь деревня? – не понял кто-то.

– Мы, городские, в десятом классе в учебно-производственном комбинате дурью маялись, изображали, что осваиваем никому не нужные профессии, а деревенские проходили курсы механизаторов. Что в итоге? Петруха – на тракторе, мы – в борозде, целый день по полю ползаем.

– Ты не прав! – не согласился Рогов. – У Петрухи жизнь не сахар. Он раньше нас встает и позже приходит. Когда на прошлой неделе трактор сломался, Петруха с совхозными мужиками до утра его чинил, всю ночь не спал.

– Интересно, – вполголоса сказал Воронов, – куда его зарплата уходит? Каждому трактористу положено платить…

– Заткнись, мать твою! – прошипел Рогов. – Тебе что, прошлогодних разборок мало?

В прошлом году на перекуре Воронов рассказал одногруппникам о жизни рабов в Древнем Риме.

– Если Рафаэлло Джованьоли не врет, то рабы в Риме жили лучше нас. У них были выходные дни. По праздникам хозяин давал им мелочь на посещение кабаков и развлечения с девицами. Раб мог обзавестись семьей или привести в свое убогое жилище проститутку. Мы же в этом забытом богом совхозе никаких прав не имеем. Пашем и пашем с утра до вечера, как проклятые.

Кто-то из одногруппников стуканул руководству, что слушатель Воронов ведет политически вредные разговоры. Наставить Воронова на путь истинный взялся замполит. После ужина он отозвал Виктора в сторонку и сказал:

– Ты эти бредни про рабов забудь! Мы сюда не обсуждать внутреннее устройство Древнего мира приехали, а работать. Мой тебе совет: почаще молчи, побольше слушай.

Воронов был поражен, что кто-то из одногруппников, кто ел с ним за одним столом и спал на соседней кровати, оказался доносчиком. Но сдаваться Виктор не собирался.

– Виктор Валентинович, – сказал он, – про рабов я в книге «Спартак» прочитал. Могу я ее содержание друзьям пересказать?

– Про то, как Спартак мечом размахивал, рассказывай, а про рабов в кабаках – забудь! Ты же умный мужик, Витя! Перестройка перестройкой, но некоторых тем касаться не стоит.

Воронов попытался вычислить, кто на него настучал, но – тщетно! Доносчик остался неразоблаченным. Вняв предупреждению замполита, Воронов стал осторожнее и неожиданно для себя понял скрытый смысл детской песенки из фильма «Буратино». В одной из сцен по городу едет Карабас-Барабас в повозке, рядом с ним – куклы-марионетки. Куклы поют:

– Да здравствует наш Карабас удалой!

Уютно нам жить под его бородой.

«Карабас – это государство, – догадался Воронов. – Его борода – это сборник правил поведения в обществе. Пока ты находишься под бородой и тебя никто не видит, можешь творить что хочешь: рассказывать антисоветские анекдоты, пьянствовать, блудить с чужими женами. Как только ты вылез из-под бороды на свет, так обязан быть образцовым гражданином и патриотом. По щелчку кнута Карабаса ты должен запеть песенку о его добродетелях, иначе этот кнут пройдется по твоей спине».

Начало перестройки Воронов воспринял как появление ножниц, которые если не отрежут Карабасу бороду, так хотя бы укоротят ее, сделают сборник правил не таким всеобъемлющим, регламентирующим каждый шаг и каждый вздох.

Вечером Воронов спросил у Петра:

– Расскажи мне, как бывший сельский житель, в чей карман идет твоя зарплата тракториста?

– Может, она никуда не идет, – немного подумав, ответил Петр. – С чего ты решил, что ее вообще начисляют?

– Трактор расходует солярку, ее надо списывать. Если трактор не работает, то солярку списать нельзя, а если работает, то трактористу должны начислять зарплату.

Петр покурил, подумал, вспомнил работу в родном совхозе и сказал:

– Скорее всего, наши трактора числятся в ремонте, а солярку списывают на ту технику, которой управляют совхозные трактористы. По бумагам они будут ежедневно перевыполнять план, выйдут в передовики производства, по окончании уборочной кампании получат хорошую премию, грамоты, путевки в санаторий. Я бы на месте директора совхоза так поступил.

На другой день из Хабаровска привезли почту. Воронов получил письмо от матери и извещение на получение посылки. Посылку Виктор отправил сам себе в последний день отпуска. По опыту первой поездки в «Полетное» он знал, что в город можно вырваться только для получения посылки или денежного перевода.

Трушин, глянув на извещение, выезд в Хабаровск разрешил.

– До обеда отработаешь, в четыре часа вечера со школьным автобусом уедешь. Завтра утром получишь посылку, и с тем же автобусом назад. Никакие задержки за уважительную причину приниматься не будут.

В ожидании отъезда Виктор прикидывал, как можно с толком и пользой провести время в Хабаровске.

«Посылку получу рано утром. До автобуса в совхоз у меня будет часов шесть свободного времени. Рвану в общежитие института культуры, а там… Жалко, Рог не объяснил, будет он теперь поддерживать отношения с Алиной или женитьба все перечеркнула? У меня бы на его месте не было никакого желания с девушкой встречаться. Какая любовь, когда каждую минуту о беременной самозванке думаешь?»

В четверг, после обеда, Виктор привел себя в порядок и первым сел в полупустой автобус. Вольнонаемный водитель посчитал пассажиров, сверился с маршрутным листом и весело сказал:

– Пока едем, можете вздремнуть! По пути ничего интересного не будет – лес да поля.

– До закрытия успеем? – поддержал шутливый тон однокурсник Воронова.

– За молочком от бешеной коровки? Не-е, сегодня постный день. Не успеем.

5

На входе в общежитие Воронова поджидал Николай Наумкин, крупный, солидный тридцатилетний мужчина с едва наметившимся брюшком. Как ни странно, Наумкин был однокурсником Воронова, а не его преподавателем или наставником. При отъезде в совхоз Трушин оставил Наумкина дежурным по общежитию. Ни для кого не было секретом, что Наумкин закончил первый курс с грехом пополам, некоторые экзамены пересдавал по два раза. Учеба не давалась ему: сказывался возраст и отсутствие желания познать юриспруденцию. Но человек он был надежный, и при нем Трушин мог не беспокоиться о порядке в общаге.

– Привет! – «обрадовался» появлению Воронова Николай. – Как дела в «Полетном»?

– Съезди – узнаешь! – огрызнулся Виктор.

У Воронова не было никакого настроя рассказывать бездельнику о монотонной, нудной работе в поле, об отсутствии развлечений и условий для нормального отдыха.

– Понял: не важно, – оценил ответ Наумкин.

Воронов поднялся к себе на этаж, открыл комнату и с удовольствием завалился на кровать. Спешить ему было некуда: ужин уже прошел, в городе его никто не ждал. Этим вечером он был предоставлен сам себе.

«Предположим, просто предположим, – размышлял он, – что утром я получил посылку и встретился с Алиной или Золушкой. Встреча может затянуться до позднего вечера или даже до ночи. Как поступить: рискнуть остаться или вернуться в совхоз со школьным автобусом? Опоздание Трушин не простит. Из школы за такое нарушение распорядка не выгонят, но скандал могут устроить знатный. Лишат всю группу выездов за посылками на неделю… Получилось бы так: я пришел к ним в общежитие, а в комнате только одна из девушек. Золушку бы я сразу в кровать уложил, с Алиной дальше поцелуев вряд ли бы продвинулся. Но и то было бы дело! До самого конца совхозной эпопеи бы вспоминал. Перед приятелем было бы неудобно, но, с другой стороны, Алина не жена Рогову, верность блюсти не обязана».

Виктор встал, нашел в шкафу чистое белье, пошел в душ. В «Полетном» помыться с головы до ног удалось всего раз, а желания плескаться в холодной воде по утрам с каждым днем становилось все меньше и меньше. Вступившая в свои права стадия «безразличия» сказывалась на всех областях жизни слушателей, в том числе на гигиене и внешнем виде. Парни, уставшие за день в поле, вечерние гигиенические процедуры ограничивали мытьем лица и рук. На пыль и грязь, постепенно проникающие под одежду, внимания не обращали. «Какой смысл тащиться в умывальник и протирать тело мокрой тряпкой, если завтра опять в борозде целый день копаться? – задавали себе вопрос слушатели и сами же на него отвечали: – Никакого! Дома отмоемся».

С бритьем было то же самое: пока Трушин или замполит не делали замечание, никто не брился. Со стороны слушатели в поле выглядели как бродяги, отловленные по всему краю для принудительного труда: мрачные небритые лица, сальные волосы. Одеты кто во что горазд: в выцветшие куртки-штормовки, в старые свитера, спортивные трико, в телогрейки на размер больше. На ногах почти у всех – кирзовые сапоги. Они больше бы следили за своим внешним видом, если бы рядом работали девушки или женщины. Само их присутствие заставляло бы бриться и чистить одежду каждый день. Отсутствие женского пола усиливало безразличие, но оно действовало только в совхозе. В городе же никому бы на ум не пришло выйти на улицу с немытой головой или грязной шеей.

Отмывшись в душе и постирав вещи, Воронов вернулся в комнату, повесил белье сушиться и решил пройтись по общаге, посмотреть, кто есть живой. На его счастье, в этот день заступил дежурить знакомый парень из параллельной группы. Он угостил Виктора чаем и скормил ему приготовленные женой бутерброды. Выслушав школьные новости, Виктор ушел спать. Вечер, как он и ожидал, ничего интересного не принес.

Утром Воронов получил посылку, забросил ее в общежитие и поехал в институт культуры. В расписании занятий группа, в которой учились Алина и Золушка, отсутствовала. Вернее, колонка с наименованием группы была на месте, но вместо уроков значилось «с/х». Сельхозработы. Они могли быть разными: с выездом в колхоз или без выезда, на плодоовощной базе. Проверить, уехали девушки или нет, можно было только одним способом – посетить общежитие. Вход в него охраняла бдительная вахтерша. Мимо нее можно было незаметно проскочить, воспользовавшись возвращением студенток с занятий, но сегодня этот способ отпадал – все студентки еще сидели в аудиториях, грызли гранит науки.

Шагнув в фойе общежития, Воронов приготовился к различному развитию событий. Например, к такому:

– Вы к кому, молодой человек?

– Я – из милиции, вот служебное удостоверение. Одна ваша студентка стала свидетелем дорожно-транспортного происшествия. Мне надо получить от нее объяснение.

– Как фамилия студентки?

– Прошу прощения, вы кто: вахтер или начальник студенческого отдела кадров? С каких это пор сотрудник милиции обязан отчитываться за свои действия?

Как весомый аргумент, в удостоверении Воронова лежал вкладыш о том, что он является стажером УУР краевого УВД. Управление уголовного розыска – организация серьезная, ни одна вахтерша с ней связываться не будет.

К удивлению Виктора, старушка на вахте проявила к нему полнейшее безразличие, сделала вид, что не заметила, как мимо нее уверенно прошел незнакомый молодой мужчина. За вахтой начиналась территория свободы. Что там происходит, вахтершу не интересовало. Мужчина, миновавший пост на первом этаже, мог пребывать в общежитии сколько угодно. Если, конечно, было у кого остановиться.

На третьем этаже Виктор свернул к комнате Алины, сделал пару шагов и остановился, привлеченный интересной надписью. «СПИД – не спит!» вывел неизвестный автор толстым красным фломастером на двери в третью от входа комнату.

«СПИД – это новое венерическое заболевание, – припомнил Воронов. – Говорят, что если заболеешь, то уже не вылечишься».

Не успел Виктор вспомнить, что он еще знал о СПИДе, как дверь в комнату распахнулась, и на пороге появилась невысокого роста девушка в поношенном домашнем халате. Лицо незнакомки было серым, помятым, словно она пьянствовала всю неделю и только сейчас отошла от алкогольного дурмана. Верхняя пуговица на халате отсутствовала, делая вырез глубоким до неприличия.

– Че уставился? – спросила незнакомка хриплым прокуренным голосом.

– Надпись интересную заметил.

– Чего?

Девушка обернулась, увидела оскверненную дверь и разразилась такими матами, что ей бы позавидовали грузчики амурского речного порта.

– Неплохо для института культуры, – похвалил Воронов. – Ты, я вижу, из Сибири?

Незнакомка плюнула на палец, попыталась оттереть надпись, но тщетно! Краска фломастера впиталась в дверь и без применения моющих средств исчезать не собиралась.

– Трудись! – весело сказал Виктор и пошел дальше по коридору.

Дверь в комнату Алины была закрыта.

– Они все в совхоз уехали, – объяснила девушка с оторванной пуговицей. – До октября не вернутся.

Виктор пожал плечами и пошел на выход. Продолжать знакомство с неряшливой соседкой Алины он не хотел. Но у девушки были другие планы.

– Подожди, – остановила она. – Ты как догадался, что я из Сибири?

– Слово «че» только у нас говорят.

– Ты откуда?

– Из Новосибирска, – соврал Виктор. Он никогда не говорил первым встречным правдивых сведений о себе.

– Я из Томска. Не знаешь, чем эту пакость можно стереть?

– Попробуй мылом, должно помочь.

– Ты к кому из них приходил?

– Письмо просили занести, – уклончиво ответил Воронов. – Так говоришь, их до конца месяца не будет? Понятно. Хозяин письма в октябре сам занесет.

С лестничной клетки на этаж поднялась беременная девушка, по виду якутка или монголка. У нее был узкий разрез глаз, широкое лицо, бледная кожа. Ни слова не говоря, девушка прошла мимо и скрылась в дальней комнате.

«Беременная Снежана – это, конечно, проблема, тут Рогову не позавидуешь, но как бы все поменялось, если бы к его родителям пришла не она, а якутка. Предъявила бы фотографию, то-се. Вот бы он попрыгал! Тут бы и Снежана нормальной невестой показалась. Интересно, когда эта девушка родит, ее в общежитии оставят или на улицу выставят? Скорее всего, домой отправят, в академический отпуск».

Девушка из Томска заметила, как Воронов рассматривает беременную.

– Говорят, какой-то тувинец из школы милиции ее обрюхатил, – сказала она. – К ним в комнату много парней приходило, все нерусские, все на одно лицо…

Воронов не стал дослушивать разговорившуюся землячку и покинул общежитие. На повороте на остановку он оглянулся, посмотрел на окно Алины.

– Не судьба! – вслух сказал он и поехал в город – погулять по улицам, посмотреть на прохожих, вспомнить, что, кроме бескрайних картофельных полей, есть еще и другая жизнь, полная приятных мелочей и развлечений.

В четыре часа дня Воронов, чистый, сытый и, в общем-то, довольный жизнью, сел в школьный автобус и уехал в «Полетное». Во время прогулки по Хабаровску он вдоволь насмотрелся на хорошеньких девушек, съел мороженое, прикупил сигарет с фильтром. Словом, с толком провел время.

В совхозе вновь потянулись безрадостные дни в борозде. Апатия все больше овладевала слушателями. Иногда им целыми днями было не о чем поговорить. Наступала стадия раздражения, когда на любой вопрос можно было услышать ответ в духе незнакомки из комнаты с исписанной дверью.

Совхозное руководство, чтобы поддержать моральный дух работников, заказало в райцентре кино. Фильм прокрутили в кинозале. Однокурсники Воронова смотрели его, лежа на верхнем ярусе кроватей, остальные расселись, кто где мог. Реакция на фильм была совсем не такой, на какую рассчитывал директор совхоза. Как только на экране появились первые кадры и до зрителей дошло, что будет фильм про деревню, так они тут же взвыли: «Вы что, издеваетесь, что ли? Не могли детектив заказать?»

– Спокойно! – властно прервал начинающийся бардак Трушин. – Кто-то стонал, что женщин третью неделю не видит? Сейчас они появятся…

Вместо красавиц-селянок весь фильм мудрый отец учил сыновей пахать землю. Сыновья его были настолько тупыми, что никак не могли понять, с какой стороны подходить к сохе. В конце фильма отец с сыновьями дружно запели:

– Прадед мой был природный пахарь,

И я работал вместе с ним!

В песне было восемь куплетов. Как только она закончилась, Воронов решил похвалиться своей отменной памятью и пропел все куплеты, ни разу не сбившись. Его способности ни удивления, ни похвалы не вызвали. Апатия среди одногруппников уже достигла такого уровня, что им было безразлично, кто что поет.

В прошлом году Воронов привез с собой самоучитель по английскому языку, думал позаниматься на досуге. Затея оказалась невыполнимой – вначале не хватало сил и времени раскрыть книгу, потом стало лень вникать. В этом году он не стал мудрить с учебником и правильно сделал: на второй стадии пребывания в «Полетном» апатия достигла такого уровня, что он не смог прочитать даже тонкую книжку о здоровом образе жизни.

Как-то в поле Воронов поймал себя на мысли, что почти месяц не смотрел новости по телевизору и не читал газет.

– Рог, – позвал он приятеля, – ты знаешь, что в стране делается? Может, перестройка закончилась? Мы тут в каком-то информационном вакууме пребываем: ни газет, ни радио.

– Господи, мне бы твои заботы! – раздраженно ответил Рогов. – Я целыми днями про Снежану думаю, про ребенка, а ты – о перестройке!

В последнюю субботу сентября с самого утра лил дождь. Неожиданно для слушателей в «Полетное» приехал начальник школы. Для его выступления перед личным составом в кинозал из поселкового совета принесли трибуну с гербом СССР.

Полковник Толмачев был опытным руководителем. Он знал, как встряхнуть личный состав и заставить работать из последних сил до самого окончания уборки урожая.

– Я знаю, какие разговоры идут между вами, – начал Толмачев. – «Мы пашем с утра до ночи, а деньги за наш труд неизвестно кто получает». Так ведь? Есть такие разговоры? Теперь ответьте: в честь чего вам должны две зарплаты платить? Вы все – кадровые сотрудники милиции и получаете зарплату или стипендию согласно штатному расписанию. Считайте свое пребывание в совхозе временной сменой деятельности. В Хабаровске вы учитесь или преподаете, а здесь, в «Полетном», помогаете подшефному совхозу.

После краткого выступления начальник школы собрал офицеров на совещание, а слушателей, чтобы зря не сидели в Доме культуры, отправил на склад – перебирать картошку. Смена деятельности разрядила обстановку, но ненадолго. К вечеру все опять были злыми и неразговорчивыми.

В воскресенье из Хабаровска приехал школьный ансамбль во главе с заведующим клубом. На площади перед Домом культуры на грузовике с открытыми бортами установили аппаратуру, настроили гитары. После ужина начался концерт, на который пришли местные жители. Первая же песня вызвала у местных восторг, а у слушателей – очередной приступ раздражения.

– Ах, Поле-Поле-Полетное, бывшая окраина,

Белочка на елочке семечки грызет.

– Мать его! – выругался Вождь. – Бывшая окраина! А сейчас что, центр мироздания?

– Это переделанная песня, – подсказал кто-то. – В оригинале «Веселые ребята» про окраину Москвы поют.

Послушать заезжих музыкантов пришли несколько местных девушек. Они постояли на краю площади и тихо разошлись по домам. В танцах приняли участие только повеселевшие от музыки и тайно выпитого самогона трактористы да работницы склада. Слушателей пляски не заинтересовали.

– Вас бы, бездельников, в борозду! – зло сказал Сватков. – Посмотрели бы, про какие семечки вы потом бы пели.

В предпоследний день пребывания слушателей в совхозе с проверкой внезапно нагрянуло партийное начальство. Секретарь райкома партии, объезжая поля на служебной «Волге», велел остановиться у севших на перекур парней из группы Воронова. Виктор первым сообразил, как надо действовать.

– Леня, иди, докладывай партийному боссу! – велел он.

Парторгу группы Леониду Зайцеву был тридцать один год. Он был невысокого роста и практически лысый, за что получил кличку Генсек.

– Я не пойду, – испугался Зайцев. – Я не имею права ему докладывать.

– Иди, сволочь! – зашипели на него одногруппники. – Строевым шагом иди! Ты – парторг, тебе и докладывать.

Зайцев тоскливо посмотрел на дальнее поле, где были Трушин и замполит, вздохнул и пошел навстречу судьбе. Секретарь райкома оторопел, увидев, как к нему, перешагивая через борозды, строевым шагом направляется лысый мужик в телогрейке.

– Кто это? – в изумлении спросил партийный руководитель.

Референт секретаря глянул в список, нашел фамилию ответственного за уборку на данном участке и уверенно доложил:

– Подполковник Трушин, начальник курса.

Весь недолгий путь до «Волги» Леня прикидывал, как ему начать доклад. Если бы он знал, что приехал первый секретарь райкома, то отрапортовал бы так: «Товарищ первый секретарь Лазовского райкома партии…» Но если приехал не секретарь райкома, а председатель райисполкома, то ему как докладывать? На выручку Зайцеву пришел сам высокий гость.

– Здравствуйте, товарищ Трушин! – сказал он и протянул руку для приветствия.

Леня не смог возразить. У него в голове от волнения отключилась функция управления речью. Он молча пожал руку партийному боссу и уставился под ноги, не зная, что дальше делать.

– Крепитесь, товарищ Трушин! – сказал секретарь райкома. – Немного осталось. Завтра уберете турнепс и можете выдвигаться домой.

– Задание партии выполним! – справившись с волнением, выкрикнул Зайцев.

– Молодец! – похвалил странного «подполковника» партийный руководитель и уехал проверять другие участки.

Замполит, узнав об этом происшествии, смеялся до слез.

– Так ты решил начальника курса подсидеть? – спросил он. – Не рановато ли?

– Это Воронов во всем виноват, – насупился Зайцев. – Я не хотел идти, он заставил.

Вечером второго октября слушатели вернулись в школу. Общее настроение высказал Сэмэн.

– Дом, милый дом! – воскликнул он, входя в общежитие. – Кто бы знал, как я скучал по тебе!

6

Как только представилась возможность, Рогов показал Воронову предъявленную матерью Снежаны фотографию. Виктор внимательно изучил снимок. Проверил, нет ли пояснительной надписи на обороте.

– Ну что же, – сказал он, – проведем следственно-криминалистическое изучение представленного снимка. Фотография любительская среднего качества. На ней запечатлен нетрезвый молодой мужчина в обществе двух девушек, примерно 18–20 лет. Мужчина сидит на диване, во взгляде его улавливается некая бессмысленность, то есть он понимает, где находится, но относится с безразличием к происходящим событиям. Мужчина обнимает за плечи девушек. Они улыбаются. Теперь вопрос: с которой из них ты впоследствии переспал?

– Я ни с кем не спал, – начал было Рогов, но Виктор перебил его:

– Отвечай на вопрос: с кем ты из них был близок этой ночью?

– Вот с этой, – Рогов ткнул пальцем в девушку слева.

– Ха, забавно! – воскликнул довольный Воронов. – Почему же с этой, а не с другой? Или на фотографии запечатлен тот момент, когда ты еще не определился с выбором? Как я помню, одна из них – подруга хозяина квартиры, то есть на нее ты глаз положить не мог. В чем разница между положением девушек на фотографии? Никакой.

– Погоди-ка… – пробормотал Рогов.

– Если бы вы встречались пара на пару, – продолжил развивать мысль Воронов, – ты бы обнимал только Снежану, или она бы сидела ближе к тебе или вовсе у тебя на коленях. На этом снимке ты сидишь с девушками, которые тебе одинаково безразличны. Судя по твоим пустым глазам, тебе было по фигу, кого обнимать. Если бы на место одной из девчонок запрыгнула большая собака, ты бы и ее обнял.

Рогов схватился за голову:

– Ничего не понимаю! Почему, когда я увидел эту фотку в первый раз, она показалась мне веским доказательством?

– Мамаша Снежаны сбила тебя с толку своим натиском, вот ты и принял пустышку за улику.

Обрадованный приятель тут же написал письмо отцу. Получилось сумбурно, с многочисленными отступлениями, но в целом смысл рассуждений Воронова ему удалось передать довольно точно.

С октября потянулись учебные будни: семинары, лекции, наряды по кухне, караул, несение патрульно-постовой службы в городе. От апатии и совхозного отупения не осталось и следа. Через пару дней после возвращения никто уже не нервничал по каждому поводу, не морщился, рассматривая забившуюся под ногти грязь. Слушатели стали чистенькими, пригожими и веселыми. По вечерам появилось свободное время. Рогов вновь стал встречаться с Алиной и не удержался, рассказал ей о беременной самозванке. Реакция девушки удивила его.

– Прикинь, Ворон, она реально охладела ко мне, как только узнала о Снежане.

– Немудрено, – хмыкнул Воронов.

– Что «немудрено»? – обозлился Рогов. – Я со Снежаной познакомился в феврале, а Алину в первый раз увидел только в марте. Если она меня приревновала, то это же глупо!

– Перекинь мостик с февраля в конец лета. Если ты блудил все зимние каникулы, то наверняка в августе вел себя точно так же. Зачем приличной девушке выстраивать серьезные отношения с парнем, который волочится за каждой юбкой, а потом с удивлением узнает о беременности случайной знакомой?

– О каких серьезных отношениях ты говоришь! Серьезные отношения – это любовь, а для любви нужно место, где встречаться. Любви без уединения не бывает!

– Тут ты прав, – согласился Воронов. – Прогулки по городу и поцелуи у крылечка – это тупиковый путь. Кстати, я сделал интересное наблюдение. Девчонки соглашаются пойти в нашу общагу только в первые дни знакомства. Раз или два уговорить зайти можно, а потом – на буксире не затащишь.

В субботу Рогов предложил сходить с девушками в кино. Компанию Алине должна была составить ее соседка по комнате Таня, которую парни окрестили Золушкой. Воронов не афишировал свои отношения с Таней и после бурных августовских встреч не видел ее. Поход в кино отношения Рогова и Алины не улучшил. Чувствовалось, что девушке стало неинтересно с Роговым и она решила вывести его в резерв – не разрывать отношения до конца, но количество встреч свести к минимуму. В кинозале совершенно случайно они расселись так, что Воронов оказался между девушек. После киножурнала в зрительном зале на мгновение наступила темнота. Воронов решил воспользоваться моментом и одновременно положил руки на колени Алине и Золушке. Алина аккуратно сняла его руку и вернула на место, а Таня ласково накрыла его ладонь своей.

«Выбор сделан! – решил Воронов. – Золушка так Золушка! Она хоть невзрачненькая, зато без претензий».

После киносеанса пары разошлись. Рогов пошел провожать Алину до общежития института культуры, а Воронов повел Таню в кооперативное кафе – угостить горячим шоколадом.

– Теперь мы сможем спокойно встречаться, – по пути сказал он. – На все вопросы у тебя будет хорошая отговорка: «Нас Алина познакомила». Какие у тебя планы на следующую субботу?

– Никаких, – обреченно вздохнула Золушка. Она уже поняла, что следующая встреча будет в общежитии школы милиции.

Вечером Рогов объявил, что расстается с Алиной.

– Если она такая дура и не может понять, что на моем месте мог бы оказаться любой мужчина, то зачем мне такая девушка нужна?

– Отсюда мораль: никогда не рассказывай женщине о своих похождениях – не поймет.

Рогов внимательно посмотрел на приятеля, припомнил лето и изрек:

– Мне кажется, у нас отношения дали трещину после того, как ты с ней в реке целовался.

– Но-но, полегче, дядя! – жестко оборвал его Виктор. – Мы целовались для дела, с твоего разрешения и под твоим руководством.

– Чего-чего? – не понял Рогов.

– Ты был на берегу, все видел – значит, руководил процессом.

– Ладно, черт с ней, с Алиной, – не стал спорить Рогов. – Ты-то как, нашел общий язык с Золушкой?

– Знакомство состоялось. Пили горячий шоколад по цене один рубль крохотная чашечка, болтали о всякой всячине, на прощание трогательно поцеловались у общежития. Кстати, я пригласил Золушку в гости, она не отказалась.

– Быстро ты ее окрутил! – удивился Рогов. – В следующую субботу Сват в город сваливает. Могу на его кровати переночевать.

7

В учебе и дежурствах пролетел октябрь. В первых числах ноября на курсе произошло ЧП. Николай Наумкин и его земляк с факультета оперативно-разыскной деятельности подрались в ресторане с гражданскими парнями. Случай был заурядный: две мужские компании не поделили девушек, вышли на улицу выяснить отношения. В разгар драки к ресторану примчались сразу несколько экипажей ППС. Дебоширов повязали и доставили в ближайшее отделение милиции. При разборе происшествия стороны взаимно отказались от претензий, и дело бы закончилось миром, но между милиционерами патрульно-постовой службы и слушателями высшей школы МВД была взаимная неприязнь, тянувшаяся уже не первый год. Милиционеры настояли на официальном ходе дела, и их рапорты о нарушении слушателями общественного порядка попали к начальнику школы.

Полковник Толмачев запросил личные дела Наумкина и его приятеля, самих виновных для дачи объяснений не вызывал. После изучения личностей нарушителей дисциплины Толмачев принял решение: Наумкина из органов МВД уволить. Свое решение полковник объяснил так: «Наумкину тридцать лет. Учится из рук вон плохо, отстает по всем предметам, будущей профессией овладевать не стремится. Мне такие слушатели, поступившие в школу неизвестно для чего, не нужны». Второй участник конфликта отделался строгим выговором.

Седьмого ноября, поздно вечером, милиционеры ППС доставили в школу пьяного Биче-Оола. Он, как и Наумкин, подрался у ресторана и был задержан на месте происшествия. Это был уже третий случай, когда его задерживали в городе в нетрезвом состоянии.

Биче-Оолу Андрею Майодыру-Ооловичу было двадцать четыре года, по званию – младший сержант милиции, уроженец города Кызыл Тувинской АССР. Среди абитуриентов, поступивших в школу в 1986 году, он был единственным тувинцем. Однокурсники звали его Бич. Не Андреем же называть, когда Андреев на курсе пруд пруди.

Биче-Оол на кличку не обижался, он вообще был парнем спокойным и даже флегматичным. С учебой у него было нисколько не лучше, чем у Наумкина, но его ни разу не отправляли на пересдачу экзаменов – сказывался национальный фактор. В первый раз Бича доставили пьяным через три месяца после зачисления. К удивлению одногруппников, за совершение столь серьезного дисциплинарного проступка Биче-Оола практически не наказали, ограничились выговором. Второй раз Бич не просто попался пьяным, а был доставлен в невменяемом состоянии в медицинский вытрезвитель. Руководству школы стоило определенных усилий уговорить начальника городского УВД замять этот позорный случай.

Дисциплинарный проступок Биче-Оола рассматривался судом чести, в котором участвовала только учебная группа, а не весь курс. Председательствовал на суде замполит. Он зачитал рапорты сотрудников милиции, выслушал объяснения Бича и его заверения, что больше такое не повторится. От себя замполит сказал:

– Ни для кого не секрет, что до знакомства с русскими первопроходцами коренные народы Севера не знали, что такое алкоголь и какие последствия наступают после его употребления. У якутов, тувинцев, бурят и других народов Севера организм не приспособлен к эффективному расщеплению метаболита этанола. У них просто отсутствует ген, ответственный за ферментацию этилового спирта и безболезненное удаление продуктов его распада. Даже при малом количестве употребленного спиртного представители коренных народов Севера сильно пьянеют. Это, конечно, нисколько не умаляет вины Биче-Оола: не можешь пить – не бери в руки спиртного, но все же…

– Что для русского похмелье – для тувинца смерть! – подал голос Вождь.

– Примерно так, – согласился замполит. – Какие будут предложения о наказании Биче-Оола?

– Выпороть! – предложил Рогов.

– Я серьезно спрашиваю, – посуровел замполит.

Суд чести был формальностью, данью сложившимся в офицерской среде традициям. Решение о наказании Биче-Оола уже было принято руководством курса и одобрено начальником школы.

– Виктор Валентинович! – обратился к замполиту Мотков, командир учебной группы. – Как старший товарищ, подскажите, какое решение нам принять?

– Я думаю, резолютивную часть протокола суда чести надо изложить в следующей редакции: «Суд чести ходатайствует перед руководством Дальневосточной высшей школы МВД СССР об объявлении Биче-Оолу Андрею Майодыр-Ооловичу строгого выговора». Кто за, прошу голосовать. Принято единогласно. Биче-Оол! Еще один залет, и мы попрощаемся с тобой. Второй суд чести устраивать никто не будет.

В тот же день замполит объявил о проведении в группе Воронова закрытого комсомольского собрания. Слушатели удивились необычной форме проведения собрания, но уточнять детали не стали. Если есть закрытые партийные собрания, то почему бы не быть закрытому комсомольскому собранию? Во времена перестройки всякое возможно.

В группе Воронова было 29 человек. Из них четверо – буряты, один узбек, один азербайджанец, один армянин, один тувинец и один татарин. Бурят по национальности Никита Никульшеев поступил в школу из Якутии, и его все считали якутом. Никита свою причастность к якутской нации с гневом отрицал: «Я что, на якута похож, что ли?» Русские одногруппники соглашались: «Не похож!» – и продолжали считать его якутом.

Татарин Мустафин был мускулистым голубоглазым мужчиной. Родным языком он не владел, даже стакан воды попросить бы не смог. На момент проведения закрытого комсомольского собрания в группе было два коммуниста, двадцать три комсомольца и четыре человека, покинувших ВЛКСМ по причине достижения предельного возраста членства в этой организации. Среди оказавшихся беспартийными были узбек, азербайджанец, армянин и один русский. Все буряты, тувинец и татарин были комсомольцами.

Перед собранием замполит разъяснил комсоргу группы, кто в нем должен участвовать. Комсорг не стал задавать лишних вопросов, позвал бурят и тувинца к себе в комнату и сказал: «Вы остаетесь в общежитии». Никита стал было возмущаться, но комсорг разъяснил ему, что в закрытом комсомольском собрании принимают участие не все комсомольцы, а только те, кого выберет партийное руководство курса.

– Не переживай, – сказали Никите земляки. – Вернутся парни с собрания, узнаем, о чем там толковали.

Закрытые партийные собрания, как и закрытые письма ЦК КПСС рядовым членам партии, были не более чем профанацией, пародией на внутрипартийную дисциплину. Содержание любого «закрытого» письма тут же становилось известным комсомольцам и беспартийным.

Комсомольское собрание началось после ужина. В учебном классе за парты расселись комсомольцы, слушатели-коммунисты и беспартийный русский. Председательствовал замполит. Свою речь он начал без вступления:

– Вы вправе спросить, почему за тяжкий дисциплинарный проступок последовало такое снисходительное наказание, словно Биче-Оол не в медвытрезвителе побывал, а не вовремя на построение вышел? Я отвечу вопросом на вопрос: в Туву вместо Биче-Оола вы работать поедете? Кто из вас пожелает продолжить службу в Якутии или отдаленных поселках Бурятии? Никто. А они вернутся. Русских специалистов много, национальных кадров – мало. Если вы думаете, что мне доставляет большую радость с пьяницами возиться, то вы ошибаетесь. У меня на этот счет свое мнение, но оно никого не интересует. В национальном вопросе есть только одно мнение – это мнение партии!

Пока замполит говорил, его голос все больше твердел и наконец достиг жесткости молибденовой стали:

– Школа – это кузница кадров МВД. Национальным кадрам мы даем не только образование, но и правильное мировоззрение, которое они понесут в массы в национальных республиках. Вам это будет не под силу. Вы не знаете менталитета народов Севера, вы всегда будете для них чужими, а они – старшими братьями, к мнению которых прислушиваются. Не важно, кто из них будет работать следователем, а кто уйдет в другие службы. Главное – они составят костяк национальных милиций, будут кадровыми офицерами, на которых мы всегда сможем положиться. Вопросы есть?

Вопросов, разумеется, не было.

Получив последнее предупреждение, Бич долго крепился, но не утерпел и вновь попался на пьянке. Участь его была решена. Как бы ни нуждалась Тувинская республика в офицерах милиции с высшим юридическим образованием, оставлять Биче-Оола в школе никто не собирался.

Вечером Бич пришел в комнату к Воронову. Следом зашли Сватков и Вождь.

– Говори! – велел Рогов.

– Мужики, выручите! – взмолился Бич. – Я попал в ужасную историю и не знаю, как из нее выпутаться. Я не боюсь отчисления, но мне сейчас никак нельзя уезжать из Хабаровска. У меня женщина должна скоро родить.

При этих словах Рогов напрягся, остальные неподдельно заинтересовались тайной жизнью одногруппника.

– Рассказывай по порядку, – предложил Сват.

– Про что рассказывать? Про драку? – не понял Бич. – Я встретился с земляком, чтобы узнать последние новости из Тувы. Выпили совсем немного. Я, почти трезвый, поехал в школу, тут-то они меня и подкараулили у ресторана «Амур». «Пошли, – говорят, – обсудим твое поведение». Мы зашли за ресторан. Самый крепкий из якутов тут же дал мне по ребрам. Я ответил. Завязалась потасовка: их – трое, я – один. Они бы меня до смерти забили, но увидели экипаж милиции и убежали. Я остался лежать на снегу. Милиционеры помогли мне подняться на ноги, принюхались и говорят: «Пьяный! У нас как раз для плана одного человека не хватает». Для выяснения личности меня привезли в райотдел, оттуда – в школу. Если бы не драка, я бы сам спокойно доехал. Выпили-то мы совсем чуть-чуть!

Бич был коренастым крепким парнем. На занятиях рукопашным боем мастерством не блистал, но постоять за себя мог.

– Ты про беременную рассказывай! – потребовал Рогов.

Для него эта тема оставалась животрепещущей, самой насущной.

– Познакомился я с одной якуткой, учится на третьем курсе института культуры, зовут Надя Алексеева. У меня есть фотка, потом покажу. Стали встречаться, она забеременела. Я не думал, что это может случиться так скоро. Мы раза два всего оставались вдвоем, и вот она заявляет: «У нас будет ребенок!» Я не поверил, подумал, что она от другого забеременела, поговорил с ее соседками по комнате, они в один голос утверждают, что, кроме меня, Надя ни с кем не встречалась. Я, кстати, был у нее первым мужчиной, вот и влип. Говорят же, что девственницы сразу беременеют, но я-то об этом не знал! Два раза у нас всего было, два! Или три. Один раз я пьяный был и не знаю, чем дело кончилось, но проснулся я у них в комнате в одной кровати с Надей.

Биче-Оол замолчал, явно вспоминая, было у него с Алексеевой в тот день что-то или нет. Из раздумья его вывел Рогов:

– Она забеременела. Что дальше?

– Я стал от нее скрываться. Говорю: «Скоро сессия, ни одного свободного вечера нет. Сама понимаешь, я нерусский, мне на учебу времени в три раза больше надо». Она согласилась. Я не видел ее почти месяц, соскучился и пришел в общежитие. Там меня вызвали на разговор два якута. Один из них – тоже Алексеев, какой-то ее дальний родственник. Якуты говорят: «Ребенок твой! Ты нашу девушку совратил и теперь обязан жениться на ней».

Парни дружно засмеялись:

– Какая знакомая история! Вы с Рогом договорились, что ли?

Рогов участия в общем веселье не принял. Он с сочувствием смотрел на Бича, прикидывая, как можно помочь товарищу.

– Я ответил якутам, что вначале хочу посмотреть на ребенка, убедиться, что он – тувинец.

Парни в недоумении переглянулись.

– Как ты это увидишь? – серьезно спросил Сватков.

– Блин! – в отчаянии взвыл тувинец. – Это вы, русские, все на одно лицо. Как вы друг друга различаете, я до сих пор не пойму, а мы – разные. Вы думаете, что Никита – якут, а он на якута совсем не похож. Он – бурят. Мы, тувинцы, с якутами не имеем ничего общего. Мы настолько же разные народы, как вы, русские, с китайцами. Если у якутки родится ребенок и в нем будет хоть капля тувинской крови, я сразу же это увижу.

– Если все так запутано, то зачем ты с якуткой связался? – спросил Воронов.

– Красивая женщина, добрая, ласковая. И потом, где я в Хабаровске тувинку найду? Бурятки или якутки тут на каждом углу, а тувинок практически нет. Они все или в Новосибирске учатся, или в Красноярске.

– Ворон, ты странный парень! – заступился за Биче-Оола Вождь. – Если бы тебе хорошенькая якутка попалась, ты бы что, рожу от нее воротил?

– Оставь Ворона в покое! – перебил заступника Рогов. – Понятное дело, с хорошенькой якуткой никто бы не отказался время провести.

– Стоп! – потребовал Воронов. – С якутками разобрались. Бич, продолжай!

– Перед отпуском мы встретились. Я потрогал живот – все без обмана, беременная. Она говорит: «Что делать будем?» Я отвечаю: «Съезжу домой, переговорю с родителями, и решим, как дальше быть». В отпуске я, отец и его братья поехали на охоту в горы. Вечером сели, выпили, и я как бы шуткой говорю, что привезу из Хабаровска жену-якутку. Все смеялись, словно я пообещал на медведице жениться. Тут-то я и убедился, что мне домой ни якутку, ни ребенка не привезти. Нас в Кызыле не примут.

– А у нее, в Якутии?

– Там я буду чужак, враг всем якутам.

– Круто замешано! – удивился Рогов.

– Я решил больше не встречаться с ней, – продолжил Бич, – забыть, но ее земляки выследили меня. Дальше вы все знаете.

– Тебя отчислят, – уверенно заявил Вождь.

– Не могу я из Хабаровска уехать! – всхлипнул Бич. – Хочу на ребенка посмотреть. Вы представляете, что значит стать отцом, взять на руки свою кровиночку? Если ребенок мой…

Биче-Оол замолчал. По его широкому смуглому лицу потекли слезы. Парни смутились. Наступило неловкое молчание.

– Ты с Кужугетом не хочешь поговорить? – спросил Рогов. – Может, он что подскажет?

– Он не будет со мной разговаривать, – прошептал Бич.

Сорокапятилетний майор милиции Иван Андреевич Кужугет был преподавателем кафедры административного права. Интеллигентнейший человек, аккуратист, прирожденный педагог. На семинарских занятиях он ни разу не повысил голос, не сделал необоснованного замечания. Как-то Воронов первый в группе догадался о принципиальной разнице между словами «и»/«или» в диспозиции одной из статей Кодекса об административных правонарушениях. Кужугет похвалил его, и Воронов весь день ходил довольный, словно преподаватель вручил ему почетную грамоту от министра внутренних дел. На семинарских занятиях Кужугет демонстративно не замечал Биче-Оола. Тот, в свою очередь, при Кужугете превращался в статую Будды – замирал за партой и не шевелился до конца урока. Даже на перемену не выходил.

– Гусь свинье не товарищ! – оценил отношения преподаватели и слушателя Сват.

Бич не стал возражать. Он был на все согласен, на любые оскорбления и унижения, лишь бы остаться в школе.

– Что наши якуты говорят? – спросил Воронов.

– В совхозе, на поле, меня отозвал Иван Никифоров и говорит: «Мы в это дело ввязываться не станем. Если при нас на тебя нападут – заступимся, но ты не рассчитывай, что мы из-за тебя со всей диаспорой на ножи встанем».

Никифоров был однокурсником Воронова. Отец его был русским, мать – якуткой. От русского отца сыну передался высокий рост, крепкое телосложение и отменное чувство юмора. Среди якутов Иван пользовался непререкаемым авторитетом, так как был наполовину русским, умным, начитанным и, что немаловажно, происходил из влиятельного рода. Русские уважали Никифорова, так как он был свойский парень, по воспитанию и менталитету не отличающийся от любого сибиряка или хабаровчанина.

– Вы мне поможете? – с надеждой спросил Бич.

– Подумаем, – за всех ответил Рогов.

Парни разошлись, в комнате остались только Воронов и Рогов.

– Что-то он темнит! – задумчиво сказал Воронов. – То он убегает от якутки, то ребеночка на руках подержать хочет.

– Завтра я предложу Трушину взять Бича на поруки, – принял решение Рогов.

– Если они уже приняли решение о его отчислении, то никакие просьбы не подействуют.

– Попытка – не пытка.

– Предположим, что Трушин согласится. В декабре якутка родит, Бич на радостях напьется, а напьется он – сто процентов, что ты тогда делать будешь? Лбом о стену биться, каяться, что зря впрягся за этого алкаша?

В комнату без стука вошел Биче-Оол, протянул фотографию симпатичной девушки с узким разрезом глаз. Воронов с первого взгляда узнал ее – именно эту девушку он видел в общежитии института культуры.

– Вот она – якутка. Красивая, правда? Видели бы вы ее фигуру! Бедра широкие, грудь как бампер торчит. Была бы она тувинка, я бы женился на ней, не задумываясь, но она…

Воронов вспомнил, какое грустное лицо было у девушки в общежитии, и помрачнел.

«Бич, без сомнения, свинья и скотина, – подумал Виктор. – Я никаким боком не причастен к этой истории, а чувствую себя виноватым. Девчонка доверилась ему, не подумала о последствиях и осталась одна. Ее даже дома никто не ждет, иначе она бы уже давно уехала рожать в Якутию».

– Завтра я поговорю с Трушиным, – неожиданно для себя сказал Воронов. – Ничего обещать не могу, но поговорить – поговорю.

8

За десять минут до утреннего построения Воронов вошел в канцелярию. Начальник курса Трушин сидел за столом, неспешно докуривал очередную сигарету. Замполит стоял у окна, рассматривая начинающие гнуться под снегом деревья.

– Геннадий Федорович, я хочу поговорить о Биче-Ооле, – сказал Воронов.

У Трушина мгновенно опустились матовые «шторы» на глаза, взгляд его стал пустым, ничего не выражающим. Умение в нужный момент уходить в себя Трушин выработал во время работы в женской колонии. К нему, заместителю начальника колонии по воспитательной работе, чуть ли не каждый день приходили на личный прием молодые хорошенькие зэчки. Девушки откровенно старались соблазнить Трушина, через интим добиться послабления режима, но как бы они ни демонстрировали ровненькие ножки и туго обтянутые ягодицы, ничего не получалось. Ни одной из просительниц не удалось рассмотреть, что скрывается за фильтром безразличия, что на самом деле думает о ней немногословный капитан внутренней службы.

Разговаривать с Трушиным, когда он опускал фильтр на глаза, было так же неприятно и бессмысленно, как объяснять геометрию кукле со стеклянными глазками. Один только раз у Трушина дрогнуло сердце – просительница до боли напомнила ему первую любовь, студентку мединститута по имени Нина. Трушин мог бы пойти ей навстречу и перевести девушку с производства на кухню, но не стал этого делать. Он с первых дней в колонии усвоил простой закон: уступишь одной зэчке – остальные тут же навалятся на тебя, как мартышки на медведя Балу, и не слезут, пока не добьются своего.

Одарив Воронова ничего не значащим взглядом, Трушин раскрыл ежедневник, сделал вид, что ищет в нем какие-то записи. Воронов продолжил:

– Мы хотим взять Биче-Оола на поруки.

– Кто это «мы»? – не поворачиваясь, спросил замполит. – Кто подпишется под поручительством? Кто возьмет на себя ответственность за человека, который в любой момент может сорваться и напиться как свинья?

– Я подпишусь.

– Ха! – усмехнулся замполит.

Он по достоинству оценил красоту замысла. Ни для кого не было секретом, что за Вороновым стоит его покровитель – начальник кафедры марксистско-ленинской философии Архирейский, по негласной иерархии третий человек в школе. Архирейский ни за что бы не позволил наказать любимого ученика и соавтора. Воронов безбоязненно мог поручиться за любого пьяницу и разгильдяя. Случись серьезное разбирательство, Толмачев с подачи Архирейского вычеркнул бы Воронова из приказа о наказании и вписал бы на его место руководство курса.

Трушин не стал дослушивать Виктора.

– Иди на построение, – велел он.

После ухода слушателя замполит занял место за приставным столом. Трушин закурил новую сигарету.

– Если бы у нас на курсе было два тувинца, я бы вышиб Биче-Оола к чертовой матери и никогда бы об этом не пожалел, но, к моему величайшему сожалению, он – один!

– Номер с личным поручительством не пройдет?

– Нет, конечно! Какое к черту личное поручительство! У нас не производство, а учебное заведение. У нас нет трудового коллектива, который может взять нерадивого работника на поруки.

Трушин посмотрел на часы.

– Пора! Курс уже должен построиться.

– Что с Биче-Оолом?

– Толмачев вызвал меня на одиннадцать часов. К обеду скажу его решение.

Полковник Толмачев был реформатором, сторонником нестандартных решений и смелых экспериментов. Его предшественник Текутьев, напротив, был традиционалистом, тяготеющим к парадно-показной стороне дела. Полковнику Текутьеву, неплохому строевику, нравилось самому возглавлять роту офицеров на общешкольном разводе. Чеканя шаг под бой большого барабана, он чувствовал себя в своей стихии, гораздо увереннее, чем на скучных научных конференциях.

Толмачева показная сторона дела не интересовала, он отдал ее на откуп политотделу и своему заместителю по строю. Толмачев вообще старался избегать формализма и плановых показателей, в какой бы форме их ни навязывали. Но был один вопрос, в котором он был вынужден ориентироваться на Москву, – это была подготовка национальных кадров.

В назначенное время Трушин вошел в просторный кабинет начальника школы. Толмачев относился к Трушину с прохладцей. Ему не раз «сигнализировали», что Трушин выпивает на рабочем месте, общественно-политической работой не занимается, всю хозяйственную деятельность переложил на старшину курса и его помощников. Но Трушин пользовался авторитетом у слушателей и был способен мобилизовать их на выполнение поставленных задач. Менять его на нового начальника курса было пока преждевременно.

– Я вызвал вас по поводу слушателя Биче-Оола, – начал разговор Толмачев. – Вы, как я понимаю, не в состоянии его контролировать?

– Виноват! – коротко и емко ответил Трушин.

– Это не оправдание! Легче всего на свете сказать «Виноват!» и уйти от принятия решения. Мы с вами в одной лодке и должны действовать единой командой, а не перекладывать ответственность за нерадивого слушателя друг на друга. Буду с вами откровенен: если бы не разнарядка Главного управления кадров и учебных заведений, я бы вычистил школу сверху донизу, избавился бы от всех сомнительных личностей. Проблемы с национальными кадрами не только у вас на курсе. Семенов, практически выпускник, четверокурсник, на прошлой неделе выпил рюмку водки, раздобыл где-то жезл регулировщика и вышел на проспект Карла Маркса регулировать уличное движение. Два часа он стоял на главном перекрестке города, и никому на ум не пришло, что он – самозванец, а не сотрудник ГАИ. Семенов должен был поехать по распределению в Якутск. Теперь никуда не поедет. С Семеновым у меня был резерв национальных кадров. С Биче-Оолом такого резерва нет. Какие у вас будут предложения о его наказании?

– В дисциплинарном порядке нам осталось только объявить ему о неполном служебном соответствии, хотя я не представляю, как такое наказание будет вынесено применительно к слушателю. Как сотрудника милиции мы можем предупредить его о неполном служебном соответствии, а как ученика…

– Не пойдет! Слушатель – это прежде всего успеваемость и только потом служебная дисциплина. Эти понятия взаимосвязаны, но у нас нет должности слушателя. Они – это переменный состав, а не штатные единицы. Давайте ограничимся строгим выговором. Кадровики подсказали, что мы можем объявить еще один выговор без снятия предыдущего. Как вы думаете, это подействует на него?

– Лично поговорю и разъясню, что больше поблажек не будет.

– Теперь еще немаловажный момент: как отнесется к этому наказанию его учебная группа? Если учебный коллектив выскажется против, то я, пожалуй, пойду на конфликт с Москвой и отчислю Биче-Оола. Мы не можем разделить слушателей на хороших и плохих, на тех, кому все дозволено, и тех, кто должен неукоснительно соблюдать правила внутреннего распорядка.

– Представители учебного коллектива готовы взять Биче-Оола на поруки. Я понимаю, что учебная группа – это не трудовой коллектив, но к мнению учащихся стоит прислушаться.

– Я рад, что вы держите руку на пульсе. Оформите решение коллектива учащихся на комсомольском собрании, выберите ему наставника из числа слушателей, заслуживающих доверия. У вас есть такой слушатель на примете?

– Виктор Воронов, отличник…

– Не пойдет! – отрезал Толмачев. – Воронов перегружен научной работой. Его исследования по социологии наркомании Дальневосточного региона имеют прикладное значение не только для Дальнего Востока, но и для всей социологической науки в целом. Выберите другого кандидата в наставники. Комсомольское собрание проведите сегодня же. Как только я получу протокол собрания, тут же подпишу приказ о наказании Биче-Оола.

В наставники Биче-Оолу выбрали Рогова, собрата по несчастью.

На другой день Рогов и Воронов пригласили на разговор Никифорова.

– Объясни, что за трудности с ребенком, – попросил Воронов.

– Я не буду в это дело вмешиваться! – сразу же запротестовал Иван. – Он натворил дел, пусть сам и отвечает.

– Погоди! – остановил его Рогов. – Ничего делать не надо. Ты просто растолкуй нам, разъясни на пальцах: почему Бич не сможет поехать в Якутию, а она – в Туву?

– Кровь, все дело в крови! Якуты не примут ребенка с тувинской кровью.

Рогов и Воронов переглянулись. Вместо слова «мы» Никифоров сказал «якуты», то есть противопоставил себя соплеменникам.

– Что вы глаза таращите, якуты – это якуты, а я – это я, – разъяснил Никифоров.

– Прости господи, а ты-то кто, русский, что ли? – удивился Рогов.

– Нос плюский, глаз узкий, значит, – русский, – засмеялся Никифоров. – Вы, мужики, как будто вчера родились. Угадайте, как называется бог еды и плодородия у народов Севера? Не знаете? Вертолет! В любом якутском или чукотском роду иметь русскую кровь считается почетным. Русская кровь здоровая, она как лекарство от вырождения. Я себя считаю русским, но, когда надо, я – якут. У меня в паспорте написано «якут», я свободно говорю на якутском языке, но среди русских я ни разу не чувствовал дискомфорт. Я такой же, как вы. Я могу залпом выпить стакан водки и не уйти в аут, а ни один якут не сможет.

– Кто твой отец? – спросил Воронов.

– Студент какой-то. С матерью на одном курсе в институте учился. Она показывала его фотку, но я не уверен, что это мой папа. Маманя могла подсунуть родственникам фотографию любого симпатичного парня и заявить, что забеременела от него. Проверить-то никто не сможет.

– Женитьба, алименты?

– Родители моего папы не захотели иметь узкоглазого внука, да и сам он, судя по всему, с якуткой жить не планировал. Мать не настаивала. Бросила учебу и уехала домой. Родня приняла ее с восторгом. Еще бы! У нас с прошлого века русской крови в роду не было, самая пора освежиться. Родился я, все рады и довольны, никакие алименты не нужны. У меня дядя в оленеводческом совхозе работает. Если надо, он без вопросов деньжат подкинет, хоть на джинсы, хоть на японский магнитофон.

– Если бы твоя мама приехала беременной от тувинца, что бы тогда было?

– Ее бы назад отправили. Сказали бы: с кем нагуляла, тот пускай и воспитывает. Вы, мужики, не пытайтесь понять менталитет и обычаи народов Севера. У вас, русских, никогда не было проблем с вырождаемостью, а на Севере они есть. Никто из вас свою жену гостю не предложит, а у нас, в отдаленных поселках, это обычное дело. С соседом женой не поделятся, а вот с заезжим геологом – запросто. Бичу передайте, что якуты с ним разговор не закончили. Пускай в городе осторожнее будет. Я бы ему посоветовал одному за ворота не выходить.

– Если он женится на якутке, вопрос будет снят?

– Вряд ли. Там не в женитьбе дело, а в том, где им дальше жить. Женитьба – это бзик ее двоюродного брата, его идея фикс. Зачем она нужна, я не знаю. На этом – все! Мы обещали сохранять нейтралитет – мы его придерживаемся. А Бич как хочет, так пусть и выкручивается.

Воронов попробовал через Сопунова выйти на Кужугета, но получил отказ.

– Я с ним о национальном вопросе и крови говорить не буду и тебе не советую. Есть люди, для которых национальный вопрос – это болезненная тема. Я ни разу не слышал, чтобы Кужугет обсуждал обычаи и нравы тувинцев. Себя он ведет как русский, зачем я ему о далекой родине напоминать буду? Может, он решил с Тувой отношения разорвать и больше никогда не вспоминать о соплеменниках? Жена у него, кстати, русская, дети на тувинцев совсем не похожи.

Выйдя от Сопунова, Воронов подумал:

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! На словах у нас братство народов СССР, интернационализм, перешедший в новую историческую общность – советский народ. А на деле как копнешь, так черт ногу сломит! Но в вопросе с Бичом надо все выяснить до конца. Одногруппник все-таки!»

9

В пятницу Кужугет остановил Воронова в коридоре учебного корпуса:

– Виктор, вы не могли бы с Роговым помочь мне передвинуть мебель в квартире? Жена затеяла перестановку, я один не справлюсь.

– Конечно, поможем! – охотно согласился Воронов.

Рогов, узнав о приглашении, посмеялся:

– Вот будет потеха, если он действительно перестановку затеял!

– Кужугет – нормальный мужик. Попросит – переквалифицируемся в грузчиков.

В субботу после занятий приятели были у Кужугета. Жена Ивана Андреевича, полненькая русоволосая женщина лет сорока, накрыла стол на кухне и ушла с детьми в гостиную. Угощение у Кужугета было скромным: бутерброды с вареной колбасой, филе горбуши в масляной заливке, хлеб, масло, красная икра – обычный набор для перекуса на Дальнем Востоке.

– Я знаю ситуацию, в которой оказался Биче-Оол, – разливая чай, сказал преподаватель. – Чтобы в ней разобраться, надо вспомнить историю развития и падения цивилизаций. Некогда могущественный Египет, самое большое государство Древнего мира, был вначале эллинизирован наследниками Александра Македонского, в 30 году до нашей эры вошел в состав Римской империи, а после ее падения был поглощен арабами. Египтяне, те, что строили пирамиды и поклонялись богу Гору, исчезли как нация. Следом за ними исчезли римляне. Они превратились в итальянцев, говорящих на итальянском языке, а не на латыни. Еще раньше исчезла некогда могущественнейшая Ассирия. Гунны, покорители Европы, растворились среди других кочевых народов. Рассыпалась на мелкие государства империя Чингисхана. Монголы из завоевателей мира вновь превратились в отсталых кочевников.

Тувинцы после распада монгольского государства откочевали из Монголии на запад, в верховья Енисея, создали свое государственное образование, которое не играло заметной роли в Центральной Азии. В 1911 году Тува добровольно вошла в состав Российской империи. В 1921 году в Кызыл вошли войска Красной армии. Местные революционеры воспользовались их поддержкой и провозгласили создание Тувинской народной республики. По факту Тува – третье социалистическое государство в мире. В 1944 году Тува была присоединена к СССР и стала называться Тувинской областью. Это был интереснейший момент в истории Советского Союза. Представьте, было самостоятельное, независимое государство, которое вдруг исчезло с политической карты мира и стало всего лишь одной из областей РСФСР. Почему Сталин решил ликвидировать независимость Тувы, осталось загадкой, но само присоединение произошло бескровно. Из Москвы в Кызыл приехал Микоян и объявил, что Тува присоединяется к СССР на правах области в составе РСФСР. Это решение тут же было оформлено местным парламентом, и тувинцы стали одним из многочисленных народов СССР. Теперь перейдем ближе к теме. Воронов, вы, кажется, родом из крупного областного центра? Сколько жителей в вашем городе?

– 500 тысяч.

– Полмиллиона! Много это или мало? Все познается в сравнении. У Воронова в родном городе проживает 500 тысяч человек, а тувинцев всего 200 тысяч.

– Так мало? – поразился Виктор.

– 200 тысяч – в СССР, еще несколько тысяч – в Монголии и Северо-Западном Китае. Если собрать всех тувинцев вместе, то их будет не более 230–240 тысяч. Идем дальше. Якутов примерно 450 тысяч, бурят – столько же.

– Я думал, что якутов примерно миллион, а бурят – миллиона три, не меньше.

– У вас в группе обучается четыре бурята, вот вам и кажется, что их много. На самом деле якуты, тувинцы, чукчи, буряты – это очень небольшие нации, которые постепенно растворяются в соседних народах. У коренных жителей Сибири и Дальнего Востока генетически слабая кровь, не способная противостоять натиску цивилизации. Если бы народы Сибири жили в замкнутом пространстве и не контактировали с соседями, то они бы еще долго сохраняли свою идентичность и генетическую независимость. Но в наш бурный век это невозможно. Нации, в силу развития цивилизации, стали перемещаться из национальных республик по всей Сибири, образовалась прослойка лиц со смешанной кровью.

Об этой прослойке я бы и хотел поговорить с вами. Я имею четверть русской крови, но по национальности считаюсь тувинцем. Я вырос в тувинской семье. Мой родной язык – тувинский. Среди тувинцев я считаюсь своим, а мои дети – уже нет. Они – русские. Они родились в Хабаровске и воспитаны как русские. Если бы они родились в Кызыле, то могли бы быть тувинцами, а могли бы быть русскими, в зависимости от пожелания родителей. На первый взгляд может показаться странным, что национальность человека зависит от воспитания и места рождения, но если присмотреться, то ничего странного в этом нет. Тувинцы считают русскую кровь промежуточной, предназначенной для временного оздоровления нации.

Коренные народы Сибири не смогут существовать как отдельные этносы, если их не укрепить здоровой европейской кровью. За Уралом единственные европейцы – это русские. Второй могущественной нацией со здоровой кровью являются китайцы, но они, слава богу, живут в другом государстве, иначе давно бы поглотили мелкие народы и растворили их в своей массе. Русские, в отличие от китайцев, не ассимилируют народы, с которыми живут бок о бок. Русские только впрыскивают в соседей заряд здоровой крови, не вмешиваясь в национальные обычаи и верования.

По отношению друг к другу коренные народы Сибири ведут себя настороженно. Тувинцы считают якутскую или бурятскую кровь слабой, не способной укрепить генофонд нации. Это недоверие происходит на бытовом уровне. Оно не подкреплено никакими научными исследованиями, но оно так сильно, что побороть его в настоящее время невозможно. Пастухи в горных районах Тувы не знают слова «генетика», но они твердо убеждены, что для тувинца русская кровь – это хорошо, монгольская – хуже, но терпимо, а кровь остальных народов Сибири вредна для воспроизводства. Хотя слова такого – «воспроизводство» – пастухи тоже не знают. Теперь вам понятно, в какую ситуацию попал Биче-Оол? В Туве его ребенка не признают за тувинца, будут считать чужаком – якутом или вообще не понять кем. В Якутии произойдет то же самое. Если Биче-Оол женится на якутке и признает ребенка своим, то у него один выход – жить среди русских, где никто не обратит внимания на национальность нового гражданина Советского Союза.

– Его никто не оставит в Хабаровске, – задумчиво сказал Воронов. – Биче-Оол…

Виктор сбился, не зная, как продолжить мысль. Кужугет пришел ему на помощь:

– Биче-Оола не возьмет ни один райотдел, – сказал он. – Судя по его успеваемости и отношению к учебе, специалист из него получится слабенький.

– Ничего из него не получится, – более жестко заметил Рогов. – У нас в группе есть несколько человек, которые не понимают сущности права. Они считают, что право – это книжка с перечнем законов, а не общественные правоотношения. Любой начальник милиции в Хабаровске, прежде чем принять на работу незнакомого человека, проведет собеседование. Задаст пару-тройку вопросов и покажет на выход. Скажет: «Я лучше русского балбеса на службу приму, чем необразованного тувинца. Русского можно держать в узде, а тувинец как напьется, так в какую-нибудь историю влипнет». Слухи ведь быстро распространяются. Один звонок в школу, и для Биче-Оола все двери в Хабаровске будут закрыты.

– Они смогут жить в Бурятии или на Чукотке? – спросил Воронов.

– Смогут, если работу найдут. Для бурят они все втроем будут представителями другой нации.

– Куда ни кинь, всюду клин! – воскликнул Рогов. – Для Биче-Оола единственный выход – уволиться из милиции и пойти работать грузчиком в речной порт.

– Ради якутки он милицию не бросит, – сказал Воронов. – Он еще не определился, признавать ребенка своим или нет.

– Не признает, – высказал свое мнение преподаватель. – В Кызыле Биче-Оол будет уважаемым человеком, начальником, а тут он – никто, без перспектив занять достойное положение в обществе. Я присматривался к Биче-Оолу и пришел к выводу, что он – амбициозный человек, способный перешагнуть через внебрачного ребенка и его доверчивую маму.

– Иван Андреевич, чем больше я вникаю в эту историю, тем больше начинаю сомневаться в существовании интернационализма как такового, – сказал Воронов. – Он вообще существует или это пропагандистский штамп наподобие «всевозрастающего удовлетворения потребностей трудящихся»?

– Лет пять назад такой вопрос был бы провокационным, но сейчас, во времена перестройки… Выскажу свое мнение. У меня жена – русская, дети – полукровки. Я общаюсь с русской родней жены, она – с моими тувинскими родственниками. Это – интернационализм. За пределами нашего семейно-родственного круга я – тувинец, она – русская. Для вас я – преподаватель, не имеющий национальности, а для продавщицы в гастрономе – нерусский мужик. Интернационализм может существовать только в сообществах, объединенных по родственно-семейному, профессиональному или религиозному признаку. Большие нации меньше заботятся о «чистоте» крови, чем малочисленные народы. Чем меньше численность этноса, тем с большим упорством он будет цепляться за свою национальную идентичность. Возьмем, к примеру, кавказские народы. Хотя… Я не специалист по Северному Кавказу и не буду высказывать свое суждение по этому поводу.

Они еще немного посидели за столом, поговорили на отвлеченные темы. Кужугет, чтобы отвлечь парней от невеселых мыслей, рассказал, как происходила перепись населения в Туве.

– У тувинцев не было фамилий, только имена по названию рода. Представьте, сидит царский чиновник, ведет перепись, выдает документы. «Тебя как зовут? Кужугет? Фамилия? Нет фамилии? Будешь Петров. У меня в школе был друг по фамилии Петров… Ты кто? Кужугет? Будешь Иванов, как наш начальник департамента. Следующий! Ты что, тоже Кужугет?! Все, хватит! Теперь Кужугет будет фамилией, а имена себе любые выбирайте по святцам». Теперь вам понятно, почему у тувинцев распространены русские имена?

Простившись с преподавателем, ребята решили пойти в столовую. Ужин в школе они пропустили, а одними бутербродами сыт не будешь. Ближайшая столовая располагалась недалеко от института культуры. Столовая была двухэтажная, обеденный зал располагался на втором этаже. Иногда в ней подавали вкуснейшие хинкали, иногда – только рыбу или курицу. В эту субботу повара налепили хинкали, но к приходу приятелей они уже закончились.

Воронов и Рогов заказали по порции жареного минтая с картофельным пюре, сели за свободный столик в углу.

Алину и Золушку первым заметил Рогов. Девушки ужинали в компании двух хорошо одетых парней, лет примерно двадцати пяти. Судя по доносившемуся смеху, парни уже давно нашли общий язык со студентками. Воронов не сразу узнал Таню-Золушку. С момента последней встречи она изменилась: перекрасилась в брюнетку, подстриглась, стала выглядеть старше. В разгар веселья Золушка посмотрела в глубь зала, встретилась взглядом с Вороновым, смутилась и потеряла к еде всякий интерес.

Воронов с усмешкой подумал:

«Забавно было бы сейчас подойти к их столику и сказать: «Танюха, давай тарелками поменяемся, а то я голодный как собака».

– Ворон, ведь это свинство – разгуливать с какими-то уродами, не попрощавшись со мной, – вполголоса сказал Рогов. – Я вроде бы до сих пор числюсь ее парнем.

– Считай, что она избавила тебя от ненужных объяснений. Теперь ты свободный мужчина, можешь флиртовать налево и направо.

Виктор, не таясь, стал рассматривать девушек. На Золушке был неказистый свитер с высокой горловиной, суконная юбка, на ногах – скромные войлочные бурки. На Алине был модный турецкий свитер с зеленым узором на груди, джинсовая юбка, югославские сапоги, которые на базаре стоили 240 рублей.

«Алина специально взяла с собой Золушку, чтобы максимально выигрышно смотреться на ее фоне, – подумал Воронов. – К тому же с новой прической Таня выглядит года на три старше подруги».

Закончив с ужином, девушки поднялись и пошли к выходу. Парни галантно отнесли использованную посуду к окошечку мойки. Воронов и Рогов без аппетита доели рыбу, оделись, спустились вниз. На первом этаже их поджидала запыхавшаяся Золушка.

– Сказала, что рукавичку забыла, – объяснила она свое возвращение.

Рогов сунул сигарету в зубы, ни слова не говоря, вышел на улицу. Воронов и Золушка остались в фойе.

– Я не хотела идти! – стала оправдываться Таня. – Алина меня уговорила, сказала: только на один вечер. Ты ничего не подумай…

– Ко мне поедем? – напрямую спросил Воронов.

– Ты что, она обидится, – испугалась Таня. – Давай в другой раз?

Виктор пожал плечами: «Не хочешь, как хочешь!» – и направился к выходу. Золушка тяжело вздохнула, пошла следом. На крыльце она не стала задерживаться, побежала догонять свою компанию.

– Кажется, я тоже свободен от обязательств, – сказал Воронов.

Рогов щелчком отправил окурок в сугроб, сплюнул с досады.

– Ворон, давай купим бутылку у таксистов и забудем об этих бабах. Хабаровск – город большой, завтра же себе новых найдем.

Бутылка «Столичной» обошлась им в двадцать рублей, ровно в два раза дороже госцены. Спиртное временно улучшило настроение Рогова, но в воскресенье он вновь помрачнел. Воронов же отнесся к потере подруги с философским спокойствием.

В понедельник Рогов получил телеграмму, после которой забыл и об Алине, и о неприятной встрече в столовой.

«Снежана родила мальчика 16 ноября. Папа».

Рогов бегал с телеграммой по общежитию, как черт с письмом, и всех спрашивал:

– Женщина может родить восьмимесячного ребенка?

– Вроде бы нет, – подумав, ответил многоопытный Вождь. – Бабы рожают или семимесячных, недоношенных, или девятимесячных, нормальных. Про восьмимесячных я никогда не слышал.

– Рог, – попробовал остановить бессмысленную беготню Воронов, – какая тебе разница, на каком месяце она родила?

– Если она родила доношенного ребенка, то она забеременела в январе, когда я был в Хабаровске, если семимесячного – то меня там и близко не было. Восьмимесячные, как говорят, не рождаются. У кого бы узнать, может женщина родить восьмимесячного или нет?

– Сходи на кафедру судебной медицины, поинтересуйся у преподавателей, они должны знать.

На кафедре никого не было. Рогов вернулся до предела возбужденным, раз за разом рисовал временную линию, высчитывал дни и месяцы предполагаемой беременности.

– Не получается! – наконец воскликнул он. – Это не мой ребенок.

Внезапно его осенила идея:

– Ворон, попроси у Демидова, пусть он даст отдельное поручение в мой город. Местные опера изымут в женской консультации медицинскую карточку Снежаны и увидят, что там написано. Врачи же должны точный срок беременности установить.

– Кто тебе не давал эту карточку изъять, когда ты в отпуске был?

– Черт! – взвыл Рогов. – Ты, как всегда, прав! Почему я раньше не додумался?

К ним в комнату заглянул озадаченный дневальный по курсу:

– Ворон, тебе на КПП письмо принесли.

Заинтригованный Виктор надел шапку и выбежал на улицу. Дежурный по КПП объяснил, что письмо принесла девушка в пальто с воротником из искусственного меха. Ответа дожидаться не стала, тут же ушла.

Воронов нетерпеливо вскрыл конверт.

«Витя! Не вини меня ни в чем. Я из-за Алины в эту ситуацию попала. Давай встретимся, и я все объясню. Буду ждать тебя в восемь вечера в фойе кинотеатра «Октябрь». Билеты я уже купила. Таня».

Воронов спрятал письмо в карман и пошел одеваться. До встречи оставалось совсем немного.

10

В середине декабря Рогов получил письмо из дома. Несколько раз перечитал его и спросил Воронова:

– Ты знаешь, кто такой Мендель?

– Композитор?

– Нет, ученый.

– Физик? Я в физике не силен.

– Какой ты отсталый человек, Ворон! – весело воскликнул приятель. – Мендель – это самый известный ученый на свете, генетик, умница, красавчик! Он вывел самый важный для человечества закон, который назвали его именем. Менделю надо поставить памятник из чистого золота. Если бы на памятник сбрасывались, я бы последний рубль отдал.

Рогов развернул письмо и зачитал послание отца:

«Сразу после рождения ребенка мать Снежаны пришла к нам и заявила, что как только дочку выпишут из роддома, они придут к нам и покажут младенца. Если он будет похож на тебя, то ты будешь обязан жениться на Снежане. Я намекнул матери роженицы, что ее дочь родила не в срок, восьмимесячного. Она устроила истерику, тряслась, как припадочная, и визжала: «Если ребенок может родиться семимесячным, то почему он не может появиться на свет через месяц?» Предоставить выписку из медицинской карточки дочери она категорически отказалась, заявила, что при необходимости предоставит выписку в судебное заседание о назначении алиментов. Шестого декабря, в воскресенье, она пришла с дочкой и младенцем. Я посмотрел на ребенка и сказал, что, согласно закону Менделя, у кареглазых родителей не могут родиться голубоглазые дети. Ты и Снежана – кареглазые, а ребенок – голубоглазый. Видел бы ты ее мать! Она на глазах сдулась и даже ростом меньше стала. Закон Менделя – непреодолимая сила! Против него не попрешь. У белых родителей не может родиться чернокожий ребенок, это противоречит здравому смыслу. С глазами – то же самое. Мать Снежаны стала мямлить, что все дети рождаются голубоглазыми, а потом глаза у них темнеют. Я взял авторучку, намазал пастой младенцу пальчик, поставил оттиск пальца на листе бумаги и сказал: «Даю срок – неделя! Если у ребенка глаза не станут карими, то даже не вздумайте приближаться к моему дому! Вызову милицию и скажу, что две мошенницы вымогают у меня деньги на содержание какого-то ребенка. Отпечаток пальца я взял для того, чтобы вы не подменили младенца, а то притащите черт знает кого». Мамаша оскалилась, обозвала меня козлом и ушла, пообещав встретиться в суде. На этом, я думаю, история с твоим «отцовством» закончена. Закон Менделя сокрушил их планы и расставил все по своим местам».

– Круто! – восхитился Воронов. – Никогда не слышал о таком законе. Так-с, у меня отец – кареглазый, мать – зеленоглазая. Сестра – сероглазая, я – голубоглазый. Тут закон Менделя не применишь. А у тебя в семье как?

– Все кареглазые.

Воронов заинтересовался законом Менделя, нашел в библиотеке соответствующую литературу и выяснил, что отец Рогова был не прав. Цвет глаз ребенка зависит от распределения меланина, или коричневого пигмента, в радужной оболочке. Чем больше количество меланина, тем более коричневым будет цвет глаз. Чем меньше меланина, тем светлее будет их цвет. То есть у голубоглазых родителей ребенок не может родиться кареглазым, с повышенным содержанием меланина, коричневому пигменту будет просто неоткуда взяться. У кареглазых же родителей цвет глаз ребенка может быть любым, если у одного из родителей содержание меланина в организме окажется пониженным.

«Какой классный закон! – подумал Виктор. – Какое широкое поле для его применения! Так, прикинем: у Золушки глаза серые. Если я буду неосторожен и у нас родится ребенок, то он будет голубоглазым. У Алины глаза темные, значит, наш ребенок может родиться с любым цветом глаз. Тут все понятно. А как закон Менделя действует у наших северных братьев? Теоретически в бурятской или тувинской семье может родиться голубоглазый ребенок».

Не откладывая дело в долгий ящик, Воронов опросил однокурсников-северян о цвете глаз. Буряты, тувинец и якуты удивились глупому вопросу и разъяснили, что у коренных народов Севера голубоглазых детей не бывает, если, конечно, на горизонте не появлялся голубоглазый геолог. Никифоров был единственным, кто сказал, что все это чушь.

– У моего дяди в одном из отдаленных оленеводческих совхозов в обычной якутской семье родилась голубоглазая девочка. С русскими мать девочки не встречалась, бабушка – тоже. Родители голубоглазой девочки съездили к шаману, и он сказал, что необычный цвет глаз ребенка – это воля духов. Отец и мать девочки были счастливы. Не в каждой семье встретишь человека, которого духи предков выделили из остальных.

– У вас до сих пор верят в существование духов предков? – удивился Воронов.

– Ворон, ты посмотри, как буряты или якуты водку пьют. Все они комсомольцы, все атеисты, но как только берут стопку в руки, так тут же окунают кончик пальца в спиртное и сбрызгивают капельку водки на пол. Это называется «принести жертву духам». Первая капля – им.

– Ты тоже так делаешь?

– Конечно! Я же не хочу с духами предков поссориться. Атеизм атеизмом, но как только дело касается религии, тут лучше не рисковать.

– Я фигею, замполит! – воскликнул Воронов. – Мы живем в перевернутом мире. На словах все интернационалисты, а на практике тувинец не может жениться на якутке. На первом курсе все сдали зачет по научному атеизму, а по вечерам духам предков жертву приносят. Мимикрия! Борода Карабаса-Барабаса.

– Какая борода? – не понял Никифоров.

– Это я так, к слову, – увильнул от ответа Воронов.

Про себя подумал:

«Если бы я не учился в многонациональной школе, то вряд ли бы познал жизнь во всем ее разнообразии. Наша школа – это не просто образовательное учреждение, это школа жизни, реализма и скрытой от посторонних глаз правды».

Через два дня в комнату к Воронову заскочил ликующий Биче-Оол.

– У меня сын родился! – выкрикнул он и побежал в соседнюю комнату – сообщить радостную весть остальным одногруппникам.

Рогов выскочил следом и затащил Бича назад.

– Ты не представляешь, какое это счастье! – захлебываясь от восторга, воскликнул новоявленный отец.

– Бич, слушай меня внимательно, – жестко и безапелляционно сказал Рогов. – Если ты надумаешь обмывать младенца, я тебя первый застучу. Пока я поручитель, не вздумай к спиртному прикасаться.

Биче-Оол заверил, что рождение сына отметит очень крепким чаем, таким, каким у него на родине пастухи взбадриваются перед многодневным переходом по горам.

Рогов отпустил счастливого отца, и тот побежал по общежитию, каждому встречному сообщая, что у него родился сын – наследник, красавец, богатырь.

Воронов, прислушавшись к радостным воплям в коридоре, сказал:

– Чую, сейчас начнется! Бич побегает, попрыгает и призадумается, что дальше делать. Женитьба на якутке ему ничего не даст. Остаться здесь, в Хабаровске, он не сможет. Скорее всего, Бич посмотрит на ребенка и скажет, что в нем нет ни капли тувинской крови.

– Зря ты так! – возразил Рогов. – Не сможет он от родного сына отказаться.

– Он не сможет – жизнь заставит. Помяни мое слово, Бич подумает-подумает и откажется от ребенка. Якуты в ответ встанут на дыбы и начнут за ним охоту. Так или иначе, они вовлекут нас в свои разборки. Не кончится это дело миром! Подкараулят они его и ребра переломают.

В субботу рано утром, еще до развода, в комнату к Воронову заглянул Биче-Оол и заявил, что хочет сходить в роддом посмотреть на сына.

– Ты какую-то ерунду придумал! – воспротивился Рогов. – Где она лежит? В третьем роддоме? Я был там, когда у земляка жена рожала. В этом роддоме роженицы лежат на втором и третьем этажах. Как ты ребенка увидишь? В палату к ней зайдешь, как Штирлиц к радистке Кэт? Здесь не Берлин 1945-го года, и ты не штандартенфюрер СС, тебя с порога вахтерши на три буквы пошлют.

– Она мне ребенка в окно покажет. Я знаю, в какой она палате лежит. Покричу снизу, она ребенка возьмет на руки и покажет.

– Что ты там рассмотришь на втором этаже? Младенцы все одинаковые: личико маленькое, красное, глаза зажмурены, волос нет. Сходи в магазин «Детский мир», посмотри на кукол и успокойся.

– Нет, я пойду, – твердо заявил Биче-Оол. – Отцовский долг зовет меня проведать сына.

Рогов психанул, обозвал молодого отца упертым ослом и ушел на построение.

– Бич, Рог за тебя отвечает, – напомнил Воронов. – Если что-то случится, начальник школы его не пощадит.

– Да не собираюсь я пить! – разозлился тувинец. – Схожу, посмотрю на сына и тут же вернусь.

Воронов немного подумал и сказал:

– Один не ходи. Попроси кого-нибудь составить тебе компанию. Сам понимаешь, мало ли что…

– Пошли со мной, – предложил Биче-Оол.

– Не могу. У меня сегодня свидание с девушкой.

Биче-Оол и Воронов за секунду до выхода Трушина успели встать в строй и пошли на завтрак. В столовой слушатели сидели по четыре человека за столом. Соседом Биче-Оола был Юрий Величко, парень недалекого ума, но физически крепкий. Биче-Оол уговорил его составить ему компанию вечером прогуляться до роддома.

После занятий Рогов помрачнел, даже отказался переброситься в карты с соседями. Воронов не приставал с расспросами. Приятель сам объяснил перемену настроения.

– Если я пойду в город, то ни о ком, кроме Бича, думать не смогу. Пока он не вернется трезвый, я места себе не найду. Придется пожертвовать субботним вечером и провести его в общаге.

Воронов за Биче-Оола не отвечал и свободным вечером жертвовать не собирался. В половине восьмого на проспекте Карла Маркса он встретился с Золушкой.

– Куда пойдем? – спросила девушка.

– В одно классное место, – напустил тумана Виктор. – Здесь недалеко, буквально пару шагов.

Воронов привел подругу в здание, где располагалось Управление уголовного розыска УВД Хабаровского края. Милиционеру на вахте Виктор объяснил:

– Свидетельница! Допросить надо.

Милиционер в лицо знал Виктора, много раз видел его с оперативниками отдела по борьбе с наркоманией.

– Проходи! – махнул он рукой и раскрыл книгу на закладке.

Заинтригованная девушка покорно поднялась на второй этаж в кабинет Демидова. Воронов открыл его своим ключом, пропустил гостью вперед. Свет в кабинете включать не стал.

– Ну, вот мы и одни! – понизив голос до интимного шепота, сказал Воронов.

Девушка ничего не поняла. Виктор, чтобы настроить Золушку на нужный лад, стал целовать ее, расстегнул пуговки на пальто.

– Зачем ты меня сюда привел? – тихо спросила Золушка.

– Не прикидывайся маленькой девочкой! – между поцелуями прошептал Воронов. – Сегодня суббота, в этом здании не осталось никого, кроме дежурного наряда, но они сидят на другом этаже. Мы вдвоем, Таня, вдвоем!

– Ты на что намекаешь?

Девушка отстранила Виктора, чтобы рассмотреть выражение его лица в полутьме.

– Я не намекаю, а прямым текстом говорю: я соскучился по тебе. Здесь мы – вдвоем. Нам никто не помешает. Давай не будем зря терять время.

– Я здесь не буду! – нормальным голосом сказала Татьяна.

– А где ты будешь? – перешел на обычный тон Воронов. – У тебя есть другое место? Скажи – где, и мы поедем туда.

– У меня другого места нет, но здесь я не буду! – твердо заявила Золушка.

Воронов попробовал ее уговорить, но быстро понял, что ничего не получится.

«Ну и дура! – решил он. – Были у меня сомнения – поддерживать отношения или нет, но сейчас она сама все решила. Мне такая привередливая подруга не нужна. Если бы она меня любила, то ни минуты бы не раздумывала».

– Хорошо! Я все понял, пошли.

– Витя, я здесь не могу, – стала оправдываться Золушка. – Давай в другой раз у тебя встретимся.

– Объясни, что здесь-то тебя не устраивает? Кровати нет? Какой кошмар! Нет кровати – нет любви. Я-то думал…

Воронов открыл дверь, давая понять, что разговор закончен. Настроение у него стало – хуже некуда. Чтобы не чувствовать себя неудачником, оконфузившимся там, где не думал получить отказ, он стал расспрашивать Золушку о беременной якутке.

– Как-то в сентябре я пошел тебя проведать, – выйдя на улицу, сказал Воронов, – но ты была в колхозе, и мы не увиделись. У тебя на этаже я встретил беременную якутку. Мой одногруппник утверждает, что отец будущего ребенка – он. Где сейчас эта якутка? Она вроде бы родила?

Золушка обрадовалась, что Воронов не сердится на нее.

– Ты про Алексееву Надю спрашиваешь? Ей перед тем, как лечь в роддом, родственники квартиру в городе сняли.

– У нее такая богатая родня? Однокомнатная квартира в панельном доме обойдется рублей в сорок в месяц. Без штанов остаться можно.

– В Якутии же не такие заработки, как здесь. У нас одной русской девочке из Якутска родители каждый месяц по двести рублей высылают на расходы. Алексеевой, конечно, меньше высылали, но не сравнить, как мне или Алине. И потом, она же не одна в городе будет жить. К ней соседка по комнате переехала. Тоже якутка.

Они подошли к остановке общественного транспорта. Золушка не стала спрашивать, куда они дальше поедут, чувствовала себя виноватой. Виктор заметил приближающийся трамвай.

– Таня, твой номер подошел! Пока! У меня дела. На той неделе встретимся.

Обиженная девушка поджала губы и поехала в общежитие. Воронов сделал вид, что пошел вдоль проспекта, дождался, когда трамвай отъедет, и вернулся на остановку. Через полчаса он был в школе, где узнал сногсшибательные новости.

– Наши у роддома с якутами схлестнулись, – ввел его в курс дела Рогов. – Бич говорит, что когда они подошли к окнам, там уже стояли якуты. Родственник его чувихи сразу спросил: «Ты на ней жениться будешь?» Бич отвечает: «Вначале на ребенка посмотрю, потом скажу». Родственник якутки, Алексеев, крикнул: «Смотри!» и врезал Бичу по глазу. Юра заступился, началась драка. Выбежали сотрудники роддома, якуты убежали. Потери противника неизвестны. У Бича фингал на пол-лица, а Юре губу так расквасили, что пришлось в травмпункте зашивать.

– Сколько их было?

– Кого? Якутов? Трое. Наши бы отбились, но те внезапно напали. Ворон, я велел Бичу пойти к дежурному по школе, доложить, что он нечаянно глаз травмировал, когда форточку в комнате открывал. Дежурный посмеялся, сказал, чтобы в следующий раз он был осторожнее. Если будут разборки, то дежурный подтвердит, что Бич был трезвым. Как ты думаешь, я правильно поступил?

– Правильно, – упавшим голосом ответил Виктор.

– Это еще не все, – продолжил Рогов. – Полюбуйся, что час назад на КПП принесли.

Он протянул Виктору распечатанный конверт. Послание было коротким:

«В новый год – с чистой совестью! 30 декабря ждем вас в 20.00 на пустыре у Гортопа со стороны ул. Калараша. Если среди вас есть мужики – приходите!»

– Я как чуял, что они нас на разборки вызовут! – сказал Воронов. – Придется идти. Честь школы дороже. Бича с собой брать не будем.

11

В понедельник, до развода, начальник курса вызвал Биче-Оола. Тщательно подбирая слова, Трушин сказал:

– Я ознакомился с рапортом дежурного по школе о происшествиях за выходные. Ты, Биче-Оол, в другой раз осторожнее с форточкой будь. Она, форточка, знаешь, какая коварная бывает? Врежет так, что в больницу попадешь. Дай-ка глянуть на тебя. Форточку, наверное, крепко заело, если с одного удара у тебя фингал на пол-лица нарисовался.

– Да я… – начал было Биче-Оол.

Но Трушин не стал слушать его оправдания.

– Иди на развод, – приказал он.

После второй пары к Воронову в курилке на четвертом этаже подошел Никифоров.

– После занятий никуда не линяй, разговор есть, – вполголоса сказал он.

Часа в четыре вечера в комнате общежития встретились Воронов, Рогов и Никифоров.

– Вам якуты стрелку забили? – задал риторический вопрос Никифоров. – Не вздумайте ходить.

– Как? – поразились Воронов и Рогов. – Ты что, хочешь, чтобы мы на весь город опозорились?

– Начнем с простого, – не обращая внимания на возмущение собеседников, продолжил Никифоров. – Сколько вас человек пойдет?

– Ха, а действительно, сколько? – спросил сам у себя Рогов. – Человек шесть, наверное. Пойдем я, Ворон, Сват, Вождь, Сэмэн и Клык. Бича ни в коем случае с собой брать не будем.

– Сколько якутов будет? Десять? Сто? Откуда вы знаете, какую толпу они соберут? Вы выйдете на пустырь, там будет стоять человек семь-восемь. Начнется драка, и из-за угла Гортопа выскочит еще человек десять бойцов. Что вы тогда делать будете? В бегство обратитесь или геройской смертью ляжете за одногруппника-тувинца? Не занимайтесь ерундой. Наплюйте на вызов и живите дальше как ни в чем не бывало.

– Ты не прав! – заартачился Рогов. – Если мы увильнем от разборок…

– Помолчи! – выкрикнул Никифоров. – Вы с кем собрались драться? С якутами. Не с бурятами и не с тувинцами, а именно с якутами. Если вы оба ни черта не смыслите в национальном вопросе, то не суйтесь туда, куда вас не просят.

– Велика ли разница, с кем отношения выяснять, с якутами или с бурятами? – спросил Воронов.

– Принципиальная, – начал горячиться Никифоров. – Если бы вы подрались с русскими, то на это никто бы не обратил внимания. Сошлись две толпы, помахали кулаками и разошлись. Если бы вы дрались с бурятами, было бы сложнее. А с якутами – совсем никуда не годится. Давайте прикинем последствия вашей драки. Если победите вы, русские, то якуты захотят взять реванш, показать, что они, якуты, тоже кое на что способны. Вам новую стрелку забивать не будут, а начнут лупить русских студентов из института культуры или еще откуда-нибудь. Если якуты накостыляют вам, то тут школа встанет на дыбы, и начнут всех узкоглазых в Хабаровске отлавливать и кулаками уму-разуму учить. В любом случае информация о межнациональных стычках дойдет до КГБ, и тут нам всем хана наступит. Вам – за разжигание межнациональной розни, мне – за пособничество. Вам нужны эти проблемы? Из-за того, что какой-то тувинец не хочет жениться на якутке, которую он соблазнил, мы все под раздачу попадем. В лучшем случае из школы выгонят, в худшем – в тюрьму сядем.

– Погоди, по-моему, ты из мухи раздуваешь слона, – попытался возразить Рогов.

– Ты про якутские события 1986 года знаешь?

– Никита что-то рассказывал в совхозе, – припомнил Воронов. – В апреле прошлого года студенты в Якутске восстали против советской власти?

– Против русских хулиганов они восстали, а не против власти. Вы в Якутске были? Нет? Тогда не буду вдаваться в географические подробности и расскажу так, как было. В Якутске есть речное училище, там обучаются только русские. Недалеко, на Заложном озере, есть каток, самый популярный в городе. В марте прошлого года речники стали задирать всех подряд, но доставалось в основном якутам. Речники придут толпой на каток, построятся цепью, наберут скорость и начинают сносить всех подряд, кто по пути попадется. Один парень из Якутского университета получил сотрясение мозга. За него решили вступиться однокурсники. Первая массовая драка на катке произошла числа 28 марта. Потом пошло-поехало! К речникам присоединилась русская молодежь, в основном подростки. Со стороны якутов выступили вначале только студенты университета, а через пару дней в драках стали участвовать все якуты, которые жили поблизости. Каждый вечер у катка вспыхивали драки. Дрались также около училища, во дворе университета. С первого апреля стычки пошли по всему городу. Особых успехов ни одна из сторон не достигла, силы были примерно равные. В начале апреля в университете появился провокатор. Кто он такой, до сих пор не выяснили. Провокатор говорит: «Мы, якуты, на своей земле живем, а русские нам на шею сели и прохода не дают». Все! Мгновенно бытовой, хулиганский конфликт перерос в межнациональный, подкрепленный националистическими лозунгами. В Якутске начались массовые беспорядки, на подавление которых бросили милицию со всей Якутии. Вы у Никиты спросите, что там было. Он в то время в ППС работал, в оцеплении на площади Ленина стоял.

– Никита против своих пошел? – с сомнением спросил Рогов и тут же спохватился: – Черт, все забываю, что он бурят, а не якут. Что дальше было?

– Дело дошло до ЦК КПСС и даже до самого Горбачева. Беспорядки подавили, милицейское начальство с постов поснимали. Несколько студентов из университета выгнали, кого-то посадили. У меня приятель, якут, в стороне от толпы стоял, смотрел, чем дело кончится. Когда милиция пошла на прорыв, его поймали и дали пятнадцать суток как участнику беспорядков. Теперь понятно, чем драка у Гортопа может закончиться? Ее мгновенно увяжут с прошлогодними якутскими беспорядками, и тогда нам всем не поздоровится.

– Странно, что об этих событиях нигде не писали, – удивился Рогов. – Про алма-атинские события в декабре прошлого года даже по телевидению репортаж был, а о Якутске – ни слова.

– Перестройка и гласность еще не набрали силу, вот по привычке и не стали сор из избы выносить.

– Иван, подскажи, что же делать? – спросил Воронов. – Я согласен, за политику с нас без разговоров голову снимут, но с Бичом-то как поступить? Он не может в город выйти. Его уже два раза под раздачу пускали.

– Пусть в форме ходит. В милицейской форме его никто не тронет.

Рогов не был агрессивным молодым человеком, но тут взбунтовался:

– Якуты придут к Гортопу, увидят, что нас нет, и по всему городу растрезвонят, что мы, слушатели, отказались по-мужски выяснить отношения. Вы что, хотите школу на посмешище выставить?

– Рвани рубаху на груди, покажи, что ты за честь школы готов в тюрьму сесть, – предложил Воронов. – Иван прав: головой о стену биться не надо, не тот случай.

– Если кулаками правды не добиться, то надо искать другой выход, – не унимался Рогов.

– О какой правде ты говоришь? – разозлился Никифоров. – Правда в том, что он не хочет жениться на якутке? А вы-то здесь при чем? Какого черта вы бытовуху превращаете в межнациональный конфликт?

– Стоп, Ваня! – пресек назревающий спор Воронов. – Не мы инициаторы. Давайте не будем горячиться и выясним позиции сторон. Ты можешь узнать, что якуты хотят, кроме силового выяснения отношений? Если у них есть требования к Бичу, то я предлагаю их мирно обсудить и прийти к решению, которое всех устроит. Как я понимаю, в этой истории воду мутит родственник якутки по фамилии Алексеев? Что он за человек и почему так активно вмешивается в ее жизнь? Может, это его ребенок и он свои проделки хочет спихнуть на Бича?

– Инициатор разборок с Бичом – Алексеев, а что насчет его отцовства, так тут все просто: выйдет якутка из роддома, и по младенцу станет понятно, есть в нем тувинская кровь или нет.

– О господи! Вот ведь Средневековье! – простонал Рогов.

– Да погоди ты! – раздраженно перебил его Воронов. – Иван, ты можешь с Алексеевым поговорить и объяснить, что женитьба ничего не решит?

– Напрямую я с ним говорить не буду, но у меня есть земляк, который в хороших отношениях и с Алексеевым, и с его приятелями. Давайте не будем пороть горячку. Время еще есть. К Новому году видно будет.

После ухода Никифорова Воронов сказал:

– У меня огромное желание плюнуть на всю эту историю и предоставить Бичу самому решать свои проблемы.

– Нельзя товарища в беде бросать! Русский он или тувинец – разницы нет. В одной общаге живем, один хлеб в столовой едим. Он – мент, и мы – менты. Мы все повязаны ментовским братством, и нарушать его законы – это самое последнее дело.

– Не в братстве дело! Никифоров прав. Какого черта бытовой конфликт выводить на межнациональный уровень?

– Ворон, а что, если мы сформируем межнациональную команду?

– Вряд ли наши буряты захотят в это дело вмешиваться, для них Бич не авторитет. Касим, Юсиф и Ашот отпадают. Они скажут: «Мы уже старые, чтобы кулаками на пустыре махать». Кто остается? Татарин Мустафин. Он пойдет, только ему с физиономией «не повезло» – его от русского не отличить. Рог, этот конфликт надо миром улаживать.

По вечерам Биче-Оол, чувствующий себя виноватым перед Роговым, стал засиживаться у него в комнате. Попивая крепко заваренный чай, он рассказывал о Туве.

– Вы знаете, что главным полководцем Чингисхана был тувинец Субэдэй? Он для Чингисхана и его сына Угэдэя завоевал полмира и ни одной битвы не проиграл. Субэдэй – величайший полководец в истории. Александр Македонский по сравнению с ним – мелкий шалопай, прославившийся тем, что ограбил соседний курятник.

– Мели, Емеля, твоя неделя! – разрешил Рогов.

– Не верите? – обиделся Биче-Оол. – Сходите в библиотеку и сами убедитесь, что более талантливого стратега в истории не было.

Как-то Рогов спросил:

– Бич, почему тебя зовут Андрей, а твоего отца – Майодыр-Оол?

– Потому что он – дикарь, а я – цивилизованный человек.

– Чего?! – вытаращили глаза русские одногруппники.

– Отец родился в тайге, в горной местности, в школу не ходил, читать и писать научился уже в зрелом возрасте. Я родился в Кызыле. Отец, чтобы показать, что его сын далеко пойдет, дал мне русское имя. Сам-то он – охотник, мастер соболей добывать. Может отличную шапку сшить, валенки свалять, знает переходы через границу, но в городе не прижился и вскоре после моего рождения уехал назад. С матерью моей они не в разводе, просто живут на два дома. Мать – с бабушкой, а отец – со всей остальной родней, в горах. Отец, когда приезжает в Кызыл, всегда подарки привозит: шкурки соболей, вяленое мясо, кедровые орехи, мед. Деньжат иногда подкидывает. Этим летом он выпил и говорит родственникам: «Поверьте на слово, Андрей станет министром внутренних дел Тувы!» Родственникам наплевать, кем я буду. Они в горах живут по своим законам, как во времена Чингисхана и Субэдэя. Для них что министр внутренних дел, что председатель колхоза – все едино. Начальник, большой человек, грамотный, но не авторитет, с ламой не сравнить. Тувинцы вообще народ пассивный, мало чем интересующийся. Живут сами по себе, чтут законы и обычаи предков, с сильными соседями в спор не вступают. Мне рассказывали: когда из Москвы приехал Микоян и сказал, что Тува больше не будет самостоятельным государством, то все плечами пожали: «Как скажешь!» – и продолжили своими делами заниматься. Для нас-то ничего не изменилось, мы как жили по-своему, так и продолжили жить. Потом, или еще раньше, до присоединения, приехало начальство из Москвы и распорядилось закрыть все буддистские храмы. Храмы закрыли, но народ как верил ламе, так и продолжал верить. Лама у нас – самый главный человек. В горах министр внутренних дел по сравнению с местным ламой – никто, далекий начальник, который ничего не решает.

– Тувинцы кто по вероисповеданию? Буддисты? – спросил Воронов.

– У нас лама главный.

– То есть вы ламаисты?

– Сам ты ламаист! – обиделся на незнакомое слово Биче-Оол. – Лама – это лама, святой человек. К нему все идут за советом или лечиться. Когда лама проходит мимо, надо голову склонить и на него не смотреть, а то удачи не будет.

– Час от часу не легче! – воскликнул Рогов. – У ламы нимба над головой нет?

– Зря ты так! – с сожалением сказал Биче-Оол. – В 1940-е годы по указанию Москвы у нас стали лам арестовывать и в лагеря отправлять. Тут же по всей республике начался падеж скота. Стали искать виновных, вызвали специалистов со всей страны, но так ничего и не нашли. Выпустили несколько лам из заключения, и падеж прекратился. Разве это не говорит о святости лам? Ты знаешь, через что надо пройти, чтобы стать ламой? В ламы готовятся с семи лет, а деньги на обучение собирают с самого рождения.

– За учебу платить надо? – удивился Воронов. – Где на ламу учат?

– В Тибете.

– В Китае? – еще больше удивился Виктор. – Как же ученики туда попадают? По межгосударственному обмену?

Биче-Оол тяжело вздохнул, поражаясь дремучему невежеству русских одногруппников, и объяснил, кто такой лама и как он проходит обучение.

– Как только мальчику исполнится год, его приносят к ламе. Лама читает молитвы и говорит, годится ребенок для дальнейшего обучения или нет. Второй раз мальчика показывают ламе в семь лет. Если он подходит, то лама оставляет его при себе до пятнадцатилетия.

– Подожди, как это – «при себе»? – заинтересовался Рогов. – А родители?

– У будущего ламы нет родителей, есть только бог и учитель. Родители ежегодно платят ламе за то, что ребенок живет в его доме, помогает по хозяйству, выполняет мелкие поручения. В школу мальчик не ходит, так как будущему ламе светское образование не нужно. Наставник сам научит юношу всему, что нужно: тибетскому языку, письму, счету, выучит с ним молитвы и заклинания. В пятнадцать лет, если первый этап обучения пройден успешно, ученика посылают в Тибет, в один из буддистских монастырей, где посвящают в ламы. Обычно путь до Тибета длится полгода, иногда больше. При поступлении в монастырь будущий лама проходит испытания и проверку знаний. Если настоятеля монастыря все устраивает, то юношу берут в послушники. Обучение длится десять лет. Потом лама возвращается, набирает помощников, учеников, и начинается настоящая жизнь!

Биче-Оол мечтательно закатил глаза, словно представляя, как он стал ламой, самым почитаемым в округе человеком, которому в глаза не смеют смотреть ни секретарь райкома, ни начальник милиции.

– За обучение в монастыре платят? – спросил Воронов.

– За все платят, – очнулся от сладких грез тувинец. – Я же вам говорю, что на учебу деньги начинают собирать с самого рождения будущего ламы. В Туве за проживание у ламы платят рублями, поставляют ко двору продукты, одежду, шкурки. Когда ученик собирается в путь в Тибет, ему дают пояс с золотом. В дороге и в монастыре ученик и его сопровождающие расплачиваются только золотом, бумажные деньги никто не берет. Пока ученик живет в монастыре, его родственники с каждой оказией посылают в Тибет золото, соболиные шкурки, мумие. Иногда родственники будущего ламы все имущество распродают, ходят в обносках, едят, что придется, но нужную сумму всегда в срок отправляют. Потом, когда лама вернется, он за год-два все долги раздаст и дальше…

– Чем он занимается?

– Всем. Если на тебя напала лихорадка или руки-ноги стали отсыхать, ты же не пойдешь в больницу, там тебе все равно не помогут. Ты пойдешь к ламе, он проведет обряд, и ты выздоровеешь.

Воронов и Рогов даже спрашивать не стали, верит ли Биче-Оол в безграничное могущество ламы. По тувинцу было понятно, что он нисколько не сомневается, что лама может излечить от всех болезней и дать нужный совет в любой ситуации.

– Как ламе платят? – заинтересовался Воронов.

– Сам лама деньги или золото в руки никогда не берет, для этого у него есть помощники. Они ведут его бухгалтерию, закупают продукты, готовят учеников в дорогу.

– Бич, как ваши ученики через границу переходят? Пограничники на них глаза закрывают?

– Между Тувой и Монголией границы нет. Как ты ее проведешь в горах, в тайге? Пограничные столбики поставишь и скажешь: «Здесь ходить нельзя – граница»? У нас при любой власти пастухи в Монголию стада гоняли. Из Монголии путь ведет в Китай, там тоже границы нет. Пустыни, горы, соленые озера. В этих краях, до самого Тибета, живут мусульмане-уйгуры, не признающие власти пекинского правительства. В Тибете – своя власть, там даже китайских райкомов партии нет.

– Бич, почему тебя в ламы не отдали? – с поддевкой спросил Рогов. – Ты бы сейчас как раз обучение закончил и в Туву вернулся.

– У моих родственников денег столько нет. Я же вам говорил, что мой отец – охотник. Был бы он из состоятельного рода, может, и отдал бы меня в обучение…

После ухода тувинца Воронов и Рогов обменялись мнением о его рассказе.

– Если половина из того, что он нам нагородил, – правда, то в Туве царит самое настоящее Средневековье, – сказал Рогов. – Представь: ламы, Тибет, заклинания.

– Правда это или нет, но Бич свято верит в каждое сказанное слово.

Рогов неожиданно засмеялся.

– Ты чего? – не понял Воронов.

– Представь: рядом с Тувой космодром Байконур. Ракета на старте стоит, космонавты в скафандрах с главным конструктором полет на Луну обсуждают. А рядом, совсем рядом, ни ракета, ни Луна на фиг никому не нужны. Там царит Средневековье: шаманы, заклинания, ламы, Тибет. Абсурд какой-то. Куда советская власть смотрит?

– Широка страна моя родная, за всеми не уследишь, – ответил Воронов, повернулся на жестких досках на бок и вскоре уснул.

12

Во вторник, за день до встречи у Гортопа, Биче-Оол показал фотографию младенца.

– Сын! – с гордостью заявил он.

Новорожденный на фото был похож на завернутого в пеленки Йоду[4] с закрытыми глазами. Морщинистый, некрасивый. Восхищение младенец мог вызвать только у своего отца.

– Как ты достал эту фотку? – спросил Воронов.

– Есть одна девушка, тувинка, она раньше училась с якуткой в одной группе. Я попросил, она сходила.

Воронов, уже в который раз, обратил внимание, что Биче-Оол называет мать своего сына не по имени и не по фамилии, а по национальности.

– Теперь конфликт будет улажен? – спросил Виктор.

– Какой конфликт? – притворно удивился Биче-Оол. – Ты это о чем?

– Бич, не прикидывайся дурачком, – начал заводиться Рогов. – Ты женишься на якутке или нет? Ты будешь отцовство признавать?

– Странные ты вещи говоришь! – нахмурился Биче-Оол. – В этом ребенке есть тувинская кровь, но я что, единственный тувинец в Хабаровске? Откуда я знаю, кто его настоящий отец?

– Ах так, – разочарованно протянул Воронов. – Рог, пошли, у нас много дел!

Отойдя в конец коридора общежития, Рогов дал волю чувствам.

– Я ничего не понимаю! – раздраженно сказал он. – То он умоляет нас помочь ему остаться в школе, чтобы увидеть ребенка, то нагло заявляет, что ребенок не его.

– Успокойся! – вполголоса попросил Виктор. – Вспомни, что Бич сказал в самом начале, на другой день после того, как его привезли пьяным. Он сказал: «Помогите в школе остаться!» На этом – все! Ребенок в его просьбе – это только эмоциональный фон, чтобы разжалобить нас. Бич – амбициозный парень. Если ему не удалось стать ламой или родиться в семье партийного чиновника, то у него одна дорога пробиться наверх – сделать карьеру в МВД. Хорошим подспорьем в карьере будет удачная женитьба. Якутка в число завидных невест не входит.

– Он просто так откажется от сына? – не поверил неожиданному повороту событий Рогов.

– Он уже от него отказался, и ты сам это прекрасно слышал. На этом, я думаю, все! Ни на какие разборки нам идти не стоит. В связке «причина-следствие» выпало первое звено. Дальше Бич пускай сам свою кашу расхлебывает.

Заметив шепчущихся приятелей, к ним подошел Никифоров.

– Я все узнал, – объявил он. – Пошли, обсудим.

Воронов хотел объяснить Никифорову, что тема отпала и ни на какие разборки они не пойдут, но Рогов пошел за Никифоровым, и Виктору волей-неволей пришлось пойти следом.

– Якуты придут на пустырь вшестером, – начал рассказывать полученные через посредника новости Никифоров. – Вам предлагают прийти вчетвером. Объяснение такое: вы второй год изучаете боевое самбо, а они, почти все, обычные парни, так что силы в случае драки будут примерно равны. Из якутов боевыми единоборствами занимается только один человек – Салех. Его кумир – каратист по имени Салех из фильма «Пираты ХХ века». Он во всем подражает киногерою, даже прическу носит такую же, с зачесанными назад волосами. Карате занимается несколько лет, имеет какой-то дан. Еще один крепкий противник – это сам Алексеев. Ростом он пониже меня, но крепкий, плечистый, когда-то боксом занимался. Что еще сказать? Якуты передумали драться и хотят миром решить, как быть дальше.

– Мы не… – начал было Воронов, но Рогов не дал ему продолжить.

– Что про Алексеева? Какого черта он так активно участвует в этом деле?

– Алексеев – троюродный брат Нади или типа того. Короче, он ее родня, так что жениться на ней не сможет. Кровь! Его никто из родственников не поймет. Но душе не прикажешь! Он, как я понимаю, влюбился в родственницу, но до поры до времени своих чувств не показывал. Он и сейчас держится с ней как старший брат, а не как влюбленный. Я о его чувствах догадался по косвенным признакам. Вам, русским, их не понять, так что объяснять не буду. Короче, Алексеев решил дождаться, когда его сестра познает прелесть плотской любви, и сделать ее своей любовницей. Ему еще год учиться, так что план у него был по-житейски понятный. Но тут подсуетился ваш Бич, и все пошло наперекосяк. Надя забеременела. Какая из нее сейчас любовница? Она даже домой вернуться не может. Ее родственники с ребенком не примут, назад отправят.

– Иван, подскажи, чего они от нас хотят? Вернее, не от нас, а от Бича?

Никифоров пожал плечами:

– Съездите – узнаете. Меня Алексеев в свои планы не посвящал. Я с ним практически не знаком, пару раз сталкивались у общих знакомых: «Привет – привет», и на этом все. Но есть у меня одна мысль. Бич его в дураках оставил: и как родственника Нади опозорил, и хорошенькой девушки лишил. Теперь Алексееву надо отыграться. Или заставить Бича жениться на ней, или кулаками проучить его так, чтобы больше на якуток не засматривался.

В день встречи у Гортопа Воронов попросил у Надаряна зимнюю куртку с капюшоном. Куртка была не новая, но очень приличного качества. Виктор попросил ее из практических соображений – если начнется драка, то в куртке удобнее кулаками махать, чем в его мешковатой шубе из искусственного меха. Куртку на замке «молния» можно было легко сбросить, меховой капюшон позволял ходить в мороз в спортивной шапочке вместо меховой ушанки. Надарян, уверенный, что Воронов собирается на свидание, без лишних слов достал из встроенного шкафа куртку.

– Держи! Если меня вечером не будет, завтра отдашь.

Перед тем как отправиться к Гортопу, Воронов достал из-под деревянного щита на кровати пистолет-зажигалку, подаренную начальником оперчасти в уссурийской колонии. Пистолет был так искусно сделан, что отличить его от боевого оружия было практически невозможно. Кобуры у Воронова не было, так что пистолет пришлось сунуть за пояс брюк. Драться с посторонним предметом за поясом было неудобно, зато в случае необходимости пистолет можно было легко достать.

Около восьми часов Воронов, Рогов, Сватков и Вождь вышли из трамвая на остановке «Гортоп» и пошли по тропинке вдоль бетонного забора на пустырь. Шли молча, думая каждый о своем. Пустырь располагался между тыльным забором Гортопа и железнодорожной веткой, за которой высились сугробы в рост человека. Место встречи освещал одинокий фонарь, развернутый ветром в противоположную от складов сторону.

«Кто-то выбрал хорошее место, – подумал Воронов. – Площадка утоптанная, даже освещение есть».

Шестеро якутов появились с другой стороны пустыря. Они явно наблюдали за трамвайной остановкой, увидели слушателей и пошли на пустырь своим путем. Противоборствующие стороны встали цепью друг напротив друга, на расстоянии примерно метр-полтора. У слушателей крайним справа встал Вождь, рядом с ним – Сватков. В центре – Рогов, как основной переговорщик, за ним – Воронов. Воронов по приметам, сообщенным Никифоровым, опознал среди якутов Алексеева в центре, рядом с ним – Салеха. Поклонник заморского пирата подготовился к драке: на нем были спортивная шапочка, телогрейка, просторные, не сковывающие движений штаны, на ногах – зимние ботинки на шнурках.

– Привет! – не двигаясь с места, сказал Рогов. – У вас к нам разговор был?

– Я не пойму: зачем вы, русские, в это дело вмешиваетесь? – вопросом на вопрос ответил Алексеев. – Мы сами разберемся.

– Вы уже разобрались так, что одному нашему пришлось губу в травмпункте зашивать.

В этот момент практически одновременно произошло два действия. Салех резко развернулся к Рогову и подался вперед. Сватков сыграл на опережение – молодецким хуком справа сбил якута-каратиста с ног. Как по команде, обе цепи сделали шаг назад, освобождая пространство для схватки. Еще не решаясь вступить в рукопашную, все разом загалдели, словно старались отборной матерной бранью подбодрить себя.

В этой адской мешанине выкриков и проклятий Воронов уловил характерный сухой щелчок металлической пружины справа от себя. Виктору был знаком этот звук. Он уже слышал его, когда в кабинете Демидова баловался ножом с выкидным лезвием. Действуя автоматически, не задумываясь о последствиях и даже о том, что может произойти в следующую секунду, Воронов одним движением расстегнул молнию на куртке, выхватил пистолет, взвел затвор. Лязг оружия и вид пистолета так поразили якутов, что они замерли на месте. Воронов вскинул руку, направил оружие в грудь человека, щелкнувшего ножом.

– Считаю до трех! – в наступившей тишине громко и отчетливо сказал Виктор. – На счет «раз» ты бросишь нож перед собой и сделаешь шаг назад. Если ножа на снегу не будет, на счет «три» я превращу тебя в решето, всю обойму выпущу.

Якут, к которому обратился Воронов, бросил нож Виктору под ноги.

– Беспредел какой-то, – подал голос Салех.

Он поднялся с земли, сел, поджав под себя ноги, тряхнул головой.

– Тебя посадят за убийство, – сказал каратист.

– Вас – шестеро, нас – четверо, – жестко разъяснил Воронов. – У вас один человек вооружен ножом. Классическая соразмерность средств нападения и обороны. Я даже не буду выдумывать, что доставал служебное удостоверение и представлялся бандиту с ножом сотрудником милиции.

– Я не бандит! – возмутился якут. – Я просто попугать хотел.

– Считай, что попугал, – подал голос пришедший в себя Рогов.

– Погодите, какая самооборона! – Салех поднялся на ноги, набрал снега в руку, сжал его в комок. – Мне ни с того ни с сего в челюсть въехали, и это называется самооборона? У меня теперь щека опухнет так, что в институте появиться не смогу. Новый год на носу, а у меня рожа шире плеч стала.

Салех приложил комок снега к лицу.

– Вот врет! – вступил в разговор Сватков. – Ты же первый на нас дернулся. Я ответил.

Воронов спрятал пистолет, поднял с земли нож, нашел пружину, вернул лезвие в рукоятку.

– Теперь, может, поговорим? – спросил он у Алексеева.

– Поехали в одно место, – предложил Алексеев. – Чего здесь на морозе стоять?

– Всей толпой поедем? – уточнил Виктор.

– Не-е. Двое от вас, двое от нас.

– Годится!

Первыми с пустыря ушли Воронов, Рогов, Алексеев и травмированный Салех. Остальные постояли у забора, обменялись мнениями, кто виноват в потасовке, и дружным коллективом пошли на остановку. По дороге Сватков угостил одного из якутов сигаретой. Завязался ни к чему не обязывающий разговор. На этом острая фаза конфликта из-за непорядочного тувинца и наивной якутки была закончена.

Алексеев жил не в студенческом общежитии, а снимал комнату гостиничного типа в панельной девятиэтажке. Комната была в запущенном состоянии, чувствовалось, что хозяину некогда наводить порядок, а хозяйки у него нет. С порога Воронову бросились в глаза пустые бутылки под столом у окна и полная окурков пепельница. В жилище приятеля Салех, не спрашивая разрешения, залез в холодильник, достал кусок замороженного мяса, приложил к щеке.

– Поговорим, – предложил Алексеев, указывая гостям на место за столом.

– Объясни, что вы хотите от Бича? – спросил Рогов.

– Он должен жениться на Наде, – безапелляционным тоном заявил Алексеев. – Он ее совратил, заделал ребеночка и теперь, как честный мужик, должен жениться на ней.

– Что дальше? – вступил в разговор Воронов. – В Якутию они поехать не смогут, в Туву – тоже. Толку-то от их женитьбы?

– Не скажи! – возразил якут. – Любому ребенку нужен отец, но если Бич не хочет жить с матерью своего сына, то пусть платит алименты на его содержание.

– Как будущий юрист-правовед могу разъяснить, что бракосочетание родителей ребенку ничего не даст. В правовом смысле Надя после ЗАГСа станет супругой Биче-Оола, а ребенок как был ее, так и останется. Для того чтобы Бич взял на себя обязательства по его содержанию, он должен признать отцовство, а не жениться на его матери.

– Ты что-то не то говоришь, запутать нас хочешь, – не поверил якут. – Как это ребенок не станет его, если он на Наде женится?

– Представь, что отец ребенка – Салех…

– Да ну на фиг! – выкрикнул из крохотной прихожей каратист. – Ты на меня проделки своего корешка не вешай!

– Итак, Салех – отец ребенка, – невозмутимо продолжил Виктор. – Он не хотел жениться на Наде, но по суду его отцовство было установлено. Бич женится на Наде. В честь чего он должен платить алименты на чужого ребенка?

– Погоди-погоди, – пробормотал сбитый с толку Алексеев. – Мне объяснили так: если он на ней женится и в свидетельстве о рождении ребенка будет указано, что он – его отец, то он должен будет платить алименты.

– Графу «отец» в ЗАГСе заполняют со слов заявителя. Если заявителем будет Надя, то она может назвать отцом любого мужчину. Например, Вячеслава Бутусова или Виктора Цоя. Или Салеха.

– Чего ты ко мне прикопался! – психанул каратист. – На своего дружка стрелки переводи, а то он сидит, помалкивает, всякую фигню о нас думает.

– С отцовством разобрались? – спросил Воронов. – Теперь о серьезном…

– Подожди, – остановил его Алексеев. – Как в суде отцовство устанавливают, если отец не хочет признавать ребенка?

– Совместное ведение хозяйства или явное намерение создать семью и признать будущего ребенка. Вместе Бич с Надей не жили, общего имущества у них нет. Писем со словами: «Жду не дождусь, когда ты родишь!» он ей не писал, так что доказывать отцовство нечем.

– Ребенок похож на него как две капли воды!

Воронов не стал говорить, на кого похож младенец. Обидятся ведь за Йоду! Впрочем, русские младенцы, по мнению Виктора, выглядели нисколько не лучше. Умиляться краснолицему комочку могут только родители, бабушки и дедушки.

– Бич – не единственный тувинец в Хабаровске, – привел довод одногруппника Рогов.

– Вернемся к моему вопросу, – сказал Воронов. – Предположим, они поженились, Бич признал отцовство. Что дальше? Где они будут жить?

– Надю могут отставить здесь, в Хабаровске. Этим летом будет создан Центр творчества народов Севера. Надя после института может получить в него распределение.

– А Бич? – одновременно спросили Воронов и Рогов.

– Если в милиции должность не найдет, на завод устроится, – с ехидцей сказал Салех. – Мужик всегда работу найдет.

– Его возьмут в ППС или в охрану? – спросил Алексеев.

– Возьмут, – вздохнув, ответил Воронов. – Командиром взвода или дежурным офицером где-нибудь пристроится.

– Надо обдумать все варианты, – подвел итог Алексеев.

Прощаясь, Салех задал вопрос, который заинтересовал его еще на пустыре у Гортопа:

– Ты где ствол взял? Посмотреть можно? Я ни разу настоящий пистолет в руках не держал.

– Спички детям не игрушка! – с серьезным видом сказал Воронов. – Я не могу пистолет дать никому, даже своему одногруппнику.

– Салех, – обратился к якуту Рогов. – Мы же не в гражданском вузе учимся. У нас на курсе своя оружейная комната есть.

– Вам не влетит, что ствол на разборки взяли? – спросил Алексеев.

– Никто же не узнает. Мы его временно позаимствовали. Вот если бы стрелять пришлось, тогда…

– Ерунда, выкрутились бы! – как о чем-то само собой разумеющемся заметил Воронов. – Сэмэн в прошлый раз стрелял – все с рук сошло.

На улице Рогов спросил:

– Зачем ты какую-то стрельбу придумал?

– Распространение выгодных для себя слухов – один из методов оперативной работы, – процитировал слова Демидова Воронов. – Теперь при любой стычке они будут думать: есть у меня ствол или нет?

В общежитии приятели первым делом нашли Сваткова.

– Ты какого черта Салеху в челюсть въехал? – спросил Рогов.

– Сам не пойму! – честно признался Сватков. – Он дернулся, я ответил.

Перед сном Воронов подвел итог встречи с якутами.

– Они не заставят Бича ни жениться на Наде, ни жить с ней в Хабаровске. Бедная девушка! Она уже, наверное, сто раз прокляла тот миг, когда с Бичом повстречалась. Но это ее проблемы! Я больше в это дело ни на миллиметр не всунусь, даже если якуты с Бича с живого шкуру спустят.

– Нельзя так. Он же наш! – уверенно возразил Рогов. – Мы не можем его бросить.

– Ты не бросай, а я умываю руки. Я уже досыта наелся этих средневековых обычаев и участвовать в пещерных разборках больше не буду.

13

Олег Перов родился в отдаленном поселке на севере Томской области. Со своей будущей женой Марией ходил в один детский сад, потом учился в одном классе. После школы их пути ненадолго разошлись: Олег после восьмого класса поступил в педагогическое училище в областном центре, Маша осталась в поселке. После армии Олег вернулся домой, немного поучительствовал и решил стать следователем. Перед отъездом в Хабаровск у него родился сын, заботу о котором полностью взяли на себя бабушки и дедушки. На Дальний Восток Олег уехал один, пообещав вызвать жену, как только обустроится на новом месте. За год учебы Перов понял, что поспешил с женитьбой: на улицах Хабаровска было столько прекрасных девушек, что просто дух захватывало.

– Проклятое замкнутое пространство! – жаловался он Воронову. – Любая более-менее симпатичная девушка в поселке кажется неземной красавицей. Я бы не женился на Машке, но выбора не было.

– Разведешься или будешь всю жизнь мучиться? – спросил Виктор.

– Нет, ты что, какой развод! Родители заклюют, знакомые в поселке будут при встрече отворачиваться. К тому же – сын!

– Какой сын! – изумился изворотливости приятеля Воронов. – Ты его по полгода не видишь, о его здоровье только из писем узнаешь. Он, наверное, уже ходить начал, а ты его только в колыбельке помнишь. Ты на сына не кивай! Так и скажи: «Я никогда не решусь поплыть против течения! Буду болтаться на поверхности реки, пока не потону».

– Ты, Ворон, на словах прыткий малый! – обиделся Олег. – Посмотрю, как ты закукарекаешь, когда женишься.

– Я?! – Виктор ткнул себя в грудь. – Клянусь комсомольским билетом и зачетной книжкой: я никогда с нелюбимой женщиной жить не буду. Лучше сто раз разойдусь, но буду искать свою половинку, пока не найду.

– Ну-ну, посмотрим, – пробурчал Перов.

После первого курса жена Олега поставила ультиматум: «Или мы живем вместе, или…». Что означает недоговоренное «или», Перов прочитал в глазах родственников и вернулся в Хабаровск уже с женой. Они сняли квартиру, Мария устроилась продавщицей в магазин «Мужская одежда». Сына они оставили с бабушкой Олега. Как объяснил одногруппникам Перов, все родственники были категорически против того, чтобы родители увозили малыша в неведомую даль. «Вам на ноги вставать надо, не до ребенка будет!»

Осмотревшись в огромном городе, Маша пожалела, что связала судьбу с Олегом. Хабаровск был городом, полным соблазнов для провинциальных девушек. Сколько в нем было симпатичных и интересных мужчин, с карманами, оттопыривающимися от шальных денег! Кооператоры, вахтовики, рэкетиры, неизвестно откуда взявшиеся программисты ЭВМ – все они наведывались в магазин мужской одежды и не столько интересовались залежалым товаром на полках, сколько присматривались к молоденьким продавщицам. Предложение познакомиться и вместе провести вечер Маша получила уже на второй день работы. Она, разумеется, отказалась. Новые подруги высмеяли ее: «Зря теряешься! Никто же ничего не узнает».

Маша крепилась, до поры до времени блюла супружескую верность. В конце октября в магазин поступили дефицитные трикотажные свитера производства ГДР. Для отвода глаз работники магазина выложили в свободную продажу десяток свитеров, остальные раскупили сами. В ближайшее воскресенье свитера появились на городском вещевом рынке – легендарной «барахолке» в Индустриальном районе. Продавались они по двойной цене.

Маше, еще не имевшей связи с перекупщиками, пришлось торговать самой. Для подстраховки с ней поехала Наташа, продавщица из отдела мужского белья. Вдвоем они быстро распродали свитера и поехали отмечать удачный день в ресторан. Понятливый официант усадил их в отдельной кабинке, принес бутылку лимонада «Буратино», в которой вместо шипучего напитка был коньяк (спиртное в ресторане подавали только вечером, но для «нужных» людей в буфете всегда был запас).

Вернувшись домой, Маша украдкой от мужа пересчитала навар, вспомнила ресторан и подумала: «Я за один заход на «барахолку» наварила почти месячную зарплату. На той неделе привезут чехословацкие пуловеры. Если удачно продать пару штук – еще минимум ползарплаты. Куда потратить? На «барахолке» можно прилично приодеться, купить импортную косметику, фирменное нижнее белье… Что же получается, я теперь буду мужа содержать с его сорокарублевой стипендией?»

Вместе с легкими деньгами пришла уверенность в себе. Настала очередь попробовать запретный плод. Олег заступил на суточное дежурство. К Маше, скучающей в торговом зале у стеллажей с футболками, подошел постоянный воздыхатель – немолодой мужчина неопределенной профессии. Он уже не раз предлагал провести вечер вместе, но Маша отказывалась. Вначале она не рассматривала случайного знакомого как потенциального любовника, потом просто не спешила, выжидала момент. И вот он настал!

Супружеское ложе Маша осквернять не стала, поехала домой к воздыхателю и провела у него ночь. Наутро любовник сказал, что более неопытной женщины он не встречал за всю свою жизнь. Маша ничего не ответила, но для себя решила, что постарается набраться опыта, чтобы в следующий раз не выглядеть в постели как деревенская простушка.

Деньги, уверенность в себе и мужчины превратили Машу в современную раскованную женщину, которая хочет получить от жизни все, пока она молода и пользуется успехом у противоположного пола.

Олег быстро понял, что его брак трещит по швам, но выяснять отношения с женой не решался. Боялся, что она бросит его и уйдет к другому. Маша тоже не спешила расставить точки над «i». Ей было выгоднее оставаться замужней женщиной, которая всегда может послать всех ухажеров куда подальше и стать примерной супругой. К тому же на контакт с замужней дамой мужчины шли гораздо охотнее, чем со свободной девушкой. Замужество гарантировало безопасный секс, как в плане нежелательной беременности, так и в плане венерических заболеваний.

Чтобы не обострять обстановку в семье и заретушировать возникшие в отношении ее подозрения, Маша предложила мужу встретить Новый год дома в кругу друзей. Со своей стороны она пообещала позвать двух незамужних продавщиц из магазина, а Олег должен был обеспечить им ухажеров из числа своих друзей.

Так получилось, что к новому 1988 году Рогов остался без подруги, и ему было безразлично, к кому пойти в гости. Встречать Новый год в общежитии в кругу мрачных однокурсников, не нашедших веселой компании в городе, было не самым лучшим развлечением. Воронов формально не разорвал отношения с Таней-Золушкой и даже был готов встретить праздник с ней, но обстоятельства препятствовали их совместному времяпровождению. Им некуда было пойти, негде было организовать застолье, чокнуться бокалами под бой курантов и остаться вдвоем, когда все разойдутся. Быт! Суровый быт советской молодежи. Есть желание, деньги и настроение, но нет самого главного – места, где можно сесть за стол и стрельнуть пробкой в потолок.

Узнав, что приятелям некуда податься, Олег пригласил их встречать Новый год к себе. Рогов и Воронов охотно согласились, хотя не представляли, каких девушек им подобрала жена Перова. Но дареному коню в зубы не смотрят! Один вечер – это не женитьба, можно потерпеть. Единственное условие, выдвинутое Олегом, касалось спиртного. «Сами понимаете, – объяснил он, – я не могу на такую ораву водки запасти. Давайте сделаем так: закуска и шампанское за мной, водка – за вами».

Воронов и Рогов дважды ходили на закрытие винных магазинов, помогали местным милиционерам наводить порядок в очереди и, самое главное, плечо к плечу, спина к спине вставали в оцепление у дверей магазина за пять минут до его закрытия, когда толпа становилась неуправляемой и начинался штурм винно-водочных закромов Родины.

По обычаю, каждый милиционер, дежуривший у винного магазина, после его закрытия отоваривался бутылкой водки. Офицеры могли попросить и пару, но обычно они не спешили выделяться и, как и все, брали только по бутылке сорокаградусной. Затарившись спиртным, приятели решили, что три бутылки возьмут с собой, а четвертую спрячут в комнате, оставят на всякий случай.

Воронову встреча Нового года понравилась. Началась она с полного облома: обе незамужние подруги Марии оказались потасканными бабенками лет тридцати – тридцати двух. Виктору досталась Настя, старшая из подруг. У нее был хриплый прокуренный голос, несвежий цвет лица и ужасный макияж – зеленые тени, нанесенные помадой румяна, блестки на щеках. На праздник Настя надела дорогущее обтягивающее платье, в котором выглядела костлявой, без должной для женщины ее возраста телесной привлекательности.

Рогова познакомили с хохотушкой Наташей, быстро опьяневшей. Хозяйка застолья, увидев выбывшую из строя подругу, решила заменить ее и стала сама флиртовать с Роговым. Олег отнесся к чудачествам Маши с олимпийским спокойствием. Он словно не замечал, как его жена раз за разом увлекает гостя на кухню: то помочь вытащить из духовки горячее, то отнести в мойку использованные тарелки. Рогов, сбитый с толку, отнекивался как мог и к двум часам ночи стал порываться покинуть застолье, но Воронов удержал его.

Виктору стало интересно с Настей. Он решил попрактиковаться на ней в ведении разведдопроса и преуспел в этом. Оказалось, что Настя замужем, но собирается разводиться со дня на день. Решение это твердое и давно назревшее, так что она фактически свободна и готова к продолжению знакомства в более тесном формате. Муж, как оказалось, уехал на заработки на Север и должен вернуться не раньше, чем через месяц, так что уютное гнездышко готово и ждет такого прыткого красавчика, как Виктор.

Воронов с энтузиазмом принял приглашение и заверил, что завтра же вечером будет у Насти – самой красивой и страстной женщины Хабаровска. Настя решила форсировать события и предложила уехать к ней прямо сейчас, но Воронов отказался. «Рог один до общаги не дойдет, – объяснил он обидевшейся женщине. – Я его знаю! Он, как выпьет, обязательно в какую-нибудь историю вляпается. Завтра, Настя, завтра!» В подтверждение своих обещаний Виктор пылко поцеловал женщину, отметив, что на ее губах почти не осталось помады, вкус которой способен испортить любой вечер.

К пяти утра водка была выпита, салаты съедены. Гости и хозяева устали друг от друга. Рогов изобразил, что сильно опьянел и самостоятельно до дома не дойдет. Воронов помог товарищу одеться и вывел его на улицу, оставив Олега с тремя женщинами наводить порядок в квартире.

– Ты что-нибудь понял? – спросил по дороге Рогов. – Его жена мне весь вечер на шею вешалась.

– Спишем на пьянку! Мало ли, у кого как после водки крышу сносит. Утром Маша скажет: «Была пьяная, ничего не помню!» Но на месте Олега я бы призадумался: оставлять жену в Хабаровске или отправить назад.

– Фиг она куда поедет! Здесь – столица Дальнего Востока, город безграничных возможностей. Сегодня она в магазине целый день торчит, а завтра свое дело откроет, «вареными» штанами на рынке торговать будет. Зачем ей в тайгу возвращаться? Родственникам фотки показывать, в каком она классном месте жила да сдуру вернулась? Ладно, черт с ней! Ее выходки – не наши заботы. Ты-то как? Договорился с этой Настей? Завтра к ней пойдешь?

Воронов засмеялся:

– Лестно, конечно, когда тебя взрослая тетка в кровать тащит, но есть одно «но». Я столько водки не выпью. Слишком уж она потасканная и старая, чтобы с ней встречаться. Если хочешь, сходи на свидание вместо меня. Ей, по-моему, без разницы, с кем мужу рога наставлять. Соскучилась Настя по мужской ласке, так что с заменой проблем не будет.

Рогов от «заманчивого» предложения отказался. В общежитии приятели разжились легкой закуской, заварили чай, выпили из резервной бутылки по сто граммов и легли спать. В целом встреча Нового года прошла неплохо. Временами было даже забавно.

14

Проснулся Воронов от грубого стука в дверь.

– Мужики, вставайте! Там к вам гости на КПП пришли, – сообщил Сэмэн.

Виктор посмотрел на время. Четыре часа дня! Никаких гостей они с Роговым не ждали. С дурным предчувствием Воронов стал собираться. Рогов вставать не хотел, но Виктор заставил его подняться.

– Пошли! – скомандовал он. – Чует мое сердце: пришла беда, откуда не ждали.

– Перестань! – отмахнулся Рогов. – Какая беда? Сегодня первое января, вся страна отсыпается. Священный день похмелья! Работать строго запрещено.

– Вставай, мать твою! – прикрикнул Воронов. – На улице мороз. Если кто-то к нам приперся, значит, его крепко прижало. От нечего делать в такую погоду в гости не ходят.

Наспех одевшись, они вышли через КПП за территорию школы. На обочине дороги их поджидали Алексеев, Салех и незнакомый молодой мужчина в белом овчинном полушубке армейского образца. При виде этой троицы у Воронова екнуло под ложечкой, в горле запершило. Физическое ощущение неминуемой беды невидимым грузом навалилось на плечи.

«Ну, теперь держись!» – подумал Виктор.

– Привет! – подойдя к якутам, сказал Воронов. – Что случилось?

– Мужики, ребенка отдайте! – потребовал Алексеев.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – промелькнула мысль. – Новый год начинается – хуже не придумаешь».

– Какого ребенка? – охрипшим голосом спросил Виктор.

– Не прикидывайся! – выкрикнул Салех. – Как будто сам не знаешь!

Алексеев движением руки призвал товарища не встревать.

– Вы сегодня утром украли у Нади Алексеевой сына. Верните мальчишку, и мы миром разойдемся.

Рогов, плохо соображающий с похмелья, посмотрел на Виктора и по посерьезневшему лицу приятеля понял, что якуты не шутят.

– Если мы украли ребенка, то куда мы его дели? – спросил Рогов. – В казарму отнесли? Ребенок-то совсем маленький. Его грудью кормить надо.

Рогов специально назвал общежитие казармой, но якуты на строгость школьного быта не отреагировали. В этот день им что казарма, что общежитие – все было едино.

– Холодно, черт возьми! – Виктор посмотрел на покрытые морозным узором окна КПП, прикинул, как поступить лучше, и принял решение. – Не будем на улице перепираться! Пошли. В общаге поговорим.

Они зашли на крыльцо КПП. Дежурный милиционер, худой высокий тип в очках, отвлекся от просмотра телепередачи по портативному телевизору, заметил непрошеных гостей и проворно выскочил к вертушке:

– Вы куда? Посторонним на территорию объекта вход запрещен.

– Брат с Севера приехал, – миролюбиво объяснил Воронов. – От матери письмо привез.

Милиционер с величайшим сомнением посмотрел на Алексеева. «Брат» голубоглазого Воронова был круглолицым, смуглым, узкоглазым, но мало ли, как в жизни бывает! Один брат русский, другой – нет. Можно, конечно, в позу встать: документы потребовать, на инструкции сослаться, но… черт с ним, пусть идет! Новый год все-таки, праздник.

– Брат пусть проходит, остальных не пропущу.

– О господи! – вскинул руки к небу Рогов. – Почему ты позволил этой амебе выйти из анабиоза?

– Я вам навстречу пошел, а вы обзываться вздумали? – рассердился милиционер. – Я на тебя рапорт напишу!

– Пиши! – разрешил Рогов. – Только сначала узнай, с какого я курса. Пошли, мужики!

Рогов повел якутов вдоль забора, через ворота пункта приема стеклопосуды к логу, откуда был прямой путь на неогороженный забором хозяйственный двор школы.

В комнате у Виктора Алексеев рассказал:

– Новый год встречали у Нади на съемной квартире – я, Салех, Попов, Надя и ее подруга. Разошлись под утро, во сколько точно, не помню. Девчонки остались, я поехал домой, Попов – к себе в общежитие. В час дня ко мне примчалась Надя и сказала, что утром ее разбудил звонок в дверь. Она спросонья открыла, не спросив, кто там, и ничего не успела сообразить, как ей к лицу прижали тряпку с хлороформом и она уснула. Проснулась – ребенка нет. В коробке, где он спал, записка: «Сообщите в милицию – ребенка убьем». Я почему-то сразу же на вас подумал. Не на тебя конкретно, на Бича. Он-то точно знал, где Надя квартиру снимает.

«Откуда она узнала, что ее усыпили хлороформом?» – подумал Воронов, но пока ничего уточнять не стал, решил выяснить подробности происшествия.

– Давай не будем спешить. Расскажи обо всем по порядку.

– Бич, этот… – начал было Алексеев.

Но Виктор перебил его:

– Подожди! Бича я еще не видел, но могу тебя заверить, что ему ребенка нести некуда. Младенцу не место в казарме!

– Откуда ты знаешь… – начал заводиться якут, но Воронов вновь прервал его:

– Заткнись ты со своим Бичом! Клянусь честью будущего офицера: если он причастен к похищению младенца, то я его покрывать не буду. Пусть сидит!

Воронов прервался на полуслове, прислушался к голосам в коридоре.

– Оставайся здесь и слушай! – велел он якуту.

Виктор высунулся за дверь, окликнул одногруппника:

– Сэмэн, Бич с вами Новый год встречал?

– С нами, мать его! – выругался Сэмэн. – Под самый бой курантов заявился откуда-то поддатый, напился и вырубился за столом. Мы его к нему в комнату унесли, на кровать бросили. Перед сном пошел я в туалет, слышу – рыгает. Заглянул, а там – весь пол уделан! Спрашивается, если не умеешь водку пить, на фига жрать-то ее без меры? Он, пока за столом сидели, где-то полбутылки приговорил, не меньше.

– Для него полбутылки – как для нас литр. Я бы с литра помер, а его только тошнит. Говорят, что если человек блюет с перепоя, то значит, не все потеряно. Если организм сопротивляется, то до алкоголизма еще далеко. Где он сейчас?

– Спит. Часа через два разбужу. Пусть рвоту отмывает, а то запах из его комнаты на весь этаж идет.

Воронов вернулся в комнату.

– Все слышал? Бича пойдем смотреть?

– Пойдем! – решительно ответил Алексеев.

Виктор дождался, пока в коридоре опустеет, и повел якута в комнату к Бичу. Зрелище, открывшееся им, было отвратительным и больше подходило для грязного притона, чем для общежития казарменного типа. Но что было, то было! Человек, валявшийся на кровати, находился в невменяемом состоянии. Напрасно Алексеев попробовал его растормошить – Бич мычал, хрипел, что-то бормотал, но просыпаться наотрез отказывался. Выпитая накануне водка крепко держала его в мире алкогольных грез и отпускать в суровый мир реализма не собиралась.

– Бесполезно! – понаблюдав за усилиями якута, сделал вывод Воронов. – Пока не проспится, в себя не придет. Пошли ко мне!

Не успели они остаться вдвоем, как появился Рогов.

– Сегодня не священный День похмелья, а День идиотов! – с порога заявил он. – Прикинь, в карауле стоит первый курс. Они выставили какого-то балбеса в хоздвор. Он увидел нас и как закричит: «Стой! Кто идет?» Я от удивления чуть язык не проглотил, потом опомнился и говорю: «Братан, ты что, с катушек съехал?» Он, первокурсник этот, юмора не понял, автомат с плеча сдернул и как завопит: «Стой, стрелять буду!» Я оглянуться не успел, как моих попутчиков и след простыл. Это на них так автомат подействовал. Я постоял, посмотрел и решил, что с идиотом связываться не буду, и пошел к ФЗО. Там через забор перелез.

– Через КПП же ближе будет? – удивился Воронов.

– Там произошел неприятный инцидент. Я постового амебой обозвал. Он обиделся, пообещал рапорт написать, так что мне ничего не оставалось, как штурмовать родную школу через запасной выезд. А как у вас? Ясность не наступила?

– Только начали говорить.

– Тогда чирикайте! Я посижу у Сэмэна.

Воронов не ожидал, что приятель увильнет от серьезного разговора, но, подумав секунду, решил, что так даже лучше будет. Один на один собеседник всегда честнее.

– Ну, давай рассказывай, а я пока чай поставлю.

– Короче, дело было так, – начал якут. – Наде после родов родители деньжат подкинули, чтобы она сняла квартиру и пока пожила здесь, в Хабаровске. Одной жить и скучно, и с ребенком трудно управиться. Надя позвала к себе Глашку Попову с параллельной группы. Ты что ухмыляешься? Имя старинное услышал? Есть у якутов такой прикол – старинные русские имена детям давать. Меня Афанасием хотели назвать, но обошлось! Так, что дальше? У Глашки есть брат Михаил Попов, он учится у нас в институте на последнем курсе. Мы решили объединиться и встретить Новый год вместе. Ко мне ехать не рискнули. На улице холодно, а ребенок еще маленький, замерзнет, не дай бог, заболеет. Собрались, значит, мы у Нади. Выпили, то-се, но обстановка – не та! Салех бы к Глашке клинья подбил, но при брате как-то неловко за девушкой ухаживать, хотя она на Салеха посматривала. Короче, просидели мы до утра и разошлись. В два часа примчалась ко мне Надя. Глаза – по полтиннику, бледная как смерть. Говорит: «Ребенка украли!» Я мигом в себя пришел, расспросил ее, что да как, и мы поехали к ней. Салех, кстати, у меня ночевал, так что к нему заезжать не пришлось. У Нади я убедился, что ребенка нет, послал Глашку за братом. Потом поехали к вам. Вот, в общем-то, и все! Ребенка нет, кто его похитил, неизвестно.

Беседа проходила в неформальной обстановке, но как только Воронов вновь заговорил, Алексеев понял, что дружеские расспросы на этом закончились, начался самый настоящий допрос, и ему лучше не уходить от ответов и не пытаться выставить себя в лучшем свете. По тону Виктора якут догадался, что Воронов допрашивает не в первый раз.

– Надя тебе кем приходится? – спросил Воронов.

– Седьмая вода на киселе. Или точно надо? Наши отцы – двоюродные братья.

Алексеев взял кружку с горячим свежезаваренным чаем. Сделал маленький глоток, внимательно посмотрел на собеседника.

– Если тебя другой момент интересует, то «да», я бы с ней, как с женщиной, дело имел. Жениться на ней я не смогу, родня не даст, а так, отбросив условности, почему бы нет?

– Какие у нее планы были на ближайшее время?

– Никаких. Она только родила, какие могут быть у молодой матери планы? Ребенка выкормить, осмотреться, с Бичом определиться, в конце концов. В институте ей дали академический отпуск. Родители денег выслали.

– Ваши родственники могли похитить младенца?

– На кой черт он им сдался? Моей родне он не нужен, а если бы понадобился, зачем его похищать? Отбили бы телеграмму, Надя сама бы его привезла.

– Как ты думаешь, родственники Бича могли его украсть?

– Вряд ли. Он для них чужой. И потом, здесь сработает обратный вариант: если бы они захотели, Надя бы с ребенком в Туву поехала на смотрины.

– Тогда почему ты думаешь, что его мог Бич похитить?

– Потому, что он – дурак, у него ветер в голове. Напился в Новый год и украл пацана.

– Угу! – «согласился» Воронов. – Украл. И хлороформ не забыл заранее приготовить. И место, куда младенца привезти, нашел. И чем кормить его, в магазине купил.

– Надя его грудью кормила, – не дожидаясь вопроса, уточнил Алексеев.

Воронов посмотрел на часы: почти шесть!

«Пока я не увижу место происшествия и действующих лиц, расспрашивать мне Алексеева больше не о чем. Если что-то припомню, то по дороге спрошу».

– Поехали к сестре! На месте посмотрим, что да как.

– Тут вот какое дело, Витя! Мы решили, что пока милицию в розыск ребенка вовлекать не станем. Вначале сами разберемся, что к чему, а заявление всегда написать успеем.

– С милицией сами решайте. Ко мне вы, как к сотруднику милиции, с заявлением о пропаже ребенка еще не обращались. Но если ты сейчас скажешь, что хочешь сделать официальное заявление о совершенном преступлении, то я приму письменное заявление и отдам дежурному по школе для принятия решения в рамках действующего УПК РСФСР. Я сейчас, в данный момент, пребываю в двух лицах. Первое – твой знакомый. Второе – сотрудник милиции.

– Не, не надо! Я все понял. Давай поступим так: к тебе приехал не совсем трезвый знакомый, что-то там рассказывал о ребенке, ты не поверил и пошел проводить его до дома. Так пойдет?

– Сгодится. Поехали!

Одевшись, Виктор заглянул в комнату Сэмэна. Рогов, пьяно улыбаясь, сидел за столом, что-то рассказывал парням. Увидев Виктора, жестом позвал присоединиться. Воронов мотнул головой и повел Алексеева на улицу.

«Рог специально выпил, чтобы в это дело не ввязываться, – догадался Воронов. – Черт с ним! Сам попробую разобраться!»

…В бедных семьях Туркмении отвар опиумного мака издревле использовали для успокоения младенцев. Работающая день и ночь в поле мать смазывала губы младенца маковым отваром, и он спал целыми сутками, грудь не просил. У женщины, рассматривавшей запеленатого ребенка, макового отвара не было, а если бы был, то она бы не знала, как его использовать. Женщина родилась вдалеке от Туркмении и о снотворных свойствах мака никогда не слышала. Зато у нее была приготовлена спиртовая вытяжка корня чернокрыльника поздноцветущего (жестколистного). Увидев, что ребенок зашевелился и готов проснуться, женщина обмакнула кончик пальца в пахнущую спиртом жидкость, смазала им губы младенца, посмотрела на часы. До приезда кормилицы оставалось совсем немного.

15

Квартира, откуда похитили ребенка, находилась на первом этаже пятиэтажного кирпичного дома постройки середины 1950-х годов. Изначально в таких домах на кухне была сложенная из кирпичей печь для приготовления пищи. В подвале дома каждый жилец имел огороженную клетушку для хранения дров и угля. В начале 1960-х годов печи в домах разобрали, клетушки приспособили для хранения всякого хлама, который выбросить жалко, а в квартире хранить незачем.

Театр начинается с вешалки, квартира – с прихожей. В однокомнатной квартире, где временно проживала Надежда Алексеева, прихожая была крошечной: ни санки у стены поставить, ни развернуться с мешком картошки – обязательно что-нибудь заденешь или снесешь. Слева от входа на стене была прибита полка для головных уборов. На ней лежали две женские меховые шапки с длинными ушами и три мохеровых шарфа. Один из них был шотландским.

Мода на мохеровые шарфы появилась в Советском Союзе в конце 1970-х годов. Мохеровый шарф – вещь практичная. Кроме своего прямого назначения – защищать горло и грудь в холодную погоду, шарф можно было использовать в качестве женского головного убора. В сильный мороз от шарфа на голове толку было мало, но красота и дань моде требуют жертв. Со временем мохеровые шарфы стали не столько предметом гардероба, сколько своеобразным атрибутом, свидетельствующим о материальном положении владельца.

Мохеровые шарфы были двух видов: сотканные из натуральной шерсти и из искусственного волокна. На родине Воронова яркие шарфы из искусственного волокна назывались «козлячими». Это название не имело никакого отношения к ангорским козам или горным козлам. В нем было зашифровано отношение потребителей к способу изготовления шарфов – кустарной вязке, при которой середина шарфа со временем расползалась, обнажая прочные продольные нити. В Сибири не переносящие грубых слов горожане называли искусственную нить не «козлячей», а «лебяжьей». Никакого логического объяснения этому названию не было. Все прекрасно знали, что у лебедя шерсти нет, а из лебединого пуха невозможно соткать нить для шарфа, но условное название широко применялось, и даже находились «специалисты», которые могли отличить «козлячью» шерсть от «лебяжьей». Стоили такие шарфы, в зависимости от расцветки, длины волокон и плотности вязки, от 50 до 100 рублей. Для придания нарядного вида изделию из искусственного волокна много усилий не требовалось: две минуты работы массажной щеткой, и шарф становился приятно мохнатым, с густым ворсом.

Шарфы из искусственного волокна стали уделом молодежи со средним достатком. Более состоятельные юноши и девушки носили изделия из натуральной шерсти. Фирменные мохеровые шарфы были или индийского производства, или шотландского. Индийские шарфы с густым длинным мехом стоили 180–200 рублей. Шотландские шарфы – тонкие на ощупь, зачастую без выступающего из нити ворса. Как предмет зимнего гардероба такие шарфы были непрактичны – не защищали от холода ни горло, ни голову. Они были предметом роскоши, доступной для зажиточных слоев советского общества. Шотландский шарф в помещении носили на плечах красочной этикеткой наружу. Владелец шарфа, демонстрируя этикетку, как бы говорил всем встречным: «У меня есть 240 рублей на покупку такого шарфика, а у тебя?»

Воронов, заметив шотландский шарф на полке, понял, что дело о похищении ребенка будет непростым и запутанным.

– Давайте знакомиться, – предложил Виктор, войдя в комнату.

– Надя, – представилась девушка в трикотажном спортивном костюме.

Надя Алексеева не была такой уж красавицей, как ее описывал Биче-Оол. После родов она выглядела полноватой, с отвисшей на животе и боках кожей. Алексеева носила стрижку «итальянка», была круглолица, с очень узким разрезом глаз.

«Плакала, что ли? – подумал Воронов. – Глаз совсем не видно. Не понять, как разговаривать с человеком, которому невозможно посмотреть в глаза».

Глафира Попова оказалась стройной девушкой среднего роста, с крашенными в рыжий цвет волосами, крепко сбитая, с ухоженными ногтями. Как у всех якуток, у Поповой не были видны складки верхних век на глазах, но сами глаза, как ни странно, узкими не казались.

«У Салеха губа не дура! – подумал Воронов. – Глафира – девушка что надо. При других обстоятельствах я бы приударил за ней».

Сам Салех стоял за спиной у Воронова, брат Глафиры – рядом с ним.

Воронов обошел комнату, повернулся лицом ко всем присутствующим:

– Значит, так! Коли я оказался втянутым в вашу странную историю, то мне надо осмотреть квартиру и переговорить с девушками. Брат Нади может остаться, а вы, парни, будете мне мешать.

– Мы здесь тихонько посидим, – не согласился с предложением Михаил Попов.

– Тогда я пошел! – Воронов сделал шаг к двери.

Алексеев остановил его:

– Погоди, сейчас все сделаем.

Он вытащил из кармана ключи, бросил Салеху.

– У меня подождете.

Якут-каратист не посмел возражать. Искоса недобро глянув на Воронова, он оделся и первым вышел из квартиры. Попов что-то недовольно пробурчал, но устраивать диспут с авторитетным Алексеевым не решился.

– Айсен! Ты долго не задерживайся! – бросил он в дверях и вышел.

Воронов поймал себя на мысли, что до этого момента не знал, как зовут Алексеева.

– Ну что же, приступим! – сказал он, вернулся в прихожую и начал осмотр квартиры.

Единственная дверь в прихожей вела в совмещенный санузел. В нем был идеальный порядок, каждая вещь лежала на своем месте. На полочке над умывальником в стакане стояли две зубные щетки. Бритвенного станка или помазка не было.

«Отсутствие предметов для бритья еще ни о чем не говорит, – подумал Воронов. – У Алексеева щетина только начинает проклевываться, а у Салеха ее вообще нет».

Из прихожей в комнату вел широкий проем без дверей. В комнате у торцевой стены напротив окна стояла аккуратно заправленная кровать с металлической сеткой. Под кроватью – два чемодана с вещами. Около кровати – большая картонная коробка из-под телевизора «Горизонт» с детским матрасиком внутри. За ней, вдоль основной стены, расположились одежный шкаф, комод, у окна – тумбочка с черно-белым телевизором. Напротив тумбочки – диван-кровать. Круглый старинный стол стоял посреди комнаты. На кухне ничего примечательного не было.

– Вы эту комнату с обстановкой сняли? – спросил Виктор.

– Восемьдесят рубликов в месяц, – ответил за хозяйку Алексеев.

– Кроватку для ребеночка купить не успели? Или как?

Молодая мать смутилась, стала что-то сбивчиво объяснять про комиссионный магазин, про отсутствие детских кроваток в свободной продаже. Воронов не стал вдаваться в подробности. Нет кроватки так нет! Младенцу без разницы, где спать: хоть в детской коляске, хоть в большой коробке.

– Черт с ней, с кроваткой! – сказал Виктор. – Поговорим о вчерашнем дне. Айсен мне кое-что рассказал, теперь хотелось бы послушать вас. Начнем с хозяйки! Кто и как сидел за праздничным столом? Что пили, чем закусывали?

– Это имеет отношение к делу? – усомнилась Алексеева.

Вопрос ей не понравился, но Воронов настоял на подробном отчете. Ему было интересно сравнить, как встретил Новый год он и как его встречали студенты из Якутии. Алексеева нехотя рассказала:

– На диване сидели Айсен, Салех и Михаил. Я сидела на табурете слева от стола, чтобы удобнее было вставать к ребенку. Глаша – справа. Пили водку, четыре бутылки. Закусывали строганиной из муксуна, жареным мясом, рыбой. Я спиртное не пила. Утром парни ушли. Мы с Глашей убрали со стола, помыли посуду и легли спать. Я на кровати, она – на диване.

Воронов задал еще несколько вопросов, на первый взгляд не имеющих никакого отношения к делу. Избранная им тактика ведения допроса могла показаться странной, но Виктор знал, что делает. Еще до прихода в квартиру он понял, что Алексеева, мягко говоря, недоговаривает, и сейчас, обрушив на девушку поток вопросов, пытался понять, что именно она скрывает.

– Вы выпили четыре бутылки водки, но на кухне только три. Куда делась четвертая? – глядя в глаза Алексеевой, спросил Виктор.

– Я не знаю, – не задумываясь, ответила девушка. – Может, кто-то из ребят в форточку выбросил?

– Зачем? Для куража? Или вы наутро ждали проверяющих? За три бутылки вас бы похвалили, а за четыре – наказали?

– Четвертую бутылку я унес, – немного подумав, признался Айсен. – В ней почти половина оставалась. Я подумал, что девчонкам водка ни к чему, а нам с Салехом она могла бы пригодиться. Иногда я с похмелья так болею, что без ста граммов с кровати встать не могу.

– Когда ты успел ее стянуть? – изумилась Надежда. – Я трезвая была и ничего не заметила!

– Ты утром с ребенком возилась, а Глашка…

– …Пьяная была, – закончила за него Попова. – Я под утро здорово набралась, еле на ногах стояла.

– Как же ты помогала со стола убирать? – удивился Воронов. – Впрочем, это не важно. С водкой мы разобрались, приступим к действию. Надя, пошли в прихожую. Покажешь, как произошло нападение.

Озадаченная непонятными вопросами Алексеева с неохотой прошла к входной двери. Расследование, начатое Вороновым, нравилось ей все меньше и меньше.

– Раздался звонок, – стала объяснять Надежда. – Я встала с кровати, накинула халат, вышла к двери и, не спросив «кто там?», открыла. Мне к лицу тут же приложили тряпку с хлороформом. Я вдохнула и потеряла сознание. Очнулась…

– Стоп! – перебил потерпевшую Воронов. – До этого еще дойдем. Сейчас возьми на кухне любую тряпку и покажи на Глафире, как произошло нападение.

– Чистую тряпку возьми! – потребовала Попова. – Ту, которой со стола вытирали, даже в руки не бери. Я не дам ей к лицу прикоснуться.

Хозяйка принесла небольшое декоративное полотенце, свернула его до размеров носового платка.

– Начали! – скомандовал Воронов.

Алексеева притянула подругу к себе, осторожно прикоснулась полотенцем к лицу.

– Так дело не пойдет! – прервал реконструкцию Воронов. – Начнем с простого. Где именно находился нападавший, когда он пустил в ход тряпку с хлороформом? Он стоял на лестничной клетке, действовал через порог или втолкнул тебя в квартиру?

– Втолкнул в квартиру.

– Ты сопротивлялась? Быть может, успела поцарапать его?

– Ничего я не успела! – с раздражением ответила Алексеева. – Я вдохнула хлороформ, перед глазами поплыли круги, и я потеряла сознание. Очнулась на кровати, растолкала Глафиру. Сколько времени я пролежала без сознания, не знаю. Когда раздался звонок в дверь, я на часы не посмотрела, подумала, что это кто-то из парней вернулся – перчатки забыл или еще что-нибудь.

– Например, шарф! Вот этот.

Виктор достал с полочки шотландский шарф, вернулся в комнату, положил его на стол.

– Чей шарфик? – требовательно спросил он.

– Я не знаю, – тут же ответила Попова. – Я все утро спала.

– Надя, откуда шарф? – тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросил Айсен.

«Пора заходить с козырей!» – решил Воронов.

– Два слова о шарфах! – Виктор не стал дожидаться объяснений хозяйки и пошел в атаку, призванную сломить Алексееву. – Волей случая я почти месяц общаюсь с якутской молодежью и заметил одну особенность: у всех якутских студентов индийские шарфы. Признайтесь, у вас их в сельпо продают?

– По талонам среди передовиков производства распространяют, – не заметив подвоха, ответил Айсен.

– Черт возьми, у вас в республике каждый второй работник – передовик? «Родине – наш ударный труд и мастерство»? Ну-ну, поверим на слово. Итак, все работают в поте лица и получают талоны. В Хабаровске тоже полно ударников соцтруда, но талоны на шарфы им не выдают. Почему, спрашивается? Да потому, что продукция хабаровских заводов не пользуется спросом на Западе. У Хабаровска есть город-побратим Ниигата в Японии. Хабаровчанам нечего предложить жителям Ниигаты для обмена, вот и ходят они в «козлячих» шарфах, купленных на барахолке за бешеные деньги. В Якутии же товаров на обмен – хоть отбавляй! Тут и алмазы, и соболиные шкурки, и редкие металлы – золото, например. Якутия – главная природная кладовая СССР.

– Ты собрался прочитать лекцию по политэкономии? – спросил Айсен.

– От общего к частному! – весело сказал Воронов. – Поверьте, от глобальных проблем мировой экономики я перейду к этому шарфику за пару минут. Итак, есть на свете страна Индия. Там, непонятно зачем, изготавливают мохеровые шарфы. В Индии тропический климат, люди полуголыми ходят, но шарфы ткут. Есть еще страна Япония, где изготавливают прекрасные автомобили. Японцы посылают грузовики и лимузины в Индию, получают в качестве оплаты местные рубли, на которые закупают мохеровые шарфы. Эти шарфики японцы предлагают для обмена СССР. Взамен тряпок из шерсти японские дельцы получают алмазы и лес-кругляк из Якутии. Теперь суть: у японцев для обмена есть только индийские шарфы. В Шотландию японцы автомобили не посылают, а если бы посылали, то у вас по талонам распространяли бы шотландские шарфы, а не индийские. Этот дивный шарфик, – Воронов взял его в руки, встряхнул, – прибыл сюда не из Якутии. Его оставил не ваш земляк, а кто-то другой. Кто же он, Надя?

Алексеева открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Воронов вновь перебил ее:

– Надя, мой совет, – по-дружески сказал он. – Ничего не выдумывай. Не пытайся убедить нас, что ты нашла этот шарф в подъезде. Он ведь совсем новый, ни разу не одеванный.

– Откуда шарф? – уже с явной угрозой повторил Айсен.

Алексеева тяжко вздохнула, смахнула с глаз набежавшую слезинку и тихо сказала:

– Они принесли.

– Отлично! – похвалил Виктор. – Что еще они принесли?

«Сейчас нельзя сбавлять темпа, – понял Воронов. – Если она не замкнулась, то я ее дожму».

Алексеева молча достала из кармана халата широкое обручальное кольцо.

«Если бы она достала пистолет, то я, ей-богу, меньше бы удивился. В первый раз встречаю налетчиков, которые на месте преступления оставляют дефицитные вещи и золото».

– Дай-ка посмотрю, что тут у нас?

Воронов забрал кольцо, осмотрел внутреннюю сторону, но привычного клейма государственной пробирной палаты не увидел. Вместо цифр «583» и звездочки на кольце было нанесено клеймо «ИК 56».

– Ничего не понимаю! – озадачился Воронов. – Кольцо явно золотое, но клеймо со звездочкой отсутствует. Что могут означать буквы «ИК»? Императорское казначейство?

– Кольцо старинное, – заметил Айсен. – Сейчас такие широкие уже не в моде.

– Оставим пока колечко и перейдем к остальным подаркам.

Воронов не был уверен, что похитители ребенка оставили еще что-то, но внутреннее чутье подсказывало ему, что натиск нельзя сбавлять, иначе Алексеева в любой момент может замкнуться, и тогда все усилия приведут в тупик, из которого неизвестно как придется выбираться.

– Еще они оставили корку черствого хлеба, посыпанную солью, и огарок свечи.

– Это все? – с подозрением спросил Воронов.

– Все, – Алексеева села на диван, уткнула лицо в ладони и заплакала.

…Кормилица достала грудь. Младенец, почуяв молоко, не просыпаясь, жадно прильнул к соску. Он не ел уже несколько часов, и если бы не спиртовая вытяжка чернокрыльника, то уже давно бы открыл глаза и истошно вопил. Младенец, надо заметить, был беспокойный, крикливый. Насытившись, он отстранился от груди и засопел, погрузившись в здоровый сон. Кормилица сцедила оставшееся молоко в чашку, протянула хозяйке.

– Хотела спросить, – молодая женщина застегнула пуговички блузки, стряхнула нечаянно упавшую на одежду каплю молока. – Ваша дочь скоро из больницы выйдет?

Хозяйка всхлипнула. На глазах ее появились слезы.

– Уже никогда, – тихо ответила она. – Врачи поставили окончательный диагноз и велели готовиться к худшему. Если бы не внук, я бы на себя руки наложила, настолько это все невыносимо.

– Извините, – смутилась кормилица. – Я не знала, что у вас все так серьезно. За меня не беспокойтесь. Я, как обещала, буду дважды в день приходить. Молока у меня на обоих детишек хватит.

Хозяйка протянула кормилице три рубля одной купюрой – оговоренную ежедневную плату. Молодая женщина спрятала деньги и поспешила покинуть квартиру, в которой чувствовала себя неуютно. После хлопка двери в прихожей в зал из примыкающей комнаты вышел немолодой мужчина.

– По-моему, мы делаем огромную ошибку, – сказал он.

Хозяйка с презрением посмотрела на него и жестко сказала:

– Я сделала за свою жизнь всего одну ошибку – вышла за тебя замуж.

Мужчина посмотрел ей в глаза, пробормотал: «Ну-ну!» – и ушел спать.

16

Немного успокоившись, Алексеева сходила в ванную комнату, привела себя в порядок, выпила две таблетки седуксена, покурила и стала рассказывать:

– После ухода ребят Глашу развезло. Она кое-как помогла мне убрать посуду и завалилась спать. Чтобы навести в квартире полный порядок, мне понадобилось еще больше часа. Потом я покормила ребенка и легла сама. Не успела я уснуть, как раздался звонок. Сколько было времени, не знаю, на часы я не смотрела. Я накинула халат, вышла в прихожую, открыла дверь. На лестничной клетке стоял незнакомый мужчина лет пятидесяти, русский, широкоплечий, одетый в куртку аляску. Если бы я сейчас встретила его, то узнала бы, а так, на словах, описать не могу. Для меня все пожилые русские мужчины на одно лицо, к тому же у меня не было времени его рассматривать. Как только я открыла дверь, он втолкнул меня внутрь и закрыл мне лицо тряпкой, от которой исходил резкий неприятный запах. Я вдохнула пару раз и потеряла сознание. Очнулась, осмотрела себя. Я почему-то решила, что этот мужчина ворвался, чтобы меня изнасиловать, но нет, все было в порядке. Он просто уложил меня на кровать, даже одеялом прикрыл. Тогда я подумала, что он мог изнасиловать Глашу. Подошла к ней, убедилась, что и ее не трогали.

Пока Алексеева рассказывала, Воронов отмечал для себя детали, которые требовали разъяснения:

«Где она взяла седуксен? Его ни в одной аптеке не найдешь, даже если врач тебе рецепт выпишет. Хлороформ. С чего она решила, что ее усыпили именно хлороформом? Впрочем, здесь все более-менее ясно: для советского человека есть только одно усыпляющее средство – хлороформ. Другие препараты нам неведомы, но они наверняка есть».

Алексеева между тем продолжала:

– «Если нас не изнасиловали, то наверняка обворовали», – подумала я и стала осматривать квартиру. Проверила шкаф, обернулась и увидела на столе шарф, свечу, хлеб и кольцо.

– Стоп! – не выдержал Воронов. – Диван, на котором спала Глафира, стоит впритык к столу. Как ты могла не заметить шарф?

– Я так и знала, что мне не поверят! – воскликнула Алексеева. – Не заметила я его, и все тут! Хотите – верьте, хотите – нет.

– Верим, – пошел на попятную Воронов. – Давай дальше.

– Что – «дальше»? – раздраженно переспросила Алексеева. – Дальше я подумала, что сошла с ума. Представьте, в квартиру ворвался мужик. Он не изнасиловал ни меня, ни подругу, ничего не украл. После его ухода на столе появился дорогущий шарф и золотое кольцо. Оно ведь золотое? Клейма со звездочкой нет, но по весу понятно, что золотое. Я села на краешек дивана и попыталась понять, что все это значит, но никакого объяснения этому странному набору предметов не нашла. Тут я почувствовала, что в квартире происходит что-то неладное, чего-то не хватает. Я ощупала грудь и поняла, что давно не кормила ребенка. Подошла к коробке, а там…

Алексеева всхлипнула, готовая разрыдаться, но Воронов не дал ей проявить чувства:

– Откуда у тебя седуксен? – спросил он.

– В роддоме медсестра дала. Я вся на нервах была… Вы не представляете, что такое каждую секунду думать, как дальше жить и куда податься с младенцем на руках. Без седуксена я бы точно чокнулась.

– Сколько сегодня ты его выпила?

– Почти половину блистера.

«Теперь понятно, почему она слегка заторможенная и такая спокойная», – подумал Воронов.

– Первые таблетки я выпила, когда увидела, что ребенка нет. Выпила только для того, чтобы немного успокоиться и прийти в себя.

– Глафиру разбудить не пробовала?

– Что бы я ей сказала? Глаша, у нас ребенка украли, а взамен шарф оставили? Она бы оделась и побежала к телефону-автомату – врачей из психбольницы вызывать. Сами подумайте, кто поверит в такой бред.

– Я верю, – сказал Виктор. – Давай поговорим об оставленных похитителем вещах. Как они лежали?

Алексеева взяла шарф, положила посреди стола этикеткой наружу. На шарф положила кольцо.

– Огарок свечи лежал слева от шарфа, кусок хлеба – справа. Свеча была самая обычная, с обожженным фитильком, длиной примерно с палец. Кусок хлеба – размером как в столовой, черствый, почти засохший, сверху посыпанный крупной солью. Свечу и хлеб я тут же выбросила в форточку, чтобы никто не подумал, что я умом тронулась.

– Хлеб точно солью был посыпан? – спросил Воронов.

– Я попробовала на язык одну крупинку. Это была соль.

– Глафира! – неожиданно переключился на вторую девушку Виктор.

– Я? – удивилась Попова. – Я-то че, я…

– Как началось твое утро?

– У меня было ощущение, что голова лопнет с похмелья. Раньше со мной никогда такого не было, а тут, наверное, намешала шампанского с водкой, вот и открыла глаза чуть живая. Вижу, Надя в слезах, что-то пытается объяснить. Я вначале отмахнулась от нее, потом въехала, что она не шутит и ребенка действительно украли.

«Нестыковочка! – отметил Воронов. – Алексеева утверждает, что она была оглушена ударной дозой транквилизаторов, а у Поповой Надя плачет, не знает, за что хвататься, то есть действует примерно так, как должна действовать молодая мать, вокруг которой происходит что-то необъяснимое».

– Про шампанское вы не упоминали, – задумчиво сказал Воронов. – Где бутылка?

– Тут такое дело! – вступил в разговор Айсен. – Что за Новый год без шампанского? Взяли мы бутылку, чисто символически выпить по глоточку под бой курантов. Выпили, перешли на водку. Салех захмелел и стал всех убеждать, что он может ребром ладони горлышко у бутылки отбить. Я решил: если он такой мастер-каратист, то пусть у бутылки с шампанским горлышко отобьет. Салех врезал. Бутылка – в стену. Разлетелась на кусочки. Осколки по всей квартире собирали.

– Бутылка в мусорном ведре, – дополнила рассказ о неудачном эксперименте Попова. – Пойдешь смотреть?

– Да нет! Бутылка тут никакой роли не играет. Хотя… Глаша, у тебя не было ощущения, что похмелье какое-то странное, необычное?

– Я что, на алкашку похожа? Можно подумать, я через день с похмелья маюсь, – Попова очень натурально изобразила, что обиделась: надула губки, сдвинула брови.

«Сценическое искусство! – оценил Воронов. – Глаза смеются, а лицо такое обиженное, словно я при родителях оскорбил ее. Молодец, Глаша! Не зря в институте джинсы просиживаешь».

– Не придирайся к словам, – примирительно сказал Воронов. – Так что насчет похмелья?

– Когда Надя рассказала про хлороформ, я подумала, что мужик этот мог и мне на лицо какую-нибудь тряпку положить. Похмелье было необычным, но еще более странным было то, что я ничего не слышала.

– Вернемся к ребенку, – предложил Виктор. – Имя ему придумали?

– Нет еще, – с явной неохотой ответил Айсен. – Тут такое дело…

– Понятно, – догадался Виктор. – Если бы Бич согласился признать отцовство, то его бы следовало назвать тувинским именем, а если нет – якутским. Хотя зачем голову ломать? Назвали бы Андреем или Сергеем, на все случаи бы сгодилось.

– Так-то оно так, но – обычаи!

– Налетчики забрали что-нибудь из детского белья?

– Ничего! – ответила молодая мать. – Ни одной пеленки не взяли.

– Я думаю, что в нападении принимали участие несколько человек, – предположил Воронов. – Неудобно ведь одной рукой нос потерпевшей зажимать, а в другой – сумку с детскими вещами держать. Для того, чтобы втолкнуть человека в квартиру, надо иметь свободными обе руки. Перейдем к записке. Где она?

Алексеева достала из-под телевизора тетрадный лист, свернутый вчетверо. Воронов осмотрел его со всех сторон, разгладил на столе.

Первое, что он отметил, – у послания не были потерты края на сгибах, следовательно, похитители носили его в карманах одежды недолгое время. Надпись была выполнена авторучкой с пастой синего цвета, буквы написаны печатным шрифтом. «Сообщишь в милицию – ребенка убьем». Почерк чем-то напоминал детский, написание некоторых букв не соответствовало требованиям технического шрифта. Так, в букве «К» угловые палочки шли из одной точки, а по правилам технического шрифта нижняя перекладина должна примыкать к середине верхней. Округлые части букв были написаны без особенностей, а у прямых линий имелись легкие извилины, словно у автора записки слегка дрожали руки.

Воронов постарался с фотографической точностью запомнить почерк похитителя. С собой забирать записку он не стал. Кража вещественных доказательств с места происшествия могла так аукнуться, что о карьере в милиции пришлось бы забыть.

– Что скажешь? – спросил Айсен.

– Записка была написана заранее, следовательно, к похищению ребенка тщательно готовились. Если я не ошибаюсь, этот лист вырван не из вашей тетрадки?

Девушки одновременно сказали:

– Нет!

– Вывод второй: похитители скоро выйдут на связь.

– Почему ты так решил? – спросил повеселевшим голосом Алексеев.

– Если бы ребенка украли и не собирались выдвигать никаких требований, то не оставили бы ни записки, ни странного набора на столе. Предположим, некая бездетная семейная пара решила похитить младенца и в дальнейшем оставить его себе. Зачем же им оставлять улики, если налет прошел без сучка без задоринки? К чему шарф и кольцо? Это что, плата за младенчика? Дураку понятно, что никакая мать не обменяет ребенка на шарф. Так что ждите, похитители скоро выйдут на связь.

– Что они могут потребовать? – озадаченно спросила Надя. – У меня ни денег, ни бриллиантов нет.

– Понятия не имею, для чего им нужен ребенок. Ситуация запутанная. Я, например, не могу представить, что означает этот набор на столе. Судя по шарфу и кольцу, с деньгами у похитителей все в порядке, так что они могут выдвинуть требования нематериального характера. Какие? Не знаю. Но одно могу утверждать довольно точно: ребенок жив, и убивать его пока никто не собирается.

– Хоть это радует, – совсем не радостным голосом сказала Алексеева.

Воронов посмотрел на часы. Почти десять вечера! Пора домой, нужно обдумать увиденное и услышанное в спокойной обстановке.

– На сегодня я предлагаю закончить расследование. Мне надо время, чтобы сделать выводы. Заявлять в милицию о похищении будете? Я бы заявил. Кто знает, что у похитителей на уме.

– Мы подумаем, – уклончиво ответил Айсен. – Если ребенок пока находится в безопасности, то спешить не будем. Заявление написать всегда успеем. Ты завтра во сколько освободишься?

– Давайте часиков в пять я приеду сюда, и мы продолжим разговор.

Оставив якутов совещаться, Воронов вышел на улицу, но пошел не на остановку, а во внутренний двор, куда выходили окна квартиры Алексеевой. Беглый осмотр показал, что искать хлеб и огарок свечи – бесполезное дело. Пока Виктор был на месте происшествия, на улице пошел снег, надежно укрывший все неровности на сугробах.

«Свечу она выкинула, а кольцо оставила, – усмехнулся про себя Воронов. – Выбросить кольцо рука не поднялась. С шарфом, похоже, та же история. В каком бы стрессовом состоянии ни находилась Алексеева, разбрасываться импортными шмотками не стала».

Виктор посмотрел на освещенные окна Алексеевой.

«За весь вечер я не мог заглянуть ей в глаза и попытаться понять, в какой момент она лжет, а в какой – говорит правду. Глаза, без сомнения, зеркало души. Но как заглянуть в это зеркало, когда вместо глаз узкие щелочки?

По дороге на остановку Воронов вспомнил давнишний разговор с Демидовым.

– Мещеряков, он же себя гением считал! – рассказывал Демидов. – В управлении он – гений сыска, в кругу своих друзей-бандитов – гений преступного мира, мастер комбинаций. Как-то он, начитавшись зарубежных детективов, решил кое-что из прочитанного воплотить в жизнь. Начал с хлороформа. Задумка теоретически была правильной. При краже всегда есть риск, что потерпевший может вернуться в самый неподходящий момент, а при грабеже такой риск исключен, зато потерпевший наверняка запомнит налетчиков. Хлороформ должен был решить все проблемы: прислонил тряпку, пропитанную хлороформом, к лицу человека, и он через минуту вырубится.

На практике же все случилось не так. Цигельников четырежды использовал хлороформную маску и четырежды не смог никого усыпить. Даже двенадцатилетняя девчонка сознание не потеряла. Пришлось Цигельникову ее в ванной закрывать. Так что все рассказы о чудодейственном усыпляющем средстве хлороформе – чепуха на постном масле.

Ты спросишь: а как же тогда с его помощью оперировали в прошлом веке, когда хлороформ активно использовали в качестве наркоза? Не знаю. Возможно, маску с хлороформом надо держать на лице больного минут десять или больше. Сам понимаешь, при скоротечном налете такого времени у бандитов нет.

«Никто Алексееву хлороформом не усыплял, – уже в который раз подумал Воронов. – Скорее всего, ее просто запугали до смерти, вот она и боится назвать настоящие приметы преступников. При нападении ее загнали в ванную. Показали нож и велели сидеть тихо, как мышь под веником. Дальше если действовать слаженно и четко, то и Глашку усыплять не надо. Могли ей на лицо накинуть тряпку с хлороформом, только зачем? Много ли времени ушло у налетчиков? Один забрал ребенка, завернул его в свое одеяльце и вышел, другой оставил странный набор на столе. На все про все ушло минут пять, не больше. Глафира просто проснуться бы не успела… Одно понятно: никакой пятидесятилетний мужчина в куртке Аляска в налете не участвовал. Не стала бы запуганная Алексеева настоящие приметы преступника называть».

17

Ночью Воронов проснулся. За окном светил одинокий фонарь. Отбрасываемые им тени образовывали на стене причудливые узоры, в которых при желании можно было рассмотреть диковинных животных или рыцарей в латах. Рогов, весь вечер веселившийся в компании с одногруппниками, пьяненько похрапывал на кровати напротив.

Виктор поворочался на жестком ложе, встал, не включая свет, нашел на столе сигареты, закурил.

Напротив общежития второго курса был старый двухэтажный жилой дом, построенный еще до начала индустриализации Дальнего Востока. За ним располагались три чудом сохранившихся барака, в которых по-прежнему жили люди: топили печи углем и дровами, вывешивали постиранное белье во дворе, набирали воду в колонке. На этом крохотном островке давно минувшей жизни Воронов, еще будучи абитуриентом, повстречал красивую девушку. Она жила в двухэтажном доме и была так хороша, что древний сруб казался на ее фоне сказочным дворцом.

Воронов познакомился с девушкой, узнал, что она приехала в гости к родственникам и через два дня должна уехать домой, куда-то в Курскую область. В тот же миг девушка утратила свою неотразимую привлекательность, а сказочный дворец превратился в развалюху, сложенную из почерневших от времени бревен.

«Да, было время! – подумал Воронов, рассматривая мрачный силуэт дома напротив. – После армии каждая вторая девушка казалась красавицей, за любой замухрышкой готов был побежать, лишь бы в конце забега все правильно получилось. Прошло совсем немного времени, и все встало на свои места – эффект армейского «замкнутого пространства» перестал действовать, и я стал более придирчиво относиться к выбору подруг».

В коридоре раздался грохот. Кто-то по пути в туалет споткнулся и громко выругался. Это ничтожное происшествие вернуло Воронова к размышлениям о похищении ребенка.

«На каком языке они думают? – задался он вопросом, ответ на который был вроде бы очевидным, но требовал уточнения. – Быть может, разгадка всей этой истории в том, что они думают на языке, логика которого мне непонятна. В английском языке предложение строится с соблюдением определенных правил, в русском языке такого требования нет. Каков порядок слов в якутском языке, я даже приблизительно не знаю. Похитители, оставляя странный набор предметов, рассчитывали на то, что их символизм будет понятен Алексеевой, то есть они думали на одном с ней языке. Попробую разобраться, что все это значит. Шарф, похоже, символизирует дорогу, устланную мягкой шерстью, то есть шарф – это аллегория комфортного и безопасного путешествия.

Но куда ведет эта дорога? В Шотландию, что ли? Чушь! Шотландия так же далека от нас, как Луна или Марс. Чтобы попасть туда, надо стать дипломатом или разведчиком, то есть родиться в семье дипломата или высокопоставленного партийного работника. Для маленького тувинца без роду без племени путь туда заказан.

Что еще может означать шотландский шарф? Сказочное королевство, где ребенок будет принцем, ни в чем не знающим нужды? Подтверждением этой версии служит золотое кольцо со старинной пробой. Вместе шарф и кольцо как бы говорят: «Не ищи ребенка. Мы в состоянии обеспечить ему безбедную жизнь».

Все бы так, но из сложившегося посыла выбиваются свеча и кусок черствого хлеба. Свеча – это просто свеча, предмет, предназначенный для освещения пути. Хлеб – это хлеб. Если ребенок отправится в комфортное путешествие в сказочную страну, то свеча и хлеб ему не нужны. Если же путь его будет труден, то лишними становятся импортный шарф и золотое кольцо.

Чем-то это ребус напоминает загадку про волка, козу и капусту: оставишь волка с козой, волк ее съест; оставишь козу с капустой – лишишься капусты. Если этот символизм основан на якутском менталитете или уходит корнями в якутские народные сказки, то я не смогу в нем разобраться – у меня один-два элемента лишними получаются».

Воронов взял с полки Уголовный кодекс, вышел в коридор, чтобы не разбудить Рогова, нашел нужный раздел. «Статья 125 УК РСФСР – похищение ребенка. Срок – до семи лет».

«Пусть мои друзья-якуты поступают как хотят, а я должен сообщить руководству о совершенном неизвестными лицами преступлении. Иначе я останусь не сторонним наблюдателем, а соучастником преступления. Завтра же доложу Трушину обо всем и поступлю так, как он скажет».

Приняв решение, Воронов вернулся в кровать и, чтобы быстрее заснуть, пошел по проверенному пути – стал думать о женщинах. Быстро припомнив всех девушек, с кем общался в последнее время, Виктор остановился на Глафире.

«Попова занимается народными танцами, поэтому у нее такая сильная, гибкая фигура…»

Представив, как он обнимает хорошенькую якутку, Воронов уснул.

Наутро он был у начальника курса. Трушин молча выслушал историю о похищенном ребенке, не задав ни одного уточняющего вопроса. Когда Виктор закончил, начальник курса, тщательно подбирая слова, сказал:

– Воронов, почему именно к тебе обратились родственники потерпевшей? Ты что, известный сыщик или представитель государственного органа, правомочного принимать решение? Почему не Биче-Оол печется о похищенном сыне, а ты?

Виктор намек понял.

– Я к ребенку отношения не имею. Алексееву я увидел вчера в первый раз.

– Кто тебе сказал, что она – Алексеева? – спросил Трушин. – Ты что, паспорт у нее проверял?

– Нет, конечно…

– Если нет, то слушай меня внимательно. Ты правильно поступил, что доложил о событиях вчерашнего дня. Похищение ребенка – это серьезное преступление. Но было ли оно на самом деле и при чем здесь ты? Как я понял, мать похищенного ребенка заявление в милицию или прокуратуру писать не спешит? Если она размышляет, то мы поступим так: ты напишешь пространный рапорт, который начнешь словами: «От малоизвестного мне человека, представившегося Алексеевым, я узнал о якобы совершенном похищении младенца…» Я передам твой рапорт в дежурную часть, дежурный доложит о нем начальнику школы. Толмачев отправит рапорт в территориальный отдел милиции. Начальник райотдела пошлет проверять рапорт участкового… Что ты так удивился? Не будет же он поручать проверку каких-то слухов оперуполномоченному или следователю. Все, что ты пока рассказал, вилами на воде писано. Ты сам видел этого ребенка? То-то! Иди, пиши рапорт и больше в эту историю не лезь! Узнаю, что ты занялся самодеятельностью, – тебе не поздоровится.

Легко сказать «не лезь», но как не полезешь, если у тебя под боком разворачиваются такие события? Одно дело – изучать расследование преступлений за школьной партой, и совсем другое – самому принять участие в раскрытии необычного происшествия. Для виду согласившись с Трушиным, Воронов решил продолжить следствие.

Вместо лекции по философии он пошел в школьную библиотеку, по картотеке заказал методическое пособие по осмотру изделий из золота. В первом разделе пособия была таблица проб, наносимых на ювелирные украшения с царских времен и до настоящего времени.

Проба «56» означала содержание 56 процентов золота в общей массе изделия и соответствовала современной «583» пробе. Что означают буквы «ИК», Воронов не нашел. До революции единого пробирного знака не существовало, и многие мастера ставили свое клеймо, так что «ИК», скорее всего, означало имя-отчество ювелира или место изготовления кольца, а вовсе не «Императорское казначейство». Стоимость грамма золота в ювелирном изделии по состоянию на 1980 год – 50 рублей.

После занятий Воронов решил, что Биче-Оол отошел от похмельного синдрома и начал ориентироваться во времени и пространстве. Самое время поговорить о похищении его сына!

Узнав о налете на квартиру Алексеевой, Биче-Оол, атеист и комсомолец, набожно перекрестился:

– Слава богу, у меня груз с плеч упал! Теперь мне до этого ребенка нет дела. Кто его похитил, тот пусть его и воспитывает.

– Что могут означать шарф, кольцо, свеча и кусок хлеба?

– Для тувинца ничего не означают, а для якутов… Они же дикари, живут в снегах, молятся идолам. Для них, может быть, шарф что-то и означает, а для меня – ничего.

Воронов остался недоволен ответом, но по виду Биче-Оола понял, что тот отвечает искренне, без утайки.

– Послушай, Бич, хочу дать тебе один совет. Ты при наших якутах не говори, что они дикари, а то они из тебя колонизаторский дух живо вышибут.

– Какой дух? – не понял тувинец.

Виктор ничего не стал объяснять и начал собираться к Алексеевой. В половине четвертого дня дневальный объявил, чтобы все из группы Воронова оставались на месте. Еще через несколько минут командир группы вернулся от Трушина и сообщил, что часть группы заступает в караул, а вторая половина – в наряд по столовой. Живший в городе Петруха возмутился:

– Как я жене сообщу, что домой ночевать не приду?

Его поддержали остальные женатые. Начался спор, кому идти в караул, а кому в наряд по кухне. Решили бросить жребий. Воронову выпал караул, так что визит к Алексеевой стал невозможен.

Виктор решил с толком использовать ночное бдение. В карауле он попал в одну смену с бурятом Домбаевым, считавшимся самым продвинутым и европеизированным среди бурят. После смены Воронов и Домбаев вышли на крыльцо караульного помещения покурить. Виктор, не вдаваясь в подробности, спросил, что может означать странный набор разнородных предметов.

– Свеча и хлеб в комментариях не нуждаются, а вот с шарфом и кольцом сложнее. Я никогда не слышал об обычае оставлять обереги перед дорогой, но могу предположить, что шарф – это пожелание не замерзнуть в пути, а кольцо… Скорее всего, кольцо предназначено в подарок невесте.

– У вас нет обычая обручать детей в младенчестве? Скажем, мальчик только родился, а ему уже невесту присмотрели?

Дамбаев засмеялся:

– Ты нас за пещерных людей не считай! В выборе будущей супруги родители жениха участие не принимают. Посоветовать могут, а вот так, чтобы насильно женить – нет. У нас же не Средняя Азия и не Кавказ. У нас, как у русских, – кого полюбил, на той и женился.

Под утро, заступив на охрану хозяйственного двора, Воронов стал по памяти анализировать оставленное похитителями послание.

«Записка написана печатными буквами. Это сделано для того, чтобы скрыть почерк. Значит, какие-то начальные познания в криминалистике у похитителей есть, либо они просто следуют советам, почерпнутым в детективной литературе. Округлые части букв написаны без особенностей, а вот прямолинейные части имеют небольшие извилины. Что это? Записку написали на капоте работающего автомобиля? Или у автора записки дрожали руки с похмелья? Или он старый больной человек, не способный справиться с тремором рук? Зачем старому человеку младенец? С престарелым похитителем вариант отпадает. С преступниками, преследующими корыстные цели, тоже. Что можно взять со студентки? Была бы она дочь директора прииска, тогда другое дело, тогда можно было бы потребовать и пять тысяч, и десять».

В воскресенье, третьего января, Воронов отоспался до обеда и поехал к Алексеевой. В квартире, кроме хозяйки, были Попова и Айсен. Якут вместо приветствия протянул Виктору записку.

– Утром в дверь воткнули, – объяснил он.

«Выкуп за ребенка – тысяча рублей. Инструкции, как передать деньги, получите позже».

– Фигня какая-то! – не сдержал эмоций Воронов. – Чушь! Бред сивой кобылы. Похитители оставляют вещей рублей на пятьсот и требуют всего тысячу? Шарф и кольцо им больше не нужны? Как появилась записка?

Мать похищенного ребенка не отреагировала на вопрос. Она безучастно смотрела в окно, абстрагировавшись от происходящего. Глафира посмотрела на нее, сочувственно вздохнула и ответила:

– Утром раздался звонок в дверь. Открыла Надя. В подъезде никого не было, записка выпала из дверного косяка, была там воткнута.

Воронов еще раз посмотрел на половинку тетрадного листа с новым посланием. Писал его явно другой человек, у которого руки не дрожали.

– О вымогательстве надо заявить в милицию, – сказал Виктор. – Если оставить все как есть и ждать нового послания, то это будет укрывательством преступления.

– О чем ты говоришь, о каком вымогательстве? – «удивился» Алексеев. – Не было никакой записки. Никто с нас денег не требовал.

Он взял послание, чиркнул спичкой и сжег его в своих руках. Оставшийся целым крохотный кусочек бумаги и пепел выбросил в раковину на кухне.

– Что вы собираетесь делать? – спросил Воронов.

– Платить, – ответил Айсен. – Тысячу рублей я насобираю, займу у земляков.

– Отдавать же придется. Тысяча рублей – большие деньги.

– Это не твое дело, – в голосе якута появилась нескрываемая неприязнь. – Два дня назад мы хотели у тебя кое-что узнать, но обстоятельства изменились, и нам больше твоя помощь не требуется. Забудь обо всем, что здесь видел и слышал.

Воронов хотел задать еще несколько вопросов, но здоровяк якут буквально выставил его за дверь.

«Нет, так дело не пойдет! – решил Виктор. – Вы сейчас вляпаетесь с обменом, история выплывет наружу, и тогда мне несдобровать».

Воронов посмотрел на часы и поехал к Демидову, единственному практическому работнику, кому он мог полностью доверять.

По пути он мысленно восстановил картину в квартире Алексеевой.

«Обстановка не поменялась, даже шарф лежит на месте. Изменилось только поведение действующих лиц. Глафира выглядела виноватой. Она уже знала, что Айсен откажется от моих услуг, и ей было неловко, что все так получилось. Вначале они приглашают меня, рассказывают о похищении, а потом, не вдаваясь в детали, посылают куда подальше. Алексеев из дружелюбного парня, чуть ли не приятеля, вдруг превратился в совершенно чужого человека – замкнутого, озлобленного. Он решил платить за ребенка дальней родственницы. Странно. Мог бы махнуть на все рукой и послать Надю писать заявление в милицию.

Или он влюблен в нее и готов пойти на серьезные траты, чтобы добиться расположения? Спросить бы обо всем у Поповой, но станет ли она откровенничать с первым встречным? Я бы на ее месте не стал. Отношения внутри землячества важнее, чем сотрудничество с правоохранительными органами.

Теперь о несчастной матери. В прошлую встречу, когда была стрессовая обстановка, она выглядела спокойнее и увереннее. Сейчас она ушла в прострацию. Что ее так выбило? Требование денег? Так я еще первого января сказал, что похитители потребуют выкуп. Или ее сбила с толку запрашиваемая сумма? Интересно, потребуют ли похитители вернуть шарф и кольцо?

С Алексеевой что-то не то. Такое ощущение, что она не ждала записки с требованием выкупа. Она надеялась на что-то другое, на благополучный исход дела, но все пошло наперекосяк, и Надя выпала в осадок, перестала соображать, где находится и что происходит. Эх, допросить бы ее еще раз! Но уже все, поезд ушел. Больше они со мной на контакт не пойдут. Ну и черт с ним! Справимся с вашими проблемами без вашего участия».

18

Демидов жил в центре города в скромной двухкомнатной квартире. Удивившись внезапному приходу гостя, он пригласил Воронова на кухню – единственное место в квартире, где двум мужчинам можно было поговорить, не мешая жене и дочери сыщика.

Выслушав Виктора, Демидов сходил в гостиную, вернулся с блокнотом для записей и стал задавать вопросы.

– Почему ты обратился ко мне, а не доложил о требовании выкупа начальнику курса?

– Если я скажу Трушину о записке, он прикажет линчевать меня, казнить без суда и следствия.

– Понятно. Тогда почему бы тебе не обратиться с заявлением в прокуратуру?

– Трушин прав! Я в этой истории никто и звать меня никак. По большому счету я даже ребенка не видел, хотя не сомневаюсь, что он был.

– Поговорим о слове «был». Как тебе такой вариант: Алексеева впала в послеродовую депрессию и задушила младенца. Или он сам умер. Или на него нечаянно сел пьяный Айсен. Словом, ребенка нет в живых. И Алексеева, чтобы скрыть его смерть, выдумала историю с похищением. Она же на факультете народного творчества учится, сценическое искусство изучает?

– Отпадает. Во-первых, она не профессиональная актриса. В ходе нашей встречи Алексеева не разыгрывала заранее отрепетированную роль, а была вынуждена выкладывать подробности под моим нажимом. Во-вторых, если бы они решили замести следы, то им бы стоило обратиться в прокуратуру, а не связываться со мной. Представь, сейчас они пойдут с заявлением к прокурору, и первое, что он их спросит: «О чем вы думали трое суток, почему сразу не сообщили о похищении?» Я думаю, что ребенок был, что он жив и что его действительно похитили.

Демидов согласно кивнул, сделал в блокноте пометку.

– Сколько ребенку лет? Вернее, месяцев или дней?

– Он родился примерно 20 декабря.

– Почему примерно? Я уже говорил, что ты постоянно упускаешь важные мелочи и это негативно сказывается на построении версий. Если ребенку нет и месяца, то к нему раз в неделю должен приходить врач-педиатр из детской поликлиники, контролировать его развитие и здоровье. Что они скажут врачу во время очередного визита? Завтра же найди время и аккуратно узнай, какой адрес дала Алексеева при выписке из роддома и наблюдался ли младенец в поликлинике по месту жительства.

– Ты берешься за это дело? – не веря своей удаче, спросил Воронов.

– Уже взялся. Настоящее похищение младенца не каждый день случается. Обычно бабушки-дедушки воруют внуков, а тут… Кстати, как насчет родственников? Могли они похитить ребенка?

– Алексеева с великой радостью им сына отдала бы. Молодая девчонка, студентка, ни кола ни двора, жила в общежитии, и тут такой «подарок» судьбы – ребенок, который не нужен ни ей, ни ее родственникам. Как ей теперь замуж выходить, что она будущему мужу скажет? «Нагуляла от какого-то тувинца, который даже с рождением сына не поздравил»? Версия с родственниками отпадает.

Демидов задумался, помолчал, сделал еще одну пометку в блокноте.

– Значит, так, – сказал он. – Официальным путем мы пойти не можем. Как только следователи возьмутся за Алексееву, так тут же всплывешь ты, и тогда последствия будут непредсказуемые. Прокурор может написать представление о твоем увольнении, а может возбудить уголовное дело о недонесении или халатности.

– Я сообщил о преступлении непосредственному начальнику, – возразил Виктор, – так что с уголовно-правовой точки зрения ко мне не подкопаться.

– Когда ты сообщил? На другой день? Почему сразу из квартиры Алексеевой не поехал в прокуратуру? Ждал, когда они следы преступления скроют? Между нами и прокуратурой отношения становятся все хуже с каждым днем. Перестройка, гласность! Гласность требует ежедневных разоблачений. Поговаривают, что в краевую прокуратуру спустили из Москвы план – сколько преступлений, совершенных сотрудниками милиции, они должны раскрыть за год. Ты будешь лакомым кусочком, хорошим заделом в самом начале года. Давай воспользуемся тем, что были выходные дни и наша канцелярия не работала. Ты напишешь рапорт на имя начальника краевого УВД о совершенном преступлении. О сегодняшних событиях не упоминай. Рапорт датируешь первым января. Завтра я его зарегистрирую и приступлю к проверке.

– Каким образом рапорт попал к тебе?

– Я работал поздним вечером первого января. Ты пришел, сообщил о преступлении. Я, согласно инструкции, принял у тебя заявление и приступил к оперативной проверке.

– Рапорт же надо регистрировать в дежурной части…

– Рапорт рапорту рознь! Тебе же сказал начальник курса: «Ты сам ребенка видел?» Ты не был очевидцем преступления и не можешь достоверно утверждать, было похищение или нет. Представь абсурдный вариант: молодежь скучает, и, чтобы развлечься, выдумали историю с похищением младенца. По твоему рапорту к Алексеевой нагрянут с обыском, а она мило улыбнется и скажет: «Ребенок у бабушки в Якутске». Сообщение, основанное на недостоверных фактах, надо проверить оперативным путем и только потом принимать решение. Регистрация рапорта в нашей канцелярии – идеальный вариант, он позволит ликвидировать временной разрыв между деянием и его фиксацией.

– Ребенок еще маленький. Алексеева кормила его грудью…

– Я понял, куда ты клонишь! Проверить молочную кухню? Просто так детское питание не выдают. Для получения молочной смеси нужно направление от врача. Как говорил дедушка Ленин, «учет и контроль»! Количество приготовленных молочных смесей должно соответствовать количеству младенцев, нуждающихся в искусственном вскармливании.

– Как похитители будут кормить ребенка? Кормилицу ему найдут?

– Не говори ерунду. Какая кормилица, где они ее возьмут? Молоком будут кормить, обычным коровьим молоком из гастронома. Вскипятят, нальют в бутылочку с соской и дадут младенчику. Есть захочет – съест. До появления молочных кухонь так же кормили. Ни во время войны, ни при царской власти никаких молочных смесей не было, а женщины, у которых пропадало молоко, – были.

– Что ты думаешь по поводу шарфа и всего прочего?

– Не ищи никакого символизма. И шарф, и свеча оставлены, чтобы сбить с толку. Скорее всего, это преступление совершено «под заказ». Некая бездетная пара решила обзавестись ребеночком. Они наняли похитителей. Преступники через свои связи в роддомах подыскали подходящего по национальности, полу и возрасту младенца и похитили его.

Демидов неожиданно прервался на полуслове, сделал пометку в блокноте.

– Что меня привлекает в этом преступлении, так это его необычность. Похищение ребенка за вознаграждение – такого у нас еще не было. Я думаю, руководство не будет возражать, если наш отдел возьмется за его раскрытие, хотя похищение младенца – не наш профиль.

– А чей?

– Ничей. Не будут же в системе МВД создавать специализированные подразделения для расследования столь диковинных преступлений. У нас не Америка! Киднеппинг экономически целесообразен только в том случае, если родственники похищенного в состоянии выплатить выкуп. У нас нет столько богатых людей, чтобы в преступной среде появились профессиональные киднепперы.

– Однако похитители маленького тувинца предъявили требование выкупа.

– Есть у меня одна мысль на эту тему, но я пока воздержусь высказывать ее вслух. Вот еще что! На сей раз ты действительно не суйся больше к Алексеевым, а то мне все карты спутаешь.

Воронов поблагодарил оперуполномоченного за поддержку и поехал в школу. По пути он догадался, о чем не стал распространяться Демидов.

«Исполнители преступления получили от заказчика щедрое вознаграждение и решили еще подзаработать денег. Они по собственной инициативе, не ставя в известность инициаторов похищения, выдвинули требование – тысячу рублей. После получения денег похитители больше на связь выходить не будут. Интересно, потребуют они шарф назад или нет? Скорее всего, будут доить Алексееву до последнего рубля. Стоп! Почему похитители решили, что у нее вообще есть деньги? Или они предвидели, что за Надю захочет заплатить Айсен? Если так, то среди знакомых Айсена есть человек, который связан с преступниками. Черт! Чем дальше, тем запутаннее становится это дело».

Немного позже Воронову на ум пришла другая мысль:

«Почему я решил, что преступникам известно материальное положение Айсена или Алексеевой? Они могли пойти по простому пути: выдвинуть требование, а там – как получится. Деньги они вымогают с якутов, которых все считают богачами, вот и появилась сумма в тысячу рублей. Мне бы они тысячу не назначили. Я, при всем желании, и половину этой суммы не смогу найти».

В понедельник Воронова вызвал Архирейский и велел составить развернутую справку о проделанной работе по изучению наркомании в Дальневосточном регионе.

– В пятницу приезжает комиссия из МВД, – сказал Архирейский. – Мы должны показать проверяющим, что в научном плане стоим на шаг впереди всех учебных заведений МВД СССР. Собери по кафедрам научные работы слушателей за прошлый год, проанализируй их и сделай из них «фундамент» для наших выводов. Мелочовкой не занимайся. На прошлогодней конференции я отметил несколько сто`ящих работ, в которых были интересные идеи и нестандартные выводы. В справке особо отметь, что только наша научная работа заинтересовала редакцию журнала «Вопросы социологии». Черновой вариант справки мне будет нужен в четверг. Я поработаю с ним, отредактирую и отдам в машинописное бюро.

«Ни раньше, ни позже! – разозлился Воронов. – Приехала бы проверка в конце января. Я бы к тому времени уже разобрался с похищением, а так придется все забросить и засесть за бумажную работу. Другого варианта нет. Подвести Архирейского я не могу».

Из телефона-автомата Виктор позвонил Демидову, узнал, что дело оперативной проверки возбуждено. На остальные вопросы оперуполномоченный отвечать отказался: «Это не телефонный разговор. Приедешь – все узнаешь».

Позабыв на время о похищенном младенце, Виктор с головой погрузился в аналитику. В первые дни он заканчивал составлять выписки для справки только поздно вечером, когда ехать за новостями в краевое УВД уже не имело смысла. В четверг Воронов более-менее разгрузился, но Архирейский продержал его на кафедре до конца рабочего дня, пока чистовой вариант отчета не был готов.

В пятницу Воронов наконец-то вырвался в УВД.

– Вот он, явился! – поприветствовал его Демидов. – Заварил кашу и спрятался, а нам – расхлебывай.

– Тут такое дело… – начал было Виктор.

Но Демидов не стал слушать оправданий:

– Перестань! Я еще не забыл учебу в Омске. Только распланируешь день, как начинается: то наряд, то в ППС пошлют, то половину учебника за ночь выучить надо. Но на один вопрос ответь: ты не мог ко мне домой вечерком подскочить, узнать, что да как?

– Совесть не позволила тебя от семьи отрывать. В прошлый раз твоя жена на меня так посмотрела…

– Тебе показалось. Моя жена знала, за кого замуж выходит. Любой оперативник дома только наполовину с семьей, мысленно он почти всегда на службе. Сколько раз я ловил себя на мысли, что не могу полностью абстрагироваться от работы. Бывало, пылесосишь пол, а сам о преступниках думаешь, анализируешь прошедший день – все ли правильно сделал, не допустил ли где оплошности. Ну что, перейдем к нашему киднеппингу? Мне пришлось послать в роддом коллегу, тебя же не дождешься! Он разузнал интереснейшую вещь. При выписке Алексеева сообщила, что уедет с ребенком в Якутск и там встанет на учет в детской поликлинике. Сам по себе этот факт ни о чем не говорит. Она могла действительно собираться в Якутию, но после выписки передумала. А могла с самого начала оставить младенца без контроля со стороны педиатрической службы. Так, что дальше? По моему запросу было организовано наружное наблюдение за Алексеевой, Поповой и Айсеном. Алексеева целями днями безвылазно сидит дома, Попова учится, Айсен собирает деньги для выкупа. Похитители пока себя никак не проявляли. Сдается мне, что у них в окружении Айсена есть информатор, который отслеживает каждый его шаг. Ты не знаешь, кто бы это мог быть? Нет? Я так и думал.

– Квартира Алексеевой под наблюдением?

– Конечно! Не вздумай там появиться. У меня нет ни малейшего желания объяснять руководству, какого черта ты там делаешь.

В субботу утром Воронова вызвал замполит:

– Напиши объяснение на имя начальника школы. На тебя анонимка пришла.

Анонимное сообщение было написано на тетрадном листе печатными буквами. Почерк не совпадал с почерком на записках, связанных с похищением младенца. Неизвестный автор писал:

«Курсант второго курса Виктор Воронов украл в оружейной комнате пистолет и теперь постоянно носит его при себе, угрожает прохожим, в пьяном виде похваляется, что готов применить оружие против любого. Подписать сообщение не могу, так как опасаюсь мести Воронова».

В углу листа начальник школы поставил визу: «т. Трушин. Проведите служебную проверку».

– Я не знаю, что писать, – повертев лист в руках, растерянно сказал Воронов. – Где бы я пистолет взял? В оружейной комнате дежурного по школе?

– Не обращай внимания! – махнул рукой замполит. – Все же понимают, что эта анонимка – бред сивой кобылы. Я бы еще задумался, если бы ты с автоматом по городу разгуливал. Теоретически во время уборки нашей оружейной комнаты можно взять автомат на время…

– Виктор Валентинович! – перебил замполита Воронов. – Уборка оружейной комнаты занимает минут пять-десять, потом ее снова ставят на сигнализацию. Куда бы я за пять минут успел с автоматом добежать? До КПП? Кому бы я им угрожал? Преподавателям, которые на работу идут?

– Успокойся! – велел замполит. – Мало ли дураков на свете? Напиши короткое объяснение, что ты… М-да, а что, собственно говоря, ты должен написать? Что не проникал в дежурную часть и не похищал оружие из охраняемого сейфа? Глупо как-то.

– Давайте я напишу, что ничего по поводу анонимного сообщения пояснить не могу.

– Отлично! Так и поступим, – поддержал Виктор Валентинович.

Воронов написал короткий рапорт, протянул замполиту.

– Ты не знаешь, кто бы на тебя мог кляузу накатать? – проверив текст, спросил замполит.

– Без малейшего понятия! Написали бы, что я пьяный буйствую, к женщинам пристаю, матом ругаюсь, а про пистолет – чушь полнейшая. Виктор Валентинович, как эта анонимка в школу поступила?

– По почте пришла. Конверт в секретариате остался.

Воронов оставил рапорт и пошел на выход. В дверях замполит остановил его неожиданным вопросом:

– Воронов, признайся, ты где украденный пистолет хранишь?

Виктор не растерялся. С серьезным выражением лица ответил:

– Под подушкой. Где же еще нормальные мужики оружие хранят?

Замполит засмеялся:

– Иди на занятия, стрелок!

Поднявшись к себе в комнату, Виктор перепрятал пистолет-зажигалку. Рогов, наблюдавший за его действиями, спросил, что случилось. Воронов объяснил.

– Похоже, – сказал приятель, – что тебе решили голову проломить, да опасаются, что ты при встрече с пистолетом будешь и всех перестреляешь.

– Скорее всего, другой вариант – меня хотят вывести из игры, на время запереть в стенах школы.

– Ты думаешь, что это кто-то из якутов написал?

– Конечно! Вспомни, кто был на встрече у «Гортопа»? Мы и якуты. Наши писать анонимку не станут, а если бы кто-то из них решил сделать мне подлянку, то придумал бы что-нибудь реалистичнее, чем кража оружия в дежурной части.

Рогов задумался, вспомнил разговор в квартире Алексеева.

– Ворон, а ведь это я Салеху сказал, что мы не в гражданском вузе учимся и у нас своя оружейная комната есть.

– Пистолет видели все, кто был у Гортопа. Салех или Алексеев могли рассказать друзьям, откуда у меня появилось оружие. Не будем гадать на кофейной гуще, кто автор анонимки! Главное, что в нее никто не поверил.

19

До понедельника новостей по делу о похищении ребенка не было. Одиннадцатого января, около десяти часов утра, одетый в легкую курточку парень лет двадцати оставил в дверях квартиры Алексеевой записку, позвонил в дверь и убежал.

Старший группы наружного наблюдения обозначил неизвестного как «объект 545» и направил за ним резервного агента. «Объект 545» на трамвае приехал на окраину города в авторемонтную мастерскую, переоделся в рабочую одежду и занялся осмотром поступившего на техобслуживание автомобиля.

Сотрудник службы наружного наблюдения вызвал агента-установщика, который выяснил, что «объектом 545» является Иванов Сергей, русский, не судимый, не женатый, работающий слесарем по ремонту легковых автомобилей. К часу дня новый фигурант был взят под плотное наблюдение отдельной оперативной группой.

Около 18:00 Иванов закончил работу, заехал домой, поужинал и отправился в спортзал средней школы № 30, где по вечерам проходили занятия секции карате. Так как с 1981 года карате в Советском Союзе было запрещено, тренировки проводились под видом занятий китайской дыхательной гимнастикой цигун. Агент службы наружного наблюдения беспрепятственно вошел в спортзал, устроился на скамеечке для зрителей, с помощью специальной аппаратуры скрытно сделал фотографии всех, с кем общался Иванов.

Во вторник, после занятий, Воронов был в краевом УВД. На фотографиях из спортзала он уверенно опознал Салеха, беседовавшего с Ивановым. Салех на тренировке был в белом кимоно с черным поясом. У Иванова пояс был белый, соответствующий статусу новичка.

В тот же день Демидову доставили распечатку разговоров в квартире Алексеевой. Запись была сделана из стоявшего напротив окон квартиры Алексеевой автомобиля микрофоном направленного действия. Воронов, взглянув на распечатку, воскликнул:

– Я еще ни разу такой прослушки не видел!

Демидов засмеялся:

– Можно подумать, ты много распечаток видел! Признайся, какая эта по счету: вторая, третья? Распечатки ты только у меня мог видеть, а я что-то не припомню, чтобы поручал тебе с ними работать. Что тебя в ней смущает? Суть же понятна.

– Какая суть? Ты о чем? – воскликнул Воронов. – Давай я тебе зачитаю эту распечатку. «Женщина № 1, предположительно Алексеева Надежда, на неизвестном языке обращается к женщине № 2, предположительно Поповой Глафире. Женщина № 2 отвечает ей на неизвестном языке».

– Неизвестный язык – якутский, – продолжил Воронов. – Попова и Алексеева – якутки по национальности и говорят на родном языке. Потом приходит Айсен, обозначенный как мужчина № 1. Он тоже говорит на неизвестном языке, но есть один момент, который мне непонятен. Вот, послушай: «Мужчина № 1 на вопрос женщины № 1 отвечает нецензурной бранью на русском языке». Айсен полраспечатки матерится на русском языке. Почему бы не написать, какие именно слова он произносит? Эту распечатку готовили не для института благородных девиц. Нецензурной бранью в милиции в краску никого не вгонишь, а тут такая скромность! Я бы по нецензурной брани понял, о чем в квартире Алексеевой шла речь.

– Это не важно! – отмахнулся Демидов. – Текст оставленной в дверях записки они зачитывают друг другу по-русски. «Если вы собрали деньги, то нарисуйте завтра мелом крестик на водосточной трубе на углу магазина Военторг со стороны улицы Серышева. После знака мы дадим следующие инструкции. Нас найти не пытайтесь, только ребенку хуже сделаете. Пока с ним все в порядке».

– Когда будет готов перевод?

– Ищем, друг мой, ищем! – засмеялся Демидов. – Перевод можно доверить только сотруднику, имеющему допуск к государственной тайне. Как оказалось, в городе Хабаровске нет ни одного оперуполномоченного, владеющего якутским языком. У тебя, кстати, есть допуск?

– Нет, конечно! Доверяя мне распечатку, ты совершаешь тяжкое уголовное преступление.

– Что поделать! Если соблюдать каждую буковку приказов и инструкций, то никакое преступление не раскроешь. Возвращайся в школу, завтра узнаешь, кто пойдет магические знаки на водосточных трубах рисовать.

Воронов попрощался, пошел к выходу, но в дверях остановился, воскликнул «О!» и вернулся назад.

– Почему похитители пишут «вы», а не «ты»? Им же достоверно известно, что Алексеева – мать-одиночка.

– Похитители – культурные люди, на «вы» к женщине обращаются, – пошутил Демидов.

– Айсен собрал деньги для выкупа?

– В воскресенье последнюю сотню занял.

– Если организатор похищения – Салех, – Воронов показал на фотографию каратиста на столе, – то он рискованно играет. Не успел его друг собрать всю сумму, как похитители тут же вышли на связь. Я бы на месте Айсена призадумался, откуда у преступников такая осведомленность. Тем более – «вы»! В записке практически открытым текстом говорится, что Алексеева должна была собирать выкуп не одна, а с кем-то. Что они сейчас делают?

– Кто? Айсен, Алексеева или Салех? Каратиста под наблюдение еще не взяли, а Алексеев… Завтра получим сводку, узнаем, как он провел день.

В восемь вечера, когда Воронов был уже в школе, Айсен и Салех поехали на улицу Серышева. Около гарнизонного универмага они разделились: Айсен пошел вперед, а каратист отстал на несколько шагов. Около указанной похитителями водосточной трубы Алексеев остановился, прикурил, отвернувшись от ветра, выронил сигарету, нагнулся, чтобы ее поднять. Когда якут вновь пошел по улице, на трубе уже красовался нарисованный мелом крестик. Когда он успел его нанести, агенты наружного наблюдения не заметили, но зафиксировали, что до Алексеева труба была чистой, а после его ухода – уже с условным знаком. Оставив метку, Айсен, не оборачиваясь, ушел на трамвайную остановку. Салех потоптался около Военторга и отправился домой. Он-то точно знал, что проверять отметку никто не придет.

В пятницу утром служба наружного наблюдения зафиксировала, что Иванов вместо работы поехал к дому Алексеевой. Старший группы наблюдения принял неожиданное и дерзкое решение – велел одному из агентов прополоскать рот водкой и встать между первым и вторым этажами в подъезде Алексеевой.

Как только Иванов вставил в дверь записку, нажал кнопку звонка и побежал, агент в два прыжка оказался на его месте, выдернул записку и спрятал в карман. Не успел он сдвинуться с места, как открылась дверь.

– Васька дома? – дыхнув свежим перегаром, спросил агент.

– Здесь такие не живут, – удивленно-испуганно ответила Надежда.

Агент уточнил адрес, дурашливо хлопнул себя по лбу.

– Перепутал! – обрадованно сообщил он ничего не понимающей девушке. – Мне же надо в шестой дом, а этот пятый… А ты ничего, симпатичная. Тебя как зовут?

– Никак!

Алексеева не стала дожидаться, пока подвыпивший мужик начнет к ней приставать, и захлопнула дверь.

Записку сфотографировали, вставили на место и позвонили в дверь. Послание от похитителей Алексеева получила на полчаса позже. Впоследствии выяснилось, что она не придала никакого значения визиту странного молодого человека, который ошибся адресом.

Текст записки гласил: «В воскресенье, 17.01.1988 года, в пять часов вечера, вы должны оставить деньги на железнодорожном вокзале в камере автоматического хранения, ячейка № 71. Код ячейки – 4321. Деньги должны быть упакованы в газету и помещены в полиэтиленовый пакет. После получения денег мы сообщим, где вы сможете забрать ребенка. Готовьтесь к тому, что это будет детская поликлиника в часы приема».

После получения копии записки Демидов съездил на вокзал, со стороны осмотрел ячейку камеры хранения № 71, прикинул, как провести задержание преступника незаметно от пассажиров. Вернувшись в управление, он застал Воронова, изнывающего от отсутствия новостей.

Прочтя записку, Виктор озадачился:

– То они в шпионов играют, то у всех на виду собираются выкуп забрать. На вокзале их повязать – легче легкого.

– Не скажи! – возразил Демидов. – Они могут послать ничего не знающего посредника, который переместит деньги в новое место. Ты схватишь его за руку, а он, кроме новой камеры хранения, ничего показать не сможет. Хотя все может быть! На всякий случай мы проработаем два варианта. Первый. Если за деньгами придет Салех или Иванов, то мы задержим его на месте. Второй. Если придет незнакомый человек, то придется отпустить его с выкупом, привлечь службу наружного наблюдения и выяснить, куда дальше ведет эта цепочка.

– Где они держат ребенка?

– Вариантов снова два. Если ребенка украли под заказ, то он в безопасности у новых родителей. Если организатором похищения был Салех, то младенца уже нет в живых. Обычная практика заграничных киднепперов – жертву убивают сразу же после похищения, чтобы не рисковать с возможным побегом или случайным разоблачением. В нашем случае о побеге речь не идет, а вот возиться с грудным младенцем холостые парни не будут. Проще ликвидировать его и начать требовать выкуп.

– Ты посчитай, сколько денег получит Салех, если это его затея! – запротестовал Воронов. – Он что, на психа похож, чтобы за пятьсот рублей младенца убивать? Пока все его поступки разумны и логичны. Убийство же ни в какие ворота не лезет.

– Не будем сбрасывать со счетов эту версию! – стоял на своем Демидов. – Пятьсот рублей – очень хорошие деньги. Особенно когда в них сильно нуждаешься.

Опасения оперуполномоченного оказались напрасными. Маленький мальчик был жив, здоров, рос и развивался в соответствии с возрастом. Каждый день к нему приходила молодая женщина, кормила досыта грудью, остаток молока сцеживала, но материнского молока ребенку все равно не хватало. Пожилая женщина начала прикорм младенца коровьим молоком. Поначалу мальчик не желал есть невкусное пастеризованное молоко, потом смирился и стал уплетать по бутылочке зараз.

– Скоро он окрепнет, и мы двинемся в путь! – с умилением рассматривая ребенка, шептала его новая мать.

Ее муж был настроен скептически. Он вообще был против всей этой затеи с сыном-младенцем, но возразить жене не смел. В их семье она была главной.

20

Виктор Воронов был физически развитым молодым мужчиной, но когда он здоровался за руку с оперуполномоченным Вячеславом Долголеевым, испытывал острое чувство неполноценности: собственная рука казалась ему крошечной, почти детской – настолько мощным и крупным был Долголеев. Форменную одежду Долголеев старался не носить – под милицейским кителем, даже на размер больше, его живот вызывающе выпирал. В просторной гражданской одежде он чувствовал себя комфортнее и был похож на тяжелоатлета, забросившего спорт совсем недавно, но уже успевшего обрасти жирком.

В воскресенье Долголеев и Воронов дожидались новостей в краевом УВД. Виктор нервничал, порывался закурить. Не переносящий сигаретного дыма Долголеев, заметив, что Виктор взял в руки пачку, прорычал: «Не кури, мать твою! Не кури, или я тебе голову оторву».

Воронов со вздохом повернулся к Долголееву, всмотрелся в его поросячьи глазки на упитанном лице и начал расхаживать по кабинету взад-вперед. Долголееву это быстро надоело.

– Витя, посмотри сюда! Вот это видел? – Он продемонстрировал пудовый кулак. – Еще раз ты промелькнешь у меня под носом – я тебя в пол вобью, как гвоздь в трухлявую доску. Сядь на место и не дергайся. Без тебя все правильно сделают.

– Слава, мне бы твое спокойствие! – вздохнул Воронов. – Кстати, почему ты не поехал на задержание?

– Я мужчина видный, фактурный, меня все мазурики в городе знают. Если я появлюсь на вокзале, то тут же пойдет шорох: «Менты! Облава!» Если наш вымогатель связан с преступным миром, он почувствует опасность и к камере хранения подходить не будет.

Долголеев посмотрел на время, прикинул, что Воронов мается без курева уже второй час и должен стать более сговорчивым.

– Ладно, кури! – разрешил оперуполномоченный. – Только форточку открой.

Виктор с удовольствием задымил.

– Скоро сессия, – вкрадчиво продолжил Долголеев. – Ты как? Готов к сдаче экзаменов?

– Всегда готов! Две ночи без сна, и могу любой учебник близко к тексту пересказать.

– Счастливый человек! Я, сколько ни бьюсь, никак не могу эту проклятую философию освоить. В тридцать пять лет наука в голову не лезет. Семья, работа, начальство процент требует – какие тут основы философии! Какой Гегель!

Долголеев отстучал кончиками пальцев мотив популярной среди стиляг песенки и пропел:

– Мы Гегеля и Гете не читаем.

Мы этих чуваков не уважаем.

– Я услышал эту песню, – продолжил он, – когда учился в начальной школе, и тут же запомнил на всю жизнь. Память в те годы была цепкая, а нынче мой поезд ушел, вагоны под окном простучали, а диплома нет. Витя, признайся, Архирейский – твой друг?

– Научный руководитель.

– Так это больше, чем друг! Это почти отец, духовный гуру. Если бы у меня был научный руководитель, я бы с него пылинки сдувал, каждое его слово записывал. Витя, тебе Архирейский не откажет в маленькой услуге. Попроси у него, чтобы меня на экзамене не мучил. Мне тройки по марксистско-ленинской философии за глаза хватит. Витя, Архирейский – классный мужик. Я на его лекциях каждое слово ловлю, но ничего не понимаю. Витя, не смотри в окно! Отвечай: ты мне поможешь разобраться с философией или нет?

Ответить Воронов не успел – в коридоре раздались шаги, послышалась веселая перебранка. Дверь распахнулась. В кабинет влетел Иванов со спортивной сумкой через плечо, за ним – Демидов и двое оперативников.

– Ба, какие люди – и без охраны! – воскликнул Долголеев. – Заходите, товарищ Иванов, располагайтесь как дома.

Он снял пиджак, ослабил узел галстука, подошел к задержанному.

– Я думал, Иванов, ты явишься с младенчиком в руках, а ты деньги принес, – с укоризной сказал Долголеев. – В сумке ведь денежки? Угадал? Тысяча рубликов! Мотоцикл можно купить. Где ребенок? Куда ты его спрятал?

– Я никогда не видел ребенка. У нас его нет.

Долголеев без замаха врезал вымогателю в солнечное сплетение. Иванову показалось, что у него внутри разорвалась граната, кишки выпали наружу, а вся имеющаяся в теле кровь ворвалась в черепную коробку и разорвала сосуды мозга. На мгновение он потерял сознание, а когда пришел в себя, плавно опустился на пол.

«Останусь стоять, – подумал вымогатель, – этот здоровяк меня здоровья лишит. Буду на полу валяться – живым отсюда выберусь. Не будут же они меня ногами бить! Они же не фашисты, а милиционеры. Советские милиционеры, друзья молодежи».

– Так дело не пойдет! – скривился Долголеев. – Что ты из себя мешок картошки изображаешь? Вставай, поговорим как мужчина с мужчиной.

– Подожди! – остановил экзекуцию Демидов. – Иванов, где ребенок? Не усугубляй своего положения. Если с младенцем что-то случится, вся вина падет на тебя.

– Я же ничего не скрываю, – не вставая с пола, простонал вымогатель. – Ребенка у нас никогда не было. Мы просто хотели подзаработать на этом похищении.

– Рассказывай! – приказал Демидов. – Но учти: если ты врешь и ребенок сейчас находится в опасности, то…

– Да не было у нас никогда никакого ребенка! – в отчаянии воскликнул Иванов. – Первого января поздно вечером пришел Салех и сообщил, что у какой-то его землячки украли младенца. «Давай, – говорит, – на этом деле заработаем. Прикинемся, что ребенка похитили мы, а когда получим выкуп, то скинем карты, и все будет шито-крыто». Я согласился. Отчего бы на ровном месте деньжат не заработать? Салех продиктовал записку, я отнес ее и воткнул в дверь. Потом мы написали вторую записку. Сегодня я пошел за выкупом. Остальное вы знаете.

– Давай уточним некоторые детали, – предложил Демидов. – Что Салех рассказал про похищение?

– Одна студентка-якутка родила от тувинца. Этот парень не захотел признавать отцовство и бросил ее одну, а ей некуда податься. Ее родня не примет ребенка, потому что он от тувинца, а тувинцы не захотят с ним родниться, так как у него мать – якутка. Я в эти премудрости сильно не вдавался, мне на них искренне наплевать. Кто от кого родил и почему от младенца все шарахаются, словно он прокаженный, – это не мое дело. Потом ребенка украли. Утром пришел мужик, усыпил обеих якуток и унес младенца с собой.

– Странно, – изобразил недоверие Демидов. – Вначале была одна девушка, теперь их стало две? У каждой по ребенку и все дети от тувинцев?

– Да нет же, конечно! Ребенок был один, а якуток две. Одна родила, вторая с ней жила за компанию, ухаживать за новорожденным помогала. Мужик их обеих усыпил хлороформом и украл младенца. Салех говорил, что ребенка похитили под заказ. Мужик с хлороформом не для себя младенца украл, а для какой-нибудь бездетной пары из Якутии или Тувы. Сейчас ребенок должен быть в безопасности.

– Из тысячи рублей выкупа тебе сколько причиталось?

– Двести.

– Немного, – усомнился Демидов.

– Так делов-то было! Две записки в дверь воткнул и за деньгами на вокзал съездил. Всю эту историю Салех замутил, ему и отвечать. Я ни якуток, ни ребенка не видел, с меня какой спрос?

– Что Салех говорил по поводу шарфа, кольца и всего остального?

– Шизики какие-то! Салех предположил, что шотландский шарф и все остальное – это древний оберег от сглаза. Новые родители от злых сил хотят защититься, чтобы духи подземного мира их за похищение младенца не наказали. Я могу встать, а то от двери дует?

Иванова усадили за стол. Под диктовку Демидова он написал текст последней записки. Почерк совпал. Послание с требованием выкупа написал Иванов.

– Слава, – обратился оперуполномоченный к Долголееву, – отведи его к дежурному следователю. Пускай допросит и дело о вымогательстве возбудит.

– Я хочу явку с повинной написать, – оживился Иванов. – Я посредник, письмоносец. Деньги за ребенка Салех вымогал.

– Расскажешь все это следователю, нам ты пока не нужен.

Один из оперов поставил на стол перед Вороновым спортивную сумку.

– Витя, пересчитай!

– Понятые нужны, – напомнил Воронов.

– Где ты их сейчас возьмешь? С улицы приглашать будешь? Иди, попробуй! Я посмотрю, кто с тобой придет.

– Саня прав! – сказал Демидов. – Сейчас понятых найти – проблема. Сознательные граждане перевелись. Еще лет пять назад любого прохожего позови понятым быть – не откажет, а нынче, как только услышат, что в милицию приглашают, так тут же тысячу отговорок найдут, лишь бы от гражданского долга увильнуть. Перестройка! Гласность! В прошлый раз я вышел понятых искать, так мне какая-то благообразная старушка говорит: «В этом здании раньше бандиты работали: Мещеряков, Цигельников. Откуда я знаю, что ты не из их шайки? Заманишь меня в кабинет и убьешь, а труп на невинного человека спишешь». Ты, Витя, составляй протокол по всей форме. Я тебе понятых потом назову. Есть у меня парочка приятелей, которые что угодно подтвердят. Я их во все бумаги вписываю.

Воронов пересчитал деньги, оформил протокол изъятия. Демидов продиктовал данные знакомых, уверенно расписался за них. Долголеев отнес протокол следователю, где его подписал Иванов.

Через полчаса привезли Салеха.

– Пришлось подождать, пока тренировка закончится, – пояснил отставание от графика оперуполномоченный. – Не хотелось всю секцию на уши ставить.

– Где ребенок? – начал допрос Долголеев. – Признавайся, сволочь, куда ты его дел?

– Съел, – злобно пошутил каратист.

– Видит бог, я этого не хотел! – воскликнул Долголеев и отработанным ударом сложил Салеха пополам.

Каратист отдышался, пришел в себя гораздо быстрее Иванова.

– Вон у него спросите, – кивнул якут на Воронова. – Он все знает.

– В смысле? – переглянулись опера.

– Ему же Алексеева рассказывала, кто ребенка похитил. Мужик какой-то, не я.

– Продолжим? – спросил Долголеев.

– Можете меня до смерти забить или с живого снять шкуру и натянуть на барабан, но про ребенка я вам ничего не скажу, просто потому, что ничего не знаю. Ты помнишь, что сказал, когда мы на разборки приехали?

– Помню, – ответил Виктор.

– Мы думали, что младенца украл его отец-тувинец. Приехали в школу милиции, вызвали Воронова, потребовали отдать ребенка назад. Воронов нам говорит: «Где вы младенца найти хотите, у нас в общаге, что ли?» Если Воронов и его приятель-тувинец не в состоянии грудного ребенка в общежитии содержать, то мы-то чем лучше их? Я не молодая мать, у меня грудного молока нет.

Демидов предложил Салеху рассказать все, что ему известно о похищении. Рассказ каратиста даже в деталях совпал со сведениями, полученными от Иванова.

– Узнав подробности похищения, я решил, что ребенка похитили для новых родителей. Если это так, то найдут его не скоро, если вообще найдут. Месяц форы! Как минимум месяц поисков. Почему бы не воспользоваться моментом и не рубануть деньжат по-легкому? Единственная проблема – он, – Салех показал на Воронова, – стал везде свой нос совать, вынюхивать, выспрашивать, что да как было. Я решил вывести его из игры и говорю Айсену: «Прогони этого мента. Он рано или поздно к своим за помощью обратится, и тогда мы все будем замешаны в этом деле». Алексеев отказался, и тогда мы подкинули первую записку. Айсен примчался ко мне и говорит: «Ты был прав! Воронов хочет, чтобы мы в милицию заявили, а я не хочу сор из избы выносить. Выкуп мы и без Воронова найдем». Я его поддержал, говорю: «Конечно, найдем! Всех земляков обойдем, но тысячу рублей соберем».

– Ты редкостный мерзавец! – не удержался от комментариев один из оперов. – Своего друга так подставить!

– Можно подумать, вы тут все святые! – огрызнулся каратист. – Крылья на спине не жмут?

– Мне надо кое-что проверить, – вмешался в допрос Воронов.

Под диктовку Виктора Салех написал текст записки с требованием выкупа.

– Какой знакомый почерк! – усмехнулся Воронов. – Так это ты на меня анонимку написал?

– Ну, я. И что с того? Если бы ты не совался, куда не просят, сейчас бы все были при своем интересе: ребеночек – у новых родителей, я – с деньгами, Айсен бы Надю в кровати утешал. Но появился ты и все карты перепутал. За анонимку тебя наказали?

– В нее никто не поверил.

– Зря! Я же сам у тебя ствол видел.

– Это был игрушечный пистолет из магазина «Детский мир».

– Ладно, проехали! – устало махнул рукой Салех. – Что меня ждет? Ребенка-то ни я, ни Иванов не похищали.

Задержанного отвели к следователю на допрос. Оставшись без посторонних, опера поспорили о квалификации преступления.

– Это или мошенничество, или вымогательство, – неуверенно предположил Воронов. – Если к ребенку они отношения не имеют, то это мошенничество, легкая статья. Получат по трешке, через год выйдут на свободу за хорошее поведение.

– В любом случае, этот эпизод закончен, – безапелляционно заявил Демидов. – Вымогательство или мошенничество мы раскрыли, дело оперативной проверки реализовали. Материал о похищении ребенка следователь выделит в отдельное производство и отправит прокурору. Пусть у него голова болит, как дальше расследовать.

Воронов не стал спорить. Демидов и так сделал все, что мог.

Под утро дежурный следователь краевого УВД отправил Салеха и Иванова в изолятор временного содержания. В среду прокурор города арестовал обоих по обвинению в мошенничестве. Материал о похищении младенца направили в районную прокуратуру для проведения проверки.

21

Воронов выбрал момент, когда Архирейский находился в хорошем настроении, и попросил его быть снисходительным на экзамене к одному заочнику.

– Без проблем! – заверил начальник кафедры. – Что ему поставить: тройку, четверку?

– Тройку! – ответил мстительный Воронов.

«Не выделывался бы с куревом, четверку бы получил, – подумал Виктор. – Хотя Долголееву все едино: что «хорошо», что «удовлетворительно», лишь бы положительная оценка в зачетке стояла».

Архирейский словно уловил ход мыслей Воронова.

– Будь моя воля, я бы отменил заочное образование, – сказал Вадим Петрович. – Современное заочное обучение – это профанация, а не процесс получения знаний. Когда-то, в 1920–1930-е годы, в заочном образовании был смысл. В стране не хватало грамотных специалистов. Индустриализация требовала все больше и больше квалифицированных рабочих и инженеров, а взять их было неоткуда. Тогда решили обучать будущих специалистов без отрыва от производства. Качество заочного обучения не выдерживало никакой критики, но на безрыбье и рак рыба! К тому же новоиспеченные инженеры и учителя были пролетарского происхождения, что в те годы было немаловажно. Сейчас острой необходимости в специалистах с высшим образованием нет, но факультеты заочного обучения остались. Они по факту выдают дипломы специалистам, которые уже занимают должности, где по штатному расписанию требуется наличие высшего образования. На мой взгляд, подвох кроется вот в чем: диплом студента очного отделения и заочника по форме и содержанию ничем не отличаются. Начинающий кадровик может не разобраться, кто перед ним: бывший студент, добросовестно грызший гранит науки пять лет, или заочник. Я читаю лекции на факультете заочного обучения и вижу в глазах слушателей-заочников пустоту. Им что Гегель, что Гоголь, разницы нет. Как-то раз я для эксперимента во время лекции по философии зачитал вводную часть методического пособия по марксистско-ленинской этике. Что ты думаешь? Никто не отреагировал, никто не возмутился и не сказал: «Мы только что записывали основные законы философии, а теперь какая-то этика появилась!»

Архирейский на секунду задумался и продолжил:

– Как фамилия лысого слушателя из твоей группы? Зайцев?

– Угу. Наш парторг.

– Поздновато он учиться поступил. Сколько ему лет? Тридцать два года? Забавная ситуация. Ты в двадцать пять лет окончишь школу, а он в двадцать пять лет даже не планировал получить диплом юриста, на заводе работал. Ваш Зайцев – пример того, что после определенного возраста получать новые знания бесполезно. У него разрыв между средней школой и поступлением в вуз – лет тринадцать. За это время он успел все позабыть и теперь сидит на уроках с честным лицом, но ничего не понимает.

– Как же насчет изречения: «То, для чего открыто сердце, не составляет тайны для ума?»

– У него ум чем-то другим занят, не учебой.

– Как же он тогда поступил?

– Вопрос не ко мне. Я в приемной комиссии не состою, но одну подсказку дать могу. Сколько у него лет партийного стажа? То-то!

После разговора с Архирейским Виктор позвонил Долголееву:

– Слава, я решил вопрос с экзаменом, все будет нормально, но при одном условии: ты должен выучить биографию Гегеля. Почему Гегеля? Я-то откуда знаю. Скажи спасибо, что Гегеля, а не Спинозы. Про ребенка новостей нет? Все, пока!

В субботу Воронова на КПП вызвал Айсен.

– Ты еще увидишь Салеха? – спросил якут.

– Наверное, да, – уклонился от прямого ответа Виктор.

– Передай ему при встрече, что как только он освободится, я его убью. Десятку отсижу, но эту сволочь в живых не оставлю. Предательства не прощу! Был ведь лучший друг, а оказалось – подонок! Ходил вместе со мной по землякам, деньги занимал, советы разные давал. От тебя избавиться настоял. Я в какой-то момент почувствовал во всей этой истории подвох, но что ближайший кореш гнидой окажется – такого не ожидал.

– Айсен, почему ты решил заплатить выкуп? Зачем тебе этот ребенок?

– Не в ребенке дело! Надя! Все дело в ней. Скажи, симпатичная ведь девчонка? Если бы я выкупил ее сына, она бы до гробовой доски мне обязана была. Мне бы не пришлось ее упрашивать и уговаривать. Сама бы в любовницы напросилась и была бы моей тайной подругой до тех пор, пока не надоела. Поверь, тысяча рублей за безгранично благодарную женщину – не такие уж большие деньги. На простую любовницу больше потратишь, а потом начнутся сложности: она потребует, чтобы ты на ней женился. Сколько народу на этом погорело – не счесть, а тут – беспроигрышный вариант. Ворон, ты на меня обиду не таи. Салех меня убедил, что если мы заявим в милицию, то похитители избавятся от ребенка, убьют его. Я с самого начала ничего против твоего участия в этом деле не имел.

– Ладно, проехали! Что было, то было.

– Ворон, давай мировую разопьем! У меня есть пара пузырей. Посидим, обсудим, что дальше делать.

– Не могу. Сессия наступает.

– Да брось ты! У всех сессия, у всех экзамены. Что же теперь, от друзей отказаться?

– Пока экзамены не сдам, в город больше не выйду.

– А как же ребенок? Как же младенец, которого похитили у безутешной матери?

– Мухи – отдельно, котлеты – отдельно.

– Ты ребенка за муху считаешь? – обиделся якут. – Ну, тогда давай учись, пока умным не станешь. Мы в своих делах сами разберемся.

В конце января температура воздуха в Хабаровске опустилась до отметки двадцать пять градусов ниже нуля. Было бы терпимо, если бы не пронизывающий ветер. Стоило выйти на улицу, как яростный порыв колючего ветра тут же выдувал из-под одежды тепло и гнал назад, в помещение. Слушатели, жившие в городе, попросили начальника курса выдать им на время армейские полушубки. Трушин пошел навстречу. Теперь возвращающиеся по утрам в школу слушатели выглядели как сказочные Деды Морозы в черных полушубках с погонами: шапки с завязанными под подбородком ушами покрыты инеем, на ногах – валенки, щеки – ярко-алого цвета, словно вареной свеклой намазанные. Под форменные брюки городские парни надевали двое-трое трико, отчего походка становилась неуклюжей, как у пингвина. Жившим в общежитии было проще. Они целыми днями сидели в своих комнатах, на улицу выбегали только для марш-броска до столовой или учебного корпуса.

В феврале Воронов успешно сдал сессию и улетел на каникулы домой, в Сибирь. Вместо запланированных двух недель он провел с родителями всего пять дней, заскучал, через знакомых отца достал билет на ближайший рейс и вылетел обратно в Хабаровск.

В аэропорту его ждала неожиданная встреча. У выхода на стоянку такси он столкнулся с Глафирой Поповой. Якутка в приталенном светлом полушубке выглядела обворожительно. Мужчины разных национальностей засматривались на нее, не зная, чем помочь явно растерявшейся девушке.

– Здравствуйте. Вы впервые в нашем городе? – пошутил вместо приветствия Воронов.

– Витя, как я рада тебя видеть!

Попова бросилась к нему на шею, обняла, словно возлюбленного, с которым не виделась месяц или даже год. Краем глаза Воронов заметил, как двое парней, еще секунду назад приветливо улыбавшихся Глафире, потеряли к ней интерес и ушли в глубь зала ожидания.

– Прикинь, какой ужас! – сказала Глаша. – Здесь, в Хабаровске, была пурга, и мой вылет задержали на пять часов.

– Не вижу ничего ужасного. Я сам из-за этой погоды в Благовещенске два часа проторчал, и ничего не случилось.

– Не прикидывайся, что не понимаешь, о чем я говорю. Я должна была прилететь вечером, а сейчас почти ночь. Я одна боюсь в такси садиться. Поехали со мной в общежитие.

– К тебе в общежитие? – не поверил своим ушам Воронов.

– Не в общежитие, а до общежития. Ты меня проводишь и поедешь к себе. О деньгах не беспокойся. Я заплачу в оба конца.

– Так ты сейчас не с Надей живешь?

– Она тоже переехала в общагу, вернее, собиралась переехать после каникул. Ребенка-то так и не нашли, зачем квартиру снимать?

На стоянке такси Воронов с девушкой отстояли длинную очередь, но к полуночи такси, как по команде, исчезли. Пришлось воспользоваться услугами частника, заломившего цену на три рубля больше. По дороге Виктор был вынужден выслушивать водителя, без умолку болтавшего обо всем на свете.

Около общежития института культуры Воронов повернулся к Глафире.

– Сходим в кино? – предложил он.

Глафире было неудобно отказываться при постороннем человеке, и она согласилась.

– За мной в общагу не заходи, – сказала девушка. – Встретимся около кинотеатра.

В школу Воронов приехал в приподнятом настроении. Поболтал с друзьями, кто еще не спал, попил чаю и завалился на жесткую кровать. Но сон не шел. Мысли Воронова летали по кругу: «Куда же, черт возьми, делся ребенок и почему его до сих пор не нашли? Глафира. Куда вести ее после кинотеатра? Почему Алексеева решила вернуться в общежитие? Она больше не надеется, что ребенка найдут? Мои финансовые возможности по сравнению с возможностями Поповой ничтожны. Она, как бы между делом, двадцать рублей за такси протянула. Я бы за эти деньги до утра в аэропорту просидел и на троллейбусе в город приехал. Куда ее вести? Не в общагу же?»

Если бы Воронову предстояло свидание с русской девушкой, то он бы сделал ставку не на деньги или развлечения, а на собственную молодость, отменное здоровье и хорошо подвешенный язык. Но как быть с якуткой? Быть может, у них ценятся молчаливые мужчины, суровые бирюки? Начнешь ее смешить, а она возьмет и скажет: «Ты пустобрех! Мне с тобой неинтересно».

Выход нашелся на следующее утро. К Воронову пожаловаться на жизнь зашел Олег Петров.

– Жена ушла! – в отчаянии простонал он. – Сказала, что нам надо некоторое время пожить отдельно, проверить свои чувства.

– Радуйся, теперь ты холостяк! – съязвил не уезжавший на каникулы Сэмэн.

– Кранты твоей супружеской жизни, – изрек многоопытный Вождь. – Перед тем как бросить мужа, они всегда так говорят: «Поживем отдельно, проверим чувства!» А потом – бац! И ушла к другому.

– Да нет, она не такая, – неуверенно возразил Петров. – Это я, наверное, во всем виноват. Мы всю последнюю неделю ругались по каждому пустяку, а не надо было…

– Бесполезно! – прервал Вождь. – Если женщина решила тебя бросить, то ты можешь хоть на уши встать, все равно будешь во всем не прав. По себе знаю, был у меня прискорбный опыт. На какие уступки я только не шел! Хвостом перед ней крутил, цветочки покупал, а результат был известен заранее: я – в дураках, она – с новым хахалем. Кстати, она вышла за него замуж и вроде бы до сих пор живет. Ты, Олег, в уныние не впадай! Новую жену найдешь!

– Как я в поселок без нее вернусь! – застонал Петров. – Меня что ее, что моя родня со свету сживут.

– Как она ушла? – спросил Сэмэн.

– Собрала вещи в сумку, говорит, на первое время хватит. Поцеловала меня на прощание, заплакала и ушла.

– Женщина в любой момент может пустить слезу. У них это здорово получается.

– Погоди, – остановил Сэмэна Вождь. – Если она так трогательно с тобой простилась, значит, еще не приняла твердое решение бросить тебя и оставила путь к отступлению. Поживет с другим мужиком, не понравится – вернется назад.

– О! – воскликнул Воронов. – В мужике вся суть! Надо узнать, кто он такой, и тогда понятно будет, навсегда жена от тебя ушла или вы со временем воссоединитесь.

– Тебе жена сказала, куда она уходит? – спросил Вождь.

– Говорит, у подруги поживет.

Парни дружно засмеялись над доверчивым товарищем.

– Что вы ржете? – обиделся Петров. – Может, она действительно у подруги остановилась.

– Хочешь, я выслежу, куда она после работы поедет? – спросил Воронов. – Но за «просто так» я по морозу таскаться не буду.

– Что ты хочешь взамен? – заинтересовался предложением Петров.

– Ключи от квартиры на сутки. Тебе, Олег, вредно сейчас одному оставаться. Надо в обществе быть, в социуме. Ты в общаге поживешь, а я за твоей квартирой присмотрю, чтобы не обворовали.

– Ворон тебе дело говорит, – одобрил идею со слежкой Вождь. – Лучше горькая правда, чем быть в неведении. Зная, кто твой конкурент, ты будешь готов к любому развитию событий.

– Когда ты сможешь ее выследить? – спросил Петров.

– В понедельник, – не раздумывая ответил Воронов. – Слежку надо начинать в будний день. Сегодня пятница. Твоя жена может и на самом деле пойти к подруге, вина попить, на тебя пожаловаться, а в будний день она пойдет или к любовнику, или на съемную квартиру, где они тайно встречаются. Решайся, Олег! Ключи в обмен на правду – это справедливый обмен!

Петров подумал, походил в одиночестве по территории школы, выкурил полпачки сигарет и позвал Воронова с собой:

– Пошли! Я в квартире приберусь, тебе ключи от квартиры отдам и в общагу вернусь. Ворон, пообещай, что ты в хате бардак не наведешь.

Не успел Виктор ответить, как Петров вновь застонал:

– О, черт! Вдруг жена вернется, а там ты с девкой развлекаешься! Что она скажет?

– Олег, ты почему такой тупой? – серьезно спросил Воронов. – Важно не то, что скажет твоя жена, а что я скажу ей. Я объясню твоей ненаглядной, что ты от отчаяния перебрался в общежитие, а я у тебя ключи свистнул и без твоего ведома в квартиру подружку привел. Как тебе такой вариант?

Петрову нечем было крыть, и он повел Воронова на квартиру. На обратном пути Виктор заметил, что в винно-водочный отдел гастронома дверь открыта, а толпы нет.

«Что за чудеса? – подумал Воронов. – «Сухой закон» отменили или магазин пустой стоит?»

Из любопытства он зашел и поразился до глубины души: в магазине торговали водкой (одна бутылка в руки), в очереди к прилавку стояло всего человек двадцать, не больше. Совершенно случайно у Виктора было с собой десять рублей. Он купил бутылку «Столичной», вернулся в школу. Теперь у него были все составляющие для обольщения прекрасной якутки: квартира, спиртное и, самое главное, огромное желание уединиться с Глафирой в уютном теплом гнездышке.

22

В субботу, после завтрака, Вождь валялся на кровати Рогова, с наслаждением покуривая американскую сигарету «Мальборо», изготовленную в городе Кишиневе из местного табака.

Воронов нервничал. Он то ложился на кровать, то вскакивал, в сотый раз проверяя, на месте ли бутылка водки, придирчиво осматривал себя в зеркале.

– Ворон, ты чего мечешься, как прыщавый подросток перед первым свиданием? – с усмешкой спросил Вождь. – Никуда она от тебя не денется. Квартира есть, спиртное есть… Чувиха-то хоть стоящая?

– Она божественна, – мечтательно прошептал Виктор. – Я еще не встречал девушки прекраснее. У нее великолепная фигура. Любой скульптор счел бы за честь изваять ее в образе древнегреческой богини.

– Где-то я уже слышал эту ересь, – поморщился Вождь. – Подозреваю, что от тебя же.

– У меня бы язык не повернулся другую женщину с ней сравнить. Глаша бесподобна.

– Как ее зовут? Глаша? Прости господи! Ты где чувиху с таким именем нашел?

– Где нашел, там уже нет.

– Она откуда?

Вождь имел в виду, в каком институте учится прекрасная Глафира. Воронов понял вопрос по-своему.

– Из Якутии.

Вождь внимательно посмотрел на одногруппника, но говорить ничего не стал.

– Это судьба! – совершив по комнате очередной круг, воскликнул Воронов. – Вначале я встретил ее в аэропорту, потом от Петрова ушла жена…

– Потом ты купил бутылку водки, и пасьянс сложился. Это не судьба, а цепь мелких случайностей. Если ты сядешь и не будешь метаться, как бык в загоне, я расскажу, что такое судьба.

Был у нас в Южно-Сахалинске директор крупного рыбоперерабатывающего завода по фамилии Беркенштейн. Молодой мужик, всего тридцать восемь лет, а уже член бюро обкома партии, персональная «Волга» и все такое. Перед путиной решил Беркенштейн организовать пикник. Арендовал вертолет (200 рублей за час), загрузил его выпивкой-закуской и полетел с приятелями на заимку. Заимка – это несколько домиков на опушке леса. Ручей, чистый воздух и никого лишнего рядом. Никто не сможет тебя упрекнуть, что ты напился как свинья и вел себя как скотина. На заимке накрыли стол на улице, Беркенштейн поднялся с рюмкой толкнуть речь. В этот момент вертолетчики завели двигатель. Как только он набрал обороты, случилась авария – одна лопасть отлетела и попала Беркенштейну прямо в горло. Голову как ножом срезало. Вот это называется судьба! Если бы он остался сидеть за столом, то лопасть пролетела бы у него над головой. Сел бы на другое место – лопасть пролетела бы мимо.

– Это не судьба, а рок! – возразил Воронов, но спорить больше не стал.

В половине шестого вечера Виктор был у кинотеатра. Глафира появилась через пятнадцать минут. На ее лице читалась вселенская скука – девушка пришла расплатиться за неосторожно данное обещание. Она наперед знала, что будет дальше. Вначале в темноте кинозала Воронов осторожно положит ей ладонь на бедро, станет поглаживать, но дальше дело не пойдет. Потом он поведет ее в кафе, угостит мороженым и поедет провожать до дома. Около общежития они остановятся. Воронов будет целовать ее, уговаривать встретиться еще раз. На этом все закончится. Ради этой скукотищи стоило потратить целый вечер? Хотя в общаге делать-то все равно нечего. Можно и на свидание сходить.

Воронов, увидев Глафиру, по-настоящему, искренне обрадовался. Был шанс, что она не придет и оставит его в дураках, с ключами от квартиры и бутылкой водки за пазухой. Но Глаша появилась, и у Виктора внутри все вскипело: желание превратилось в искрометную энергию, устоять перед которой не смогла бы ни одна женщина на свете.

– Привет, любовь моя! – Воронов обнял девушку, прикоснулся губами к щеке. – Поехали, нас ждет одно мероприятие.

Если бы у Виктора спросили, зачем он признается в любви девушке, которую совсем не знает и видит всего в третий или четвертый раз, он бы не понял, о чем идет речь. Увидев знакомый силуэт в приталенном полушубке, Воронов ощутил каждой клеточкой своего тела, осознал каждым нейроном мозга, что он с первого взгляда полюбил Глашу и будет любить ее вечно, пока бьется его сердце. Без такого настроя, без веры в любовь увлечь Глафиру за собой было невозможно. Тут или-или. Или он любит якутку и добьется от нее взаимности, или можно сразу попрощаться и пойти пить водку в одиночестве.

Опешившая от неожиданного натиска Глафира инстинктивно хотела оттолкнуть Воронова, но вокруг было столько людей, что она постеснялась привлечь внимание.

– Мы не идем в кино? – растерянно спросила Глафира.

– Пошли, Глаша! Сегодня показывают отвратительный фильм. Не будем зря терять время.

– Мы в кафе пойдем? – с надеждой спросила Попова.

Она поняла, что вляпалась в какую-то историю и чем быстрее выпутается из нее, тем будет лучше.

– Мороженое зимой вредно. Пошли!

Воронов взял Глафиру под руку и повел на остановку. Девушка покорно пошла рядом, проклиная тот день, когда согласилась пойти на это свидание.

Ничего не объясняя, Воронов привел Попову в квартиру Петрова, открыл дверь своим ключом.

– До понедельника эта квартира наша! – объявил он.

– В смысле – «наша»? – переспросила Глафира.

– Я считал секунды до встречи, места себе не находил…

В порыве страсти Виктор много чего наговорил прекрасной якутке. От его пылких признаний растаяло бы сердце самой неприступной красавицы. Глаша поняла, что противиться бесполезно, и покорно дала себя поцеловать.

«Сама напросилась, чего теперь рыпаться?» – подумала она.

– Сюда никто не придет? – спросила Глафира.

– Хозяева в ссоре. Он – у нас в общежитии, она – с любовником.

– Вдруг вернутся? – встревожилась девушка.

– Во-первых, никто не придет, а во-вторых, оставим ключ в замке. Захотят – не войдут.

– Тогда ладно, – согласилась Глаша.

Она разулась, скинула на руки Воронову полушубок, прошлась по комнате, осматривая обстановку.

«Почему бы и нет? – подумала Глаша. – Витя – парень симпатичный, будет что вспомнить».

Воронов почувствовал, что настроение девушки изменилось.

«Черт возьми! – подумал он. – Она с таким видом осматривает квартиру, словно от меблировки или наличия телевизора что-то зависит. Как она сейчас похожа на коллекционера, который приценивается к редкой картине!»

– Хозяйка с вещами съехала или нет? – спросила девушка.

– Взяла только самое необходимое.

– Тогда у нее должны остаться домашние халаты. Что ты так удивился? Я же не буду в свитере весь вечер сидеть. Знала бы, что все так получится, по-другому бы оделась.

«Да и ладно!» – решил Воронов и открыл дверцы одежного шкафа.

Глафира придирчиво перебрала наряды жены Петрова.

– Хозяйка полнее меня? Сколько ей лет? Вкус у нее, как у старухи. Сейчас такие блузки уже никто не носит.

– Она из отдаленного поселка в Сибири, – заступился за жену Петрова Виктор.

– Можно подумать, что я – из мегаполиса, – фыркнула Попова. – Видел бы ты, где мое детство прошло, не стал бы ничего о поселках рассказывать. Поселок – это цивилизация, а когда от твоей деревни до школы двадцать километров по тундре – это совсем другое дело. Дай-ка подумать секунду… Хозяйка, часом, не в торговле работает?

– Угадала! – восхитился Виктор.

– Все ее тряпки – китч! Даже у моей бабушки в деревне посреди тундры никто такую кофточку не наденет. Постесняется, что северные олени засмеют.

Глафира выбрала короткий халат на пуговицах, переоделась в ванной. Воронов выставил бутылку водки на кухонный стол, заглянул в холодильник и ужаснулся – он был почти пустой.

«Проклятье! О закуске-то я не подумал. Что делать? Сгонять в гастроном на углу? Нет, оставлять ее одну нельзя. Железо надо ковать, пока уголья не погасли».

– Ты что приуныл? – спросила девушка.

– Закуски нет. Приятель говорил, что еды в доме полно, а тут…

– Да-ка я посмотрю!

Глафира оттеснила Воронова от холодильника, проверила морозилку, достала кусок замороженной рыбы.

– Ты строганину когда-нибудь ел? Минтай, конечно, не муксун, но ничего, попробуем.

Она быстро приготовила строганину, нашла в хлебнице полбуханки хлеба. Воронов, оставшийся не у дел, открыл бутылку, достал из серванта рюмки.

– Тут… это… – не зная, как начать, сказал он.

Глафира засмеялась.

– Если уж я осталась, то осталась. Наливай, выпьем!

У Глафиры Поповой было своеобразное отношение к спиртному. Она считала, что выпить надо для запаха, а дури своей хватит. Сделав крохотный глоточек, она озорно посмотрела на Воронова и спросила:

– Что дальше? С выпивкой-закуской мы разобрались, а делать весь вечер что будем? Телевизор смотреть?

Воронов, сбитый с толку, не знал, что сказать.

– Скучный ты парень, Витя! – вздохнула якутка. – Начало было такое искрометное, а как дошли до квартиры, так пыл угас. Чтобы у нас вечер не пропал даром, займемся народным творчеством. Я предлагаю поставить спектакль по мотивам якутского народного эпоса «Возвращение оленевода». Ты не против? Еще бы ты был против! Я бы тогда собралась и ушла. Значит, так. В спектакле участвуют два человека. Ты – оленевод, я – твоя жена, хозяйка чума. Чум будет в комнате, а тундра тут, на кухне. Я жду тебя с дальнего пастбища. Пока не позову, стой здесь и не подглядывай.

Заинтригованный Воронов остался на кухне. Глафира ушла в комнату и запела «народную» песню. Прислушавшись к словам, Виктор понял, что девушка поет всякую чепуху, пришедшую на ум.

«Мой муж на дальнем пастбище пасет оленей. Рядом бродят голодные полярные волки, но он не боится их. У мужа меткий глаз и всегда заряженное ружье. Что это? Залаяли собаки! Мой любимый муж вернулся!»

– Входи!

Воронов вошел, расставил руки, шагнул к якутке, чтобы обнять любимую жену.

– Ты что, чокнулся? – покрутила пальцем у виска Глафира. – Ты же с мороза пришел, ты весь в инее. Садись на диван, прогрейся перед тем, как жену обнимать. Пока сидишь, я буду тебе рассказывать, что в твое отсутствие произошло.

Напевая песню, Глафира закружилась в танце. Воронов как завороженный смотрел на якутку, гибкую и сильную, как пантера. Когда девушка плавно расстегнула верхнюю пуговку халата, Виктор почувствовал, как сердце бешено застучало, кровь прильнула к ушам, и ему стало жарко, как в натопленном чуме.

Взгляды Глафиры Поповой на «народные» танцы в корне отличались от тех, что изучали в институте культуры. «Возвращение оленевода» был прогрессивным спектаклем, настолько новаторским, что за его постановку не рискнул бы взяться ни один хореограф в Советском Союзе. Чего стоило одно расстегивание пуговиц под мурлыкающее пение!

– Я тебя заждалась, строганины настрогала! – пропела Попова и расстегнула последнюю пуговицу.

Далее было эротическое действие, увидев которое, американские стриптизерши покраснели бы от стыда и ушли бы из профессии, осознав свою несостоятельность. Самые откровенные танцы у шеста по сравнению с «Возвращением оленевода» были обыкновенным кривлянием, рассчитанным на непритязательную публику.

Отбросив в сторону последнюю деталь одежды, обнаженная Глафира шагнула к Воронову.

– Иди же ко мне, мой оленевод! Покажи, как ты соскучился по жене!

23

Сутки пролетели как один миг. В воскресенье вечером Воронов допил остатки водки, лег на диван отдохнуть. Глафира сидела рядом, подпиливала ногти хозяйской пилочкой.

После армии у Воронова появилась странная привычка – он стал спрашивать у каждой девушки, с которой завязывались отношения, пошла бы она за него замуж или нет. Глафира не стала исключением.

– Ты пошла бы за меня замуж?

– Нет, конечно, – не отрываясь от работы, ответила девушка.

Для самоуверенного Воронова это стало шоком. После суток безумств услышать от девушки «нет»? Прочувствовав себя оскорбленным морально и физически, Виктор сел на диван.

– Почему «нет»? – серьезно спросил он.

– У меня есть жених, – как о чем-то обыденном ответила Глафира.

– Кто он? Оленевод? – с издевкой спросил Виктор.

– Курсант военного училища.

Воронов почувствовал себя дважды оскорбленным. Жених-оленевод – это еще куда ни шло, но – курсант? Бред какой-то, издевательство над здравым смыслом. Себя Виктор считал во всех отношениях более выгодной партией, чем будущий командир взвода в отдаленном гарнизоне.

«Вот дела! – с удивлением отметил Воронов. – Еще пару часов назад Глаша была моей женщиной – страстной, любящей, такие нежности на ухо шептала, и в один миг все изменилось, и причиной тому какой-то курсант. По плацу «ать-два!», «ать-два!» Каждому офицеру честь отдает, портянки в сапоги наматывает. Какое лицемерие! Никому верить нельзя».

– В этом году мой жених оканчивает Ярославское училище ПВО, – продолжала Попова. – Я перевожусь на заочное отделение, выхожу за него замуж, и мы едем по распределению к его месту службы.

– Куда? В глушь, в тайгу?

Глафира перестала обрабатывать ногти, положила пилочку на стол.

– Мой жених – будущий ракетчик. Ракеты ПВО знаешь где стоят? Полки ПВО размещаются около крупных городов. В тайге ракет нет. Медведей от вражеских бомбардировщиков защищать не надо.

– Когда я служил в Германии, наши офицеры от скуки женами менялись.

– Слышала я такую сказочку, но не очень-то верю в нее. Хотя можно для разнообразия поменяться с кем-нибудь мужьями.

– Ты это серьезно говоришь? О боже, ну и семейка у вас будет!

– С тобой бы лучше была? – усмехнулась девушка. – У меня родственник в милиции работает, его сутками нет дома. Чем он на работе занимается – неизвестно, но домой с дежурства приходит с запахом перегара.

– Твой жених – якут?

– Русский. Мы в Ярославле познакомились. Я с ансамблем народного творчества была на фестивале, он – в увольнении. Разговорились. Он сказал, что ищет девушку непритязательную, готовую к суровому гарнизонному быту. Я смеялась до слез, когда он стал мне рассказывать, как трудно будет жить в благоустроенной квартире с магазином через дорогу. Ты видел автолавку-вездеход? Он тоже не видел, а я до школы в магазине ни разу не была. Для меня самый суровый гарнизонный быт – это курорт с горячей водой и теплым туалетом. Наш брак – дело решенное. Я прошлым летом его со своими родителями познакомила. Они одобрили выбор.

«Сейчас я наговорю ей колкостей, и мы расстанемся врагами, – подумал Виктор. – Надо поменять тему, иначе вечер будет безнадежно испорчен. Хотя он уже испорчен. Что-то разонравилась мне Глаша. Не такая уж она и красавица, если присмотреться».

– Завидую твоему мужу. Ему достанется красивая и умная жена.

– Издеваешься? – с подозрением спросила девушка.

– Я не льстец. У тебя идеальная фигура, ты хорошая хозяйка. Кто бы еще смог из куска мороженой рыбы такое вкусное блюдо приготовить? А какие ты танцы знаешь!

– Перестань! – Девушка несильно хлопнула его ладошкой по ноге. – Это представление было только для тебя. Я надеюсь, ты никому не расскажешь, как мы провели время?

– Я в свою личную жизнь никого не посвящаю. Глаша, давай на сегодня забудем о женихах и гарнизонах и поговорим вот о чем. Тебе в новогоднюю ночь или сразу же после нее ничего не показалось странным? Когда я вас опрашивал, у меня сложилось впечатление, что ты чего-то недоговариваешь.

– У меня голова была тяжелой, горечь на губах. Я редко спиртным увлекаюсь, но в ту ночь не удержалась и напилась. Когда проснулась, было ощущение горечи, словно я лист одуванчика пожевала. Больше вроде бы ничего необычного не было.

– Алексеева собралась в общежитие вернуться. Она больше не надеется увидеть сына?

– Кто его найдет, если мальчишку под заказ украли?

– Как-то быстро в ней материнские чувства угасли.

– Она с самого начала вела себя странно. У меня было ощущение, что ребенок у Надежды временно, пока не окрепнет. Я ведь предлагала ей кроватку купить, она отказалась. Говорит, пускай пока в коробке спит. Когда с его отцом вопрос решим, тогда купим кроватку.

– Наш Биче-Оол изначально не собирался отцовство признавать. Чего она ждала? Что его силой заставят жениться?

– Не знаю. После того как ребенка украли, Надя перетянула грудь, чтобы молока не было. Она, наверное, сразу после похищения поняла, что сына больше не увидит. Знаешь, что интересно? До получения первой записки Надя была спокойной. Пила седуксен, а может, не пила, а только делала вид, но она была адекватной, не уходила в себя. После записки о выкупе ее словно подменили. Она явно не ожидала, что за ребенка выкуп потребуют.

– Что могут означать оставленные преступниками вещи?

– Я на каникулах спрашивала у бабушки, нет ли каких-нибудь старинных обычаев, связанных с шарфом, кольцом и всем прочим. Она говорит, что импортный шарф – это просто шерсть, символ добротной теплой одежды. С хлебом и свечой все понятно, а вот кольцо… В тундре кольцо никакой практической ценности не имеет. Что ты с ним будешь делать во время путешествия? У белого медведя рыбы для ухи купишь? Золото в тундре – просто кусок металла. Кисет с табаком гораздо ценнее.

– По-моему, ты не права. Золото есть золото, универсальное платежное средство.

– Мы же про старинные обряды говорим, а не про современную жизнь. До революции народы Севера без денег обходились. Натуральный обмен: шкурки – на табак, бивни мамонтов – на ружья и порох. Деньги – это средство накопления, а на Севере жизнь переменчивая. Сегодня ты в расцвете сил, а завтра попал в пургу и замерз насмерть. Зачем тебе золото или банкноты, если ты не знаешь, что с тобой завтра будет? Жить надо сегодняшним днем, а завтра – как получится.

«О-па! – догадался Воронов. – В ней заговорили гены предков. Я – это день сегодняшний, жених – отдаленное будущее. Не завидую я парню. Сидит сейчас в казарме, почесывает голову и не догадывается, что это рога растут, а не кожа зудит».

– С младенцем много возни было?

– Надя одна справлялась. Она же целые дни с ним сидела. Я на учебу уезжала. По вечерам ей немного помогала: пеленки стирала, гладила, давала Наде возможность на улицу выйти, до магазина добежать. Но все это было как-то не по-настоящему, что ли. Представь: была девушка-студентка, стала мать. Не было ничего, и вдруг появился живой человечек, который пищит и ручками двигает. К этому надо привыкнуть. Надя еще не успела осознать себя матерью…

В подъезде раздались голоса. Воронов прижал палец к губам: «Тс-с!» Так и есть! Раздался скрежет вставляемого в замок ключа. Виктор бесшумно вскочил, погасил в комнате свет.

«Окна выходят во двор, – мгновенно оценил обстановку Виктор. – Если это приехала жена Петрова, то о посторонних в квартире она еще не догадывается».

Крадучись он подошел к двери, прислушался.

– Замок заело! – сердито сказала жена Петрова.

– Дай я попробую, – предложил незнакомый мужчина.

После нескольких попыток провернуть ключ незнакомец предположил:

– У меня такое ощущение, что замок закрыт изнутри. Может, там твой муж? Напился пьяный, спит и ничего не слышит.

Над головой Воронова пронзительно зазвонил звонок. Виктор вернулся в комнату, жестами показал Глафире: «Собирайся! Уходим!» Попова беззвучно засмеялась. Маленькое приключение нисколько не испугало ее. Выпутываться-то Воронову придется.

– Я схожу к машине, возьму масленку, – сказал мужчина. – Попробуем смазать личинку замка. Если не поможет, дверь придется ломать.

– Ты с ума сошел? – ужаснулась женщина. – Как я потом хозяевам буду про сломанную дверь объяснять? Квартира же не наша – арендованная.

Пока жена Петрова с незнакомцем решали, что дальше делать, Воронов и Попова оделись, встали у двери.

– Готова? – одними губами прошептал Виктор. – Поехали! Смелость города берет.

Воронов щелкнул замком, проворно выдернул ключ, открыл дверь нараспашку. На пороге квартиры стояли жена Петрова и мужчина лет тридцати пяти. Дверь для нах распахнулась так внезапно, что оба лишились дара речи, замерли на месте в тех позах, как стояли.

– Привет! Как дела? – по-свойски спросил Виктор. – Олегу ничего передать не надо? Нет? Ну, тогда мы пошли. Дверь закрывать не будем, замок заедает.

Воронов и Глафира побежали вниз по лестнице. Вслед им через некоторое время раздались проклятия.

– Проститутка! – не стесняясь соседей по подъезду, кричала жена Петрова. – Тварь узкоглазая!

Дальше она сорвалась на нецензурную брань, но было уже поздно. Виктор и Глаша, давясь от смеха, выскочили на улицу.

– Анекдот: приехал муж из командировки, – сквозь смех сказала девушка, – а в квартире – шалман! Черт знает кто спиртное пьет, на хозяйской кровати валяется. Расскажи кому, не поверят. Видел бы ты ее лицо! У нее челюсть отпала, когда она нас увидела.

– Кажется, завтра мой одногруппник станет холостяком, – поддержал веселое настроение Воронов. – Даже выслеживать никого не придется. Сами приехали и во всем расписались.

На остановке Воронов и Глаша простились. Провожать ее до общежития Виктор не поехал. После ее отказа выйти замуж Попова перестала быть сказочной красавицей с идеальной фигурой и превратилась в обыкновенную девушку, отношения с которой потеряли всякую перспективу. Глаша тоже понимала, что эта встреча – последняя и лучше ее завершить на высокой ноте, оборвать отношения на самом интересном моменте.

Воронов дождался, пока она сядет в трамвай, и пошел в школу. По пути его настроение испортилось. Он почувствовал себя обманутым, словно Глафира была его невестой, а курсант – ее случайным любовником.

«Как можно доверять женщинам, когда они с такой легкостью изменяют? Могла бы в самом начале сказать, что у нее есть жених, и мы бы разбежались в разные стороны. Нет же, до последнего момента ждала, чем дело кончится, и решила, что весело провести время гораздо интереснее, чем скучать в общежитии. Подумать только: «Возвращение оленевода!» Заранее же этот танец продумала, только не знала, перед кем исполнить. Как теперь жениться, если Глашка будет перед глазами стоять? Придется к выбору будущей супруги подходить с осторожностью, не спешить, присматриваться, присматриваться и еще раз присматриваться, иначе «Возвращение оленевода» может превратиться в «Возвращение оленя», танец-скандал с битьем посуды и рукоприкладством».

В общежитии Виктор нашел Петрова, отдал ключи.

– Я думал, что ты только завтра появишься, – сказал Олег.

– Я тоже так думал, но вернулась твоя жена и выгнала нас.

– Она одна приехала? – с надеждой спросил одногруппник.

– С каким-то мужиком лет на десять старше тебя. Если захочешь пойти набить ему морду, будь осторожнее. Мужик этот на голову выше меня, здоровяк!

– Да пошла она! – в отчаянии воскликнул Петров и ушел на улицу – проветриться, подумать, как быть дальше.

Засыпая, Воронов никак не мог избавиться от мыслей о коварной Глафире. Чтобы отвлечься и не нагонять на себя тоску, он переключился на похищение ребенка.

«Значит, так. Предположим, что шарф – это некий символ богатой теплой одежды. Свеча должна освещать путь, хлеб – символизировать сытость в дороге. Кольцо – это просто золото, всеобщий эквивалент денег. В тундре золото действительно ни к чему, но ребенка-то украли в Хабаровске, а не в Якутске. В Хабаровске золото – это золото».

Воронов представил карту СССР. За отправную точку возможного путешествия взял устье реки Лена.

«Север, тундра. Идем ниже, на юг. Бурятия, Байкал. Дамбаев сказал, что у них нет обычаев оставлять в качестве оберега золото или шарф. Еще ниже – Монголия. Немного на запад – Тува. Через Монголию, через населенный уйгурами Северо-Западный Китай, путь ведет в Тибет, оплот ламаизма. Что Бич говорил по поводу путешествия мальчика – будущего ламы в Тибет? «Когда ученик собирается в путь в Тибет, ему дают пояс с золотом. В дороге и в монастыре ученик и его сопровождающие расплачиваются только золотом, бумажные деньги никто не берет». Золото! Вот для чего оно нужно. Похитители решили сделать из сына Биче-Оола ламу. В Тибет ему отправляться еще очень не скоро, через много-много лет, но к путешествию надо готовиться заранее, соблюсти обычаи, принести в жертву духам лучшие вещи. Или ламаисты не обязаны соблюдать шаманские обычаи? Предположим, что для подстраховки похитители решили задобрить духов. Для состоятельной семьи шарф и кольцо – не такая уж большая трата. Добротный тулуп или бобровую шубу они покупать не стали, ограничились самым дорогим шарфом. Кольцо отдали свое, оставшееся от родителей. Кажется, пасьянс начал складываться. Теперь все ниточки ведут к Бичу».

На другой день начался новый семестр. Воронов еле досидел до конца занятий и пошел к Архирейскому, начальнику кафедры марксистско-ленинской философии и научного атеизма. Архирейский, как главный атеист в школе, просто обязан был разбираться в основополагающих вопросах религии.

– Вадим Петрович, вы не можете проконсультировать меня по одному вопросу? – спросил Воронов. – Лама, как религиозный деятель, должен быть определенной национальности или нет? Скажем, если лама служит в дацане в Бурятии, то он обязательно должен быть бурятом?

– Господь Бог стоит над людьми. Он нематериален и, следовательно, не может иметь национальности. Он – отец всех людей, без разделения по цвету кожи и разрезу глаз. Священнослужитель – проводник воли Божьей, его представитель на грешной земле. Любой служитель культа – вне национальности. Он живет в мире духовном, где вместо национальности – религиозная принадлежность: христианин, мусульманин, буддист. Получив духовный сан, человек теряет национальность, она ему больше ни к чему.

Придя от Архирейского, Воронов позвал Рогова и Вождя.

– Я знаю, где искать ребенка, но для начала нам надо будет поколоть Бича.

24

Биче-Оол долго упорствовал, юлил, уходил от ответов, но одногруппники были настойчивы.

– Вспомни, – сказал Рогов, обращаясь к Воронову, – что он нам сказал, когда влетел по пьянке? Он ведь слезы лил, просил помочь остаться в школе, уверял, что сына хочет увидеть, а потом забыл про него. Бич, сдается мне, что ты одурачил нас в тот день. Почему ты хотел остаться в школе? Не для того ли, чтобы организовать похищение младенца?

– Я все время был у вас на виду. Как бы я его похищение организовал?

– Упорствуешь! Не хочешь нам навстречу пойти, – с угрозой сказал Воронов. – Тогда, дружок, извини! Ты не оставляешь нам выхода. Нам ничего не остается, как избавиться от тебя.

– Чего? – вытаращил глаза тувинец. – Как это «избавиться»?

– Завтра я скажу Трушину, что мы снимаем с себя все взятые обязательства и больше не несем ответственности за твое поведение. Ты парень, на водочку падкий, рано или поздно нажрешься, и тогда мы вложим тебя, застучим самым натуральным образом. Кто не с нами – тот против нас!

– Погодите, что вы сразу в позу-то встали? Я же не отказываюсь помочь, я просто не пойму, что вы от меня хотите.

– Вспоминай, кому ты рассказывал, что у тебя должен родиться сын? Всех вспоминай: и здесь, и в Туве.

– В Кызыле я ни словечком не обмолвился о ребенке. Кому я буду про него рассказывать? Родственникам, друзьям? Родственники пошлют меня вместе с ребенком куда подальше, друзья засмеют. А здесь, в Хабаровске…

– Давай я тебе помогу! – предложил Воронов. – Какая-то твоя землячка ходила к Алексеевой за фотографией младенца. Это раз. В драке у роддома с тобой был друг-тувинец. Это уже два. Вспоминай остальных.

– Только тувинцев вспоминать? Начну с девушки. В Туве она живет в поселке Шагонар. В Хабаровске учится на одной параллели с Алексеевой в институте культуры. Зовут Маажал. Маша по-русски. Я с ней знаком через земляка Андрея, с которым нас якуты прихватили у роддома. О фотографии он с Машей договаривался.

– Давай про Андрея.

– Он старше меня, учится на последнем курсе в институте инженеров железнодорожного транспорта. У него с этой Машей, – Биче-Оол потер указательные пальцы друг о друга, – короче, я сильно не вдавался, но у них хорошие отношения. Даже очень хорошие. Андрей из поселка на юге Тувы, возвращаться на родину не собирается, хочет где-нибудь в Красноярске пристроиться на железной дороге. Что еще? У него в Хабаровске есть родная тетка, но он с ней отношения почти не поддерживает. Больше я никого вспомнить не могу.

– В городе всего двое тувинцев: парень и девушка? – усомнился Вождь.

– Тувинцы есть, молодежи хватает, но все они из Кызыла. Если бы я кому-нибудь проболтался про ребенка, то мои родственники об этом тут же узнали бы. Кызыл – город небольшой. Все друг другу или родня, или в одной школе учились, или на одной улице жили. Единственный земляк, кому я рассказал про ребенка, – это мой тезка. Маша о сыне от него узнала, а уж потом я попросил фотографию достать.

– Что-то ты опять темнишь, – не поверил Воронов. – Алексеева жила в общежитии, и что, соседки по этажу не знали, от кого она забеременела?

– Я же не один тувинец в городе. Даже у нас в школе, на четвертом курсе, есть парень из Тувы.

– Как фамилия Андрея?

– Кужугет, – усмехнулся Биче-Оол.

– Не густо у вас с фамилиями, – хмыкнул Вождь.

– Да и у вас ненамного лучше, – парировал тувинец.

Дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Биче-Оол не назвал больше ни одного имени. Одногруппники выпроводили его за дверь и стали прикидывать, с чего начать дальнейшие поиски. Вернее, искать ребенка собирался один Воронов. Рогов и Вождь пообещали посильную помощь, но сами ввязываться в это дело не спешили.

– Чую, мы на верном пути! – высказал свое мнение Виктор. – Тетка будущего железнодорожника живет в отдельной квартире. Если Андрей Кужугет или его родственники причастны к похищению, то у них было место, где спрятать младенца.

– Алексеева родила двадцатого декабря, – стал подсчитывать Рогов. – Ребенка похитили первого января. У них было всего одиннадцать дней, чтобы подготовить похищение. Девочку бы они похищать не стали? Значит, им надо было дождаться родов, чтобы знать пол ребенка наверняка.

– Говорят, по форме живота можно определить пол младенца, – сказал Вождь. – Если живот выпирает, как яйцо, то будет мальчик. Если круглый – то девочка.

– Ерунда! – отмахнулся Воронов. – Ерунда – не в смысле определения пола, а в смысле срока подготовки похищения. Мужик, который ворвался к Алексеевой, мог быть родственником или хорошим знакомым Кужугета. Вернее, его тетки. Самому-то студенту младенец ни к чему. Если бы он задался целью иметь в своей семье ламу, то отправил бы в Тибет своего сына.

– Он же холостой, – напомнил Рогов.

– Сегодня холостой, завтра с Машей, – Воронов повторил жест Биче-Оола, потер указательными пальцами друг о друга, – раз-два – и ребеночек готов! Отправляй сыночка к родственникам в Туву, пускай подрастает, к далекому путешествию готовится. Пока ты молод, проще своего ребенка заделать, чем, рискуя свободой, чужого воровать. Я думаю, нам надо сосредоточиться именно на тетке Кужугета, тем более что она – единственная ниточка, которая может привести к ребенку.

В среду Воронов узнал, что завтра, после обеда, кабинет Демидова будет свободен. В четверг вечером Виктор пришел в общежитие института инженеров железнодорожного транспорта. Вахтерша на входе встала стеной, закрыв собой лестницу наверх.

– Не пущу! Не положено! – безапелляционно заявила она. – И не надо мне своей корочкой в нос тыкать. Мне хоть из милиции ты, хоть из КГБ – не пущу, и точка!

– Распишитесь на повестке, и я уйду, – предложил Воронов.

Вахтершу словно на глазах подменили.

– Зачем я буду расписываться, на себя такую ответственность брать? Откуда ты, говоришь? Из милиции? Иди сам и вручай свою повестку.

Кужугет был в комнате один. Едва взглянув на удостоверение, он стал собираться.

– Тебе неинтересно, по какому поводу за тобой приехала милиция? – спросил Виктор.

– Известно, по какому! Про вчерашнюю драку спрашивать будете? Кто из этих козлов заявление написал?

– Приедем – все расскажу, – пообещал Виктор.

У входа в краевое управление милиции Кужугет озадачился:

– Что-то для драки с двумя разбитыми носами здание больно солидное.

– Проходи! – велел Воронов, открывая дверь.

В кабинете Виктор сел за стол Демидова, закурил, достал из ящика письменного стола лист бумаги, положил перед собой. Сигарета в руках Воронова должна была продемонстрировать подозреваемому, что перед ним хозяин кабинета, а не какой-то приходящий практикант.

– Явку с повинной написать не желаешь? – строго спросил Воронов. – На суде скидка выйдет. Вместо семи лет пять получишь.

– За драку с второкурсниками пять лет? – изумился тувинец. – Мне самому в пах перепало, я же никому не жалуюсь.

– Брось прикидываться! – зарычал Воронов. – Ты что, не понял, куда попал? По-твоему, краевое управление какими-то драками занимается? Ты меня с участковым не путаешь? Про похищение ребенка пиши, про свою роль в налете на квартиру матери-одиночки.

Студент посмотрел на Воронова с таким удивлением, словно вместо следователя за столом оказался Горбачев Михаил Сергеевич, неожиданно поменявший экран телевизора на прокуренный кабинет.

– Вы меня ни с кем не путаете? – осторожно спросил тувинец. – Для вас, русских, мы все на одно лицо.

– Кужугет, я вижу, ты не осознал, что я расследую не кражу трусов с бельевой веревки, а похищение человека. Куда ты дел младенца? Учти: если он погиб, то твоя песенка спета. За младенчика тебя к стенке поставят.

– Можете прямо сейчас меня казнить, но я ни о каком младенце ничего не знаю.

– Ты в первый раз слышишь, что у твоего приятеля Биче-Оола родился сын?

– Про сына знаю. Его что, похитили?

По глазам студента Воронов понял – тот не лжет.

– Хорошо, – не то одобрительно, не то успокаивающе сказал Виктор. – Тогда давай начнем издалека. Но учти! Хоть слово соврешь – прямо отсюда в тюрьму поедешь. Начнем! Когда и при каких обстоятельствах ты познакомился с гражданином Биче-Оолом Андреем Майодыр-Ооловичем?

Для правдоподобности Воронову пришлось записывать показания Кужугета. Исписав два листа, он приступил к существу дела.

– Ты рассказывал своей тетке о том, что у студентки-якутки должен родиться сын от Биче-Оола?

– Было дело! – охотно согласился студент. – Заехал к тетке в начале декабря денег занять. Ее муж пригласил по рюмочке домашней настойки выпить. Сели за стол, надо о чем-то разговаривать, а общих тем нет. Молчать было неловко, вот я и вспомнил, что один наш земляк попал в неприятную ситуацию. Вляпался, проще говоря.

– Ты как-то разделяешь тетку и ее мужа. Он что, не родственник тебе?

– Дядя Прохор у нее третий муж. Они всего лет десять вместе живут.

– Тетка или ее муж уточняли подробности? Их интересовало, как якутка собирается поступить, что Биче-Оол об отцовстве думает?

– Дяде Прохору история о ребенке была неинтересна, а тетка все выспросила. Она какие-то примеры смешанных браков приводила, еще по рюмке настойки налила. Тетя Калдар, русские ее зовут тетя Катя, она со странностями. От нее можно любых вопросов ожидать, так что я не удивился, когда она начала о ребенке расспрашивать.

– Расскажи про тетку.

– Вы думаете, что она имеет отношение к похищению ребенка? Зачем ей младенец под старость лет? Она всю жизнь бездетная была.

– Ты о себе думай, не о тетке. Рассказывай.

– Моя мама и тетя Катя – двоюродные сестры, родились и выросли в одном поселке. Когда тете Кате было десять лет, она тяжело заболела. В поселке врачи не могли поставить ей диагноз, не знали, чем лечить. Для консультации вызвали специалиста из республиканской больницы. Он осмотрел тетку и сказал: «Готовьтесь к похоронам. Современная медицина такое заболевание не лечит». Дед тетки пошел к ламе в горы, упал в ноги, уговорил посмотреть девочку. Лама провел несколько обрядов, поил ее отварами трав и вылечил, поставил на ноги. С тех пор у тетки сдвиг на этой почве.

«Слово «лама» я не произносил, – отметил про себя Воронов. – Если эта тема сама выплыла, то я на верном пути».

– Я думал, что ламы в монастырях живут, а не в горах.

– Есть монастырские ламы, а есть ламы, которые сами по себе. У них некоторые обряды похожи на шаманские. С бубном у костра не прыгают, но какие-то заклинания знают, в травах разбираются. Ламы-отшельники очень авторитетные. Любому их слову верят безоговорочно. Услуги ламы стоят недешево. Теткина родня за ее выздоровление потом три года расплачивалась.

– Какие странности ты замечал у своей тетки? В чем заключается ее «сдвиг» на почве ламаизма?

– Там не в ламаизме дело. Она в какую-то мистику ударилась, в шаманство, в духов. Представьте, что некий набожный христианин поклоняется древнерусским богам, верит в Перуна и в Иисуса Христа одновременно. У тетки есть вырезанный из дерева божок, идол. Она ему каждый день блюдечко с молоком ставит, по праздникам губы салом мажет. Когда муж тетки на вахту уезжает, она проводит обряд проводов: на стол кладет шарф, свечу и хлеб. Шарф – чтобы дорога до прииска была гладкой, без происшествий. Свеча – чтобы не заблудиться в пути, а хлеб – чтобы муж был сыт в дороге. Дикость, конечно, но ее не переубедить, что муж до прииска не по лесу идет, а на вахтовом автобусе едет. Как он может заблудиться? В аэропорту рейсы перепутать и вместо Магадана улететь в Казахстан?

– Где дядя Прохор работает?

– На прииске золото добывает. Он русский по национальности, ни в каких духов не верит, но вынужден тетке подчиняться. Ее не переубедить, и вообще с ней на религиозные темы лучше не говорить. Она с полуслова заводится и становится злой, агрессивной.

– Почему твоя тетка бездетная?

– Мама по секрету говорила, что это у нее после болезни, от которой лама вылечил. Вы не подумайте, что тетя Катя – какая-то дикарка. Она после десяти классов поступила в Хабаровске в институт, выучилась на экономиста, работала на заводе. В Туву только в отпуск приезжала, а так все время жила здесь, в Хабаровске. Первый муж у нее умер, второй – утонул. С дядей Прохором она познакомилась лет десять назад и тут же вышла за него замуж. Дядя Прохор – слабохарактерный мужик, выпить любит, между вахтами ничем не занимается, на диване лежит, телевизор смотрит. У него, – студент посмотрел на потолок, что-то посчитал в уме, – у него следующая вахта начнется в начале марта. Он работает три месяца через три. Три – на вахте, на прииске, три – дома. Тетя Катя после того, как за него замуж вышла, стала домохозяйкой. Чем она целыми днями занимается, я не знаю. С отварами, наверное, экспериментирует.

– Она занимается знахарством?

– Что-то типа того. Я в ее колдовские дела не лезу, но однажды я переутомился, перенервничал на экзаменах и не мог двое суток уснуть. Чувствую, что впадаю в какое-то бессознательное состояние. Как зомби двигаюсь, все понимаю, что вокруг происходит, а уснуть не могу. Приехал к тетке, пожаловался. Она мне губы чем-то смазала, и я у нее почти сутки на диване проспал. Горечь потом на губах была, словно табак жевал. Голова тяжелая, как с похмелья, но потом все прошло, и сон наладился. Еще она умеет из запоя выводить. Даст отвар, и любой алкоголик на ноги встанет и потом месяц на спиртное смотреть не может. В состоятельных семьях за вывод из запоя большие деньги платят. Тайное лечение рублей сто за сеанс стоит.

– У тетки, как я понимаю, с деньгами полный порядок?

– Она могла бы в собольей шубе ходить, черную икру ложками есть, но ей это неинтересно. Дядя Прохор на прииске о-го-го какие деньги зашибает! Он после вахты с друзьями в Москву летает – в ресторанах покутить, импортными вещичками у спекулянтов разжиться. Тетке же все это по боку. Она в каком-то своем мире живет.

– Твой дядя – обычный мужик, вахтовик, а тетка – с какими-то причудами. Что их связывает?

– Не знаю. Живут и живут вместе. Я в их дела не лезу.

– Ты долг тетке отдал?

– В конце января родители деньги выслали, и я поехал к тете. Позвонил в дверь. Она вышла, деньги забрала и говорит, что в квартиру впустить не может. Намекнула, что важного клиента из запоя выводит. Я только рад был, что все так быстро закончилось. Я же без особой нужды к тете Кате не приезжаю. У нее в доме тяжелая атмосфера. Божок в углу стоит. Я как-то раз, пока тетка не видит, показал ему фигу, потом желудок неделю болел. Вот и не верь после этого в духов и потусторонние силы.

Воронов уточнил данные тетки, составил короткое объяснение о том, что Кужугет ничего не знает о похищении ребенка у Алексеевой, составил расписку о неразглашении тайны следствия.

– Учти, – пригрозил Виктор напоследок, – если о содержании нашего разговора станет известно кому-либо, то срок тебе гарантирован. Года на три в зону поедешь.

– Да что я, маленький, что ли! – обиделся студент. – Я же понимаю, что похищение ребенка – дело серьезное. Но если вы думаете, что это его тетя Катя украла, то зря! Она детей не любит.

Проводив Кужугета до выхода из управления, Воронов вернулся в кабинет, навел порядок, скрыв следы своего присутствия. Объяснение забрал с собой, расписку разорвал на клочки и выбросил.

В школе Виктор подвел некоторые итоги допроса студента.

«Шарф, оказывается, связан с дорогой, а не с холодом или с шерстью. Заграничный шарф с броской этикеткой – это аллегория на предстоящую дорогу, ведущую к яркому событию. С золотом тоже более-менее ясно. Дядя Прохор наверняка после каждой вахты самородное золото домой привозит. На приисках все понемногу воруют. Дело рискованное, подсудное, но оно того стоит. «Левый» металл пользуется спросом у ювелиров и зубных техников, так что с деньгами у тети Кати должен быть полный порядок. Самородное золото имеет одну особенность – с помощью химического анализа можно точно установить, на каком руднике или прииске его добыли. Оставить на месте похищения ребенка необработанный кусочек золота преступники не могли. По нему милиция сразу же вышла бы на дядю Прохора. Тетка студента поступила проще – сняла с руки обручальное кольцо и велела оставить на месте похищения. Ну что же, завтра займемся теткой, решившей в благодарность духам сделать из никому не нужного младенца ламу».

25

Выбрав свободное время, Воронов посетил ЖКО, предъявил служебное удостоверение, выписал данные на тетку студента и всех соседей по подъезду. Тетка – Ооржак Калдар Бюрбюевна, 1939 года рождения. Муж – Бегеев Прохор Владимирович, 1935 года рождения.

«Со слов студента я подумал, что его тетка – почти старуха, а ей всего сорок восемь лет. Выдать себя за мамашу младенца она не сможет, а в бабушки – вполне годится… Она не пустила племянника в квартиру. Ребенок, пеленки сушатся. Как бы она объяснила студенту, что у нее младенец появился? Никак. Вот и придумала отговорку о клиенте, которого выводит из запоя. Сын Алексеевой – у нее! Осталось только понять, как получить достоверные сведения, что он до сих пор в квартире?»

Первое, что пришло на ум, – проникнуть в жилище Ооржак под любым предлогом. Например, проверить паспортный режим. Но что делать, если ребенок там? Схватить его и отвезти к матери? Оставить все как есть, поехать к Демидову и предложить провести у Ооржак обыск?

«Мне надо сыграть в одно касание, – размышлял Воронов. – Я уломаю Демидова провести обыск только в том случае, если смогу предоставить неопровержимые доказательства нахождения ребенка в квартире. Самому появляться у тети Кати нельзя. Спугну, она перепрячет младенца, и я останусь в дураках, да еще оперов с незаконным обыском подставлю. Как можно, не проникая в квартиру, понять, что в ней появился младенец? Опросить соседей, слышали они детский плач или нет. Трудность – дом кооперативный, жильцы заехали в него практически одновременно девять лет назад. У Ооржак могут быть дружеские отношения как со всеми соседями, так и с некоторыми из них. Я начну расспрашивать соседей, они тут же доложат о визите странного милиционера тете Кате. Она перестрахуется, спрячет ребенка. Выход – надо найти среди соседей того, кто вряд ли поддерживает отношения с Ооржак».

Воронов еще раз внимательно изучил список соседей и выбрал Постникову Елену, 1972 года рождения, ученицу средней школы № 29.

«Вряд ли у девятиклассницы доверительные отношения с замкнутой соседкой нерусской национальности, – решил Виктор. – В понедельник надо узнать, в какую смену она учится, и допросить девчонку. Под каким предлогом с ней встретиться? Предположим, что Ооржак устроила у себя дома подпольную торговую точку и отоваривает страждущих водкой и вином по двойной цене».

Для встречи с девушкой, учившейся в первую смену, Воронову пришлось сбежать с первых двух пар лекций.

– Если явку на лекции будет учебный отдел проверять, скажешь, что я на хозработах, – проинструктировал Виктор командира группы.

Тот поморщился, но возражать не стал. Мало ли у кого какие дела в городе.

Работу в школе Воронов начал с завуча первой смены.

– Я проверяю оперативную информацию о нелегальной торговле спиртным, – объяснил свое появление Виктор. – Дело исключительно конфиденциальное, я бы даже сказал, секретное. О моем разговоре с вашей ученицей не должен знать никто.

Завуч понимающе кивнула. Как любой советский человек, она была готова помочь правоохранительным органам в борьбе со спекуляцией спиртными напитками.

– Эти проклятые спекулянты где-то скупают спиртное ящиками, наживаются на людских пороках, и никто их на чистую воду вывести не может, – посетовала завуч.

– Видите, в чем дело, – объяснил Виктор, – у нас постоянно происходит утечка информации. Стоит начать разрабатывать подпольную «точку», как тут же об этом становится известно спекулянтам, и они на время прекращают торговлю. Взрослый человек, вольно или невольно, может проговориться спекулянтам или их знакомым о беседе с сотрудником милиции, а ваша ученица – нет. Вряд ли в круг ее общения входят любители спиртного.

– Что вы! Как вы можете такое подумать! – возмутилась завуч. – Наши учащиеся спиртным не интересуются. Даже на дискотеки без запаха приходят. Кто из наших учеников вас интересует?

– Постникова Елена из девятого «Б» класса.

– Очень хорошая девочка, – заверила завуч. – Активистка. Учится на «хорошо» и «отлично»…

– Пригласите ее, – не стал дослушивать дифирамбы Воронов.

Завуч сходила на урок, не объясняя причины, вызвала Постникову к себе. Ничего не понимающая девушка вошла в кабинет, села на краешек стула напротив Воронова. Завуч, не зная, как поступить, пробормотала: «Ну, вы тут… беседуйте», – и вышла за дверь.

Постникова Елена была девушкой среднего роста, одета в школьную форму с комсомольским значком на левой лямке фартука. При первом взгляде на нее бросалось в глаза несоответствие детского лица и развитой женской фигуры. Создавалось впечатление, что Постникову, как конструктор, собрали из двух человек разного возраста. Следующей приметной деталью была прическа Елены: волосы ее были заплетены в тугую косу до пояса. Большой лоб со следами юношеских прыщей оставался открытым, и Постникова явно стеснялась своей угреватой кожи, выставленной на всеобщее обозрение.

«Как в анекдоте, – промелькнула у Воронова мысль. – «Почему у вашей дочери глаза все время выпученные? Вы ей косичку так туго не затягивайте, и глазки нормальными будут».

Постникова Елена носила школьное платье с глухим воротом.

«Родители видят, что в девушке начинают бушевать гормоны, и всячески стараются оттянуть ее вступление во взрослую жизнь. Отсюда консервативная прическа и ворот, как у школьницы младших классов. У нас в девятом классе все девушки носили платья с отложным воротничком».

Оценив внешний вид Постниковой, Виктор понял, с чего надо начать беседу, чтобы с первых слов найти общий язык с подростком.

– У меня сестра до десятого класса носила косу, – доверительно сказал он. – Потом взбунтовалась, втайне от родителей пошла в парикмахерскую и сделала модную стрижку. Отец с матерью были в шоке, но поделать уже ничего не смогли. Не приклеят же они волосы назад!

– Сильно ругались? – заинтересованно спросила Постникова.

– Целый вечер скандалили, потом успокоились. Что сделано, того не вернешь!

У Виктора действительно была старшая сестра, но она никогда не отращивала волосы ниже плеч. Историю про косу пришлось выдумать на ходу.

– Ваша сестра – смелая девушка, – сказала Елена. – Я бы так не смогла.

Воронов немного расспросил Постникову о родителях, о соседях по подъезду, ненавязчиво перешел к Ооржак.

– Тетя Катя странная какая-то, – стала рассказывать Елена. – Никогда первая не поздоровается, всегда хмурая, чем-то недовольная, а муж у нее – обычный мужчина, веселый. Приветливый.

– У них нет детей?

– Своих нет. С внуком возятся. Он совсем еще маленький, даже ходить не научился.

– Если детей нет, откуда внук взялся?

– Это я так, образно сказала. Ребенок, скорее всего, вовсе не внук, а сын какой-нибудь двоюродной сестры или племянницы. Я ребенка никогда не видела, только слышала, как он плачет.

– Почему ты решила, что он еще ходить не научился?

– Квартира тети Кати расположена над нами. Если бы ребенок бегал, его бы слышно было.

– Не факт! Ребенок, может, еще только учится ходить.

– Тогда бы слышно было, как он падает и плачет. У нас звукопроводность знаете какая! Когда соседи ругаются, все слышно, каждое слово.

– Тетя Катя спиртным после закрытия магазинов не торгует?

– К ней редко гости приходят, а вот в соседнем подъезде точно торгуют. Каждый вечер алкаши собираются, на бутылку копейки считают. Говорят, там старушка на первом этаже вином приторговывает.

Воронов сделал вид, что сверяется с записями в блокноте. Спросил, как бы между прочим, уточняя:

– Когда у тети Кати ребенок появился?

– После Нового года, – улыбнулась девушка. – Я еще подумала, что младенчика им Дед Мороз принес вместо подарков.

– Тогда – нет, тогда отпадает, – неизвестно о чем сказал Воронов.

Теперь оставалось свести беседу со школьницей к теме, не касающейся Ооржак и ребенка.

– Мне ваш завуч сказала, что у вас мальчики не курят и не пьют.

– Да ну! – фыркнула Постникова. – Как дискотека, так…

Она опасливо посмотрела на дверь, набралась решимости и с чистой совестью заложила одноклассников, разогревающихся портвейном перед танцами. Вспомнила девушек, составляющих компанию школьным хулиганам, особо отметила некую Вику из седьмого класса, «пошедшую по рукам». Воронов с интересом выслушал Елену, взял с нее слово хранить разговор в тайне и покинул школу.

Новость о том, что ребенок объявился, Демидов встретил в штыки.

– Кому надо, тот пускай занимается! Я больше в это дело не полезу. Один раз пронесло, удалось реализовать информацию, второй раз можно пролететь.

– Вова, – вкрадчиво начал Виктор, – давай посмотрим на ситуацию с ребенком с другой стороны. Если младенца в квартире нет, то самородное золото-то наверняка есть. Муж тети Кати не может с прииска с пустыми руками возвратиться.

– Ты здесь хозяин, а не гость! Тащи с работы каждый гвоздь! – процитировал популярную советскую поговорку Долголеев.

– Я не буду заводить оперативное дело по приисковому золоту, – отрезал Демидов. – Это линия БХСС, а не уголовного розыска.

– Дело надо завести о похищении ребенка, – увещевал Воронов, – а золото само по себе всплывет. Ты изымешь его, придешь к начальнику БХСС и скажешь: «Твои опера ничего не делают, пузо отрастили, благоденствуют. А я за государственным золотом блюду, за них работу выполняю».

– Я не собираюсь ссориться с начальником краевого БХСС.

– И не надо! – охотно согласился Виктор. – Ты подаришь ему раскрытое преступление и станешь его лучшим другом. Он тебе с черного хода центрального гастронома целую сумку деликатесов вынесет.

– В этом что-то есть, – подал голос Долголеев.

Ребенок, финский сервелат и приисковое золото его не интересовали. Близилась летняя сессия, начинающаяся экзаменом по научному коммунизму. «Научку» Долголеев боялся пуще огня. Он искренне не мог понять, о чем этот предмет.

– Кстати, а что с выделенным материалом? – спросил Демидов.

Воронов и Долголеев пожали плечами. Материал о похищении младенца ушел в районную прокуратуру и там где-то затерялся. Демидов позвонил начальнику РОВД, попросил уточнить, какова судьба направленной в прокуратуру информации. Начальник милиции тут же ответил, что проверкой занимался его участковый. Информация о похищении не подтвердилась. Мать ребенка сказала, что отправила его к родственникам в Якутию.

– Угу, к родственникам! – саркастически усмехнулся Воронов. – Только подруга Алексеевой ничего об этом не знает. Похитители запугали мать ребенка, и она теперь что угодно наговорит, лишь бы младенец в живых остался.

Демидов задумался. С одной стороны, было соблазнительно завести дело оперативной разработки и тут же реализовать его. С другой стороны, если ребенок не будет найден, то он возбудит «пустышку» и получит нагоняй от руководства за проявленную профессиональную безграмотность. Система оперативного учета в Советском Союзе построена так, что проявление здоровой инициативы считалось верхоглядством, а не стремлением раскрыть преступление по малейшей оперативной информации. В возбуждении дела оперативной проверки действовать надо было только наверняка. «Не зная броду, не суйся в воду!»

– За квартирой надо понаблюдать, – вышел из задумчивости Демидов. – Если ребенок у Ооржак, то она или муж должны регулярно покупать молоко или молочные смеси.

– Привяжи квартиру к какому-нибудь нашему делу проверки, – подсказал Долголеев. – Можешь к моему – по сбытчикам маковой соломки.

– Сделаем по-другому. Организуем наружное наблюдение по агентурному сообщению. Завтра вызову нужного человека, он напишет сообщение, что к Ооржак часто заходят его знакомые наркоманы. Информация конкретно ни о чем, но проверить ее основания есть.

Демидов отстучал кончиками пальцев по крышке стола мелкую дробь, посмотрел на Воронова.

– Витя, поколись, чего ты так уперся в этого ребенка? – спросил он.

– Младенец – полдела! Антураж – вот в чем суть. Ни в одном методическом пособии нет рекомендаций, как расследовать уголовные дела, связанные с шаманско-ламаистской тематикой. Надо же, в конце концов, понять, что означает мохеровый шарф! В Сибири люди разных национальностей живут. Если я на месте происшествия столкнусь с шарфом и кольцом, то буду знать, с чего начинать поиск.

– В практическом плане ничего это тебе не даст, – заверил Долголеев. – Сдается мне, что Ооржак – обычная шизофреничка, выдумавшая свои обряды и обычаи.

– Вот еще одно подтверждение, что у нее надо провести обыск, – обрадовался Воронов. – Если у нее крыша съехала, то, увидев в другой раз подобный антураж, я буду знать, что действовал психически больной человек.

– Черт с вами! – решился Демидов. – Дам поручение на организацию наружного наблюдения за Ооржак и ее подъездом.

На следующей неделе, в понедельник, Демидов устроил Воронову самый настоящий разнос.

– Так и знал, что твоя затея добром не кончится! – горячился обычно невозмутимый оперуполномоченный. – Нам отказали в организации наблюдения.

– Почему? – поразился Виктор.

– Соседи! – Демидов ткнул пальцем в стену у себя за спиной.

Воронов мысленно спустился по улице Волочаевской от краевого управления МВД в сторону Уссурийского бульвара и все понял. Соседним зданием было управление КГБ Хабаровского края.

– За подъездом Ооржак уже установлено наблюдение, – тихо, опасаясь прослушивания разговора, сказал Демидов.

– Им-то ребенок зачем? – ничего не понимая, спросил Виктор.

– Кто тебе сказал, что в ребенке дело? Быть может, их приисковое золото интересует.

– Вова, кто сказал, что они за Ооржак следят? В подъезде пятнадцать квартир, американский шпион или главный взяточник в городе может жить в любой. Для соседней конторы разрабатывать мелкого несуна как-то несолидно. Много ли Бегеев с прииска украдет? Не мешками же они золото воруют.

– Все, тема закрыта! – безапелляционно заявил Демидов. – Кому надо, тот пусть и проводит обыск у Ооржак. Я «соседям» дорогу переходить не собираюсь.

Воронов упускать последний шанс не собирался. Из внутреннего кармана достал блокнот, сверился с записями.

– Я разговаривал с некоей Еленой Постниковой, живущей в этом же подъезде. Девушка сообщила, что на пятом этаже живет музыкант Игнатов, часто выезжающий за границу. Если «соседи» за кем и следят, так это за ним.

Игнатов работал на автобазе слесарем, но сведения об этом можно было узнать только в паспортном столе ЖКО.

«Не пойдет же Демидов перепроверять меня, – подумал Воронов. – Поверит на слово».

– Это ничего не меняет! – отмахнулся оперуполномоченный.

Но Виктор был настойчив:

– Вова, давай пойдем по безошибочному пути – проверим у Ооржак паспортный режим. Если ребенок там, то мы – на коне, если нет – извинимся и уйдем. Если младенец в квартире, то как-нибудь сообразим, какими документами оформить его обнаружение. Я бы один к ним пошел, да не знаю, что мне с младенчиком делать. Я грудного ребенка ни разу в жизни на руках не держал.

Идея с проверкой паспортного режима понравилась Демидову. Вариант был действительно беспроигрышный: если ребенок у Ооржак, то отделение Демидова раскрывало опасное преступление. Если нет – то милиционеры ничем не рисковали. Подумаешь, проверили паспорта у подозрительных граждан! Паспорт для того и выдается, чтобы его проверяли.

– Лады! – согласился Демидов. – Завтра нагрянем к ней с проверкой паспортного режима.

26

«Проверку паспортного режима» решили проводить утром, потом мероприятие перенесли на час, потом еще на час. В итоге оперативная группа прибыла к дому Ооржак только в 16:00. В операции приняли участие Долголеев в милицейской форме, Воронов и Демидов – в гражданской одежде. Служебный автомобиль краевого управления уголовного розыска специальных опознавательных знаков не имел. По указанию Демидова водитель остановился в начале дома, с тем расчетом, чтобы в случае необходимости блокировать выезд со двора. Эта мера предосторожности была простой формальностью – в семье Ооржак личного транспорта не было.

У подъезда Ооржак Воронов почувствовал, как у него бешено заколотилось сердце. Затянувшаяся эпопея с розыском ребенка подходила к концу.

«Там младенчик, там! – шептал про себя Виктор. – Не могла тетя Катя его перепрятать, не было повода встревожиться».

Воронов осмотрел двор. Подозрительных автомобилей не заметил.

– «Соседей» ищешь? – спросил Демидов. – Не ломай голову, они могут быть в доме напротив или вести наблюдение пешим порядком. Вон та старушка с собачкой может быть разведчицей, а вон тот бездельник с сигаретой в зубах – лучшим наблюдателем. Ну что, готовы? Пошли. Слава, ты первый, а мы, как понятые или дружинники, сзади.

На звонок в дверь Ооржак отозвалась слабым голосом:

– Кто там?

– Из ЖКО! Проверка газового оборудования.

Немолодая женщина приоткрыла дверь, увидев милиционера, хотела ее захлопнуть, но Долголеев успел вставить ногу между дверью и порогом.

– Я милицию не вызывала! – выкрикнула хозяйка. – Вы ошиблись адресом!

– Погоди-ка!

Долголеев могучим плечом надавил на дверь, отжал хозяйку в сторону, первым вошел внутрь, Воронов и Демидов – следом. В узком коридоре оперативники остановились, не зная, как действовать дальше.

«Боже мой, кто же ее так?» – удивился Воронов.

Левая половина лица Ооржак представляла собой огромный взбухший синяк темно-багрового цвета. Вместо глаза – узкая, плотно сомкнутая щель. Бровь и левая половина верхней губы были разбиты, на лбу – только что переставшая кровоточить ссадина.

– Глаз на месте? – спросил Демидов.

– Вроде не вытек, – поморщилась от боли женщина. – Вы по какому поводу пришли?

Долголеев заглянул в совмещенный санузел. На бельевой веревке, натянутой над ванной, сохли пеленки.

– Ребеночка ищем, – сообщил он. – Где младенец?

– Украли, – невесело усмехнулась тувинка.

– Но-но, гражданочка! – пригрозил Долголеев. – Не усугубляйте свою вину. Где мальчик?

– Если ты глухой, – сверкнула золотыми зубами Ооржак, – то я могу повторить: украли.

– Запираться бесполезно, – предупредил оперуполномоченный.

– Ты идиот? – искренне поразилась Ооржак. – Ты на меня посмотри. Ты думаешь, что я сама себе фингал на пол-лица поставила? Нет у меня ребенка. Украли.

Оперативники осмотрели квартиру. Детские вещи были на месте, бутылочки с прикормом – на кухне. Ребенка не было.

– Давайте успокоимся и обсудим, что произошло, – предложил Демидов.

– Чего обсуждать-то, когда все и так видно? – морщась от нестерпимой боли, простонала Ооржак. – Часов около двенадцати раздался звонок в дверь. Я открыла, думала, муж пришел. Незнакомый мужик с порога врезал мне кулаком по лицу. Я отлетела в комнату, ударилась головой о косяк и на мгновенье потеряла сознание. Очнулась на полу, пошевелилась. Второй мужик, ни слова не говоря, со всей силы ударил меня ногой по ребрам.

Ооржак попыталась глубоко вздохнуть, но не смогла, задохнулась от боли.

– Внутри все скрипит, – объяснила она. – Наверняка, сволочи, ребро сломали.

– Где муж?

– Ушел к друзьям вчера и до сих пор не явился. Пьет где-нибудь, – Ооржак показала на разбросанную по квартире детскую одежду, – или с пробитой головой лежит. Бандиты, что ребенка украли, церемониться ни с кем не будут.

– Давайте кое-что уточним, – попросил Воронов. – Ребенок – это сын Надежды Алексеевой, похищенный у нее первого января?

– Никто его не похищал. Я что, на главаря воровской шайки похожа? Алексеева мне сама его отдала.

– Как – «отдала»? – не поверил своим ушам Воронов. – А как же мужик с хлороформом или с ножом? Или… с чем он там был? Он запугал Алексееву…

Воронов замолчал на полуслове, поняв, что его логическое построение базировалось на неверных посылках, на ложных исходных данных. Пасьянс сложился, каждая карта легла на свое место, и в этом пасьянсе не было мужика с хлороформом. Глафира была, младенец был, мужика не было.

«Вот почему Алексеева впала в ступор, когда похитители потребовали выкуп! – догадался Виктор. – Никакого выкупа не могло быть в принципе. Она добровольно отдала ребенка. Когда Салех с сообщником подкинули первую записку, мир Алексеевой перевернулся, и она перестала понимать, что происходит».

Долголеев отозвал Демидова на кухню посовещаться. Воронов остался с хозяйкой.

– Золото? – донесся до Виктора голос Демидова. – Какое, к дьяволу, золото? Ты что, не понимаешь, что мы сели в лужу? Если мать ребенка собственноручно передала его Ооржак для дальнейшего воспитания, то у них обеих нет состава преступления. Представь, что будет, если мы сейчас начнем искать золото и ничего не найдем? Это же незаконный обыск, должностное преступление. Я как задницей чувствовал, не хотел в это дело встревать.

– Больно? – спросил Виктор хозяйку.

– Перетерплю, – пообещала женщина.

Она подошла к деревянному божку на комоде, обмакнула палец в мисочку с молоком, смазала идолу губы, пробормотала молитву.

– Кому мог понадобиться младенец?

Ооржак не успела ответить. В коридоре раздался характерный скрип: кто-то пытался вставить ключ в замочную скважину, но раз за разом промахивался. Виктор шагнул на кухню – предупредить оперов о внезапном вторжении, но передумал и замер на полпути.

Дверь открылась, вошел совершенно пьяный мужик невысокого роста, с распахнутой на груди дубленкой. Не разуваясь, опираясь для устойчивости руками о стены, он пробрался в зал, увидел хозяйку с заплывшим глазом.

– Катенька, кто тебя так? – заплетающимся языком спросил незнакомец. – Он? – пьяный показал рукой на Воронова.

Заслышав шум, из кухни вышли опера.

– О, милиция уже приехала! – обрадовался незнакомец. – Арестуйте его, подлеца! Я заявление потом напишу, когда руки слушаться будут.

Ооржак подошла к мужу и со всей силы влепила ему звонкую пощечину.

– Ублюдок! Чтобы ты сдох, тварь! У нас ребенка украли, а ты шляешься неизвестно где.

– Какая трагедия! – пьяно засмеялся хозяин квартиры. – Нового найдешь, а то этот болезненным оказался, прыщами весь покрылся.

Мужчина поискал что-то вокруг себя, нашел деревянного божка.

– Попроси у него, он поможет!

Ооржак взвыла и бросилась на мужа. Воронов едва успел прикрыть собой пьяного, но на ногах не устоял и вместе с хозяйкой упал на пол.

– Брейк! – скомандовал Демидов. – Гражданка Ооржак! Собирайтесь, поедете с нами, уточним кое-какие детали. Вы, гражданин, ложитесь спать. Чувствую, у вас будет трудный вечер.

Тувинка не стала спорить, оделась, осмотрела себя в зеркало, накинула капюшон.

– Так вроде не сильно страшно? – спросила она у Воронова.

– Пойдет! – оценил маскировку Виктор. – Если край капюшона придерживать, то вообще замечательно получится.

Интеллигентного вида мужчина в пальто с каракулевым воротником бросил в сугроб сигарету, перешел к соседнему подъезду. Дождался, пока оперативники и Ооржак сядут в автомобиль, поднес руку к лицу и сказал в рукав:

– Они забрали хозяйку. Мужчина должен остаться в квартире.

– Он сильно пьяный? – спросили по рации.

– Вдрабадан. Удивляюсь, как он вообще до дома дошел.

– Оставайся на месте. Мы сейчас подъедем, – приказал невидимый начальник.

Автомобиль Демидова остыл на морозе, не желал заводиться. Пока водитель раз за разом включал зажигание, оперуполномоченный рассматривал в зеркало заднего вида Ооржак и Воронова.

– С каким бы удовольствием я высадил вас обоих и уехал к чертовой матери. Ты, Витя, втянул нас в гнуснейшую историю. Не представляю, как теперь выпутаться.

Воронов промолчал, Ооржак криво усмехнулась:

– Искали младенчика, а нашли фиг на постном масле? Так-то вы работаете – ничего не умеете.

– Погоди, Вова, еще ничего не случилось! – попытался приободрить товарища Долголеев. – Мы искали ребенка, но его кто-то похитил. Сейчас мы в любом случае обязаны принять заявление о преступлении.

– Я ничего писать не буду! – сразу предупредила Ооржак. – Был у меня ребенок или не был, это вилами на воде писано.

– Доставим Алексееву, она подтвердит, – не обращаясь ни к кому, предложил Воронов.

Водитель завел автомобиль, выехали со двора. Навстречу к дому Ооржак проехала черная «Волга» с антенной радиопередатчика на крыше.

– Ну все, теперь мы по-настоящему влипли! – в отчаянии воскликнул Демидов.

– Это они, «соседи»? – спросил Долголеев.

– Конечно, кто же еще! Едем в управление. Дома стены помогают.

«Вот так история! – подумал Воронов. – Кажется, я останусь крайним. Как все внезапно перемешалось! Ребенок вновь исчез. Неизвестно, зачем по нашим следам идут оперативники КГБ. Ооржак, оказывается, младенца не похищала, предъявить ей нечего. Если на очной ставке Алексеева подтвердит, что вознаграждения за ребенка не получала… Черт возьми! Ну и законы у нас! Ребенка, маленького гражданина СССР, можно передать на воспитание постороннему человеку, и ничего тебе за это не будет. Словно томиком стихов Есенина поменялись. Молодая женщина прочитала, ничего не поняла и отдала книжечку более опытной гражданке – искать смысл слов, срифмованных в четверостишья. Ну, ничего, бог не выдаст, свинья не съест! Как-нибудь выкручусь. Отступать-то все равно поздно».

27

На втором этаже Воронов остановил Демидова. Долголеев и Ооржак прошли вперед.

– Объясни, что случилось? – попросил Виктор. – Я ничего не пойму. Мы не нашли ребенка, и что с того? В чем проблема-то?

– Как ты не понимаешь, – обозлился Демидов, – работа милиции – это соблюдение законов. Законы – это бумага, много бумаги. Перед тем как сделать шаг, надо подстраховаться и написать рапорт, возбудить дело. Получить агентурное сообщение. В милиции, даже когда в туалет идешь, надо брать с собой бумагу, а мы сунулись в квартиру, в частное жилище, не имея на то никаких законных оснований. Если бы ребенок был у Ооржак, то на наше беззаконие закрыли бы глаза, а так…

– Ребенка снова похитили, – напомнил Воронов.

– Кто похитил? У кого? Где заявление о похищении? Первый эпизод похищения оказался пустышкой – мамаша сама отдала младенца посторонней женщине. Кто тебе сказал, что второй эпизод, – это настоящее преступление? Что мы имеем объективно? Женщину, которая отказывается писать заявление, и детские пеленки, на которых могли остаться остатки мочи. По детской моче анкетные данные младенца не установишь. Что еще? Гематома на лице Ооржак? Сегодня она утверждает, что ее избили незнакомцы, а завтра заявит, что ударилась о косяк. Моли бога, чтобы Ооржак не написала на нас в прокуратуру. За незаконный обыск прокурор с нас шкуру снимет и на барабан натянет.

– Золото?

– Забудь про него! Без ребенка нет золота. Если ты в поисках золота откроешь ящик стола, то это будет незаконный обыск, уголовно наказуемое преступление. Посмотри на ситуацию со стороны: мы пришли искать младенца, не нашли и решили поискать еще что-нибудь. Золото, например. Спрашивается, почему золото, а не атомную бомбу? Где сообщение, что муж Ооржак похитил с прииска золото и хранит его дома?

– Как все сложно! – вздохнул Виктор. – КГБ за кем охотится?

– Если за мужем Ооржак, то мы в большой опасности. За то, что мы решили перейти чекистам дорогу, они раздавят нас и не заметят. Если их интересует кто-то другой из этого подъезда, то будем считать, что нам крупно повезло.

От руководства на третьем этаже спустился вечно озабоченный начальник отдела по борьбе с наркоманией Федореев.

– Что-то случилось? – мрачно спросил он.

– Тут такое дело, сейчас все объясню, – засуетился Демидов.

Демидов и начальник отделения зашли в кабинет Федореева, плотно прикрыв за собой дверь. Оставшийся не у дел Воронов пошел к оперуполномоченным, где Долголеев уже начал опрашивать Ооржак.

– Когда-то, очень давно, – рассказывала тувинка, – меня вытащил с того света лама, отшельник, живущий в горах. Врачи ничего не смогли сделать, а он выходил меня, отпоил отварами трав и придал силы молитвами. С тех пор я мечтала, чтобы в нашем роду был лама – человек, способный помочь даже безнадежно больному. Но у моих родственников жизнеспособные мальчики не рождались! Или девочки, или младенцы, не доживающие до года. Проклятье какое-то, иначе не скажешь. В декабре ко мне пришел дальний родственник по фамилии Кужугет. Он рассказал, что его знакомый тувинец попал в неприятную ситуацию – от него должна родить девушка якутской национальности. Родственники девушки признавать младенца не пожелали. Молодой тувинец жениться на якутке отказался, отцовство не признал. Расспросив Кужугета, я наняла человека, он установил, кто эта якутка, где учится, где состоит на учете как будущая мать. Кто добыл эти сведения, я не скажу, не желаю доставлять этому человеку неприятности. Сразу предупрежу: не ищите его среди моих клиентов или знакомых – не найдете, только зря время потеряете.

Ооржак достала пачку «Беломорканала», вытряхнула папиросу, по-мужски смяла мундштук гармошкой, закурила.

– Вы живете в больших городах, упиваетесь цивилизацией и не подозреваете, что совсем рядом кипит другая жизнь, наполненная предрассудками и многовековыми обычаями. Подчас мы живем рядом, но в разных мирах. Для вас, европейцев, бродячая собака – это экзотика, милая зверушка, которую так и тянет погладить и покормить. Для нас, народов Сибири и Севера, собака – или преданное домашнее животное, или опасный дикий враг. Бродячая собака – враг. Бездомные псы собираются в стаи и в феврале, когда начинаются «сучьи свадьбы», становятся особенно агрессивными, способными напасть на человека и растерзать его. В силу жизненного опыта и воспитания я знаю, что бродячих собак надо безжалостно отстреливать, а девочка, которая живет в квартире подо мной, при мне кормила дворняжку мороженым. Я, эта девочка и ее родители никогда не поймем друг друга. Мы – из разных миров, а молодая якутка поняла меня с полуслова.

Я встретила ее в женской консультации, убедилась, рассмотрев живот, что должен родиться мальчик, и позвала поговорить с глазу на глаз. Алексеева сразу же поняла, что я хочу. Она вначале отказывалась, но потом согласилась, что одной ей воспитать ребенка будет не под силу. Даже если она бросит институт и пойдет работать, то ничего хорошего не получится. Куда ее возьмут без образования и опыта работы? Посуду в столовой мыть, нянечкой в детский сад? Пособие для матери-одиночки – двадцать рублей в месяц. Попробуйте на эти деньги одеть ребенка. Детские импортные ботиночки на базаре стоят шестьдесят рублей. В обычном магазине в разы дешевле, но какая мать не захочет, чтобы ее дитя было одето и обуто не хуже всех? Лесная кукушка – не коварная и не злая птица. Нет. Она просто не приспособлена, чтобы самой высидеть и выкормить птенцов. Природа так распорядилась, что кукушка подбрасывает яйца в гнезда другим птицам и больше не заботится о воспитании потомства.

Алексеева при сложившихся жизненных обстоятельствах ничем не отличалась от кукушки, надо было только убедить ее, что в моей семье мальчику будет лучше во всех отношениях. Про то, что я хочу отдать его в ламы, направить для обучения в Тибет, я, конечно же, промолчала. Сказала только, что заменю ее сыну мать и буду воспитывать как своего собственного ребенка. Алексеева попросила неделю на обдумывание и согласилась. Я опасалась, что после родов она передумает. Увидит младенца, почувствует зов крови и откажется от предложения, но все обошлось. Рассудок победил материнский инстинкт.

Мы, азиаты, ближе к природе и менее сентиментальны, чем европейцы. Когда вы упивались комфортом, мы выживали, подчас в нечеловеческих условиях. У нас свои нормы морали, так что осуждать Алексееву не стоит. Она желала своему ребенку блага и поступила так, как должна была поступить.

Сразу после родов я помогла Алексеевой снять квартиру, дала денег на первое время. Про деньги это я так, не для протокола говорю. Если вы будете меня официально допрашивать, я от любых денег открещусь, и вы мне ничего не докажете. Еще по моему совету Алексеева позвала жить с собой девушку-якутку по фамилии Попова. Она должна была подтвердить, что ребенка действительно похитили.

– Нельзя ли было выбрать другой способ обмена младенцем? – не удержавшись, спросил Воронов. – К чему это нападение, мужик с хлороформом?

– Потом, – оборвал Виктора Долголеев. – Продолжайте.

– Сразу же после встречи Нового года я поехала к Алексеевой. В окне на кухне были задернуты занавески. Это был условный знак, что все идет по плану, гости ушли. Я зашла в квартиру, дала Алексеевой детские вещи, которые принесла с собой. Младенцу, чтобы он не плакал в дороге, смазала губы настойкой чернокрыльника поздноцветущего, сильнодействующего снотворного средства. Остатками настойки мазнула по губам подруге Алексеевой, чтобы она не проснулась раньше времени.

Когда ребенок был готов в дорогу, я провела старинный обряд, который должен был задобрить духов. Дорогой мохеровый шарф означал благополучную дорогу к заветной цели, золотое кольцо – оплату пути в Тибет, с хлебом и свечой, я думаю, все и так понятно. Над оберегами я произнесла молитвы, попрощалась с матерью и ушла. Больше я ни Алексеевой, ни ее подруги не видела. Что у нее происходило – не знаю. Я бы уже давно увезла младенца в Туву, но он покрылся подозрительной сыпью, и мне пришлось лечить его народными средствами. К врачам, сами понимаете, я обратиться не могла.

– Прощаясь с Алексеевой, вы оставили ей денег на неотложные нужды? – спросил Долголеев.

– Оплаты за ребенка не было. Я же не покупала его, а брала на воспитание. Но я чувствовала, что вопрос о покупке может возникнуть.

– Вы опасались разоблачения?

– Нет, конечно! Вы бы никогда не нашли меня, если бы Алексеева действовала по моим инструкциям. Здесь была сложность другого рода. Я разрешила Алексеевой по ее усмотрению распорядиться шарфом и кольцом. Девушка могла войти во вкус и начать искать ребенка, чтобы вытрясти с меня еще денег. Для подстраховки я взяла с нее расписку, что она передает мне сына на временное воспитание. Расписка лежит у меня дома в верхнем ящике комода.

– Вы назвали ей свои анкетные данные? – удивился Воронов.

– Она написала, что передает ребенка женщине, назвавшейся Ивановой Тамарой Павловной. Я консультировалась с юристом. Он сказал, что если за ребенка не было уплачено вознаграждение, то никакого состава преступления ни у меня, ни у Алексеевой не будет.

– Как вы кормили младенца? – спросил Долголеев.

– Я заранее нашла кормилицу. Кто она – не спрашивайте, не скажу. Когда ребенок немного окреп, мы перевели его на искусственное вскармливание.

– С первым эпизодом все понятно. Давайте вместе попробуем разобраться, что же сегодня произошло?

– У меня даже предположений нет. Я не могу представить, кому мог понадобиться безродный мальчик.

В кабинет вошел озадаченный Демидов. Он хотел что-то высказать Воронову, но посмотрел на побледневшую Ооржак, изменился в лице, стал серьезным. Ничего не объясняя, сел за свой стол, набрал номер внутреннего телефона, пригласил оперуполномоченного Зорина, до милиции работавшего врачом «скорой помощи». Зорин с первого взгляда понял, что Ооржак держится из последних сил.

– Голова кружится? – спросил он, заглядывая в уцелевший глаз потерпевшей. – Сознание не меркнет? Разденьтесь до пояса, я осмотрю ребра.

– Меня тошнит, и внутри все жжет, – сказала женщина, снимая кофточку. – Такое ощущение, что при каждом вздохе внутренности скрипят.

Зорин ощупал реберную дугу Ооржак, велел одеваться.

– У гражданки сломаны два ребра. Возможно повреждение внутренних органов. В любом случае ее надо немедленно доставить с больницу. Вызывайте «Скорую помощь», пока ей плохо не стало.

– «Скорую»? – ужаснулся Демидов. – Ты представляешь, о чем говоришь? Как мы врачам объясним, что у нас в управлении оказалась избитая женщина? Врачи в истории болезни напишут, что ее с переломами ребер доставили из краевого УВД. Служебную проверку проводить надо, устанавливать, почему мы травмированную женщину повезли в милицию, а не в травмпункт.

– Володя, ты понимаешь, что она может отдать концы в любой момент? – разозлился Зорин. – Сам выбирай, что лучше: покойница в твоем кабинете или запись в истории болезни.

– Я пока помирать не собираюсь, – подала голос Ооржак. – У меня просто внутри что-то скрипит, а так-то я еще ничего. Отлежаться надо, и все пройдет.

– Вызывайте «Скорую», – решил прекратить препирательства Воронов. – Мы с Ооржак выйдем на крыльцо, будем дожидаться врачей там. Формально ее заберут с улицы, а не из управления.

– Хоть какой-то от тебя прок есть! – недобро усмехнулся Демидов. – Идите, ждите врачей на крыльце.

Тувинка и Воронов вышли на улицу. «Скорая помощь» приехала на удивление быстро.

– Вы родственник? – спросила Виктора врач.

– Сын.

Врач не уловила сарказма в ответе русского парня.

– Садитесь с нами, по пути расскажете, что с вашей мамой произошло.

– Потеряла сознание, упала на угол стола, – сказал Виктор первое, что пришло на ум.

Посвящать медиков в запутанную историю с младенцем, которого уже второй раз похищают, Воронов не решился.

«Если Ооржак захочет, то пускай сама про налет рассказывает, – решил он. – Врачи вряд ли поверят в историю с падением, но это будет уже не мое дело».

В приемном покое городской больницы Воронов и потерпевшая на какое-то время остались одни.

– Я так и не понял, – сказал Виктор, – зачем надо было инсценировать похищение?

– Если бы Алексеева не допустила милицию до расследования кражи ребенка, то все прошло бы гладко, без сучка без задоринки. Родственники Алексеевой поверили бы, что ребенка похитили для бездетной пары, и шума поднимать не стали. Через месяц Алексеева вернулась бы в общежитие, подругам объяснила, что сына забрали ее родители. Исчезновение младенца, как камень, попавший в пруд, вызывает круги на воде. Первый круг – родственники Алексеевой и ее близкие знакомые. Им надо было бы преподнести максимально правдоподобную историю. Лучше всего подходило похищение. Второй круг – это знакомые, им можно было скормить все что угодно. Третий круг – это посторонние, им можно было ничего не объяснять. Я не знаю, каким образом в мои планы вмешалась милиция, но в день «похищения» младенца я не допустила ни одной ошибки.

– Дело случая! У Алексеевой оказался инициативный родственник. Он привлек к расследованию меня. Я нашел шарф. Дальше было дело техники, но Алексеева держалась, лгала до последнего. Не знаю, как она теперь посмотрит мне в глаза.

– Зачем она тебе? Оставь девчонку в покое, ей и так досталось…

Дежурная медсестра не дала Ооржак закончить мысль, увела в кабинет первоначального осмотра. Воронов не стал дожидаться результатов обследования потерпевшей и поехал в школу.

Через день он появился в краевом УВД. Демидов был спокоен и даже весел. Чувствовалось, что навалившиеся разом неприятности миновали и он снова стал самим собой – лучшим оперативником Дальнего Востока. Умным, рассудительным.

– Ооржак прооперировали, ее жизни больше ничего не угрожает, – сообщил он. – Налетчики не объявились. Кто они и что с ребенком, я не знаю и не хочу знать. «Соседи» себя не проявляли, так что, по всей видимости, их интересовал кто-то другой в подъезде. Пронесло, одним словом! Тучи развеялись, можно жить дальше.

Демидов снял очки, начал тщательно протирать линзы.

– У меня есть для тебя две новости, – продолжил он. – В твоей помощи мы больше не нуждаемся. Федореев распорядился, чтобы тебя больше на вахте не пропускали без специального разрешения.

Демидов вернул очки на место, неприязненно посмотрел в глаза Воронову:

– А сейчас – до свидания! Я занят. У меня много работы.

Виктору не надо было повторять дважды. Он выложил на стол ключ от кабинета Демидова, сухо кивнул на прощание и навсегда покинул краевое управление милиции.

На улице он остановился.

«Изгнание состоялось! – подумал Воронов. – Вместо благодарности за год совместной работы меня выставили за дверь, как напакостившего квартиранта. В чем моя вина? В том, что хотел отыскать похищенного ребенка? Что в этом незаконного? Если бы я его нашел, то был бы на коне. Но обстоятельства сработали против меня, и я остался в дураках, с клеймом неудачника. Ну и черт с ним! Давно надо было от этой затеи отказаться. Такова, наверное, судьба сына Алексеевой, что он никому не нужен: ни матери, ни милиции, ни родственникам. Мне он тоже не нужен. Все! С младенцем и его розыском закончено. Кому надо, – тот пускай и ищет его, а я – пас! У меня в школе дел полно. Я в Хабаровск учиться приехал, а не преступления за местных оперов раскрывать».

28

Наступил март. На улице потеплело. Проталины еще не появились, но пронизывающие ветры уже стихли. Солнце, поднимая настроение, стало светить ярче.

Воронов с головой погрузился в учебу. Временами у него появлялся зуд практической деятельности, тянуло в Управление уголовного розыска, но Виктор знал, что пути назад нет, и давил в себе тягу к приключениям, как мог. На радость Архирейскому он написал новую работу по социологии наркомании, в которой подробно исследовал взаимосвязь климатических условий Дальнего Востока и всплеск «натуральной» наркомании, то есть наркомании, основанной на употреблении мака и марихуаны.

Беда подкралась незаметно. В четверг, на второй паре, дневальный по курсу вызвал Воронова к Трушину. В кабинете начальника курса за приставным столом, откинувшись на спинку стула, сидел мужчина, которого Виктор раньше видел в школе и даже краем уха слышал, что это куратор школы от КГБ. Контрразведчик был одет в темный костюм, светлую рубашку, однотонный галстук. Внешность чекиста была неброской, ни одной примечательной детали: ни шрама, ни родинки, ни крючковатого носа. Аккуратная прическа, гладко выбритое лицо – на проспекте Карла Маркса за пять минут встретишь с десяток таких мужчин и ни одного не запомнишь.

Чекист сидел в расслабленной позе. Чувствовалось, что он – истинный хозяин в кабинете, а Трушин – временщик, который сегодня есть, а завтра его уже нет, будет переведен на другую работу.

– Молодость – это бурлящий котел, – контрразведчик кивнул вошедшему в кабинет Воронову, указал на стул напротив себя и продолжил философствовать. – Если в начале жизненного пути из тебя не брызжет энергия, если тебя не тянет ввязаться в какую-нибудь авантюру, то ты уже эмоционально выгорел и через пару лет превратишься в откровенный балласт. Я сам чудил по молодости, но всегда в рамках разумного и разрешенного законом. Меня никогда не подводило чувство осторожности, а вот тебя, – куратор посмотрел на Воронова, – оно подвело. Не желаешь рассказать, кто был инициатором незаконного обыска у гражданки Ооржак?

– Я, – потупился Воронов. – Я думал, что в этой квартире незаконно удерживают похищенного у Алексеевой ребенка. Младенца. Мальчика.

– Еще одно свойство молодости – преобладание чувства ложного товарищества над здравым смыслом. Я понимаю, Воронов, ваше стремление выгородить сотрудников краевого уголовного розыска и взять вину на себя, но никак не могу взять в толк – зачем?

Воронов сделал вдох, чтобы ответить, но чекист не собирался выслушивать его никчемные объяснения, основанные на мнимом чувстве вины перед сотрудниками уголовного розыска.

– Я не пойму, – продолжил контрразведчик, – зачем ты пытаешься выгородить Демидова и ввести нас в заблуждение относительно твоего участия в обыске? Скажи честно, ты кем себя возомнил? Я вижу на тебе курсантские погоны, а не полковничьи. Ты не начальник краевого ОУР и даже не офицер. Ты по большому счету еще никто. Недоучившийся школяр, второкурсник. И вот ты, человек со стороны, не обладающий никакими полномочиями, заявляешься в отделение по борьбе с наркоманией краевого УВД и говоришь: «Мужики, давайте проведем обыск у некоей Ооржак». И они, кадровые офицеры милиции, с радостью соглашаются: «Конечно, проведем! Только что там искать будем?»

– Ребенка, – обреченно произнес Виктор.

– О, ребенок, ребенок! Как же о нем не поговорить? Вы, Геннадий Федорович, знаете эпопею этого ребенка? Я видел рапорт, который Воронов написал по вашему указанию, но этот рапорт – филькина грамота. Ребенок, родившийся у гражданки Алексеевой, как двуликий Янус. У него есть теневая сторона, о которой вам знать не следует, а есть видимая сторона, обращенная ко всем сразу. Если всмотреться в эту видимую сторону, то поражает отношение правоохранительных органов к мальчику. С одной стороны, Воронов и его друзья из краевого УВД ищут ребенка, чтобы вернуть его матери. С другой стороны, прокуратуре и районному отделу милиции искренне наплевать на младенчика, и в этом есть своя логика. Гражданка Алексеева официально заявила, что ребенка у нее не похищали и в настоящее время он находится у ее родственников в Якутске. Так зачем же вы пошли в жилище Ооржак, если никто не уполномочивал вас искать младенца?

– Ты, Виктор, не хитри, – вступил в разговор Трушин. – Говори все как есть. Не пытайся кого-то выгородить.

– Давай я немного помогу тебе, – поддержал начальника курса чекист. – Что ты знаешь о некоей гражданке Потоцкой?

Удивлению Воронова не было предела. Он ожидал любого разворота событий, но только не такого. Потоцкая! Это же про нее рассказывал Демидов!

Воронов глубоко вздохнул, набрал воздуха, как перед прыжком в воду, и начал говорить:

– Елена Потоцкая была агентом Мещерякова и его любовницей. Летом 1983 года она решила женить Мещерякова на себе. Он не соглашался. Потоцкая пригрозила разоблачением их интимной связи. Мещеряков посмеялся над ее угрозами, тогда Потоцкая сообщила, что она беременна от него. Опасаясь неприятностей по службе и в семье, Мещеряков велел Цигельникову и Стеценко ликвидировать Потоцкую. Цигельников и Стеценко вывезли Потоцкую в лес, убили, тело спрятали.

– Молодец! – похвалил контрразведчик. – События происходили в 1983 году. Ты в это время жил в Сибири и ничего знать о них не мог. Суд над бандой Мещерякова широко освещался в средствах массовой информации, но ты в это время был далеко от Хабаровска – служил в армии. В газете «Советская армия»[5] ты про Мещерякова и суд над ним прочитать не мог. Так откуда же тебе известны подробности убийства Потоцкой, если официально она считается пропавшей без вести, а не убитой?

– Демидов рассказывал, – честно признался Виктор.

– А, Демидов! – обрадовался чекист. – Наконец-то мы подошли к нему. Ты знаешь, что Демидов и Мещеряков были врагами? Мещеряков, как мог, издевался над Демидовым, публично унижал его, позорил, не давал продвигаться по службе. После ареста Мещерякова Демидов занял его место, но вряд ли чувствовал себя отомщенным. Мещеряков вывернулся, получил двадцать лет лишения свободы, а его подельников расстреляли. Спрашивается, где справедливость? Не в поисках ли справедливости вы пошли к Ооржак?

– Про Ооржак я первый узнал…

– Это ты так считаешь! – перебил Воронова чекист. – Что тебе рассказывала Ооржак об убийстве Потоцкой? Из краевого УВД ты сопровождал ее в больницу, сидел с ней в приемном покое. Она тебе что-нибудь о месте убийства Потоцкой говорила?

– Мы про ребенка говорили. Она объяснила, зачем надо было инсценировать его похищение. Если мне не верите, спросите у Ооржак. Мы действительно про Потоцкую не говорили.

– У гражданки Ооржак уже ничего не спросишь. Она умерла через неделю после операции. Перитонит развился или сепсис, я точно не знаю. Что интересно, похоронили ее за счет государства на участке кладбища, отведенном для бродяг и бездомных. Никто из родственников на похоронах не присутствовал.

«Муж Ооржак обязательно был бы на похоронах, – подумал Воронов. – Если он не смог проводить любимую супругу в последний путь, то либо ушел в многодневный запой, либо арестован и находится под стражей. Запой, пожалуй, отпадает».

– Что ты можешь сказать о гражданине Бегееве? – словно угадав мысли слушателя, спросил чекист.

– Это муж Ооржак? – уточнил Воронов. – Я видел его один раз в жизни, в квартире Ооржак, в невменяемом состоянии.

– Был он пьяным в этот день! – согласился контрразведчик. – Что он рассказывал? Он говорил, что знает место, где Цигельников и Стеценко закопали Потоцкую?

– Он никакой был! С женой подрался. Демидов велел ему отсыпаться, и мы уехали.

– Демидов хотел увидеть Бегеева трезвым? Зачем? Он разговаривал с ним один на один?

– Нет. Демидов, как бы между делом, сказал, чтобы Бегеев лег спать.

– Странно, – усомнился чекист. – В этот же день, будучи пьяным, Бегеев заявил, что летом 1983 года он и его жена собирали целебные травы на опушке леса. На их глазах незнакомые мужчины зверски избили, изнасиловали и задушили девушку, похожую по приметам на Потоцкую. Если бы это узнал Демидов, то его ликованию не было бы предела. Он бы организовал эксгумацию трупа. Судебно-медицинская экспертиза подтвердила бы, что это именно Потоцкая и что она на момент убийства была беременной. Прокуратура бы возбудила уголовное дело по факту убийства. Следствие. Суд. Новый приговор, отменяющий старый. Убийство беременной женщины – тягчайшее преступление, за которое может быть только одна мера наказания – расстрел. Если бы Бегеев или Ооржак показали место убийства Потоцкой, то Демидов сполна отплатил бы за понесенные унижения.

– Давайте я все расскажу, как было! – попросил Воронов.

– Ничего ты не расскажешь! Тебя использовали, как болванчика, как марионетку. Радуйся, что Ооржак не успела написать заявление об обыске.

– Если незаконного обыска не было, то в чем вина Воронова? – спросил начальник курса. – Его пригласили поучаствовать в следственном мероприятии, он согласился. Что-то я тут не вижу особого криминала.

– Мы просто хотим докопаться до правды, – разъяснил чекист. – Я думаю, что дело было так. Воронов увлекся поисками ребенка, которого якобы похитили. Мы выяснили, каким образом в семье Ооржак появился младенец. История, конечно же, необычная, но с точки зрения уголовного права состава преступления нет ни в действиях Алексеевой, ни Ооржак. Если к Ооржак еще были какие-то вопросы, то после ее смерти они все отпали. Воронов, конечно же, переусердствовал с розыском ребенка, но это рвение вызвано не злым умыслом, а живостью характера, молодостью.

С Демидовым сложнее. Никто не поверит, что он поддался уговорам приходящего добровольного стажера и пошел на совершение противозаконных действий. Ребенок был ему не нужен. Он уже один раз искал его. Вместо похищения младенца раскрыл мошенничество, получил благодарность, но это дело случая. Демидов прекрасно осознавал, что второй раз ему этот номер не пройдет, но, ведомый жаждой мести, он идет на совершение должностного проступка. Если мы докажем, что Демидов знал об обстоятельствах убийства Потоцкой, о том, что на месте преступления были Ооржак и Бегеев, то мы будем настаивать на его увольнении из МВД. Воронова, я думаю, нужно наказать в дисциплинарном порядке.

Чекист посмотрел поверх головы Виктора, словно за его спиной на гардине была написана мотивация наказания. Просто так дать выговор или исключить из школы нельзя.

– Я хочу, чтобы ты понял, – продолжил куратор, – что мы должны, даже обязаны наказать тебя, но не «за что», а «для чего». Я лично хочу, чтобы ты подумал и сделал для себя выводы: кого стоит выбирать в друзья, а от кого надо держаться подальше. Муж Ооржак, Бегеев, совершил тяжкие государственные преступления. После его ареста всплыла история с обыском и младенцем. Мы решили разобраться, что к чему, и задали вопросы Демидову. Он, вместо того чтобы честно признаться в личной заинтересованности в деле, стал нам вешать лапшу на уши и перекладывать всю вину на тебя. Покаялся бы, получил неполное служебное соответствие и дальше работал бы. Но нет! Он лжет и не краснеет. Он пытается убедить нас, свое руководство, оперативный состав краевого УВД, что решение о проведении незаконного обыска принял он по твоему совету. Подумать только! Пришел человек с улицы, предложил совершить беззаконие, и Демидов тут же взял под козырек. Если бы не его руководство…

– Может, Воронова отпустим? – спросил Трушин.

– Пускай идет, – согласился чекист.

Наступило самое томительное ожидание в жизни Виктора. Он вышел на улицу, в курилке перед входом в общежитие выкурил подряд две сигареты, вкуса табака не почувствовал и закурил третью.

«Вот я влип! – в отчаянии думал Воронов. – Теперь отчислят из школы ни за что ни про что и отправят домой с волчьим билетом. Родители будут в шоке. «За что тебя отчислили? За пьянку? Подрался с кем-нибудь, уроки прогуливал?» Да нет, ребенка искал. Матери родной этот ребенок не нужен, отец о нем знать не хочет, а меня какой-то черт потащил его искать. Господи! Если пронесет и я останусь в школе, я больше ни за что не стану проявлять инициативу и раскрывать преступления. Пускай всех младенцев в Хабаровске украдут, я пальцем не пошевелю. Что делать-то? Дождаться вердикта или сразу пойти к Архирейскому, попросить заступиться? Как я объясню Вадиму Петровичу всю эту муть с двуликим младенцем? У безродного ребеночка, оказывается, есть сторона, о которой знают только в КГБ. Подумать только, мальчишке три месяца от роду, а вокруг него уже такая плотная завеса тайны, словно он разведчик-нелегал. К черту младенца! О себе подумать надо. Если исключат, дома устроюсь в органы простым милиционером. Заочно поступлю куда-нибудь и начну жизненный путь заново. Два года потеряю, но два года в школе – это два года бесценного опыта».

Воронову стало так жалко себя, что на глазах выступили слезы. Он отошел в дальний угол, прислонился к бетонному забору и стал ждать, когда куратор выйдет из общежития.

«Сколько у меня будет времени? – стал прикидывать Виктор. – Примерно сутки. Пока приказ об отчислении подготовят, пока начальник школы подпишет его… Только бы Архирейский никуда не уехал! На него вся надежда. Больше никто не поможет».

Виктору показалось, что он терзал себя целую вечность. На самом деле прошло минут двадцать, но за это время Виктор успел прокрутить несколько вариантов развития событий, подготовил оправдательную речь перед родителями, попрощался с друзьями. Даже с Глафирой Поповой попрощался, хотя еще утром был уверен, что больше никогда не увидит ее. Оставаясь у забора, Воронов мысленно упал в бездонный каньон, сдирая руки в кровь, выбрался наружу и вновь скатился на самое дно. Сознание его раздвоилось. Он стал думать одновременно о предстоящем отчислении из школы и о возможности продолжить учебу или восстановиться в милиции, на худой конец. За полтора года службы в МВД Виктор душой так прикипел к милиции, что не представлял жизнь вне системы.

Мысленно блуждая по мрачным переулкам будущего, Воронов чуть не пропустил момент, когда куратор вышел от Трушина и направился на КПП. Проводив чекиста взглядом, Виктор собрался с духом и пошел к начальнику курса. Шаг, еще шаг. Вот он, путь на Голгофу! Вот она – дверь, за которой уже решили твою судьбу.

– Влетел, что ли? – участливо спросил Виктора дневальный. – Крепись! Батек сегодня с самого утра не в духе, да еще к нему какой-то мужик подозрительный приходил.

– К черту и тебя, и мужика! – огрызнулся Воронов и вошел в канцелярию.

– Я тебе говорил, чтобы ты больше не лез в это дело? – с порога набросился на него Трушин. – Я тебя предупреждал?

Не дожидаясь ответа, начальник курса разразился отборной матерной бранью. Воронов, уставившись в пол, молчал. Выговорившись, выпустив пар, Трушин успокоился, закурил.

– Два наряда на КПП, – объявил он. – В субботу заступишь.

Воронов откровенно кайфанул, словно Трушин угостил его стопкой водки, приятным теплом разошедшейся по телу.

«Два наряда на КПП! Господи, счастье-то какое! Только бы сознание не потерять. Всего два наряда! Да я бы месяц на КПП ходил и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете».

– Ты все понял? – грозно спросил Трушин. – Забудь о своих дружках из уголовного розыска. Учись и больше не лезь, куда не просят.

– Не полезу, – заверил Виктор. – Даже если попросят, на месте останусь.

– С какой формулировкой тебя наказать?

– Я лекцию на той неделе прогулял.

– Годится! Напиши рапорт, что ты отсутствовал на занятиях, а я тебя за это накажу.

Дневальный по курсу был поражен переменами, произошедшими с Вороновым: к Трушину входил впавший в отчаяние человек, а вышел веселый, жизнерадостный парень.

«Чудны дела твои, Господи! – подумал дневальный. – Трушин орал так, что стены тряслись, а Воронов вышел довольный, улыбается. Видать, все было плохо, но Витек выкрутился. Интересно, что он натворил?»

29

Контрольно-пропускной пункт, главные ворота в школу, был одноэтажным отдельно стоящим зданием. Правую часть его занимал командир комендантского взвода. У него, как ни странно, хранились паспорта всех слушателей. Казалось бы, какое отношение имеет начальник вахтеров к личным документам учащихся? Но кто-то решил, что в отделе кадров паспортам не место, и они хранились на КПП. Обычно, сдав паспорт, слушатель забывал о нем до окончания школы. Билеты на самолет приобретались по служебному удостоверению. Оно же служило главным документом при получении посылки. Паспорт был необходим только в двух случаях: для регистрации или расторжения брака.

Вторую часть КПП занимал пост дежурного милиционера комендантского взвода. По идее, он должен был проверять пропускной режим, следить за въездом-выездом транспорта. На практике дежурный милиционер сидел в отведенном ему закутке и занимался своими делами: вечером смотрел переносной телевизор, днем изредка выходил на крыльцо размяться, проверить удостоверения у непонравившихся ему посетителей в гражданской одежде. С наступлением сумерек дежурный приоткрывал въездные ворота на метр и впадал в спячку. Все желающие войти-выйти из школы сон милиционера не тревожили и пользовались проходом в воротах.

Въездные ворота в школу были электрифицированы, закрывались-открывались автоматически, нажатием кнопки на пульте дежурного милиционера. Если электродвигатель ломался, то дежурный милиционер открывал ворота вручную. В случае дисциплинарного наказания слушателя электродвигатель специально отключали, и провинившийся курсант таскал ворота взад-вперед в любую погоду: в дождь или в мороз, знойным июльским днем или прохладным октябрьским утром.

Наряд на КПП не был постоянным и каких-либо временных рамок не имел. Все зависело от начальника курса. Он мог послать слушателя таскать ворота два дня подряд, а мог сократить наказание до одного вечера. Посовещавшись с замполитом, Трушин решил лишить Воронова выходных. На КПП Виктор заступил в субботу после обеда.

Около девяти часов вечера, когда Воронов уже готовился покинуть пост, на КПП пришла Надежда Алексеева.

– О, ты как будто ждал меня! – удивилась она. – Я голову ломала, как тебя вызвать, а ты на крылечке стоишь, меня поджидаешь.

– Ненавязчиво получилось, – признался Виктор. – Я думал, что у тебя духу не хватит снова со мной встретиться. Зачем пришла?

– Я пришла про сына узнать.

– До свидания!

Воронов развернулся и пошел на территорию школы.

– Подожди! – в отчаянии завопила Алексеева. – Стой! Я никуда не уйду, пока ты все не расскажешь.

Дежурный милиционер, услышав женские крики на вверенном объекте, как ошпаренный выскочил наружу.

– Убери свою бабу с КПП! – велел он. – Что она орет как резаная?

Воронову пришлось отвести Алексееву в сторону. Он мог бы пройти с ней на территорию школы, но там Биче-Оол, одногруппники… И вообще, тема с ребенком была для Виктора закрыта, и он не хотел зря тратить время.

– Ты знаешь, куда меня вызывали? – немного успокоившись, спросила Алексеева.

– В КГБ, – догадался Воронов.

– Точно. Как ты угадал?

Виктор промолчал. Единственным его желанием было быстрее распрощаться с незваной гостьей и уйти с мартовского холода в тепло и уют общежития.

– Они допрашивали меня целый день, – продолжила Алексеева. – Я во всем призналась: как отдала сына незнакомой женщине, как инсценировала его похищение. У них была моя расписка, что я не имею материальных претензий к новой матери сына. Ты меня слушаешь?

– Пока – да, – с подчеркнутым безразличием ответил Воронов.

У входа в деревянный жилой дом Виктор заметил две знакомые фигуры: Айсен и Глафира Попова.

«О-п-очки! – мысленно усмехнулся Воронов. – Надя с собой привела группу поддержки. С Айсеном я говорить не буду. С Глашкой, пожалуй, тоже. Даже если она предложит где-нибудь встретиться вдвоем – откажусь. Хватит с меня приключений! Хватит, хватит! Оставьте меня в покое с вашим ребенком и вашими проблемами».

– В КГБ сказали, что в институт писать не будут и я могу жить, как прежде. Я стала расспрашивать о ребенке. Они ничего не объяснили, но намекнули, что первыми в квартире Ооржак были сотрудники краевого уголовного розыска. Я помчалась в УВД и выяснила, что с ними был ты. Виктор, где мой ребенок?

– Тебе в уголовном розыске не рассказали, как было дело? Что мы застали, когда вошли в квартиру Ооржак?

– Они злятся на тебя, говорят, что это ты их в авантюру втянул.

– Пускай злятся. Поезд ушел. Я из игры выбыл.

– Расскажи про сына, – стала настаивать Алексеева. – Где он сейчас?

– Не знаю. Когда мы приехали к Ооржак, его уже не было.

– Ты что-то скрываешь, – всматриваясь Воронову в глаза, сказала якутка. – Пока я не узнаю правду, с места не сдвинусь.

– Тогда придется немного подождать, минут десять. Я схожу, пошлю на пост сменщика и вернусь.

Алексеевой ничего не оставалось, как смириться. Она осталась у крыльца КПП, Воронов зашел к дежурному милиционеру.

– Девять часов. Моя смена закончена. Завтра увидимся.

– Как закончена? – засуетился дежурный. – А эта, у крыльца? Ей что надо?

– Короче, она крутила шуры-муры с моим одногруппником. Что-то у них не срослось, и теперь она хочет разборки навести. Я к этому делу никакого отношения не имею. Кто из них кого кинул – мне по боку. До завтра! Кстати, я бы не советовал ее на территорию школы пропускать. Она бывшему возлюбленному глаза выцарапает, скандал будет.

Виктор, не оборачиваясь, ушел в неосвещенную часть школьного двора, но пошел не сразу в общежитие, а кружным путем, через плац. Дежурный милиционер решил, не откладывая в долгий ящик, ликвидировать угрозу спокойствию. Посерьезнев, он вышел на крыльцо.

– Гражданочка, вы кого-то ждете? – строго спросил он. – Мы вызываем слушателей на КПП до двадцати часов. Сейчас уже девять, так что вам необходимо покинуть охраняемую территорию.

– Он сказал, что сейчас вернется.

– Если он – это слушатель, который нес дежурство, то он заступит снова только завтра, а сейчас он пошел отдыхать.

– Я постою, подожду, – стала настаивать Алексеева.

– Если ровно через минуту вы не покинете КПП, я вызову наряд милиции и сообщу, что неизвестная гражданка пытается силой проникнуть на охраняемую территорию.

Алексеева махнула рукой, подозвала к себе Айсена и Попову, сообщила о возникшей ситуации.

– Поехали домой! – предложила Глафира. – Ничего Воронов рассказывать не будет. Сама видишь, на какую он подлость пошел, лишь бы от тебя отвязаться.

– Может, завтра приехать? – с надеждой спросила Алексеева.

– Если Воронов решил не общаться с тобой, то ничего не получится, – высказал свое мнение Айсен. – Завтра он скажет, что видит тебя в первый раз, и мы оскандалимся. Приедет милиция, составят протокол, в институт сообщат.

Алексеева заплакала и в сопровождении друзей пошла на остановку. Воронов из окна видел, как они ушли. Ему было жаль Алексееву, но он действительно не знал, где ее сын. Догадываться мог, но вновь ввязываться в историю с младенцем не желал.

На другой день, в воскресенье, в школе было знаменательное событие – в кинозале показывали ранее запрещенный фильм «Комиссар». Фильм был снят в 1967 году, почти двадцать лет пролежал на полке и наконец-то был выпущен в ограниченный прокат. Афиши с анонсом фильма висели в школе больше недели: «Правда о Гражданской войне! Запрещенный фильм. Начало в 16:00. Вход – 70 копеек». Народ на запрещенный фильм валом повалил. Многие слушатели пригласили на просмотр девушек. После сеанса к Воронову на КПП один за другим стали заходить одногруппники и знакомые.

– Ворон, тебе повезло – деньги сэкономил! – сообщил Рогов. – Этот фильм зря в прокат выпустили. Пусть бы он еще сто лет на полке лежал!

– Отстой, а не фильм! – поддержал Вождь. – Вот и верь после этого, что коммунисты все хорошее запрещали. Лучше бы комедию какую-нибудь показали, а то – «Фильм! Запрещенный!» Я думал, там, как в хорошем боевике, побоище будет, а там…

К ужину приглашенные на просмотр кинофильма гости разошлись, территория школы опустела. Воронов закрыл ворота, зашел к дежурному милиционеру попрощаться. На столе у дежурного работал переносной телевизор, шел концерт народного творчества. Группа исполнителей в русских национальных костюмах уступила место мужчине в меховом балахоне с капюшоном.

– Сделай громче, – попросил Воронов.

Милиционер с удивлением посмотрел на Виктора, но звук прибавил. Мужик в балахоне пел:

– В эти белые края вновь и вновь приеду я,

чтоб увидеть, как танцует якутяночка моя.

Воронов, вслушавшись в слова, загадочно улыбнулся. Дежурному это не понравилось.

– Ты чего лыбишься? – недовольно спросил он. – Скажи, в чем прикол, вместе посмеемся.

– Представь, сколько народа сегодня с фильмом пролетело! Семьдесят копеек – это пачка сигарет «Космос» в твердой упаковке, а тут – ни курева, ни фильма!

– А, ты вот о чем! – повеселел милиционер. – Знатно сегодня толпу обули! Не будут рекламе верить.

Воронов, довольный и веселый, пошел в общежитие. Наказание он отбыл, от Алексеевой отвязался, сгустившиеся над головой тучи развеялись. Все осталось в прошлом: ребенок, знахарка Ооржак, Потоцкая, убитая подручными Мещерякова, друзья в уголовном розыске, загадочные записки, шотландский шарф, кольцо и свеча. Надвигающаяся мартовская темнота поглотила их, оставив только один яркий момент. Это было незабываемо. Танец «Возвращение оленевода»! Видел Виктор, как танцует якутяночка, когда хочет блеснуть новыми гранями народного творчества.

30

«Этот младенец как двуликий Янус, – сказал о сыне Алексеевой куратор из КГБ. – У него есть скрытая от посторонних глаз сторона, о сущности которой вам знать не надо».

Воронов ничего бы не узнал об этой скрытой стороне, если бы не научный коммунизм. Вернее, экзамен по научному коммунизму, дамокловым мечом висевший над Долголеевым.

Жарким душным летним днем, после установочной лекции, Вячеслав Долголеев нашел Воронова. План, как вновь превратить Виктора в союзника, оперуполномоченный разработал заранее. «С наскока Воронова не возьмешь и литром водки не подкупишь. Ребеночек, младенчик – вот единственное, на что он клюнет. Благо у меня есть что рассказать об одиссее ребенка-путешественника».

– Как дела? – начал с обычных вопросов Долголеев.

Воронов отвечал неохотно, демонстративно посматривал в сторону, давая понять, что для пустопорожнего разговора нет времени. Долголеев не обиделся на столь пренебрежительное отношение со стороны некогда приходящего стажера, человека на побегушках. «Цель оправдывает средства!» Целью был экзамен по научному коммунизму, и ради его успешной сдачи Долголеев был готов на все.

– У меня родственник работает в Конторе Глубокого Бурения[6], – зашел с козырей оперуполномоченный. – Мы с ним свояки, или как это называется? Короче, наши жены – родные сестры.

Воронов, не приглашая Долголеева за собой, пошел к отдельно стоящей лавочке напротив офицерского общежития. Оперуполномоченный – следом. По пути он рассказывал:

– Собрались мы на даче у тещи на день рождения. Все как положено: шашлычки, зелень. Водочка холодная. Выпили, закусили. Тесть с женщинами на пруд пошел прогуляться, я со свояком остался дом охранять. Тут-то он и проговорился о ребенке Алексеевой! Слово за слово, я раскрутил его и узнал всю подноготную о муженьке Ооржак. Тебе интересно или поезд ушел?

– Меня этим поездом чуть не переехало.

– Да ладно! – ткнул его в бок Долголеев. – Всем досталось. Можно подумать, нас похвалили, премию выписали. Если бы не руководство УВД, Демидова бы турнули с должности, а так только выговором отделался. Знали бы, что Бегеева КГБ пасет, в квартиру бы не сунулись, но сейчас-то что крыльями хлопать? Что было, то было. Ты меня слушаешь?

Вначале был прииск в Магаданской области. Там Бегеев познакомился с вахтовиками-корейцами, один из которых жил в Хабаровске. Этот кореец свел его со своим земляком Ханом Ли. «Хан» – это обычное корейское имя, а «Ли» – фамилия. Половина корейцев носит фамилию «Ли», но это я так, к слову.

Этот Ли, оказывается, в меру сил работал на северокорейскую разведку, вербовал земляков, но до поры до времени в серьезных делах не участвовал. Был, так сказать, на втором плане, в запасе. Жил в пригороде, выращивал лук. Корейцы лучший репчатый лук в стране выращивают. Сколько наши русские колхозники ни пытались им подражать, ничего не получалось. Поля рядом стоят: у корейцев каждая головка с кулак величиной, у наших – с гулькин шиш. На луке можно хорошие деньги поднять, но денег, как известно, много не бывает, и Хан Ли занялся побочным нелегальным бизнесом. Стал посредничать при перепродаже приискового золота. Вахтовикам самим некогда покупателей искать, по городу рыскать. Им проще и безопаснее все ворованное золото одной партией скинуть перекупщику и шиковать на полученные рубли.

Короче, с прошлого года Ли был под наблюдением КГБ, но брать они его не спешили, хотели все связи установить, понять, насколько широко северокорейские ребята свою сеть раскинули. В январе служба наружного наблюдения зафиксировала, что Бегеев стал часто встречаться с Ли, о чем-то с ним договариваться. Дальше – больше. К Ли приехали два земляка из Казахстана. Там ссыльных корейцев полным-полно живет, лук выращивают. С нашими, с дальневосточными корейцами, тесных связей «казахи» не поддерживают. У них свой рынок сбыта сельхозпродукции, у наших – свой. Страна огромная, от Алма-Аты до Хабаровска на поезде почти неделю ехать, в гости от нечего делать не нагрянешь.

Как только в КГБ зафиксировали, что Бегеев встретился с парнями из Казахстана, его тут же взяли под наблюдение. Помнишь, Демидову отказали в организации слежки за подъездом Ооржак? Нам бы сразу догадаться, что контрразведка кем-то из семьи Ооржак интересуется. Проблем бы не было!

– Это в мой огород камушек? – спросил Воронов.

– В общий! – не стал переходить на личности Долголеев. – Решение о проведении мероприятия коллективно принималось, значит, все повинны в его провале. Короче, служба наружного наблюдения зафиксировала, как в подъезд Ооржак вошли двое корейцев из Алма-Аты. Побыли там совсем немного и вышли с большим свертком. Первая мысль: «Что это? Огромный самородок или секретная деталь с золотодобывающего комбайна?»

Корейцев на Дальний Восток вызвал Хан Ли. Он работает на северокорейскую разведку. Если не предпринять срочных мер, сверток может исчезнуть. Если это золото, то его увезут в Казахстан, расплавят на множество небольших слитков, продадут мелким оптом. Если в свертке секретная деталь – то пиши пропало! Попадет она в Пхеньян, московское руководство никого не пощадит, всем чекистам головы снимет.

– Самородок… – начал было Воронов, но оперуполномоченный перебил его:

– Понял, что ты хочешь сказать! Запомни: огромный самородок – это не просто кусок золота. Это престиж государства, показатель богатства приисков. Одно дело крупинки золота добывать, и совсем другое – показать миру самородок небывалой величины.

Короче, руководитель операции по разоблачению Хана Ли принял решение всех задержать. Корейцев арестовали в жилище Ли. Бегеев, пьянствовавший второй день, смог от слежки случайно ускользнуть и исчез. Представь, каково было удивление чекистов, когда вместо самородка они обнаружили ребенка неизвестной национальности! Пока контрразведчики возились с корейцами, мы попали в квартиру Ооржак и увезли ее. Буквально по нашим следам к Ооржак нагрянули чекисты. Что они там обнаружили? Правильно! Пьяного Бегеева. Мы его оставили отсыпаться, они – взяли в разработку. Как контрразведчики привели его в чувство, я не знаю, но он пришел в себя и заговорил.

Первое, что он сказал: «Я знаю, где закопан труп Потоцкой. Давайте меняться: я вам место захоронения, вы – забираете золото и валите отсюда прочь». Золото – это те крохотные самородки, что он привез с прииска и хранил дома на «черный» день. Чекисты посмеялись над его наивностью, арестовали Бегеева и доставили в Управление КГБ. Если бы он к нам в руки попал, то в тот же день показал бы, где Цигельников девушку зарыл. Чекисты же – парни брезгливые, по мелочам к мерам специального воздействия прибегать не будут. Они дали Бегееву отоспаться в камере, вызвали утром на допрос. Бегеев с порога заявил, что про убийство Потоцкой ничего не знает, никакие корешки на опушке леса не собирал. Чекисты посоветовались с Москвой и решили, что смешивать в одну кучу северокорейских разведчиков, «казахских» боевиков, золото, младенца и убийство Потоцкой не стоит. Потоцкая еще на слуху. Возбуждение уголовного дела по факту ее убийства привлечет внимание СМИ, журналисты начнут докапываться до истины и разузнают то, что знать не положено. Выход из положения они нашли довольно простой – деятельность Ли они разбили на отдельные эпизоды и стали расследовать каждый как отдельное преступление. Тебя, конечно же, интересует ребенок?

– Я бы все узнал! – оживился Виктор.

– Всего даже я не знаю. Свояк – он же родственник, а не болтун и не дурак – про шпионаж рассказывать не будет. Ребенок – другое дело! С ним история вот какая приключилась. Бегеев понаблюдал за женой и пришел к выводу, что у нее, на почве шаманизма, крыша съехала. Она твердо решила вернуться с ребенком в Туву, воспитать его как собственного сына и отправить учиться в Тибет. Бегеев все эти годы должен был золото с прииска воровать, чтобы ребеночку путешествие обеспечить. Спрашивается, на фига здоровому веселому мужику такая кабала? Тем более что в Туву он переезжать не собирался. Хабаровск – это центр Дальнего Востока, а Тува – глухая окраина.

Короче, Бегеев решил избавиться от ребенка, но так, чтобы жена ничего не заподозрила. Он признался чекистам, что подумывал задушить или отравить младенца, но побоялся. Жена сразу бы поняла, кто ребенка прикончил, и самого Бегеева бы отравила. Или зарезала. Смотря какое настроение у нее было бы в тот день.

Дата отъезда приближалась. Бегееву надо было действовать. И тут, на его счастье, младенец покрылся сыпью, и поездку отложили. Бегеев встретился с Ли и пожалился ему на сумасшедшую супругу. Ли сказал, что за небольшую плату его люди могут похитить младенца. Бегеев согласился. В назначенный день корейцы из Казахстана совершили налет на квартиру Ооржак, но перестарались и причинили ей травмы, повлекшие смерть. Бегеев, узнав о смерти жены, долго не печалился. Видать, она ему со всеми своими обрядами порядком надоела.

– Мог бы развестись и жить в свое удовольствие. Зачем до уголовщины опускаться?

– Квартира кооперативная. При разводе ее пришлось бы продавать, выручку делить пополам, а Бегеев уже не молод, чтобы жизнь заново начинать. Проще от ребенка избавиться и оставить все как есть. Жена бы его не успокоилась, стала искать другого младенца, но где она его найдет? Этот-то случайно всплыл. Если бы не племянник, нуждающийся в деньгах, она бы ни об Алексеевой, ни о ее сыне ничего бы не знала. Дело случая! Стечение обстоятельств.

– Куда бы Ли дел ребенка? Убил?

– Узко мыслишь, товарищ будущий следователь! Все бы тебе младенчиков убивать. В день налета на квартиру Ооржак в Хабаровск из Владивостока приехал консул КНДР с женой. Ничего противозаконного они не совершили, погуляли по городу, посмотрели достопримечательности и уехали. Чекисты предполагают, что они должны были забрать ребенка и привести его во Владивосток. Оттуда бы младенчик направился в КНДР.

– Зачем? – искренне удивился Воронов.

– Слабое место разведчиков-нелегалов – это происхождение и национальность. Ребенок без роду без племени, непонятно, какой национальности – это идеальный кандидат для воспитания суперпрофессионального разведчика. У него нет родственников, он будет предан только партии и ее вождю. Инструкторы разведшколы заменят ему отца и мать, сборник цитат руководителя государства – Библию. Ооржак хотела из него сделать ламу, северокорейцы бы подготовили идеального разведчика, способного интегрироваться в любое общество. Не удивлюсь, если бы его специализацией была разведка на территории СССР.

– Северная Корея – это же наш союзник.

– В большой политике союзников нет. Есть только попутчики, с кем на данном временном этапе совпадают интересы. За попутчиком нужен глаз да глаз, чтобы понять, когда он задумает тебя кинуть. Во время Великой Отечественной войны американцы были нашими ближайшими союзниками, а потом подумали и стали на картах СССР стрелки рисовать, маршруты для бомбардировщиков прорабатывать.

– Слава, сейчас-то ребенок где? – воскликнул Воронов. – Куда его дели, в советскую разведшколу отдали?

– В дом малютки оформили. Куда его еще девать, если от него родная мать отказалась? Подрастет, выпишут ему свидетельство о рождении на вымышленную фамилию и отправят в детдом до совершеннолетия. Не завидую я ему! Лучше бы он у Ооржак остался.

– Что с остальными?

– Бегеева осудят за воровство золота. Корейцев из Казахстана – за причинение телесных повреждений Ооржак, повлекших ее смерть. Что будет с Ли – не знаю. Его будут судить закрытым судом.

Долголеев по-дружески ткнул локтем Воронова.

– С «научкой» поможешь?

– Ох уж это «сказковедение»!

– Чего-чего? Ты где таких слов нахватался?

– Сам придумал. Научный коммунизм – это самое настоящее сказковедение, изучение того, чего нет. Научный коммунизм так же реалистичен, как сказка «Три поросенка». Шел волк, хотел съесть поросят, попал в капкан и погиб. Или одумался и стал вегетарианцем. У этой сказки можно придумать любой конец, но никому на свете не приходит мысль изучать ее как научную дисциплину.

– Так ты поможешь?

– Помогу.

Экзамены у заочников принимал подполковник Рахматуллин, флегматичный мужчина средних лет. Воронова он считал своим будущим коллегой, преподавателем кафедры философии.

– За экзамен можешь не волноваться, – сказал он. – Из Москвы пришло негласное указание по научному коммунизму всем заочникам выставить положительные оценки. Похоже, в идеологическом отделе ЦК КПСС не знают, куда идти дальше. Ты заметил, что лозунги на плакатах стали другими? «Перестройка, гласность, ускорение!» «Наша цель – коммунизм» уже нигде не пишут. Грядут новые времена.

Воронов не стал вдаваться в философский диспут, поблагодарил преподавателя и ушел по своим делам. Ни Демидова, ни Долголеева он больше не видел. «Парадокс большого города» или «одиночество в толпе» – аксиомы прикладной социологии. При определенных обстоятельствах, главным образом при отсутствии желания встретится с каким-либо давним знакомым, вероятность встречи с ним тем меньше, чем больше город, где вы ранее регулярно встречались. Гуляя по тем же самым улицам, паркам и бульварам, бывших знакомых не встретишь годами. Куда они исчезают, если работают там же и там же живут – загадка, не поддающаяся логическому объяснению.

31

Перед отъездом на каникулы Воронов зашел к Архирейскому. Вадим Петрович, накануне вернувшийся с конференции социологов в Москве, был непривычно возбужден. Чувствовалось, что столичные новости произвели на него впечатление.

– Садись! – предложил он Воронову. – У меня есть что рассказать, только подождем одну минуту. Рашид Махмудович должен зайти.

Постучавшись, вошел Рахматуллин, в начале месяца назначенный заместителем начальника кафедры философии. После решения административных вопросов Архирейский велел секретарше принести чай и поведал гостям о своей поездке на конференцию.

– Скукотища была – просто жуть! Ни одного свежего слова, ни одной новой идеи. Мое ощущение от конференции – в стране грядут большие перемены, но говорить о них пока опасаются. Ждут решения высшего партийного руководства. Я бы уехал из Москвы с чувством зря потерянного времени, но у родителей наверстал упущенное.

Отец Архирейского был известным историком, общепризнанным специалистом по Смутному времени. С лекциями об освобождении Москвы войсками народного ополчения Архирейский-старший выступал в самых престижных университетах Европы и США. Его монографию о Лжедмитрии I изучали в Сорбонне. В университеты Польши советского историка не приглашали. В Прибалтике его монографии были под негласным запретом.

– Собрались у отца историки и философы – все ученые с мировыми именами, – начал рассказ начальник кафедры. – Слово за слово, разгорелся спор о перестройке и ее последствиях для страны. Оказывается, идеологический отдел ЦК КПСС решил изменить вектор развития общества и в качестве обоснования этих изменений подвести под новый курс партии новую идеологическую базу.

Идея не нова. Закон отрицания отрицания – один из трех основных законов философии. В новейшей истории СССР это выглядит так: Хрущев отрицал заслуги Сталина, обвинил его в тирании. Брежнев отрицал все хорошее, что сделал Хрущев, и обвинил его в волюнтаризме. Горбачев вытер ноги о Брежнева и назвал время его правления «застоем». Перед идеологическим низвержением предшественника каждый новый лидер государства изменял вектор развития общества и подводил под свои действия научно-теоретическую базу, основанную на трудах Ленина, Маркса и Энгельса. У Ленина при желании можно найти цитату на любой случай жизни. Мало того, каждую его цитату можно по-разному толковать, в зависимости от обстановки.

Хрущев пообещал вместо сталинского ГУЛАГа коммунизм в 1980 году. Брежнев наступление коммунизма отодвинул на неопределенный срок. Временной сдвиг наступления светлого будущего Леонид Ильич объяснил новейшими открытиями советских ученых. Оказывается, социализм имеет стадии развития. При Брежневе наступила стадия «развитого социализма», за которой, по идее, должен наступить коммунизм. Утопия чистой воды!

Советники Горбачева решили скорректировать термин «развитой» социализм в социализм «с человеческим лицом». Можно подумать, что при Брежневе у нас был социализм с кровавым оскалом. Новую терминологию еще обдумывают, обкатывают, но уже раздались робкие голоса, что смена вектора развития общества с коммунизма на некий абстрактный социализм «с человеческим лицом» будет губительна для государства. Если выбить один из столпов идеологической надстройки, рухнет все здание.

Согласно закону отрицания отрицания развитие человеческого общества идет по спирали вверх. Раньше вверху был коммунизм, а сейчас что? Новая форма социализма? Никто не знает. Общественная наука зашла в тупик, выхода из которого нет.

Друзья отца пришли к единодушному выводу: как только Горбачев объявит, что построение коммунистического общества больше не является целью партии, так КПСС тут же утратит власть и самоликвидируется. Мы стоим на пороге великих свершений! Только никто не знает каких.

От Архирейского Воронов ушел в раздумьях, но не о судьбах партии и государства, а о маленьком мальчике, из-за которого едва не пострадал.

«Крушение социалистической идеологии повлечет за собой изменения в общественном сознании. Социализм не трогал обычаи и предрассудки коренных народов Сибири и Дальнего Востока, позволял якутам и тувинцам определенное вольнодумство, местечковую фронду. Новая идеология изменит все, и то, что было плохим, станет хорошим. На смену табу и запретам придет вседозволенность, и возникнет вопрос: какая разница, от кого родился ребенок, если морально-этические нормы стали принципиально другими?»

Весь день до отъезда Виктор не мог решить, как ему поступить: дать ребенку шанс обрести семью или держаться от младенца подальше.

«Пацан не виноват, что родился вне брака, что его родителям не суждено жить вместе, – убеждал себя Воронов. – В детдоме его не ждет ничего хорошего. Надо дать ему шанс. Не вмешиваться в его судьбу, а подтолкнуть события. А там – как будет, так и будет».

В детстве Воронов любил жечь тополиный пух. Летом белоснежная воздушная масса с крошечными вкраплениями семян доверху наполняла придорожные канавы. После броска спички пух вспыхивал, как порох, но горел без пламени и дыма. Поджигая пух, действовать надо было быстро, решительно, не привлекая внимания окружающих людей. Иначе можно было нарваться на неприятности. Заметят прохожие, что ты пух жжешь, – спички отберут, за уши оттаскают, могут к родителям отвести. Бросок зажженной спички должен быть быстрым, как удар молнии, и точным, как выстрел снайпера. Если спичка гасла в полете, значит, не судьба за горящим пухом вдоль канавы идти.

«Я брошу спичку, – решил Виктор. – Долетит она до пуха или нет – это уже не мое дело».

По просьбе Воронова земляк, приехавший поступать в школу, подписал конверт с адресом общежития Алексеевой. В кабинете машинописи Виктор напечатал короткое письмо.

«Если начнутся разборки, то снять отпечатки пальцев с конверта и письма не смогут. До того, как письмо попадет к криминалистам, его заляпают десятки рук, и мои отпечатки сотрутся. Но это еще не все! Я подписку о неразглашении сведений, полученных от Долголеева, не давал. Хотя, если вновь возьмут за жабры, никакие отговорки не помогут… Но ребенок! Надо же дать ему шанс выбиться в люди. Детдом – не лучшая площадка для начала жизненного пути».

Воронов опустил письмо в почтовый ящик в центре города и уехал в аэропорт.

Много лет Виктор ничего не знал ни об Алексеевой, ни о ее сыне. В 2010 году в социальной сети «Одноклассники» он наткнулся на страничку Надежды Алексеевой, жительницы Якутска. На единственной фотографии Алексеева была с сыном, удивительно похожим на отца-тувинца.

«Догадалась все-таки! – с удовлетворением подумал Воронов. – Письмо-то было совсем коротким: «Ищи в доме малютки». Это судьба! Я дал шанс найти ребенка, Алексеева воспользовалась им и воссоединилась с сыном. Интересно, догадалась она, кто автор подсказки, или нет?»

Воронов покинул страничку Алексеевой и больше на нее не заходил.

Примечания

1

Подробнее о Демидове в книге Сорокина Г. Г. «Приговор на брудершафт».

2

В данном случае небольшой кусок прессованной марихуаны.

3

Снять наркотическую ломку (жарг.)

4

Персонаж киносаги «Звездные войны».

5

Печатный орган Группы Советских войск в Германии.

6

Жаргонное название Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР.

Content

Геннадий Геннадьевич Сорокин
Ритуал для посвященных

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Примечания