Алексей Гулин

Цитадель один

Роберту Энсону Хайнлайну и Тимоти Зану посвящается

Глава 1. Удачный налет

Партизанить — дело приятное. В этом всегда есть что-то от игры, пусть даже враг настоящий, и смерть тоже настоящая. Выходя из города в лес, всегда чувствуешь себя кем-то вроде Чингачгука или Робина Гуда. За спиной взрывчатка, в руках автомат, рядом друзья. Заметьте, друзья, а не «бойцы» и не «сослуживцы». Отсутствие армейской субординации и дружба придают большую эффективность нашим действиям. Может быть, поэтому, армии, и профессиональные, и призывные исчезли — а мы остались. Пусть наши операции — не более чем блошиный укус для врага, но и блохи могут закусать насмерть! Мы минируем дороги, обстреливаем машины Сил Правопорядка, ведем агитацию всеми доступными нам средствами. Лучшей нашей операцией следует признать взрыв у здания райотдела СП. Тогда мы, практически на виду у всех, заложили в урну килограмм пластида и химический взрыватель, который подействовал вечером, в тот момент, когда сотрудники СП уходили домой с работы. Урна была чугунная, и взорвалась как бомба. На следующий же день все урны вокруг заменили на пластмассовые, прозрачные.

Если у кого-то возникнет вопрос, откуда в тихом подмосковном городке мы взяли пластид (вещь под ногами не валяющуюся), и как сделали такой эффективный взрыватель (в школе этому не учат), я отвечу: нам их просто передали! Широкое партизанское движение невозможно без тщательной координации и планирования операций. Вместе с тем, партизаны связаны с местными жителями и не должны подвергать их опасности в случае провала. Поэтому была придумана сетевая организация. В условленных местах мы получаем задания и снаряжения, взамен оставляя отчеты и просьбы. Иногда мы общаемся через курьеров, обычно подростков. Казалось бы совершенно ненадежно? Отнюдь нет. Никто не будет отслеживать условные места, устраивать провокации, засылать лжекурьеров, чтобы уничтожить группу из пяти-десяти человек. Тем более, что за то время, пока ловишь одну группу, две других появятся наверняка.

Так вот и живем. Наносим мелкие удары, причиняем незначительный урон — и не даем спокойно жить пособникам оккупантов. На этот раз мы получили задание опробовать новую модель переносного зенитного комплекса. То есть, сам комплекс-то старый, а вот ракета модернизирована. Это задание мы получили потому, что в отряде есть человек, умеющий обращаться и с таким. Макс — бывший спецназовец, успевший в свои сорок с небольшим повоевать в Чечне. Без него мы не смогли бы стать по-настоящему боеспособным подразделением. Он научил нас и маскировке, и тактическим основам боя, и даже стрельбе. А вот командовать наотрез отказался, и этим пришлось заняться мне. Я был старше остальных (кроме Макса) и был одним из основателей отряда, вместе с Никитой, своим одноклассником, который попался патрулю СП с оружием после того самого взрыва. Он отстреливался до конца, а когда патроны кончились, подорвал себя гранатой. С тех пор я командую в одиночку, если это можно назвать командованием — мы же все-таки партизаны!

Подобраться к локальной базе СП и попробовать сбить улетающий катер — это предложил Сергей. На такое больше ни у кого не хватило бы злости. У мальчишки восемнадцати лет полгода назад произошла трагедия. Он несколько лет дружил с одноклассницей, они хотели пожениться, когда им исполниться восемнадцать. На их беду она была умной и красивой. А это, по нынешним временам, отнюдь не предмет зависти и гордости. Ясное дело, девочку забрали «для улучшения человеческой расы». А с кем и где — как обычно, не сообщили. Сереже после этого предлагали пройти тест и пойти в Слуги, без каких-либо гарантий вновь увидеться со своей Катей, но он отказался, и, к его чести, отказался весьма вежливо и корректно, не вызвав никаких подозрений. А еще через два дня он пришел ко мне с запиской, брошенной в окно. В записке было лишь «иди к такому-то, он поможет» и код нашего Локального руководителя Движения (коды меняются по сложной схеме, действуют лишь по несколько дней, и подделать их вряд ли возможно, так что мы им верим). Его история уже распространилась по всему городу, и я без колебаний принял его в отряд. Теперь его приходится чуть ли не силой вытаскивать из операций, когда надо уходить.

После тридцатикилометрового марш-броска мы расположились неподалеку от базы в противоположной стороне от ворот, у леса, там, где меньше сенсоров. А сенсоры стоят очень чувствительные, правда работают на небольшом расстоянии — так Макс говорит. Катера садятся и взлетают по несколько раз в день и со всех направлений (я специально считал год назад), поэтому надо было только дождаться летящего в нашу сторону. За два часа ожидания мы чуть не взбесились, но катера все-таки дождались.

Макс встал на одно колено, и, почти не целясь, нажал на спуск. Ракета вышла с негромким шипением и почти беззвучно понеслась за катером. Катера, вообще, не слишком быстроходны, а этот даже еще не успел разогнаться, когда ракета вошла в его двигатели. Вместо ожидаемого взрыва блеснула вспышка, видимая даже от нас, и катер стал заваливаться вниз. Мы вскочили и побежали в лес, куда и падал катер.

— Макс, что там за хренотень была? — спросил я на бегу.

— Я думаю, вместо взрывчатки там установили одноразовый лазер.

— А что, взрывчатка хуже?

— Корабли чужих взрывчатка не берет. Когда это обнаружили, уже столько хороших ребят погибло, что говорить не хочется. Чтобы такой катер взорвать, тола надо килограммов сто, не меньше. А вот теперь они почешутся.

Мы вышли к месту падения через двадцать минут. Катер лежал на боку, сломав при падении несколько берез. Видимо, он упал носом вниз, так как лес вокруг был не тронутый. Мы пошли не маскируясь, и чуть не поплатились за это. Когда мы только разрабатывали операцию, я рассчитывал, что нам удастся уничтожить кого-нибудь из руководителей СП области, они постоянно летают на таких катерах от баз к базам и районным отделам. Действительность же оказалось настолько неожиданной, что мы и представить себе такого не могли.

Боковой люк катера распахнулся, и из него выскочило несколько жуков-солдат. Видимо, они пострадали от удара при падении, потому что их скорость, превосходящая скорость обычного человека, была невелика, и мы успели поднять автоматы. Выстрелить успел только один жук, и то промахнулся. Я жестом направил Макса вперед, сам пошел за ним. Макс вскарабкался на катер, держась за открытой дверкой, как за прикрытием. На брюхе катера было достаточно желобов, за которые можно было уцепиться, и я влез по ним наверх, пусть и не с такой легкостью как Макс. Я махнул рукой, подзывая остальных, и приготовился к броску внутрь. Макс поднял руку, и резко опустив ее, перебросил себя через дверь в открытый люк. Я так сделать, конечно, не мог, но залез внутрь быстро, хотя и не достаточно, чтобы помочь ему разобраться с теми, кто внутри. Внутри было два безоружных солдата и еще один жук, которого я никогда раньше не видел. На полу лицом вниз лежал человек в комбинезоне руководства СП без знаков различия. Он, похоже, дышал. Макс осторожно перевернул его, и мы оба ахнули от неожиданности: у него не было глаз, хотя это нуждается в объяснении. Там, где у людей глаза и брови, у него находилось нечто странное, как бы наклеенная полоса, чуть выступавшая над уровнем лба. Она была сантиметров шесть шириной, и казалась выросшей естественно. Полоса сходила на нет к вискам. Кожа облегала ее без шрамов; там, где у людей находятся мешки под глазами, была такая же ровная, как на щеках, кожа. По середине полосы проходил ряд… Не знаю как сказать… Глаза? Может быть, но это выглядело как маленькие драгоценные сверкающие камни, выложенные в ряд. Эти камни проходили по всей полосе, начиная от тех мест, где у людей внешние уголки глаз.

Мы с Максом поглядели друг на друга.

— Макс, его надо обязательно допросить. Как ты думаешь, он сможет говорить?

— Попробуем. Я — за носилками. Отсюда надо убегать.

Он одним изящным движением подпрыгнул, подтянулся и вылез наружу.

— Носилки, быстро!

Носилки разворачиваются очень интересно: две короткие телескопические трубки раскладываются на два метра, на них накидывается тончайшее прочное полотно — и они готовы к переноске людей. Надеюсь, вопросов, откуда они у нас, не будет?

Кое-как мы вытащили человека, если его можно так назвать, из катера, положили на носилки — он так и не пришел в сознание, и побежали вглубь леса. Сергей, было, потянулся к оружию жуков, но я молча погрозил ему пальцем, а Макс наставительно произнес:

— Оружие чужих брать категорически запрещается, потому что они могут отслеживать свои стволы на большом расстоянии. А, кроме того, в человеческих руках могут разрядиться батареи. Это как разряд электрошокера, только посильнее. Ясно?

— Ясно, — нехотя ответил Сережа и отвернулся.

Уйдя на четыре километра, мы остановились. Риск, на который мы шли, был огромен, подобного слугу начали бы искать, но я решил все-таки рискнуть. Мы надели на пленника наручники, так, на всякий случай. Жуки могли значительно изменять своих слуг, он, даже серьезно пострадавший, мог оказаться опасным. Макс раскупорил аптечку и колдовал над неподвижным телом. Через несколько минут он отодвинулся, и пленник зашевелился. Он застонал, потом сел и поднес скованные руки к лицу. Несколько мгновений он сидел неподвижно, затем пошевелил головой и неожиданно уверенным и спокойным голосом сказал:

— Ну, господа партизаны… Или, может, вас называть «товарищи»?

— Гусь свинье не товарищ, — недовольно бросил поигрывающий штыком Леха.

— Ну, тогда, может быть, вы отпустите меня в свободный полет?

Сергей, сидящий рядом с пленным, вскочил и отвесил ему оплеуху.

— Он, подлец, еще и шуточки шутит!

Я попытался вернуть ситуацию под свой контроль.

— Если он хочет пошутить перед смертью — это его законное право. Не можем же мы, в самом деле, отказать ему в такой мелочи. А товарищами нас называть не надо. «Господа» для вашей породы звучит, я думаю, привычнее. Кто ты такой?

— Я Слуга высшего класса.

Кто-то охнул. Слуг высшего класса на всей земле было не больше сотни.

— Чем ты занимаешься?

— Я начальник Цитадели один.

— Что это за Цитадель?

— Учебный центр.

— Где она находится?

— В сибирской тайге.

Я задумался. Понятно, что он ничего не знает о структурах СП в нашем регионе. О Цитадели спрашивать его бессмысленно: к ним невозможно подобраться. Если только расстрелять его сразу?

Паузу прервал сам пленник.

— Я полагаю, сейчас вы хотите узнать у меня страшную тайну, которая позволит вам изгнать инопланетян с Земли? А потом вы, конечно, на радостях простите меня, или, скорее посадите в секретную лабораторию, чтобы я создал абсолютное оружие, с которым вы покорите галактику?

Мне стало немного стыдно, такие мысли, конечно, появляются у каждого, особенно после просмотра старой фантастики.

— Насчет страшной тайны — не знаю, но ты расскажешь достаточно, чтобы мы лучше боролись с оккупантами. И с их пособниками — тоже.

— Я не знаю ничего, чем мог бы вам помочь. А если бы и знал, то не сказал бы.

Леха многозначительно повертел ножом.

— Существуют способы помочь человеку вспомнить… Даже если он уже и не совсем человек.

— Да… С помощью пыток можно заставить человека говорить, но говорить можно и не только правду. Проверить же вы меня не сможете? Кроме того, — он дотронулся до полосы вместо глаз, — здесь есть специальный механизм. Я могу мысленным приказом убить себя.

— Нет, вы только поглядите на этого героя, — вмешался Сергей, по-прежнему сидящий рядом. — Ради своих инопланетных хозяев он с радостью откажется от сытой, уютной жизни, от своих девочек, от возможности издеваться над людьми. Да кто в это поверит?

На лице пленника впервые отразилась какая-то эмоция. Он ответил резким, срывающимся голосом:

— А ты бы хотел, чтоб я валялся у вас в ногах, умоляя о пощаде? Я тоже русский, я тоже знаю, как надо умирать. И у меня есть за что умирать.

— Ну, и за что же?

— За человечество.

Такой ответ просто поразил всех нас. Я спросил:

— Поясни, что это означает?

— Пристально взглянув на историю человечества, — вновь спокойным, лекторским голосом, начал пленный, — мы не можем не заметить одного любопытного факта: дарвиновский отбор идет в другую сторону. Поднимаясь от всех форм дикости к варварству, человек все улучшался и улучшался. Предводители и вожди, как правило, были лучшими людьми племени. Начало разложения варварского строя — есть начало разложения человечества. Цивилизация лишь усугубила этот процесс. Многочисленные войны косили цвет человечества, самых сильных, самых храбрых. Династии вырождающихся царьков создавали условия, когда самыми приспособленными к жизни оказывались воры, подлецы и подхалимы. Ум, честность, правдивость, храбрость, независимость — все то, что позволило человеку выйти из животного состояния, стали ненужными, а то и попросту опасными. Технический прогресс только создавал новые средства уничтожения и способы управления массами. Некогда, жрецы подчиняли забитые и невежественные толпы, пользуясь астрономическими явлениями, затем на их место встали средства масс-медиа. Теперь же мы взяли естественный отбор за шкирку и повернули его в нужном направлении. Только теперь мы можем сказать, что людьми управляет интеллектуальная элита. Только теперь занимаемый пост зависит исключительно от ума и опыта. Только теперь мы заботимся о том, чтобы новое поколение людей было значительно лучше прежнего, и генетически, и культурно, и по степени образованности. Мы дали невиданные никогда возможности для творчества и среди Слуг, и среди вас.

Я не выдержал:

— Ты создал совсем уж райскую картину. Я вижу все совсем по-другому… Почему ты здесь оказался?

— Я курирую Подмосковье и еще несколько соседних областей. В руководстве СП области возникла конфликтная ситуация, и меня попросили помочь разобраться.

— Мне неудобно разговаривать, не зная имени своего собеседника. Как тебя зовут?

— Мое имя не имеет фонетических эквивалентов в человеческих языках, — как-то высокомерно заявил наш пленник.

— То есть?

— Я общаюсь с Хозяевами телепатически, у меня есть имя на их языке, которое могут произнести только они, да еще слуги высшего класса.

— Но тебя как-то звали раньше, до прилета чужих.

— Я сменил имя. И сменил его насовсем.

— Но как-то тебя надо звать?

— Зовите как хотите, мне это безразлично.

— Хорошо, тогда я буду звать тебя обер-лакеем. Надеюсь, тебя это обидит.

Он мягко улыбнулся.

— Неужели ты думаешь, что меня можно обидеть словами? Видит бог, вы не обидели меня даже своими делами. Вы ребята вполне симпатичные, и я надеюсь, что мне удастся убедить вас заняться чем-нибудь более полезным.

— Более полезным? — молчавший всю дорогу Данилка начал заводиться. — Чем вообще у нас можно заниматься, если вся промышленность в округе умерла. Я кончил университет — и дальше что?

— И, конечно, твоя семья голодает и страдает от холода. Соседские дети ищут остатки пищи на помойках, их старшие сестры все поголовно пошли в проститутки, и только их скудные заработки позволяют всем не умереть. Так? — с иронией спросил пленник.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Конечно, пособие достаточно, чтобы на него прожить. Но работы-то все равно нет! Можно, правда, пойти прислуживать СП. Это — не для нас.

— То, что работы нет, это естественно. Здешние заводы работали исключительно на армию. Теперь, когда нет ни войн, ни армий, переоборудовать их на мирное производство оказалось слишком невыгодным. А пособие… До прилета чужих у меня зарплата была немногим больше, а я считал, что зарабатываю неплохо. Да найдите себе дело! Займитесь музыкой, живописью, книги пишите. В Интернете уйма сообществ, занимающихся программированием, дизайном, анимацией. Если хочешь что-то, всегда найдешь.

Даниил сменил тему.

— Я не пойму, тебя так изуродовали, а ты их во всем оправдываешь.

— Изуродовали? Да ты просто не представляешь себе, что такое — смотреть на мир МОИМИ глазами. Я могу видеть как в микроскоп или в бинокль. Я могу видеть в инфракрасной и ультрафиолетовой областях спектра. Я могу видеть электромагнитные поля. В Цитаделях я могу телепатически разговаривать с Хозяевами и Слугами высоких классов. И это все вы называете уродством?

Наступила тишина. Мы не знали, что можно сказать. Тишину нарушил сам пленник.

— Вы все-таки решили, что будете делать со мной? Я рекомендую решать быстрее, потому что меня обязательно будут искать, и скоро здесь за каждым кустом будет по жуку-солдату.

Леха ухмыльнулся.

— Мы сделаем их так же, как и тех, которые были с тобой.

Пленник усмехнулся.

— «Сделали»… Не вы их убили, а они позволили себя убить.

— С чего ты так решил?

— Эта информация вполне открыта. Покопайтесь в Интернете — найдете.

— А если сразу?

— Для ленивых объясняю. Солдаты относятся к полуразумной касте. Если рядом нет никого, кто принимает решения, они практически небоеспособны. Когда я потерял сознание, они не знали, что им делать, а ведь и одного хватит, чтобы уничтожить весь ваш отряд. Сейчас же ситуация изменится. Отдающих приказы будет достаточно для полной зачистки леса. Решайте.

Мы с Максом переглянулись. Ребята, наверное, решили бы его сразу шлепнуть, но надо было подумать о последствиях. Максу это тоже пришло в голову, и он напрямую спросил:

— Если мы тебя расстреляем, какие будут репрессии?

Тот сделал попытку развести руками, забыв о наручниках. Обычно Слуги, надо отдать им должное, говорят правдиво и открыто, но его ответ прозвучал уклончиво.

— Откуда мне знать, что придет в голову другим? Может что-то и будет.

— У вас что, нет никаких правил на этот счет?

— Правила нужны только тем, кто не в состоянии ничего сам решить, — с гордостью произнес он. — Мы принимаем решения в каждом конкретном случае. Я пользуюсь достаточным уважением, и, не исключено, что Совет примет решение предпринять какие-то действия.

— Ну что, ребята, — я поднялся на ноги, — что будем делать?

— Расстрелять его, — выкрикнул Сергей, пожалуй, чересчур громко.

Макс ответил категорическим тоном.

— Отпустить. Его смерть не принесет нам ничего полезного, но может оказаться опасной.

Сергей не отставал.

— Сколько чужих ты убил? Ты что, веришь, что они это простят?

Пленник вмешался в разговор.

— Эти полуразумные не интересуют никого. Отношение к ним — даже не как к служебным собакам. Скорее, как к скотине на ферме. Они полезны, но если гибнут — ничего страшного. Если честно, нам, Слугам высших классов и Хозяевам, вы не интересны. А я могу гарантировать, что и СП не будут вас искать.

Я, наконец, решился.

— Уходи. В спину тебе мы стрелять не будем. Но и ты должен будешь выполнить свое обещание. Макс, сними с него наручники.

Пленник поднял руки, чтобы Максу было удобнее, и коротко сказал:

— Обещаю.

— Да что же это такое! — со слезами в голосе воскликнул Сережа. — Мы чуть не обнимаемся с этой сволочью. Их надо убивать без разговоров!

— Я вижу, у тебя есть личные мотивы, — мягко сказал пленник, — может я смогу тебе как-нибудь помочь?

Из Сережи как будто выпустили всю решимость. Внезапно вспыхнувшая надежда может погубить любого, и он смотрел на нашего пленника уже умоляюще.

— Моя девушка… Ее забрали… Я не знаю, где она и что с ней…

— Имя?

— Сизова. Екатерина Владимировна.

— Сколько ей?

— Восемнадцать недавно исполнилось.

Пленник смутился. Переделанное лицо и отсутствие глаз не позволяли следить за его эмоциями, но смущение было заметно.

— Действительно, узок этот мир.

— Ты знаешь ее?

Пленник повертел головой, словно пытаясь увидеть где-нибудь нужные слова.

— Более чем знаю.

Если бы Макс не успел сбить Сережу с ног, наша история могла бы быстро закончится. Бывший спецназовец был очень опытен, и отобрать у хрупкого паренька автомат для него было несложно.

Я вздохнул.

— А соврать ты не мог?

— Мы не любим говорить неправду. Кроме того, не нужно, чтобы у него были какие-то иллюзии. Надежда — глупое чувство, как говорил один литературный персонаж.

— Ты ничего не сможешь сделать? — Сережа все-таки пришел в себя.

— Ничего. Это не в моей власти. Для того, чтобы отправить ее назад, одного моего решения недостаточно, а никто меня не поддержит.

— Почему? Разве держать людей насильно…

— Никто никого у нас не держит насильно, — перебил Сережу пленник.

— Ты хочешь сказать, что она отправилась в ваши Цитадели добровольно?

— Я хочу сказать, что ее вполне устраивает та жизнь, которую она ведет.

— Но ты можешь сказать, что видел меня?

— Это не принесет ничего хорошего.

Я решил вмешаться.

— Пообещай, что передашь ей все, что он скажет.

Пленник повернул голову ко мне.

— Ты уверен, что это нужно?

— Это просто необходимо, — я вытащил пистолет из-за пояса, и щелкнул предохранителем, — иначе ты останешься здесь.

— Он обманет, — тихо произнес Сергей.

— Не буду я вас обманывать. Добра из этого не выйдет, но я передам все, что вы считаете нужным.

— Тогда скажи ей, что я ее люблю, и мы все равно будем вместе.

Пленник вздохнул.

— Хорошо, передам.

Я встал.

— Уходи.

— Проводи меня. Я не знаю, куда вы меня утащили.

— Не ходи с ним, он тебя сдаст СП, — Макс всегда считал, что лучше перестраховаться, чем расслабиться.

— Господи, да кому вы вообще нужны! Не тронет вас СП до тех пор, пока вы вновь не выйдете на тропу войны.

Я молча поманил его и пошел по направлению к базе. Он шел быстро и легко. Похоже, что он мог передвигаться по лесу быстрее нас. Через несколько минут он заговорил.

— Хорошо-то как! Я уже давно не был в лесу. Здесь такой чудесный березняк.

Лес, действительно, был очень красив. Сквозь кроны берез пробивалось солнце, и лес выглядел светлым, легким и воздушным. Мы вышли к небольшой поляне, и тут он остановился и присел.

— Что случилось?

— Земляника. Присоединяйся.

— Нам надо спешить.

— У меня дел по горло, но я никуда не спешу. Надо всегда выкраивать время для отдыха. А это — замечательный отдых.

Собирать землянику и сразу же ее есть было действительно очень хорошо. Лишь через пару минут до меня дошла вся абсурдность ситуации. Я резко выпрямился.

— Хватит. Пошли.

— Боишься простого человеческого общения? — усмехнулся он.

— Не боюсь, просто неприятно.

Остаток пути мы прошли молча. У самого конца леса он остановился.

— Я бы хотел знать, как все-таки зовут того, кто не убил меня, а выпустил.

— Чтобы было легче потом найти?

Он вздохнул.

— Это не паранойя, случаем? Мне интересен не командир отряда, а человек, с которым меня столкнула судьба.

— С чего ты взял, что командир — именно я?

— И ежу понятно, — буркнул он.

Я не стал врать. После того, что уже произошло, это действительно было не так и важно.

— Артемом меня звать.

— Я вижу, из тебя может выйти толк. Как это мы тебя пропустили десять лет назад?

— Я сам не пошел прислуживать оккупантам.

— Ну и зря. Если надумаешь идти к нам, подойди к воротам этой базы и скажи «два-двенадцать-сорок семь», тебя доставят ко мне.

Он дружелюбно помахал мне рукой и пошел к базе. Я лег на живот и осторожно пополз вперед. Аккуратно высунув голову из большого куста, я замер от изумления. Над кубом базы висел огромный корабль. «Тарелка» была намного больше самой базы. Прямо передо мной ровным квадратом стоял отряд жуков в боевой броне. Я представил себе зачистку леса, и мне стало нехорошо. Теперь оставалась одна лишь призрачная надежда, что наш бывший пленник сдержит свое обещание, и за нами не станут охотиться. «Надежда — глупое чувство» — почему-то вспомнил я, и тихонько отполз, чтобы предупредить остальных.

Глава 2. Первый день в Цитадели

— Два-двенадцать-сорок семь!

Я впервые стоял у ворот базы. Не скажу, что это было легким решением, и уж тем более — не моим. Сразу после операции подробный отчет вместе с содержанием наших разговоров был оставлен в условленном месте. Через два дня я получил не приказ, а просьбу — принять предложение и отправиться в Цитадель. Информации о Цитаделях у Сопротивления почти не было, и любое новое знание могло сыграть важную роль в дальнейших операциях. Я колебался неделю. Никто помочь мне не мог. Ребята, как и я сам, были в растерянности и не знали, что делать. Наконец я решился и передал командование Максу. Тот не стал отнекиваться, и я мог не беспокоиться за отряд и кинуться с головой в это авантюру.

Лейтенант СП, дежуривший на проходной базы, услышав пароль, пробежал глазами по какому-то списку, висящему прямо под окошечком, после чего открыл передо мной дверь.

— Будьте добры, пройдемте со мной. Вас надлежит сопроводить к руководству базы. К сожалению, командира нет на месте. Вы желаете говорить с его заместителем?

Конечно, я ожидал подобного приема. Куратор нескольких областей, слуга высшего класса — чересчур влиятельная фигура, и его требования должны исполняться со всем возможным рвением, но, если честно, все-таки это было приятно.

Заместитель командира извинился, что свободных катеров нет, и мне придется подождать. В небольшой комнате без окон, но с большой картиной, изображающей водопад, на стене, на столике лежала пачка иллюстрированных журналов. Я посмотрел и улыбнулся: там было почти все, что выпускается, от «Мультики, мультики, мультики!» до «Пентхауза». Выбрав «Вокруг света», я больше двух часов просидел в этой комнате.

К катеру меня сопроводил лично заместитель командира базы. Я, конечно, никогда не видел стартовую площадку, занимающую всю крышу базы. Крыша была покрыта какой-то полупрозрачной пластмассой, достаточно шершавой под ногами. Сквозь нее ясно были видны цветные полосы, определяющие направления старта и посадки. Я вспомнил все, что знал о катерах. Им был необходим небольшой разбег, и чем тверже и ровнее была поверхность, тем он был меньше. Также и с посадкой, но поверхность, на которую катер садился, была не так важна, как при старте. Я обратил внимание на то, что на пластмассе не было ни каких следов. Это значило, что или она была сверхпрочной и термостойкой, или что катера стартовали и садились очень мягко, практически не используя двигателей. Одинокий катер стоял недалеко от края площадки, носом наружу. Боковой люк был распахнут настежь. Внутри катер ничем не отличался от того, который мы сбили, только в нем не было жуков. На переднем кресле сидел один пилот, который предложил мне сесть рядом с ним и пристегнуться. Он был одет в комбинезон СП, но без знаков различия. Катер взлетел, действительно, очень мягко. Основные двигатели включились только после того, как он покинул базу. Мне вдруг стало не по себе, когда я представил, что в лесу засел такой же отряд, как и наш, и кто-то сейчас наводит ракету на катер.

— Куда мы летим?

— Вас необходимо доставить в Цитадель двадцать семь. Эта Цитадель — ближайшая к нам.

Хорошо, что не надо было лететь через полконтинента к Цитадели один. Но я мог только гадать, что будет дальше. Останусь ли я в этой Цитадели, или меня все-таки доставят в первую? А если доставят, то как? Неужели пошлют за мной космический корабль? Все вопросы вылетели у меня из головы, когда далеко впереди показалась Цитадель. Экраны катера создавали полную иллюзию окон, и Цитадель наплывала на нас. Конечно, я видел их изображения много раз, но никакое изображение не могло сравниться с тем, что было перед глазами. Полукилометровая игла, составленная из сросшихся друг с другом колонн, заострявшихся кверху, пока они не сливались в один единственный шпиль, казавшийся пронзающим небо. Зеркально-черная поверхность отражала и искажала все вокруг. Цитадель была неуязвима для любого земного оружия. Один раз, в Америке, рядом с цитаделью была взорвана машина с десятью тоннами взрывчатки. Страшный взрыв разметал все вокруг, а на Цитадели не появилось и царапины. Может быть, ядерное оружие и смогло бы уничтожить Цитадель, но добраться до него Сопротивление не могло. Цитадели и космические корабли, висящие на околоземной орбите были основой власти чужих на Земле.

Я все-таки опомнился. Слишком много у меня вопросов и никаких ответов. Разговаривать с пилотом, готовящимся к посадке — не самый разумный поступок, но, может я смогу вытянуть из него хоть какие-нибудь крохи информации.

— Вы служите в СП?

— Нет, я Слуга десятого класса.

Он повернул ко мне голову и чуть-чуть грустно улыбнулся. Я увидел, что он мой ровесник.

— Не всегда заложенные способности удается развить. Я был прилежным учеником, но не смог далеко продвинуться. Надеюсь, тебе повезет больше.

— Ты уверен, что я лечу учиться?

— Конечно. Что еще может делать в Цитадели умный на вид новичок?

— Я действительно выгляжу новичком?

— Не стесняйся этого. Все мы однажды вот так начинали — кто искал знаний, кто новой жизни, кто власти и ощущения собственной значимости. Я шел за новой жизнью, непохожей на прежнюю, а за чем идешь ты?

— Не знаю. За знаниями, наверное.

Катер, кажется, замедлил ход. Мы уже подлетели вплотную к цитадели примерно на высоте ее середины. Вблизи она выглядела так, что захватывало дух. Мне пришла мысль о бесплодности всех наших попыток бороться. Цитадель подавляла, человек казался ничтожным по сравнению с ней. Дело было не столько в размерах, сколько во внешнем виде, абсолютно чужом и зловещем. Я все-таки попытался получить хоть еще какие-нибудь сведения.

— Слушай, а катерами управляют только Слуги?

— А как же иначе? Этим троглодитам из СП нельзя доверить ничего, сложнее каменного топора. Анекдоты про ментов слышал?

— Слышал, но я думал, что теперь-то положение улучшится.

— С чего? Умные ушли в Цитадели. А кто остался-то?

Я решился задать самый интересующий меня вопрос.

— А как полеты, безопасны? Сопротивление не обстреливает?

— Да нет. Я знаю, в районе вашей базы один катер сбили, но больше ничего такого не было.

На боку Цитадели открылся люк. Катер мягко влетел в него. Кажется, двигатели отключились еще до этого. Касание было почти незаметным. Люк катера распахнулся.

— Ну, вот и приехали, — с видимым удовольствием сказал пилот. — Давай, выходи.

— А ты?

— А у меня впереди еще долгий маршрут. Счастливо!

Я вымучено улыбнулся ему в ответ и выбрался из кресла. Выходить из катера было удобно, удобней, чем из машины. Дверь позволяла проходить в полный рост. Я перешагнул порог, оказался на небольшом пандусе, который составлял одно целое с полом, и огляделся. Я находился в ангаре размерами где-то пятьдесят на пятьдесят и почти такой же высоты. Макс заставлял нас измерять расстояния на глаз, и я был уверен в своей оценке. Меня уже ждали: от дальней стены ко мне шел человек моих лет или чуть постарше, одетый не в надоевший комбинезон СП, а в простые брюки и светлую рубашку.

— Добро пожаловать в Цитадель, Артем! — сказал он мне. Руки он не подал. — В Цитадели один Вас уже ждут. Пойдемте, я провожу.

Мы вышли из ангара через небольшую дверь, и я впервые оказался внутри Цитадели. Не считать же ангар, покрытый тем же материалом, что и крыша базы СП Цитаделью? Внутри не было ничего такого необычного. Все выглядело, как хорошо обустроенный офис: ковровое покрытие с геометрическим узором на полу, кожзаменитель на стенах, неярко светящийся потолок. На дверях были таблички с номерами, на стенах — указатели «Лифт», «Лестница» и еще что-то в том же духе. Лифтовых кабинок было штук десять, я не успел сосчитать все. Вместо обычных кнопок с номерами этажей, внутри маленькой кабинки, пожалуй, поменьше, чем в домах, была панель с надписями. Там были названия или номера секций и центров. Мой сопровождающий приблизил палец к надписи «Транспортный центр», но не нажал на нее. Я не понял, двигался ли лифт вверх или вниз: ускорения не чувствовалось. Ехали мы меньше минуты. Когда двери открылись, мы оказались в таком же в точности коридоре. С левой стороны над большой дверью висел светящийся указатель «Транспортный центр». Двери центра распахнулись перед нами автоматически, и мы вошли в небольшой тамбур с пультом управления.

— Входите в транспортную зону, я доставлю вас на место, — обратился ко мне сопровождающий и остановился у пульта. Я вошел через услужливо распахнувшиеся двери в круглую комнату высотой метра в три. Стены, пол и потолок были одинаково светло-бежевого цвета. Внезапно этот цвет изменился на светло-голубой. Из динамиков сверху раздался голос:

— Соколов Артем Андреевич?

— Да, — ответил я.

— Проходите.

Я вышел назад через ту же дверь. Тамбур был уже пуст, я вышел в коридор и распахнул рот от неожиданности: коридор был другой. Нет, его конфигурация была такой же, но обивка стен имела другой оттенок. До меня наконец-то дошло, что это был за транспортный центр: меня каким-то образом за долю секунды перекинуло через полконтинента. Двери лифта бесшумно открылись, и мне навстречу вышел наш недавний пленник — руководитель этой Цитадели. Он был одет в комбинезон, отдаленно похожий на тот, что носили сотрудники СП, но черного цвета. Меня поразил его внешний вид. Там, в лесу он был каким-то растерянно-нахальным. Здесь же, в своей Цитадели, его фигура просто излучала уверенность и силу.

— Здравствуйте, — это вырвалось у меня само.

— Здравствуй, — ответил он с легкой улыбкой, — пойдем со мной, и запоминай дорогу. Схему Цитадели ты получишь, но лучше запомнить, чем долго рыться в картах.

Я вошел вслед за ним уже в другую кабинку. Его пальцы легко порхнули над панелью, почти дотронувшись до надписей «Командный центр» и «Секция 1».

— Нажимать необязательно, достаточно поднести палец, — пояснил он.

Мы вошли в кабинет с номером, как нетрудно было догадаться, один. Там оказался стол, пара диванов, кресла и шкафы — как в хорошем гостиничном номере. Дверь в соседнее помещение была почти не видна между деревянных панелей. Он уселся в кресло и кивнул на один из шкафов.

— Налей себе что-нибудь. Это помогает расслабиться и лучше думать.

Я послушно подошел к шкафу и открыл его. Внутри оказалась уйма бутылок с соками. Полкой ниже стояли бутылки с наклейками «Кофе» «Чай» «Какао». Я невольно улыбнулся.

— Мы находимся вовсе не в детском саду, — подал голос хозяин кабинета. Он, похоже, прочел мои мысли. — Но для серьезного разговора лучше не использовать алкоголь, а выбрать что-нибудь освежающее. Подай, пожалуйста, бокал и яблочного соку.

Я выполнил его приказ, и взял себе кофе со сливками.

— Садись на диван, ставь кофе на стол, — сказал он мне, — разговор будет долгим.

— Все-таки как Вас называть? Ведь не все могут говорить с Вами телепатически.

— Ко мне приклеилось прозвище Безымянный, можешь называть меня так. Это удобней, чем придумывать что-то свое, потому, что все поймут, про кого ты говоришь.

Я попытался перехватить инициативу в свои руки.

— Я все-таки не пойму, что заставило Вас предложить мне, участнику Сопротивления, обучение у себя?

— Я могу довольно точно определять уровень человека по тому, как он говорит и ведет себя. После обучения ты достигнешь пятого-шестого класса, а это немало. Мне бы не хотелось упустить способного человека, — он усмехнулся: — А что заставило тебя принять мое предложение: желание стать Слугой или приказ начальства?

Я стиснул зубы. Он усмехнулся опять.

— Можешь не отвечать, я же прекрасно знаю, что ты выполняешь задание. Меня это совершенно не волнует. Обучение всегда заключается не в механической передаче знаний, а в создании образа мышления. Не зря Ломоносов говорил: «Математику уж затем изучать надо, что она ум в порядок приводит» Когда ты закончишь учиться, ты будешь смотреть на многие вещи по-другому. Только не бойся: здесь тебе не будут насильно «промывать мозги», тебя не будут кормить наркотиками или гипнотизировать. Нам нужны люди: здоровые, умные, талантливые. С первого взгляда видно, что ты из таких. Ты сможешь принести пользу и нам и всему человечеству. Твое смешное партизанство — всего лишь следствие неправильных исходных предпосылок. Когда ты будешь больше знать, ты по-другому оценишь все происходящее.

— А что мне говорить о себе? Тут, я думаю, одна молодежь, и я буду выделяться среди них.

— Говори правду о себе. Ты, действительно, выделяешься среди остальных сокурсников. Одной особенностью больше, одной меньше, какая разница?

— Что, так и говорить «я командир партизанской группы движения Сопротивления и здесь нахожусь с разведывательными целями по приказу командования»?

Он фыркнул.

— Молодец, действительно быстро соображаешь. Один из американских политиков учил молодых коллег: «Всегда говорите правду. Говорите только правду. Никогда не говорите всю правду». Кто тебя заставляет говорить о каких-то заданиях? Это выглядит нелепо, будто ты Штирлиц какой-то. А ты говори, что ты был командиром партизанской группы, но согласился на мое предложение, допустим, из любопытства или, почему бы и нет, чтобы узнать о наших слабых местах. И то и другое правда, не так ли?

Я молча кивнул. Он буквально подавлял меня. Я начал понимать, что его слова об интеллектуальной элите там, в лесу, не были хвастовством.

Он отпил сока из своего бокала и продолжил.

— Здесь мы учим молодежь лет восемнадцати-девятнадцати. Обычно люди постарше проходят обучение в других Цитаделях, но я предпочитаю сам иметь дело с теми, кто мне понравился. Поэтому сегодня-завтра для тебя будет подготовлен индивидуальный план обучения. У тебя высшее техническое образование. С одной стороны, это хорошо, потому, что ты уже вполне привык учиться, с другой — плохо. Тебе придется расстаться со многими студенческими привычками, а также забыть почти все, чему научился раньше.

Только сейчас до меня дошло, что обо мне уже все знают. Там, в транспортном центре, когда меня назвали по фамилии, имени и отчеству, я не обратил на это внимания, потому что был чересчур взволнован и полон новых впечатлений. Но сейчас мне стало нехорошо: а что, если сейчас началась облава на наш отряд? Безымянный вновь будто прочитал мои мысли.

— Если ты беспокоишься о своем боевом братстве, то не волнуйся. Специально никто на них охотиться не будет, но случайно могут подстрелить во время очередной вашей операции. Это все-таки война.

— Я начинаю верить в чтение чужих мыслей, — буркнул я.

— У тебя на лице написано все, о чем ты думаешь. Надо только уметь это прочитать. Кроме того, ты у меня не только не первый новичок, но и не первый подпольщик. До тебя было уже двое, но, правда, командир группы мне еще не попадался.

— И что, — спросил я, — они оба стали предателями?

Он поморщился.

— Почему предателями? Когда они достаточно узнали о том, что происходит в мире, они изменили свои взгляды и нашли более достойное место в жизни.

— Не надейтесь, я останусь таким, какой есть.

— «Надежда — глупое чувство». Я уже говорил это. И могу сказать, что я не надеюсь. Я знаю. Человек непрерывно меняется — всю свою жизнь, иначе не было бы никакого развития. Сегодня ты не тот человек, что был еще позавчера. Пусть разница между тобой сегодняшним и позавчерашним ничтожна, но она уже есть. Ты не знаешь, каким ты можешь стать через год, а я знаю. Я видел много людей в начале обучения и в конце. Цитадель даст тебе знания, научит ими пользоваться, усилит твой интеллект. Что делать с этим — решать тебе самому. Этот выбор будет твой — и только твой. Но выбирать будет не тот, кто пришел ко мне сегодня, а тот, кто закончит свое обучение.

Я промолчал. Спорить было бессмысленно, но я не собирался меняться до неузнаваемости, что бы мне ни говорили.

Безымянный вернулся к текущим делам.

— Сегодня, да и завтра тоже, отдыхай, приспосабливайся к новым условиям. Сегодня ты привыкнешь к своей комнате, ужин тебе принесут. А завтра тебя возьмут за ручку и проведут по всем местам, в которых тебе нужно будет побывать — я распоряжусь. В лифте выберешь «Центр проживания», «Секция 4». Номер твоей комнаты — 18. На столе лежит брошюра, прочитай ее. Иди.

Я одним глотком допил кофе, встал, повернулся и вышел. Как я понял, лифт здесь работал как в любом учреждении, вызываясь одной кнопкой, а приезжала ближайшая свободная кабинка. Только выбрав нужные центр и секцию, я заметил, что выбранные надписи начинают еле заметно светиться. Когда двери лифта открылись и вышел, мне навстречу шел жук. Я смог рассмотреть его очень хорошо. Если солдаты похожи на лесных клопов, только темно-коричневых, этот был похож на огромную жужелицу, только шоколадного цвета. Шесть членистых ног росли не из головогруди, как у земных, а были распределены по всей длине туловища: первая пара — рядом с головой, вторая — посередине туловища, третья — ближе к концу округлого брюшка. Довольно длинные рукочелюсти были сложены под головой. Яркие фасеточные глаза сверкали и отражали свет как драгоценные камни. В отличие от земных насекомых, фасеток было немного, может быть, десятка два. Мне показалось, что именно такого Макс застрелил в шлюпке. Жук шел быстро, но совершенно бесшумно. Он посторонился, чтобы не задеть меня, и прошмыгнул в уже закрывающиеся двери кабинки из которой вышел я. Я остановился поглядеть, как жук длиной более полутора метров разместится в тесном лифте. Жук легко встал на задние лапки, слегка придерживаясь за стенку, и взмахнул рукочелестью над пультом управления. Двери закрылись, а я пошел дальше.

Свою комнату я нашел не сразу. В поисках номера 18 пришлось пройти по коридору сначала в одну сторону, потом в другую. На двери не было замка, только поворачивающаяся ручка. Я решительно надавил на нее, и дверь открылась. Войдя в маленькую прихожую, я осмотрелся: две двери, одна прямо, другая направо, шкаф во всю левую стену, обычного вида выключатель на стене. Я был слегка разочарован: ничего необычного, ультрасовременного. Даже неяркая бежевая краска на стенах и дверях казалась знакомой. Я включил свет, закрыл за собой дверь и приступил к исследованию своего на ближайшего время жилья. За дверью справа скрывался обычный совмещенный санузел: унитаз и здоровенная ванна. Стены и пол были выложены кафелем. Подойдя к ванной я присвистнул: на дне виднелись отверстия для гидромассажа, а в самой ванной легко можно было утонуть: длиной она была не меньше двух метров и соответствующих пропорций. Кроме кранов холодной и горячей воды там были еще какие-то регуляторы и, что особенно поразило меня, термометр. Между ванной и унитазом на стене висел шкафчик, набитый шампунями, лосьонами и прочей косметикой. Сбоку на вешалке висело несколько полотенец разного вида — как в гостинице. Мне приходилось жить в гостинице — в Питере, еще до появления пришельцев, и сходство было весьма велико. Правда в гостинице такой ванны тогда не было.

Налюбовавшись ванной, я перешел к другой двери. За ней находилась жилая комната метров пять на три, стены которой были выкрашены той же бежевой краской. В комнате было светло от большого окна в короткой стене. Подойдя к окну и отдернув занавеску, я вновь присвистнул: за окном был вид на какой-то горный пейзаж. Присмотревшись, можно было разглядеть, что это — искусно сделанная голограмма. Я не сомневался, что голограмму можно сменить на другую: о таких вещах в научной фантастике не писал только ленивый, а, значит, можно было придумать, как это реализовать. Вид гор (кажется, это были Альпы) почему-то раздражал меня и я задвинул занавески.

Широкий диван рядом с лжеокном уже был застелен и сверху накрыт покрывалом. На диване вполне могли спать и двое — не слишком толстых. Сам он был не очень мягким и приятно пружинил подо мной. Посидев на диване, я продолжил свое ознакомление. Напротив дивана располагался письменный стол с компьютером. Дома компьютер всегда был моей любимой игрушкой, и, не удержавшись, я щелкнул кнопкой включения на корпусе. Ничего особенного или удивительного я не увидел: компьютер как компьютер, никакой полезной информации, кроме обычных программ. Ни музыки, ни фильмов, ни книг, ни, тем более, игр. Компьютер я оставил включенным.

Между диваном и дверью располагались два кресла и журнальный столик между ними. На столике лежала брошюра, о которой говорил Безымянный. Ее чтение я отложил на потом. За дверью одного из многочисленных шкафов оказался небольшой холодильник, забитый фруктами и овощами в пакетах, какими-то коробочками. На дверце стояла целая батарея бутылок с минеральной водой и соком. За соседней дверью отыскался бар, а под ним скрывалась микроволновая печь, еще ниже — посуда.

Следующий шкаф был забит одеждой: на вешалке висели пара костюмов, черно-желтый комбинезон, рубашки и брюки. На полках лежало всякое белье. «С волками жить — по-волчьи выть», стало быть надо переодеться и ходить как все. Как и следовало ожидать, одежда была впору. Я сменил все, вплоть до носков. Вытащив из кармана старых брюк сотовый телефон, я со вздохом разочарования отметил, что он не находит никакую сеть. Значит, я остался без средств связи, а телефон стал почти ненужным. «Почти» потому, что я собирался использовать его как часы, будильник, записную книжку, ну, и как игрушку — мало ли что. Теперь стоило заняться брошюрой. Но, предварительно, следуя принципу вытья по-волчьи, я вытащил бутылку армянского коньяку, соответствующий бокал. В холодильнике отыскались и лимон, и черная икра. Порезав лимон на блюдце, я положил на ломтики икру. Вроде так это делают. Даже если бы оказавшийся рядом гурман и разругал приготовленное мной, это должно быть вкусным. Я расставил всю эту красоту на журнальном столике и сел в кресло. Глотнул из бокала, съел ломтик лимона с икрой, и только после этого раскрыл брошюру.

Глава 3. Осваиваюсь

«Уважаемый коллега!

Теперь Вам необходимо узнать об особенностях жизни в Цитадели. То время, которое Вы проведете здесь, должно оказаться не только полезным, но и приятным. Сразу же хотим Вас успокоить: здесь все бесплатно и ничего не запрещено. Вы можете брать что Вам угодно, не стесняясь, и ходить, где вздумается. Если в каком-то месте Вы можете по незнанию причинить себе вред (такие места есть в каждой Цитадели), Вы просто не сможете открыть дверь туда. В начале обучения доступ в Транспортный Центр пока закрыт, он откроется для Вас несколько позже. Ваша комната является только Вашей, и никто не может в нее войти. Для входа надо повернуть ручку на двери, а она настроена только на Вас.

Завтраки, обеды и ужины проводятся в столовой, общей для всех курсантов. Но Вы можете брать еду с собой, если хотите поесть у себя. В столовой Вы можете выбирать, что хотите, если врач не даст никаких рекомендаций. Не стесняйтесь брать понравившуюся Вам еду или спрашивать то, чего не приготовлено. Если это возможно, то Ваше пожелание будет учтено. Не забывайте: Вы должны жить с комфортом, чтобы ни на что не отвлекаться от учебы.

Витаминизированные коктейли пить ОБЯЗАТЕЛЬНО, даже если они не нравятся Вам на вкус! Они необходимы для стимуляции памяти и мозговой деятельности. Без них Вы не сможете эффективно обучаться.

Столовая является лишь частью Центра Обслуживания. Не менее важные его части — Медицинская Секция, Спортивная Секция и Магазин. Не стесняйтесь обращаться в Медицинскую Секцию даже по пустякам. В здоровье пустяков нет! Плохое настроение, общая усталость, беспричинная тоска — все это может быть симптомами каких-нибудь серьезных проблем.

Ежедневные занятия в Спортивной Секции обязательны для всех. Поддержание себя в хорошей форме — обязанность каждого обучающегося или работающего в Цитадели. Выбирайте, что Вам по душе, если врач не дал каких-то рекомендаций.

В Магазине Вы можете выбрать необходимые Вам вещи. Вся одежда здесь — одноразовая, поэтому прачечные и повторное использование не предусмотрены. Использованную одежду и постельное белье приносите в Магазин и отправляйте в утилизатор. Новую одежду нельзя получить сразу, а только на следующий день после заказа, потому что ее необходимо сделать по Вашим размерам.

Компьютер в Вашей комнате включен в общую сеть Цитаделей. Он не имеет возможности выхода в сеть Интернет. В Магазине Вы, возможно, найдете то, что посчитаете нужным установить на него. Если чего-то не найдете, — заказывайте. В точности также Вы можете заказать то, чего в Магазине нет из других вещей. Не стесняйтесь заказывать вещи для своего удобства.

И, последнее. Вы уже знакомы со своим куратором. По всем вопросам обращайтесь к нему. Он назначен Вам специально для разрешения Ваших проблем.

Удачного обучения!»

Остальная часть брошюры представляла собой план Цитадели. План был составлен по этажам. В принципе, он был не нужен, так как система лифтов позволяла легко и быстро добраться до нужного места двумя взмахами руки.

Если мой куратор уже должен быть назначен, то им, наверное, стал Безымянный. С одной стороны, это было хорошо — от него можно было получить интереснейшую информацию, но он был слишком проницателен и безапелляционен, чтобы получать удовольствие от общения с ним.

От раздумий меня отвлек стук в дверь. Я вышел, чтобы открыть, и удивленно остановился на пороге. У моей двери стоял парень в черно-синем комбинезоне. Рядом с ним был жук, такой же, как встреченный мной в коридоре. Рукочелюстями он держал поднос с едой.

— Привет! — сказал парень. — Я тебе ужин принес. Заодно, и просвещу тебя немного.

Жук, приносящий мне еду — это как-то не совсем укладывалось в мои представления об инопланетянах.

Видя мою растерянность, парень взял у жука поднос и с улыбкой сказал:

— Ну, что, пустишь к себе?

Я растерянно пододвинулся, и он прошел внутрь, открыв дверь в комнату ногой. Жук развернулся и припустил мелкой рысью к лифтам, на ходу складываю рукочелюсти.

В комнате парень уже поставил поднос на стол, сдвинув мое хозяйство в сторону.

— Молодец, времени зря не теряешь, — похвалил он. — Меня зовут Всеволод, можно просто Сева.

— Артем, — я протянул ему руку.

— Начинаем просвещение, — сказал он, не обращая внимание на мою повиснувшую в воздухе руку. — У каждого народа свои приветствия. Американцам надо показать все свои зубы, у европейцев, в отличие от нас, руки пожимают и мужчины и женщины, а если мы поглядим на Восток… По японским традициям и мне, и тебе при виде Безымянного положено становиться на колени и кланяться до земли. Не буду упоминать об экзотике. Говорят, в какой-то Цитадели есть натуральный папуас, и он рассказывал чудеса про приветствия своего племени и соседей. Потому-то мы и отменили традиционные приветствия до той поры, пока не придумаем новые, удобные и приятные для всех.

— Понял, — лаконично сказал я и убрал руку.

— Ты ешь, не обращай на меня внимания, — сказал он, садясь в другое кресло. — Я займусь кое-каким ремонтом.

Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Я не стал задавать ему вопросов: время для этого еще наступит, а поесть надо сейчас. Больше половины суток без еды и в постоянном напряжении — это вам не шутка. Еда была не совсем привычная, но вкусная: густой ароматный бульон, вырезка в какой-то острой подливке, кофе с пряностями. Кофе мне не понравился, но голод — не тетка, и я выпил и его. Кроме этого всего, на подносе был небольшой пластиковый стаканчик, до половины наполненный светлой жидкостью. Она пахла лекарствами, и я понял, что это и есть витаминный коктейль. Он оказался терпким и горьковатым, вполне сносным на вкус. Сева, похоже, внимательно следил за происходящим, потому что открыл глаза сразу же, как только я закончил есть.

— Я здесь ремонтник, — пояснил он, не дожидаясь моих вопросов, — командую толпой жуков третьей низшей касты.

— Я, в общем-то, совсем по-другому представлял себе взаимоотношения людей и инопланетян.

— Да уж, — он сочувственно кивнул головой, — представляю, каких глупостей ты мог наслышаться. Все совсем не так, Артем. Не знаю, как уж общаются Высшие с жуками первой высшей касты, а мы имеем дело только с низшими. С третьей высшей кастой ты скоро встретишься: их несколько штук преподают математику, физику и химию. Существа тихие и безобидные, я бы даже сказал, забитые. Отбарабанят лекцию, ответят на вопросы, если они есть, и быстренько убираются. Жуки четвертой высшей касты есть в Магазине. С ними удобней, чем с компьютерами: ничего, что надо, не забывают и все вовремя напоминают. А низших каст тут полно. Тебе на лекции расскажут о них поподробнее, а мне это скучно.

— А как ты ими командуешь?

Вместо ответа он повернул голову и взъерошил волосы: повыше правого уха в коже блеснул металл.

— Это антенна. Я отдаю приказы телепатически и получаю информацию так же.

— А какую информацию?

— Что видят, что слышат, что чувствуют. Без этого нельзя. Они исполнительны, но очень тупы и лишены инициативы. Сами они могут только жрать. Вот тут для них приказы излишни! А если надо что-то починить, за ними надо внимательно следить.

— Неужели тут бывают аварии?

— Аварий не бывает, но мы же здесь живем. Засоряется канализация, ломаются краны, портятся прокладки. Катера царапают пол в ангаре, во время пиковых нагрузок трескаются трубы охлаждения. Работы не то, чтобы много, но она постоянная.

— А зачем надо использовать жуков? Не лучше ли занять на это людей?

— А зачем людей-то? С такой работой даже жуки справятся. Они все равно на большее не годятся. Люди занимаются более важными вещами. Я один управляюсь со всем, а без жуков тут нужно человек двадцать.

— Жуки работают лучше людей?

— Да. Они сильнее, выносливее, лучше видят и слышат. Если ими хорошо командовать, они работаю просто замечательно.

Он на секунду замер, прислушиваясь к чему-то, слышимом только ему одному.

— Вот тупая тварь! — возмущенно сказал он. — Пойду, разберусь сам. Завтра утром я тебе завтрак принесу, а потом прогуляемся по Цитадели. Посуду и поднос выкини — они одноразовые.

Он встал с кресла и быстро вышел из комнаты, оставив меня одного. Я оказался в смешном положении: делать было нечего, а времени было еще только половина седьмого. Гадать о ближайшем будущем было глупо, а обдумывать — нечего. Единственной новой информацией было подчиненное положение жуков низших каст по отношению к Слугам. Что я знал о пришельцах вообще?

Жуки прилетели на Землю около пятнадцати лет назад, посадив маленькую «тарелку» на площади перед зданием ООН в Нью-Йорке. Они предложили состав нескольких сплавов в обмен на открытие дипломатического представительства при ООН. Примерно через пять лет на Землю обрушился десант жуков-солдат. Некоторые страны сопротивлялись, некоторые капитулировали сразу же. Результат был, в обоих случаях, один: правительства были свергнуты, законы изменены под единый стандарт, введена новая единая валюта. Жуки объявили себя Хозяевами и начали строить свои Цитадели. Рядом с Хозяевами с первой минуты были Слуги, выступающие в качестве переводчиков и посредников между ними и людьми. Министерства внутренних дел и спецслужбы были преобразованы в Силы Правопорядка. Многие отказались прислуживать оккупантам, но многие остались. Жуки ликвидировали запасы оружия и боеприпасов, мы смогли спасти совсем немного. Когда Цитадели были закончены, жуки убрались с Земли. Их корабли не обнаруживались радарами, но они оставались где-то на орбите. Я сам видел один такой корабль несколько дней назад. Мы всегда рассматривали Слуг как слуг, прислуживающих своим хозяевам. Теперь выясняется, что, оказывается, большинство жуков в Цитаделях не просто подчиняются людям, но и выполняют черновую работу. Но это низшие касты. А как с высшими? Я постарался выкинуть мысли об этом из головы, чтобы не строить выводы на неверных предпосылках. Так что меня выручил телефон с несколькими играми.

Многие жалуются, что не могут заснуть на новом месте. Мне это всегда удавалось легко, но от обилия впечатлений я не мог заснуть. Может быть, так на меня подействовал коктейль. Уснуть мне удалось только часа в два, что было особенно некстати: я не знал распорядка дня, почему-то он не был упомянут в брошюре, поэтому вставать надо было рано. Проснувшись в шесть, я чувствовал себя совершенно разбитым. Тем более было обидным появление Севы в половине девятого. Он опять пришел в сопровождении жука, несущего поднос.

На этот раз он принес салат, булочки с маслом, шоколадное печенье и какао. Тут же был и непременный коктейль. Теперь, я сначала выпил его, а потом стал есть. Это оказалось правильным решением. Как только я проглотил светлую терпкую жидкость, я сразу же почувствовал бодрость. Сонливость и усталость как рукой сняло. Я даже почувствовал аппетит. Сева наблюдал за мной с легкой улыбкой.

— Какой-то ты вялый. Плохо спал?

— Да, — ответил я в перерыве между двумя глотками. — То ли коктейль на меня так подействовал, то ли переволновался вчера.

— А ты не волнуйся, — серьезно сказал он. — Ничего страшного с тобой здесь не случится. Здесь хорошо, лучше, чем ты можешь себе представить. Ешь быстрее, нам предстоит долгая прогулка: Цитадель большая.

— Ты проведешь меня по всей Цитадели?

— Да. Со мной можно проходить куда угодно. Я же ремонтник.

— Ты часто устраиваешь такие экскурсии?

— Я люблю водить новичков по Цитадели. Обычно вас привозят группами, но с тобой одним мне интереснее. Тем более, ты — не мальчишка. У тебя кто куратор?

— Я не знаю, мне не сказали. Наверное, сам Безымянный.

— Он очень редко берет кураторство над учениками. Откуда ты взялся? В твоем возрасте ты уже должен иметь класс.

Я решил проверить на нем свою легенду.

— Еще вчера утром я был участником движения Сопротивления.

— Значит, куратор у тебя, действительно, Безымянный, — утвердительно сказал Сева, не выказав никаких эмоций. — Он любит перевоспитывать. Ты как, партизанил или просто был агентом где-то?

— Я командир партизанской группы, — с гордостью ответил я.

Он хрюкнул.

— Ну, пошли, партизан, — сказал он с легкой иронией, поднявшись с кресла.

Сначала мы пошли в огромную столовую. Она была уже почти пуста.

— Тут может разместиться тысяча человек одновременно, — пояснил мой проводник.

— Здесь так много учеников?

— Человек восемьсот. Мы придерживаемся мнения, что всегда надо иметь резервы.

Магазин, напротив, оказался совсем небольшим. Он состоял из нескольких десятков компьютеров, на котором набираются заказы на одежду и обувь, выбирая модели и расцветки. Размеры всех людей в Цитадели были заложены в базу данных заранее. Кроме компьютеров там был еще один человек в компании нескольких жуков. Они походили на огромных божьих коровок бурого цвета и с гребнями на панцире.

— Тебе ничего не надо? — спросил меня Сева.

— Может быть, пару компьютерных игр… Они не запрещены?

— Да ты что! — возмутился он. — Какие могут быть запреты? Если они нужны тебе как гимнастика для ума или тренажер для реакции — кто их запретит?

Услышав наш диалог, молодой человек, гораздо моложе меня, сидевший за столом, встал и подошел к нам. Свой стол он обогнул одним изящным движением гибкого тела. Я с завистью поглядел на него: дома я вечно ушибался о края мебели или ронял вещи на пол.

— Новичок… — произнес он ласково, глядя на меня. — Ну, что будешь выбирать?

— «Цивилизацию» последнюю и какую-нибудь стрелялку… Типа «Дума»…

— Не слышал о последней версии? Там можно командовать жуками-солдатами.

Я слегка скривился при упоминании о жуках. Это входило в их общую стратегию: создавать положительный образ оккупантов.

— Предпочитаю стрелять сам, не поручая это другим, особенно компьютерным персонажам.

— Там и самому можно воевать. И использовать оружие жуков, адаптированное под человека. Ребята, кто знает, говорят, все характеристики подобраны точно.

Я заинтересовался этим. Об инопланетном оружии рассказывали много, и попробовать его, пусть даже в игре, было очень интересно.

— Да, пожалуйста, последнюю версию.

Он замер на долю секунды а затем сказал:

— Зайди завтра, после обеда. Утром привезем вместе с другими заказами. Сева, — обратился он к моему спутнику, — погляди, еще один человек потерян для мира.

— Что, неужели все так трагично?

— Еще как! Ребята, которые уже взяли этот «Дум» пропали.

— Совсем пропали?

— Совсем. Мне говорили, одному уже сделали замечание за непосещение Спортивной Секции.

— Тяжелый случай в нашей практике, — вздохнул Сева, уходя из Магазина.

Я последовал за ним.

Спортивная Секция поразила своими размерами. Я обходил эту красоту с раскрытым от удивления ртом. Бассейн олимпийского размера с вышкой для прыжков, зал с паркетным полом для баскетбола, волейбола и футзала, гимнастический зал, тренажерный зал, зал для бокса и боевых искусств… Похоже, к спорту здесь относились всерьез.

— Даже не знаю, чем мне тут заниматься. Глаза разбегаются, — пожаловался я Севе.

Тот пожал плечами.

— Если раньше ничем не занимался, начни с простых тренажеров. Эллиптический тренажер — отличная штука. Все мышцы себе проработаешь.

В Медицинскую Секцию мы заходить не стали. Причин пока вроде не было. Сева, впрочем, настойчиво рекомендовал мне сходить сюда после обеда, пройти полную диагностику.

— О себе до конца никогда не знаешь, — наставительно говорил он. — Тут таких болячек найдут — не поверишь. У меня нашли целый список недугов, а я-то, балбес, считал, что обладаю идеальным здоровьем. Но меня вылечили от всего недели за две. И я стал себя чувствовать так хорошо, как никогда раньше.

Я тоже считал, что обладаю идеальным здоровьем, но совету решил последовать: когда еще такой шанс выпадет.

Мы прошли мимо аудиторий, где велись занятия. Обычно учащиеся делились на постоянные группы, но у меня был намечен индивидуальный план, а это значило, что я буду присоединяться к разным группам на разных лекциях. Это меня вполне устраивало: в группе всегда возникают приятельские отношения, а мне это было совершенно ни к чему. Честно говоря, я не собирался задерживаться здесь надолго. Получить побольше информации и быстро свалить оттуда — вот каков был тщательно обдуманный план. Другое дело, что жизнь всегда вносит во все свои коррективы, и в тот момент я был к этому не готов.

Комнаты учащихся, преподавателей, технического персонала занимали значительную часть Цитадели. Судите сами: запланированная тысяча учеников, да преподаватели, да такие как Сева… Итого тысяча с четвертью комнат. Все они были одинаковые, кроме преподавательских, в которых имелась специальная комната для бесед. В такой я уже был у Безымянного.

Транспортный Центр и ангар катеров я уже видел и отказался туда идти. А вот в служебных помещениях было очень интересно. Туда нельзя было попасть на обычных лифтах, а только на специальных, размещенных в служебных помещениях на каждом этаже. Рядом с ними проходила аварийная лестница. Мы поднялись по ней этажа на три вверх, «чтобы проникнуться духом Цитадели и осознать всю тяжесть работы ремонтников», как высокопарно сказал Сева. Дальше «осознавать» и «проникаться» мы не стали и спустились вниз на лифте. Цитадель полностью размещалась на поверхности земли. У ней не было никакого подвала, только фундамент. Прямо под ней была пробурена артезианская скважина, питавшая чистой водой все службы. Воды потреблялось совсем немного, потому, что вся система работала в замкнутом цикле.

— Не тошнит? — участливо осведомился Сева, рассказав о том, что питьевая вода — это вода из канализации, прошедшая очистку.

— Да нет, — рассудительно ответил я. — Раз все, включая начальство, эту воду пьют и не жалуются, значит, она, действительно, хорошо очищена.

— Ну и чудненько. А то бывало, мальчики ходили после моего рассказа в шоковом состоянии.

— А нужно было им это рассказывать?

— Мы очень не любим скрывать информацию, особенно о жизни в Цитадели.

Это было похоже на слова Безымянного, сказанные в лесу. Кажется, они не врали и правда была основой их жизни. Это мне понравилось: я смогу узнать все, что мне нужно.

В основании Цитадели находился термоядерный реактор, снабжавший Цитадель электроэнергией в избытке. Он никогда не работал на полной мощности.

— Эта Цитадель находится в глухой тайге. А почему другие, находящиеся вблизи крупных городов, не снабжают их электричеством?

— Больше всего энергии уходит на Транспортный Центр. Телепортация требует очень много энергии. Если телепортацией пользоваться непрерывно, реактор придется запускать на полную мощность. Если же он будет в это время снабжать энергией еще кого-нибудь, этих пользователей придется отключить, что нежелательно. Лучше пусть Цитадели останутся сами по себе, не подключенными к общим сетям.

— Реактор безопасен?

— Вполне. Мы же стоим, облокотившись на его кожух. Радиации нет, а электромагнитные поля экранируются силовыми. Силовые поля питаются от резервных аккумуляторов, и, если случится авария, реактор отключится раньше, чем эти поля.

Выше реактора размещался цех по производству одежды и обуви. В нем никто не работал, со всем управлялась автоматика. Нельзя сказать, что работа шла интенсивно. Часть машин стояла без дела. Еще выше, в похожем цеху, синтезировалась пища. Если знание о том, что содержимое стаканов приходило из канализации, могло вызвать шок, то к чему могла привести информация об исходном сырье для производства пищи? Ладно бы ее синтезировали, допустим, из нефти или газа. Сюда шло то, что оставалось после удаления воды из отходов! В Цитадели не пропадал зря ни грамм вещества. Любая органика, попавшая внутрь, многократно проходила через организмы людей до тех пор, пока не усваивалась без остатка. Шок не шок, но это было достаточно неприятно.

— Ну, ладно, — задумчиво сказал я, — я человек взрослый, смерти в глаза пару раз посмотрел. Меня не проймешь даже содержимым ночного горшка в тарелке, благо после переработки и синтеза, там оказывается говядина. А что молодые, воспитанные на том, что экологическая чистота — самое важное в продукте?

— Приходится читать лекцию об исходном сырье, которое используют растения и животные для синтеза той же говядины. Большинству помогает, некоторым приходится успокоительное пить.

— Оно здесь же производится?

— А где же еще!

Мы слегка посмеялись над этим. Сева отвел меня и регенерационный зал, где воздух очищался от углекислого газа и насыщался кислородом. Там же был устроен и основной центр воздухопроводов. Вместо вентиляторов воздух по трубам гнали насосы.

— По трубе может пролезть человек? — деловито спросил я.

Сева усмехнулся.

— Это тебе не фильм и не компьютерная игра. По этим трубам никто лазить не может. Да и зачем? Герои, скрывающиеся от преследования в системе воздуховодов здесь ни к чему.

Глядя на этот замкнутый цикл во всем, у меня возникли интересные мысли… Но я не стал делиться ими с ремонтником, а решил подождать до ближайшей беседы с Безымянным.

Наша экскурсия продлилась до обеда. Я уже с ног валился а Сева был бодр и свеж, будто все это время отдыхал. Я не преминул это заметить, на что Сева сказал:

— Утомляет не любимая работа а бесцельное шатание по коридорам, как сказал султан замученному евнуху, уставшему водить ему жен.

Анекдот я помнил, но дело было вовсе не в любимой работе. Обитатели Цитаделей были в гораздо лучшей физической форме, чем мы. Я дал себе твердый зарок установить для своего отряда обязательное занятие спортом сразу же после возвращения.

Столовая была уже почти заполнена. Мы подошли к стене с окошечками. На столике были стопкой сложены листки плотной бумаги с отпечатанным списком блюд. Два окошка с краю предназначались для персональных заказов. За каждым окошком с поварешками в рукочелюстях суетилось по жуку, такому же как и находящиеся в подчинении у Севы. Слов они не понимали, но достаточно было просто нажать кнопки с номерами блюд. Жук извлекал поднос, тарелки, стаканы, наполнял их содержимым, клал вилки и ложки и все на такой скорости, что за движениями его лапок трудно было уследить.

Сева выбрал пустой стол и, усевшись, тихо спросил меня:

— Вот ты говорил, что успел заглянуть в глаза смерти. Скажи, а человека убить — трудно?

Я пожал плечами.

— Ты думаешь мы только и занимаемся, что людей режем? Мы бомбы закладываем или машины обстреливаем.

— А так не приходилось убивать?

— Для этого у нас специальные люди есть. Вот они это умеют.

— И у тебя…

— Да, у меня есть один профессионал и один хороший любитель.

Сева с трудом сглотнул.

— Вот такая штука — жизнь. Обедаешь с хорошим парнем, а окажись мы за стенами Цитадели, тут же подойдут подчиненные этого хорошего парня и глотку тебе перережут.

Я снова пожал плечами.

— Больно ты нам нужен, ремонтник. Мы больше с СП воюем. Какой у тебя класс?

— Шестой.

— Вот-вот, а мы даже Безымянного отпустили.

Сева положил ложку.

— Ты это, брось болтать-то.

— А как, по-твоему, я еще мог с ним встретиться? На улице, что ли? Мы его катер сбили.

— Как сбили?! — Сева почти кричал.

— Как и всех — переносной зенитный ракетный комплекс «Игла», модифицированная ракета.

— И что же?

— Мы посовещались и пришли к выводу, что живой он нам бесполезен, а мертвый — вреден. Потом я проводил его до базы СП, а он меня пригласил к себе на учебу.

Сева восхищенно покрутил головой.

— Ну и ну! Кино! Блокбастер!

Потом он задумчиво спросил меня:

— Ну вот, ты закончишь учиться, получишь класс и что? Останешься в Цитадели или вернешься к себе и продолжишь воевать?

— Не знаю, — я решил не говорить правды… почти.

Он вздохнул.

— Сложно это все для меня. Я даже и не знаю, как себя вести с тобой. Давай, я переварю сказанное, а потом ты мне что-нибудь расскажешь? Ну, конечно, не какие-нибудь военные тайны, а то, что можно?

Я улыбнулся.

— Конечно. Безымянный, ты говорил, любит перевоспитывать партизан. Вдруг, мне удастся перевоспитать Слугу шестого класса.

Сева с облегчением рассмеялся.

— Да, если будут проблемы с канализацией, с кранами, еще с чем, безо всякого Магазина открывай в компьютере браузер, иди в «ремонт», оставляй мне сообщение. Сразу же пришлю жука, он починит.

— Это только мне такие блага?

— Да нет, всем. Положенный путь — идти в Магазин и оставлять там заявку. В других Цитаделях так и делают, но я тут все упростил. Как заявка поступает, она сразу же попадает сюда, — он вытащил из кармана телефон с большим экраном и помахал им в воздухе, — и я этим делом сразу же занимаюсь.

Как бы в подтверждение его слов, телефон пискнул. Сева прочитал то, что появилось на экране и замер на секунду.

— Быстро и просто, — сказал он мне с гордостью.

Мы вышли из Столовой вместе и разошлись. Он пошел куда-то по делам, а я — в Спортивную Секцию. Хотя после еды заниматься нехорошо, я решил попробовать этот самый эллиптический тренажер. Похожий на помесь велотренажера и беговой дорожки он действительно был замечателен. Кроме того, занимаясь чем-нибудь механическим, легче думать, а думать надо было о многом…

Глава 4. Интимные подробности жизни жуков

Вчерашний и, особенно, сегодняшний день добавил мне проблему, о которой раньше я и не подозревал. Понятно, Безымянный — враг. И относиться к нему нужно как к врагу. Его нужно перехитрить, убедить в лояльности и безобидности, оставаясь при этом собой. Я не был уверен, что это получиться, но это был путь борьбы, борьбы с могущественным врагом. А что делать с Севой? С другими, такими же, как он? Дружелюбными, готовыми помочь и подсказать? Я ожидал настороженности по отношению к себе, готовился сохранять дистанцию между собой и всеми остальными, готовился к отчуждению и враждебности. Но каждый встреченный мною человек воспринимал меня как друга. Отвечать им всем презрением? Тяжело. Но гораздо хуже — забыть, что они — враги. Пусть не мои враги, но враги всего человечества. Каждый из них служит оккупантам, и служит более преданно чем СП, а их мы убивали, не испытывая угрызений совести.

Мои размышления прервал стук в дверь. Открыв ее, я увидел жука с листком бумаги в рукочелюсти. Он протянул его мне, дождался, пока я его возьму и рысцой побежал к лифтам. На листке крупным размашистым почерком было написано «Артем, загляни ко мне. Безымянный». Интересно, подумал я, он знал, где я нахожусь. Возможно, в одежде есть датчики. Или скрытая камера в комнате. Или и то, и другое сразу. Хотя идти к нему мне не слишком хотелось, деваться было некуда. Я пошел.

Дверь в комнату Безымянного не запиралась. Он ждал меня в том же кресле, что и в первый раз. В руке у него был бокал с соком.

— Молодец, быстро пришел, — похвалил он меня.

— Сразу же, как только получил приказ — дел-то у меня никаких, — четко отрапортовал я.

Он поморщился.

— Не приказ, приглашение. Мы не в древней армии, а я не люблю приказывать. И не думай, это не игра словами. Если ты не захочешь встретиться со мной — ни я, ни кто-то другой не будет принуждать тебя к этому. Ты должен привыкнуть к мысли, что ты — свободный человек, чтобы там ни фантазировали о Цитаделях и нас. Но пока мы поговорим о более важных вещах.

Он протянул мне лист бумаги.

— Здесь расписание на ближайшие четыре дня. Воскресенье у нас выходной. Позднее я подготовлю для тебя долгосрочный план занятий. Обучение начнем с упором в гуманитарную область. Тебе надо отвыкнуть от земных наук, поэтому я делаю ставку на философию и историю. Эти дни преподаватели будут заниматься тобой персонально. Войди во внутреннюю сеть Цитадели, найди номера их телефонов и обговори все детали сегодня вечером. У тебя есть телефон?

Я вытащил свой умолкнувший аппарат. Безымянный улыбнулся.

— Такие агрегаты здесь не работают. Возьми телефон в Магазине. Они действуют и в Цитаделях, и на расстоянии пятидесяти километров не только от Цитаделей, но и от каждой базы СП. А теперь по поводу сегодняшней экскурсии… Тебе понравилось?

— Все очень красиво. Только за чей счет вся эта красота?

— За счет поработителей, конечно. Кто, кроме них, способен сделать такую совершенную систему? Цитадели строились для нас и по нашему заказу.

— Уж очень они выглядят не по-человечески.

Безымянный нагнулся ко мне и доверительно сообщил:

— У себя на родине Хозяева строят совсем по-другому. Я видел нечто подобное в одной компьютерной игре. Там как раз речь шла о героической борьбе против оккупантов из параллельного мира и их пособников из числа людей. Мне понравилась картинка, и мы взяли ее за образец, немного подправив.

— А как закончилась та игра? Победой или «продолжение следует»?

Он опять улыбнулся. Улыбка делала его лицо каким-то беззащитным, если, конечно, не смотреть выше, на переделанные глаза.

— Не знаю. Я не доиграл до конца — мне стало не интересно.

Я вновь продолжил заинтересовавшую меня тему.

— Энергия и вода — это понятно. А синтез пищи?

— Мы пользуемся свалками и ловим планктон в море. Этого хватает с избытком.

— А другие вещи? Сегодня я заказал пару компьютерных игр. Они стоят по двадцатке за штуку. Кто за эту радость платит?

Он вздохнул.

— У вас в городе в последние два года трубы меняли?

— Меняли.

— Обратил внимание на то, какие трубы положили?

— Нет.

— А зря. Надо было приглядеться к ним внимательнее. Эта пластмасса прочнее чугуна. Она не проводит тепло, на ней осадок не осаждается. Эти трубы пролежат без ремонта и замены сотни лет. На этой технологии Земля сэкономила миллиарды. Неужели после этого можно отказать учащемуся Цитадели в такой малости, как сорок кредитов?

— Я бы хотел задать вопрос: Цитадель не собирается летать?

Он фыркнул:

— Что ты этим хочешь сказать?

— Здесь во всем замкнутый цикл, как на космическом корабле. Вы собираетесь летать или готовитесь к атомной войне?

— Ну, мы, — он подчеркнул это «мы» голосом, — действительно позаботились о максимальной автономии Цитаделей. Даже если жизнь на Земле станет невозможной, человечество сохранится.

— А из чего вы будете делать еду и одежду? — я нарочно сделал вид, что не замечаю его «мы».

— Мы, — он вновь выделил это слово, показывая, что я один из них, — предусмотрели все. Эта Цитадель находится над крупным месторождением газа и нефти. Нефть залегает очень глубоко и насыщена парафином. Для производства бензина она плоха, зато для синтеза — незаменима. В случае чего, Цитадель из учебной станет промышленной. Пробурить скважины и наладить откачку — дело нескольких дней. А телепортация позволит снабжать полуфабрикатами все остальные Цитадели. Есть еще вопросы?

— Пожалуй, нет.

— Ты действительно молодец. Обычно такие вопросы никому в голову не приходят.

— Я же не зря несколько лет воевал. Все-таки научился обращать внимание на военные вопросы.

Он улыбнулся опять.

— Мне интересно, что из тебя получится через пару лет. Ты даже лучше, чем я думал вначале. Сегодня у тебя был трудный день, полный новой информации. Иди, отдыхай. И не забудь про телефон!

Чтобы он ни говорил о «свободе», я воспринимал его слова как приказ. Они и произносились безапелляционным тоном приказа. Поэтому я послушно пошел в Магазин. Мой новый номер был там же внесен в общую базу для всех Цитаделей.

Дома, так я стал про себя называть свою комнату, я нашел номер завтрашнего преподавателя и договорился с ним о том, где будут проходить занятия. Он решил сделать это в приемной своей комнаты, поскольку ему не было нужно, как он выразился, никакое специальное оборудование.

От нечего делать, я пошел в Спортивную Секцию, в бассейн и там провел время до ужина. Поужинал я у себя. Нет, положительно, без дела можно взбеситься! Второй вечер в абсолютной праздности доконал меня окончательно. Если бы не усталость, из-за которой я лег спать пораньше, не знаю, как бы я убил время.

Преподаватель оказался небольшим немолодым человеком, похожим на встрепанного воробья. Его лекция оказалась значительно интереснее, чем его внешность. У него в приемной был большой экран, на котором появлялись изображения, поясняющие лекцию. Может быть, Безымянный и прав, что все это можно найти в интернете. Не знаю, для меня все это оказалось совершенно неожиданным.

— Разумная жизнь — вещь весьма редкая в Галактике. Условия жизни на Земле являются и вовсе уникальными. Солнце — звезда, мало излучающая в рентгеновском и гамма спектре, по сравнению со многими звездами. Его светимость, вместе с тем, достаточна, чтобы на Земле были вполне комфортные условия для развития жизни. Земля обладает довольно плотной атмосферой и мощным магнитным полем, которые обеспечивают очень низкий уровень радиации на поверхности. Поэтому жизнь на Земле существенно отличается от жизни на подавляющем большинстве других обитаемых планет. На Земле жизнь развилась до уровня млекопитающих, в то время как практически все остальные известные формы разума насекомообразны. Разум на Земле индивидуален, а в Галактике господствует коллективный или полуколлективный, как у Хозяев, тип разума. К сожалению, мы можем говорить о других расах только со слов Хозяев, а они довольно небрежны в описании других цивилизаций. К слову, у них вообще нет ксенопсихологии, а экзобиология находится в зачаточном состоянии. Еще сотни тысяч лет назад они существенно изменили природную среду на своей планете, уничтожив большую часть флоры и фауны. Аналогично они вели себя на колонизированных планетах, поэтому у них есть значительные пробелы и в общей биологии. Если в генетике и физиологии их успехи впечатляют, то свести в одну систему знания о других формах жизни и разума они смогли лишь благодаря нашей методологической помощи. На сегодняшний день, кроме людей, известна только одна раса, имеющая индивидуальный разум. Она представлена амфибиями, которые не могут существовать в сухой атмосфере и находятся на очень низком уровне развития, сравнимом с палеолитом. Опекающий ее союз — я не могу произнести его название, ему нет эквивалента в человеческой фонетике — не понял, какие громадные преимущества может принести союз коллективного и индивидуального разума, и не предпринимает никаких мер по ускорению ее развития.

Он остановился, чтобы перевести дух.

— В связи с уникальностью земной жизни и человеческой цивилизации, поведение наших друзей жуков выглядит совершенно соответствующим ситуации. Они прекратили войны и межгосударственную рознь, ликвидировали все запасы оружия массового поражения, передали нам ряд важнейших технологий. Рассматривая нас как важнейших союзников в ближайшем будущем, они не жалеют никаких усилий, чтобы ускорить наш прогресс. Теперь подробнее остановимся на физиологии, анатомии и, частично, психологии Хозяев.

На экране появились причудливые изображения, среди которых я узнал лишь четырех.

— Начнем с высших каст. Всего их пять. Первая высшая каста, — один из жуков на экране увеличился, — представляет собой интеллектуальную основу их цивилизации. Будучи достаточно разумными сами по себе — их коэффициент интеллекта равен ста пятнадцати — они в состоянии объединить несколько своих разумов воедино, благодаря чему существенно повышается коэффициент интеллекта и происходит объединение индивидуальных памятей в одну. Теоретически, каждый жук первой высшей касты помнит все, что происходило за всю их историю. На практике, однако, в коллективной памяти остаются лишь действительно важные события, слитые, вдобавок, из разрозненных воспоминанием. Если бы люди обладали подобной особенностью, то, вспоминая, например, Куликовскую битву, мы не смогли бы подробно вспомнить, когда и как погиб отдельный ратник, но имели бы ясное представление о том, как проходила битва. К сожалению, я не мог добиться ясного понимания, как действует этот механизм у жуков и какая сумма воспоминаний получается в конце. Эти понятия совершенно чужды человеческой логике и, несмотря на то, что они охотно отвечали на мои вопросы, мне не удалось выработать четкой картины происходящего. Возможно, это удастся понять впоследствии, когда мы лучше изучим функционирование их нервной системы.

На экране передо мной находился иссиня-черный крупный жук. Изображения этой касты были везде, только эти жуки и появлялись перед людьми. В них не было ничего угрожающего или неприятного — если не считать их размеров. Они были намного крупнее других жуков, которых я видел: до двух с лишним метров в длину.

— Вторая высшая каста является уменьшенной как по размерам, так и по возможностям интеллекта, копией первой, — продолжал между тем мой учитель. — Как правило, они всегда находятся соединенными в коллективный разум небольшими группами в три-четыре особи.

Второй жук был, на самом деле, копией первого. Разница была лишь в размерах. По человеческой фигуре рядом было видно, что в длину он был не больше метра.

— Третья, четвертая и пятая каста считаются «второсортными». Напрямую они не участвуют в коллективном разуме. Третья высшая каста — так называемые «учителя». Они занимаются упорядочиванием знаний и сведением в систему. Информацию они получают от первой высшей касты и перерабатывают ее. Их самой интересной особенностью является возможность распараллеливания умственной деятельности. Они в состоянии обдумывать одновременно несколько идей. При обучении людей, фактически, они обучают каждого ученика отдельно, пользуясь специальными устройствами, к которым подключены наушники. Если у кого-нибудь возникают вопросы, они задают их сразу. Жук отвечает на конкретный вопрос, не прерывая объяснений для остальных.

«Учителя» можно было легко перепутать с солдатом. Различия были только в размерах: солдат был крупнее.

— Четвертая высшая каста — «библиотеки». Это живые хранилища информации, эффективность которых сопоставима с компьютерами. Они могут как хранить информацию бесконечно долгое время, так и удалять ее. Кроме того, они могут удалять ненужную память у остальных жуков высших каст. На их родной планете есть жуки, в памяти которых хранятся воспоминания о событиях, происшедших миллион лет назад.

— Пятая высшая каста — «связные». Они обеспечивают обмен памятью между всеми остальными кастами и функционирование коллективного разума.

Он улыбнулся.

— Они выполняют ту же роль, что в компьютерных сетях — устройство «хаб». Если нескольким жукам нужно объединиться, им нужен связной в пределах досягаемости. На каждую связь необходим один связной, но один связной может связать несколько тысяч жуков.

Жук на экране был больше похож на муравья. В отличие от других, он был не коричневым или черным, а темно-синим. Его длина была также около метра.

— Теперь перейдем к низшим кастам. Их восемь. Первая низшая каста — солдаты. Я думаю, рассказывать о них не нужно: о них хорошо известно. Вторая низшая каста — «наблюдатели». Они обладают великолепно развитыми органами чувств. Они способны, в отличия от остальных каст, видеть и в ультрафиолетовой и инфракрасной части спектра, они также могут видеть как со значительным увеличением, так и на очень больших расстояниях. Они слышат в очень большом диапазоне частот: от инфразвука до ультразвука. Их обоняние несколько превосходит человеческое, хотя оно слабее собачьего. Вообще, обоняние млекопитающих не имеет аналогов среди представителей других планет. Тоже относится к вкусу и тактильным ощущениям. Даже наблюдатели уступают в этом отношении людям. Но кроме пяти чувств, у них есть еще два. Во-первых, они чувствуют электромагнитные поля, их напряженность и распространение в пространстве. Во-вторых, у них есть чувство давления, что-то вроде боковой линии у рыб. Третья, четвертая и пятая низшие касты — рабочие. Между собой они различаются только формой. Обычно для своих нужд мы используем третью низшую касту, как наиболее оптимальную, крупную и сильную.

Наблюдатель был похож на виденных мной рабочих, только помельче. Два остальных рабочих выглядели совсем непривычно. По форме один больше напоминал гусеницу, только с шестью короткими ногами. При двухметровой длине, диаметр его цилиндрического тела был сантиметров сорок-пятьдесят. Другой, напротив, был почти шарообразным на очень длинных ногах. Сам он был меньше всех остальных жуков, но я вполне мог пройти под его брюхом — сильно нагнувшись.

— Представителей остальных трех каст мы можем увидеть только на фотографиях и голограммах. Для того, чтобы получить эти изображения, мне пришлось отправиться на их планету.

Я ощутил укол зависти: он видел чужую планету! Пусть эта планета наших поработителей, пусть, как он говорил, там уже почти никого не осталось, кроме жуков. Неважно. Он ходил по чужой земле, его освещало чужое солнце. Сможем ли мы когда-нибудь, освободившись от жуков, сами повторить это?

— Шестая и седьмая касты больше не выводятся. Их функции уже не нужны развитому обществу. Вот шестая каста — «носильщик».

Носильщик был огромен. Плоский, похожий на солдата, он был не меньше пяти метров в длину.

— Некогда носильщики выполняли тяжелые физические работы, которые сейчас выполняет автоматика. Седьмая каста — «резервуар». Уже много сотен тысяч лет жукам не нужно делать запасы воды.

Резервуар был представлен двумя изображениями. Небольшой аккуратный жук превращался в громадный шар с нелепо болтающейся головой и грудью.

— Брюшная пара ног у него атрофирована. В нерабочем состоянии он медленно передвигался на четырех ногах, задрав мягкое, не покрытое хитином брюшко над головой. Эти две особи были выведены специально для меня, чтобы я смог понаблюдать за ними и сделать несколько снимков. Восьмая низшая каста — «няньки». Их назначение состоит в обслуживании яйцекладущих самок, яиц и личинок. Это самая древняя из каст. Остальные появились позже.

Няньки больше были похожа на термитов-солдат: большая голова с торчащими челюстями. Теперь становилось понятным, откуда произошли рукочелюсти.

— Тип их размножения аналогичен размножению муравьев или термитов. Все жуки бесполы, но в определенный период самки сносят оплодотворенные яйца, из которых появляются самцы и самки. Они полностью лишены какого-либо разума и являются всего лишь примитивно организованными насекомыми. Самец не имеет органов пищеварения и присасывается к пищеварительной системе самок, подобно паразитам. Некогда у них существовал брачный полет, после которого они основывали новые колонии. Теперь крылья у них ампутируются сразу после превращения во взрослые особи из личинок. Меня допустили и в их святая святых — древние искусственные пещеры, в которых и происходит размножение.

Все знают, насколько самка муравья превосходит муравья по размерам. Примерно такое же соотношение было между самкой на экране и двухметровым жуком первой высшей касты. Вообще, эта самка была похожа не столько на живое существо, сколько на дирижабль.

— Все жуки, принадлежащие к низшим кастам, имеют очень ограниченное сознание. Их можно сравнить с очень хорошо выдрессированной собакой, за исключением того, что у них полностью отсутствует индивидуальные личности. Все необходимые знания они получают от высших сразу же после превращения во взрослых. Собственная память у них практически отсутствует, навыки, не переданные высшими, утрачиваются в течение нескольких дней.

Он взглянул на наручные часы.

— Делаем перерыв минут на двадцать. Выпьете что-нибудь у меня или пойдете к себе?

— Спасибо, я лучше пойду к себе.

Да, столько информации разом, как здесь, я еще нигде не получал. Что будет дальше? От такой программы и свихнуться недолго. Кофе с капелькой коньяка подбодрил меня настолько, что я нашел в себе силы возвратиться назад. Дальше было еще хуже. Я никогда не был силен ни в биологии, ни в химии, а на меня обрушился поток сведений о функционировании дыхательной, выделительной и прочих систем жуков. На мои жалобы, что я почти ничего не понимаю, преподаватель хладнокровно отвечал, что я получу общие знания о предмете, а если в будущем мне понадобиться что-нибудь подробнее, то я смогу учиться серьезнее. Он насильно всучил мне том под названием «Основы физиологии Жуков», плод его почти десятилетнего труда. И ради этого стоило лететь к звездам! Оказалось, что он единственный человек, побывавший за пределами Солнечной системы — ради этого талмуда.

Пытка продолжалась до конца недели. Воспроизвести услышанное, даже с помощью книги, я не в состоянии, потому могу рассказать только об интересном.

Жуки не могут плавать: они слишком тяжелы и плотны. Кроме этого, жуки, вообще, не выносят высокой влажности. Дождь и снег действуют крайне отрицательно на их здоровье. Я было обрадовался этому и стал заранее прикидывать, какие операции удастся провести в дождливую погоду, пока не вспомнил, что Безымянный сравнивал солдат со скотом. Если это так, а у меня не было оснований подвергать его слова сомнению, то никто не будет жалеть о смерти сотни-другой солдат.

Оказывается, генетическая система жуков невероятно прочна. Человек не в состоянии жить на их планете без защиты: их звезда излучает слишком сильно и жестким рентгеновским излучением. Самки и самцы способны выносить без вреда для воспроизводства до тысячи рентген, а бесполые жуки — и вовсе до пятидесяти тысяч.

— По сравнению с млекопитающими, мутации происходят у них крайне редко, — объяснял преподаватель, — отчего эволюция протекает у них крайне медленно. Палеонтология у них не развита вообще, они узнали о существовании такой науки от нас. Сейчас они активно изучают прошлое своей планеты, но обнаружить останки древних существ у них очень сложно, так как речь может идти только о немногочисленных отпечатках. Мы и сами очень мало знаем об ископаемых насекомых, несмотря на их повсеместное распространение в природе. Крупные насекомые имеют меньший шанс сохраниться, чем мелкие. Поэтому жукам гораздо труднее изучать свое происхождение.

Коснулись мы и инопланетной психологии. Оказывается коллективный разум имел больше недостатков, чем достоинств. Сливаясь воедино, индивиды утрачивали свою индивидуальность, из-за чего тормозился научный прогресс.

— Наши ученые стремятся полностью реализовать свой потенциал, потому что осознают краткость своей жизни. Являясь частью прошлого и будущего, жуки не склонны делать трагедии из собственной гибели. Они, вообще, плохо осознают свою индивидуальность. Открытие — всегда плод коллективных усилий, а не талантливого одиночки. У них нет талантов и бездарностей из-за постоянного смешивания памяти и рассудков. На путь от пара до атомной энергии у них ушло более трехсот тысяч лет. Кстати, у жуков нет ни искусства, ни литературы, ни развлечений. История, как наука, у них не развита, потому, что каждый помнит основные события всей истории.

Это был самый интересный вопрос, но я был просто завален биохимическими подробностями, в которых совершенно не разбирался. После нескольких безуспешных попыток донести до меня хоть что-нибудь, преподаватель нашел хорошую аналогию.

— Представьте себе компьютерную базу данных. Мы берем ее копию на ноутбук, работаем с ней, добавляем новые данные, и то же самое делают и другие. Но наступает момент, когда мы подключаемся к сети, посылаем изменения серверу и обновляем свою базу, включая ту информацию, которую добавили другие.

— Самые хорошие примеры у Вас получаются из компьютерной области, — заметил я.

— А я программист по образованию, — к моему удивлению ответил преподаватель. — Я работал программистом в биологической лаборатории при университете. Для работы мне надо было освоить кое-что из биологии. Потом больше и больше. Наконец, я защитил докторскую по энтомологии, и ко мне пришел Безымянный с предложением работать здесь. Я, наверное, не ушел бы, если бы он не соблазнил меня космическим полетом.

— А какой у Вас класс?

Он недоуменно посмотрел на меня.

— Я… Я никогда не задумывался над этим. Класс — это для тех, кто управляет, а я занимаюсь наукой, ну еще и преподаванием.

Занятия у него мне нравились. Не то, что бы я лучше узнал жуков. Я лучше узнал людей, а это было гораздо важнее.

Глава 5. Радости гейш

Дальнейшие занятия были далеко не так утомительны. Занимались мы по шесть часов в день, шесть дней в неделю. Каждый день меня мучили историей, причем никому не было дела до того, что я начал обучение не с начала курса. Я начал учиться, когда группа, к которой меня причислили, уже изучала завоевание римлянами Греции и введение конфуцианства в империи Хань. История преподавалась не как обычно, по странам, а в хронологическом порядке. Так что, одновременно, мы изучали, например, еще и Мероитское царство, которое тоже бурно развивалось в это время.

Кроме истории, я изучал мировую литературу, историю религии и философии, историю искусств, короче, все что и предполагал Безымянный — гуманитарные науки. Каждым предметом я занимался с разными группами.

Занимались мы по шесть часов день, четыре часа до обеда и два — после, шесть дней в неделю. Свободного времени оставалось уйма, благо дорога до аудитории, столовой и прочих мест занимала считанные минуты, и то, если у лифтов была очередь. Я много плавал, начал качаться на силовых тренажерах, бегал на беговой дорожке. Врачи, как и предсказывал Сева, нашли у меня начинающийся гастрит и нестабильное артериальное давление, так что питался я по специальной диете: поменьше мучного, ничего острого и резкого, отказ от чая и кофе. Но и с такими ограничениями еда была просто превосходна. Если бы не Спортивная Секция, меня бы разнесло поперек себя шире. Благодаря пресловутому коктейлю все запоминалось, действительно, легче. После занятий, не смотря на мою нелюбовь именно к гуманитарным наукам, голова была свежей, так что и с этой стороны было все в полном порядке.

От общения с другими учащимися я избавился как-то сам собой. Еще в первые дни своего пребывания в Цитадели, я все-таки нашел способ дистанцирования от других. Достаточно было притвориться фанатиком компьютерных стратегий, той же «Цивилизации», чтобы иметь полное право по вечерам уединяться у себя в комнате. К счастью, это мне не понадобилось: мы были слишком разными, и никакой дружбы между нами и быть не могло. Меня особо не расспрашивали о моем прошлом, я не особо хвастался своими подвигами, но, тем не менее, о том, кто я такой, знали все, и не обращали на это внимание. Я больше общался со своими ровесниками, уже имеющими класс, и работающими в Цитадели. Сева все-таки пришел к выводу, что бояться меня не следует, обходить меня стороной не надо, и иногда заходил послушать мои рассказы о наших операциях. В свободное время я читал учебники: меня заинтересовал метод преподавания истории, и начал изучать ее с начала, с неолита.

С Безымянным я встречался по два раза в неделю, но он оставался для меня загадкой. Один случай помог мне понять его чуть-чуть лучше, но этого было недостаточно.

Как-то в Магазине я поинтересовался новинками музыки. Оказалось, вышел новый диск «Одиночества в толпе». Не то что бы я был поклонником «эмо», но эта группа мне нравилось, в отличие от Безымянного, который обзывал этот стиль не иначе, как «сопле-панк». Он сам предпочитал Вагнера и Бетховена, а ко вкусам тех, кто классику не любил, относился с иронией.

Первая и вторая композиции были обычными: мелодичные куплеты сменялись рваными ритмами припевов, текст, как всегда, полностью оправдывал название группы. Но когда дело дошло до третьей песни, я разинул рот. Первой мыслью было оглянуться, нет ли кого рядом, второй — опасение, не посадят ли их за такие пассажи. Я выключил плеер, выхватил телефон и вызвал Безымянного. Он оказался на месте, и разрешил мне прийти к нему. Я кинулся бегом.

— Вот уже не думал, что что-то в Цитадели может так взволновать человека! — сказал он мне вместо приветствия. В руке у него был неизменный бокал с соком. Я, честно говоря, не представлял его в своей комнате и без бокала.

Я протянул ему плеер.

— Послушайте!

— После прослушивания музыкальных шедевров? Что у тебя попсень или сопле-панк?

— Послушайте!

Безымянный пожал плечами, поставил бокал на стол, надел наушники и нажал кнопку. Через две минуты он выключил плеер, аккуратно снял наушники и покрутил головой.

— Вот уж от кого не ожидал, так не ожидал! Особенно хорошо начало второго куплета: «В цепях тирании чужих», тебе не кажется?

— В припеве лучше сказано: «В добровольное рабство мы не пойдем».

— Да, растут, растут ребята, прямо на глазах.

— Их же посадят, если уже не посадили! — взвыл я.

— Да с чего ты взял? У Питера куратор не глупей меня, а если СП решит проявить инициативу — у мальчишек появятся новые сюжеты для песен. Можешь успокоиться и ждать следующего альбома, если нормальную музыку не слушаешь.

Заметив мою растерянность, он улыбнулся:

— А, теперь, ты сам объяснишь мне, почему на телевидении и в газетах мы установили жесткую политическую цензуру, а петь и читать стихи можно, что в голову взбредет. Заодно я погляжу, научился ты чему-нибудь, или нет, — он откинулся на спинку дивана и демонстративно приложился к бокалу.

Экзамен, так экзамен. В любом случае, общение с Безымянным всегда было похоже на экзамен. Думал я недолго, не больше полминуты.

— Ну… Телевидение слишком просто, слишком легко… Оно не предлагает альтернатив, не предполагает самостоятельного мышления. Оно дает все готовым. То же самое и с газетами, только они действуют попроще.

— Замечательно! — воскликнул Безымянный. Свой бокал он опять поставил на стол. — Телевидение дает все уже разжеванным — только глотай. Это — для тех, не может думать сам, для покорного и беспомощного большинства. Пусть рок-музыканты поют об изменении жизни, пусть писатели пишут о свободе. Те немногие, кто берут на себя труд думать самостоятельно, смогут взять из официальной пропаганды и творчества бунтарей все необходимое, чтобы сделать свои выводы. Не надо думать, что они все кинутся в ваше Сопротивление. Скорее они придут к нам.

— Вы действительно в это верите? — я не удержался от сарказма.

— Я ничего не принимаю на веру. — серьезно ответил он. — Таких случаев уже немало. И если бы творчества инакомыслящих не было, нам бы пришлось этим заняться самим.

— Чтобы люди могли «выпустить пар»?

— Глупости! Чтобы думать самому, нужно видеть два полюса одновременно. Один полюс мы создали сами, другой складывается независимо от нас. Истина всегда лежит посередине, и те, кто находят ее, идут к нам.

— Но найти эту истину не так уж и просто.

Он поставил на стол бокал и наклонился ко мне.

— А кто говорит, что путь к истине легок? Если ты не хочешь самостоятельно искать правду, давай, жуй телевизионную жвачку. Пути для поиска открыты — все зависит только от тебя.

— Не все могут пользоваться интернетом.

— Человек разумен по-настоящему только тогда, когда он способен к обучению. Не можешь научиться — значит твой интеллект недостаточен.

Его категоричность раздражала, но это было хоть что-то. И Безымянный был даже сложнее, чем казался.

…Дни текли, как песок сквозь пальцы. Я уже почти отчаялся найти в Цитадели что-нибудь плохое, что-то неправильное. Казалось, исполнилась мечта человечества о рукотворном рае. Но неожиданно мне пришлось убедиться, что древняя формула «ищите и обрящете», «кто ищет тот найдет», по-современному, не всегда верна. Неприятность нашла меня сама. Даже говорить об этом неловко…

Начнем с того, что я не женат. О причинах говорить сложно, как-то так получилось. С подругой я расстался (по своей инициативе), когда стал партизаном. Воевать так как мы, нельзя с женой и, тем более, детьми за спиной. Любая война представляет из себя смертельную опасность, и я не собирался оставлять вдову и малых детей.

Война оказалось прекрасной сублимацией либидо. Я и не замечал отсутствия близких отношений с противоположным полом: надо было планировать, наносить удар, прятаться и убегать. При этом происходил такой выброс адреналина в кровь, какой и не снился туристу-экстремалу, а ощущения от удачно проведенной операции с лихвой перекрывали эйфорию, испытываемую альпинистом на вершине (когда-то, один раз, черт дернул меня присоединиться к какой-то прогулке на гору близ Пятигорска, так что я знаю, о чем говорю).

Учеба оказалось схожей в этом отношении. Непрерывный поток информации не оставлял места ни для чего другого, так казалось мне поначалу. И тут я вдруг понял, что мне нужна женщина, причем, чем скорее, тем лучше. Я был просто подавлен таким предательством со стороны собственного организма. И тут вечером меня настиг звонок Безымянного, приказавшего явиться к нему, «если у меня будет время и желание», как сказал он. Кроме неуместных запросов организма, меня интересовал еще один вопрос, не менее неприятный…

Когда я устроился в кресле, Безымянный участливо спросил меня:

— Как ты себя чувствуешь?

— Я бы хотел, сначала, прояснить для себя пару вопросов, на которые не могу найти ответа сам.

— Ну?

— Моя комната оборудована камерами наблюдения или в одежде есть «жучки»?

Он приоткрыл рот и замер.

— Вот это да! — с каким-то странным восхищением в голосе произнес он после небольшой паузы, — Настоящий, живой параноик! Это у тебя с детства или благоприобретенное?

— Одна из наших первых встреч началась с Вашей записки с просьбой явиться к Вам. Мне в номер ее принес жук. Теперь я знаю, что они чересчур тупы и не могут самостоятельно носиться по коридорам, выискивая конкретного меня. Значит, Вы знали где я нахожусь. Как?

— Молодец! — теперь его восхищение было не наигранным, — Правда, все равно, параноик. Наверное, партизанство так повлияло. Я же отправил к тебе Всеволода — показать Цитадель, так?

Не дожидаясь моей реакции, он продолжал:

— Я послал зов Всеволоду, узнал, что вы уже расстались. Куда может пойти человек, проведший тут меньше суток? В Спортивную Секцию, в Медицинскую Секцию или к себе в комнату. Я позвонил врачам — тебя не было. Попросил Всеволода послать жука в Спортивную Секцию — тебя не было. Значит, ты — в своей комнате. Вот и все, обычный дедуктивный метод. Элементарно, Ватсон!

Он сделал глоток из непременного бокала с соком.

— Вообще, нам нет необходимости следить за кем-то, даже за тобой. Если мы признали тебя равным себе, о какой слежке может идти речь? И, все-таки, как ты себя чувствуешь?

Я вновь проигнорировал этот вопрос: говорить было как-то неудобно.

— И еще меня беспокоит вопрос дискриминации людей в Цитаделях.

— Дискриминации? Если ты имеешь в виду то, что здесь почти одни русские или так называемые «русскоязычные», смею тебя заверить, в американских Цитаделях — сплошь одни американцы.

— Я не о том. Дискриминация-то по половому признаку! Тут девчонок — раз, два и обчелся!

— А, вот ты о чем! — он ласково улыбнулся, — Это, действительно, проблема. Ты, надеюсь, знаешь, что женское мышление отличается от мужского?

— Знаю.

— Девушек у нас здесь меньше десяти процентов — и эти цифры почти не разнятся в разных Цитаделях. Подавляющее большинство женщин не способны к точным наукам.

— А Софья Ковалевская? А Мария Кюри?

Безымянный вздохнул.

— Ты можешь сказать, какие достижения в науке были у Ковалевской? Я могу. Пара задач о вращении тел, из области дифференциальных уравнений, — вот и все. Достижения Кюри, конечно, существенно выше. Но ты смог привести лишь два примера, навязших в зубах у всех. Это ведь простая пропаганда, призванная убедить всех в том, что женщина ничем не отличается от мужчины. А мышление-то — разное. Нам нужен мужской тип мышления, четкий, логичный, абстрактный. Женщины более практичны, более эмоциональны, нормы их логики отличаются от математической. Пока мы не можем использовать это в полной мере. Женщин, обладающих мужским типом мышления, на самом деле, больше, чем кажется. Если хочешь знать, те девушки, которые учатся рядом с тобой, все получат класс не ниже седьмого, правда, и не выше второго. А среди юношей будут и те, кто не сможет подняться выше десятого класса. Это уже не мои рассуждения, это — статистика. Ты так и не ответил на мой вопрос: как ты себя чувствуешь?

Отмалчиваться дальше было бесполезно. Я собрался с духом и, стараясь быть спокойным, ответил:

— Мой организм взбунтовался против меня. Я считаю это настоящим предательством с его стороны.

— Нечего возводить напраслину на невиновных. Он ничем не провинился перед тобой. Просто одним из основных компонентов витаминного коктейля является экстракт коры одного африканского деревца. Йохимбе — слышал о таком?

Настала моя очередь разевать рот.

— Вы что, хотите, чтобы ваши ученики думали не головой, а совсем другим местом? Я скоро уже начну бросаться на людей — и вовсе не для того, чтобы укусить. Брачные игры павианов можно посмотреть по телевизору, а не устраивать их в Цитадели!

— В коре йохимбе содержится гормон тестостерон, в наилучшей, самой усваиваемой для человека форме. Этот гормон развивает память, повышает интеллект, способствует развитию мускулатуры. Правда, у него есть один маленький побочный эффект.

— Ничего себе, маленький! — завопил я. — Это средство все и применяют ради «побочного эффекта». Сейчас я с трудом способен сконцентрироваться на учебе, а дальше что будет?

— Дальше будет гейша.

— Гейша?!

— Ну, да. Для того, чтобы прийти в нормальное состояние, тебе надо просто пообщаться с представительницей противоположного пола, специализирующейся на восстановлении работоспособности учащихся, чей организм измучен экстрактом йохимбе. Мы вспомнили старую японскую традицию. Гейша — это отнюдь не банальная проститутка. Нет, наши девушки действительно помогут тебе восстановиться. С ними, я думаю, не стоит говорить о дифференциальных уравнениях в частных производных или об эффекте термоэлектронной эмиссии. Но если ты просто хочешь отдохнуть, поболтать, отвлечься от учебы — тебе туда.

— Черт, да я не знаю даже куда идти, тем более, с чего начать.

Даже в таких смятенных чувствах, я заметил, что Безымянный вновь ласково улыбнулся мне, как ребенку, чьи выходки забавляют взрослых.

— До тридцати с лишком лет дожить, а стесняться естественного!

— Ну, для меня это вовсе не естественно. Я как-то предпочитал обходиться без помощи людей такой профессии.

Он хмыкнул.

— Хорошо, если ты так настаиваешь, Центр Проживания, Секция 1, комната 36, Света. Я ей позвоню, а ты иди. Вернешься ко мне, я хотел бы услышать твои комментарии, так ли это страшно.

Что делать? Я пошел по указанному адресу и через пару минут уже робко стучался в дверь с номером 36. Ее хозяйка, открывшая мне двери, ничем не напоминала японских гейш, с их прическами, цветастыми кимоно и деревянными сандалиями. Красивая высокая девушка с темно-рыжими волосами была одета в светлую блузку и миди-юбку.

— Привет! — сказала она сразу же. — Шеф звонил, предупредил о тебе, сказал, что ты — новичок. Надо же, такой взрослый — а новенький. С мальчишками, небось, неловко?

— Немного. Да я больше общаюсь с ребятами постарше, которые тут работают, да с Безымянным.

— Ну да, он с ребятишками возиться не больно любит.

Я поглядел на нее пристальнее: первое впечатление, что она совсем молоденькая, было не верным. «Младше меня, конечно, но не намного» — примерно так я оценил ее возраст. Видя, что я так и не решаюсь переступить порог, она решительно взяла меня за руку и буквально потащила внутрь, в такую же, как у меня, комнату.

— Неудобно с непривычки, да? — участливо спросила она, втиснув меня в кресло, села на диван и, не дожидаясь моего ответа, продолжила: — Выговор у тебя московский. Москвич или с Подмосковья?

— С Подмосковья, — осторожно ответил я, потихоньку осматривая комнату. На вид — ничем не отличается от моей. Только занавески на «окне» распахнуты, а за ними березовая роща.

— А я — почти местная, с Новосибирской области.

— Ты давно здесь?

— Три с половиной года. У меня контракт на пять лет.

— А досрочно разорвать его можно?

— Конечно, можно. А можно и продлить. Я об этом еще не думала. Да что ты смотришь на меня с таким ужасом? — она демонстративно оглядела себя. — С мной что-то не так?

Она звонко рассмеялась.

— Мы с девочками прикинули: такая реакция, как у тебя, у двух третей приходящих к нам в первый раз. Чтобы ты хоть немного освоился, давай, поговорим о чем-нибудь. Что тебе хочется: говорить или слушать?

— Лучше бы послушать, — осторожно сказал я.

— Хочешь, расскажу про себя?

— Хочу.

— Город наш небольшой, там всегда были военные заводы. Не бойся, не «Маяк». Я — не радиоактивная.

Я улыбнулся, а девушка продолжала:

— Несколько лет назад я кончила Новосибирский университет. Угораздило же меня выбрать журналистику! За Новосибирск зацепиться мне не удалось, у нас в городе работы нигде нет, на пособии сидеть скучно, а тут предлагали работу в Цитадели. Я когда прочитала контракт, опешила. Если бы не сидела на стуле, села бы на пол. Но шеф показал мне на пункт, в котором говорилось о том, что я могу контракт разорвать в любое время и получить все, что уже заработала.

— Шеф — это Безымянный? — перебил я ее.

— Да, он сам с нами разговаривал, — ответила и продолжила свой рассказ, — Я решила посмотреть, что же это такое — работа здесь. И осталась.

— А это тяжело? — осторожно спросил я.

Она опять рассмеялась.

— Конечно, тяжело душещипательные разговоры вести с такими, как ты. А так… У меня рабочий день восьмичасовой, с трех до одиннадцати, а остальное время — могу делать что хочу.

— Учишься чему-нибудь?

— Мультики рисую.

— Как?

— Мы организовались через интернет.

— Твой компьютер подключен к интернету?

— Зато не подключен к местной сети. А когда отсюда уйду, у меня будет достаточно денег, чтобы организовать свою студию. Буду делать мультфильмы профессионально.

— Это сложно?

— Не очень. Персонажей делают другие люди, а я занимаюсь анимацией. В общем, так интересно и хорошо я никогда не жила. Даже и не думала, что так можно жить. А теперь расскажи о себе.

Я пожал плечами.

— У меня биография похожа. Кончил университет, только физфак. Когда закончил, учителем физики в школу идти не хотелось, хотя предлагали. С техникой всегда дружил, устроился в компьютерную фирму, занимался сборкой компьютеров, тестировал их. Тут жуки установили свое правление и начался кризис. Закрыли очень многие учреждения, наша фирма ориентировалась на околоправительственные центры и институты, поэтому разорилась. А я вернулся домой. Там работы тоже не было.

— А что ты остальное время делал? Чуть не десять лет прошло!

— Сначала дурью маялся, а потом в движение Сопротивления вступил.

— Это правда? — растерянно спросила она. — И ты воевал против Хозяев и Слуг?

— В основном, против СП, — улыбнулся я.

— И сам стрелял?

— Я был командиром партизанского отряда.

Она резко встала с дивана.

— Вон!

Я, не понимая, смотрел на нее.

— Я сказала, пошел вон! Убирайся!

Что мне оставалось делать? Я встал и молча вышел из комнаты. Дверь захлопнулась за мной с грохотом, издать который можно было только приложив немалую силу. В полном недоумении я пошел по коридору, зашел в лифт… Опомнился я только у дверей Безымянного. Позвонить ему и предупредить о своем приходе, разумеется, мне и в голову не пришло. Дверь в его комнату была не заперта. Я столбом простоял несколько секунд в приемной, когда он вышел из внутренней комнаты и присвистнул при виде меня.

— Во даешь! Как в анекдоте, ты что, реактивный? Ну-ка, рассказывай, как ты умудрился обернуться так быстро.

— Меня прогнали, — деревянным голосом ответил я.

Он, похоже, удивился не меньше меня.

— Выгнали? Как?

— Сказали «пошел вон».

Он посмотрел на меня с растерянным видом. Как это описать не знаю… Отсутствие глаз и немаловажной части лица делала понимание его эмоций затруднительным, но я каким-то образом догадался, что он растерян. Он же, в отличие от меня, опомнился очень быстро и поманил меня за собой. В молчании мы подошли к комнате 36. Дверь была заперта. Безымянный вытащил телефон, набрал номер и коротко сказал:

— Открой. Это я.

Почти сразу же ручка на двери повернулась, дверь открылась и девушка бросила на меня возмущенный взгляд:

— Побежал жаловаться?

— Я попросил его зайти ко мне сразу от Вас, — тон Безымянного был просто ледяным. Так он не разговаривал даже у нас в плену, — А сейчас, я хотел бы услышь причину нарушения Вами Вашего контракта.

— Он партизан!

— Да будь он хоть черт с копытами! Мне плевать, чем занимается курсант в свободное время, а тем более, чем он занимался до начала обучения. Пусть он был даже маньяком-убийцей. Какое тебе дело до этого? Сейчас перед тобой курсант. Я повторяю, курсант!

— Но, шеф, ведь Сопротивление — наши враги, а партизаны, которые убивают наших — худшие из них, — слабо пыталась оправдаться Света.

— У нас нет врагов, — резко перебил ее Безымянный, — рано или поздно, те, кто взялись за оружие, осознают ошибочность своего пути и окажутся гораздо более полезными для нас, чем большинство лояльных граждан, которые идут за любым правительством. В общем, так… Либо ты выполняешь контракт, либо собираешь свои вещи и убираешься отсюда.

Секунду или две они смотрели друг на друга, потом Света отвела взгляд.

— Я выполняю свой контракт, — тихо сказала она.

— Ну, конфликт, похоже, улажен, я покидаю вас, — сказал Безымянный, по-прежнему глядя на Сету.

— Минутку! — не выдержал я, — А меня кто-нибудь спросил, желаю ли я переспать именно с ней?

Теперь он повернулся ко мне и посмотрел на меня так же, как только что на нее.

— У тебя тот же выбор. Либо делаешь то что нужно, либо уходишь.

— Ни фига себе! А где же обещанная свобода?

— А она никуда не делась. Право выбора у тебя никто не отнимает.

— Ни фига себе, выбор! «Адам, выбирай себе жену!»

— Ты еще не завершил обучения. Степень свободы зависит от уровня интеллекта. Вот, когда ты получишь класс — тогда мы будем разговаривать с тобой на равных. А сейчас… Определяйся! Или — или.

Ситуация для меня стала критической. Вернуться — значит не получить ничего, зачем пришел. Я уже «засвечен» и мне предстоит вести тихую растительную жизнь под непрерывным наблюдением СП. Остаться — произвести насилие над собой, причем в ту сторону, в которую удобно Безымянному. И на раздумья времени у меня нет. Что делать? Я посмотрел ему в лицо туда, где когда-то были глаза.

— Я выполню приказ.

Он поморщился, но не сказал ни слова, повернулся и ушел. А я, так же молча, зашел в комнату 36…

Никакого особого удовольствия я не испытал. Облегчение — да, не спорю. Когда я уходил, Света тихо сказала мне вслед:

— Бедный…

Я выскочил оттуда как ошпаренный и побежал к лифту с одной целью: дать Безымянному по морде за то, что он с нами делает. Мне было абсолютно все равно, что будет дальше: выгонят меня, посадят или расстреляют, но по морде я ему дам. Дверь в его комнату была закрыта, а на мои звонки он не отвечал. Я пнул дверь ногой и, опустошенный, поплелся сам не зная куда. Голову сжало как тисками, я не мог отдышаться. Опомнился я только у столовой. Отсюда до Медицинского Центра было — рукой подать. Я кое-как доковылял туда и обратился к дежурному врачу:

— Юрка, мне нужно сильное успокоительное.

— Что-нибудь случилось? — он впился в меня профессиональным взглядом.

— Говорить не буду, но, наверное, я отсюда свалю.

— Ты бы поговорил с Безымянным сначала, — он быстро вытащил из аптечного шкафа со множеством ящичков какие-то таблетки, — разговор с ним — лучшее успокоительное, можешь мне поверить как специалисту.

— Сначала он мне не отвечал, а теперь… Давай свои таблетки, я нажрусь и завалюсь спать.

— Нет уж, в таком состоянии ты никуда не пойдешь. Проглоти, — он подал мне две таблетки, — и садись здесь. Закрой глаза и пятнадцать минут сиди молча и не шевелясь. Я тебе скажу, когда время выйдет.

Я подчинился, и, на самом деле, через четверть часа почти все прошло, кроме настроения. Жить просто не хотелось.

— На, — Юрка протянул мне еще одну таблетку, — это снотворное, выпьешь у себя и сразу ляжешь спать. Если будет плохо с утра, на занятия не иди, а приходи сюда. Завтра утром дежурит Женек, я его предупрежу. Будем лечить.

Провожаемый его озабоченным взглядом, я пошел к себе.

Утром боль притупилась. Не то, чтобы я вернулся в прежнее состояние, но я уже мог думать о чем-то другом. В частности о том, чем могла бы закончиться драка с Безымянным. Физически старожилы Цитадели превосходили меня. Я был против них как дворняга против породистой овчарки. А как насчет драки насмерть? Я умел драться, не задумываясь о себе, не заботясь об обороне, только бить и бить. Могут ли Слуги биться так?

Другая мысль была о том, что мне делать дальше. Так жить было нельзя, чтобы уйти, требовалось разрешение Безымянного, а говорить с ним совершенно не хотелось.

На занятия я пошел, но вечером все равно зашел к медикам, взял слабого успокоительного. Так прошло несколько дней. Я все делал машинально, как робот, не в силах отделаться от мыслей о произошедшем. Затем, вечером, ко мне в дверь постучали. Гостей я не ждал и, идя к дверям, гадал, кто это мог быть. На пороге стоял Безымянный с двумя бутылками в руках.

Глава 6. Безымянный извиняется

— Пустишь? — сказал он и доверчиво улыбнулся.

Я молча подвинулся в сторону пропуская его. Он прошел в комнату, поставил бутылки на стол и повернулся ко мне.

— Я бы хотел извиниться за ту безобразную сцену, участником которой тебе пришлось стать. Я поступил чересчур резко и жестко по отношению к тебе.

— Только ли ко мне? А она — уже и не человек?

Безымянный вздохнул.

— Когда ты берешь на себя обязательства, ты должен их исполнять. Если не хочешь — уходи, выбор всегда остается.

— Какой-то неполноценный это выбор. Или делаешь по-моему, или выметаешься — это и не выбор вовсе.

— А что ты хочешь? Не обладая всей полнотой информации, не научившись ее анализировать и делать правильные выводы, какое решение ты можешь принять?

— В любом случае, это будет решение мое — и только мое.

Безымянный опять ласково улыбнулся мне, как нашкодившему ребенку.

— И не стыдно тебе?

— Почему мне должно быть стыдно?!

— Это — разговор трудного подростка с родителями. Аргументация та же: «делаю что хочу, я взрослый, я сам все знаю».

— А Ваш подход тоже всем известен. Любой диктатор всегда знает, что другим лучше, а что хуже. Кто не понимает этого — есть лагеря для перевоспитания. Кто и после этого не поймет — дурную траву с поля вон! Так ведь?

Он кивнул.

— В какой-то мере ты и прав. Но мы всегда предлагаем и альтернативу. Если ты отказываешься жить по нашим правилам, то можешь уйти. Достигни высших уровней — сам будешь определять правила. Кто знает, может через десяток-другой лет ты или кто-нибудь, кто учится рядом с тобой, встанут на мое место. А пока… Знаешь, что меня взбесило тогда? Я несколько часов потратил, чтобы подобрать по генетическим картам наилучшую пару для тебя. И вдруг экзальтированная особа взбрыкивает, да еще и из-за пустяка. А ты тоже начал вести себя так же, ну я и сорвался.

Он показал на бутылки:

— Будешь?

— А что там?

— Хороший ром и хороший портвейн. Как у Ремарка в «Трех товарищах».

Я пожал плечами.

— Почему бы и нет?

Он легко выдернул пробки из бутылок, видимо, он уже вытаскивал их и вновь неглубоко воткнул. Я подставил два бокала, он аккуратно налил в них и того, и другого. Мы сели в кресла и Безымянный сказал:

— Хочу как следует поговорить с тобой, рассказать побольше о нас, о том, что мы делаем. Я как-то все забываю, что ты наполовину еще в лесу.

— В лесу?

— Ну да, в лесу, в своем партизанском отряде. И начну я с разговора о самостоятельном выборе жизненного пути. Слышал такой термин «нилоты»?

— Слышал. Это какие-то африканские народы, по-моему, кочевые.

— Да. Вот уже много столетий, даже тысячелетий они кочуют, вернее кочевали, по саваннам и полупустыням Африки. Не секрет, что пустыня Сахара так же столетиями росла. Это происходило, во многом, по вине нилотов. Сотни тысяч голов скота вытаптывали почву, превращая ее в пыль, козы съедали подчистую всю растительность вместе с корнями. Саванна постепенно превращалась в пустыню. Это было понятно их соседям — охотникам ндоробо, которые не пускали кочевников в немногие оазисы в горах. Ситуация усугублялась безвластием на большей части этих земель. Никому не было дела до кочевников, и они продолжали уничтожать свою землю. Я видел их стада своими глазами…

— Глазами? — мне стало так интересно, что я не выдержал и перебил его, — Это было до того, как Вам сменили глаза?

— Да, но и нынешние глаза я все равно называю глазами. Так вот, эти стада представляли собой самое жалкое зрелище, которое только можно вообразить. Представь себе этих коровенок и коз, тощих от недоедания, от постоянных кровопусканий. Ты ведь знаешь, что нилоты питались кровью скота?

— Знаю.

— Не лучше выглядели и лошади, и верблюды. Их кровь не пили, но с едой и у них все было не в порядке. Для нилотов скот — это капитал. Бессмысленно было предлагать им зарезать излишки скота и питаться мясом, это равнозначно предложению нам обогреваться, сжигая на костре бумажные деньги. А хозяева выглядели не лучше, чем скот. Голод был их обычным спутником, ежегодно сотни людей умирали от болезней, вызванных недоеданием, а рядом с умирающими мычали и блеяли сотни коров и коз. Жизнь людей, подчиненных служению скоту, была невыносимой. Дети-пастухи, забитые, запуганные, изможденные непосильной работой. Женщины, на плечи которых легли все заботы, включая строительство хижин из сушеного навоза. Вообрази только, сколько его нужно для строительства селения. Немногочисленные старейшины, озабоченные только одной проблемой: как бы успеть сделать достаточное количество детей, чтобы племя не вымерло. И молодые воины, не занимающиеся ничем, кроме краж скота у соседей и вооруженных стычек. Так было еще десять лет назад, пока я все не изменил.

— Как?

— Я подключил к этому делу всех жуков, прилетевших к нам. Были задействованы все легкие летательные аппараты. Мы уничтожили все стада, и не просто уничтожили, а начисто их сожгли. Пепел послужил хорошим удобрением для земли. Номадам, оставшимся без скота, мы предложили умереть от голода или делать так, как мы приказываем.

— Узнаю обычную Вашу манеру.

— А ты слушай дальше. Мы не предложили ничего плохого. Наше предложение было таким: мы перевозим всех бывших кочевников в места, благоприятные для земледелия, снабжаем необходимыми орудиями труда и семенами, обеспечиваем учителей и агрономов и кормим всех до первого урожая. Были и те, кто объявили о том, что они готовы умереть, но не подчиниться. Вожди и шаманы, для которых война была источником существования, воины, которым нужно было демонстрировать свою доблесть и самые старые старейшины, которых уже не пугала смерть, лишь бы традиции не нарушались. Почти все они, в конечном итоге, согласились на наше предложение, когда поняли, что иначе они умрут на самом деле. Детей мы отдали в школы, чтобы избавить их от работ. Женщин на все не хватало, и вчерашние воины-бездельники вынуждены были заняться делом. Сейчас эти люди живут намного лучше, чем раньше, а маленьким детям как страшные сказки рассказывают истории «о временах, когда племя кочевало по пустыне». И Сахара начала отступать! Каждый год несколько сотен метров полупустыни превращаются в саванну, а пустыни — в полупустыню. Я считаю это — лучшим делом в своей жизни. Проект Цитаделей я разрабатывал не один, нас было достаточно много, а перевод кочевников к оседлой жизни был целиком моим, от плана до реализации, и я горжусь им больше всего.

— Опять красивая картинка. А как насчет тех, предпочел погибнуть от голода. Их не жалко?

— Жалко. А тебе не жалко раскольников, которые шли на самосожжение, лишь бы им не мешали жить так, как они считали правильным? Мне раскольников жаль не меньше. Но что можно сделать с фанатиками? Подумай сначала о тех, кто вовремя был спасен после перехода к нормальной жизни. Врачи работали не покладая рук, лекарства уходили мешками. Знаешь сколько существует болезней, вызванных нехваткой витаминов и полезных веществ? У них были чуть ли не все из них. Я не позволил этим людям жить так, как привыкли. Я заставил их жить так, как считал нужным, и вот он результат — сотни жизней спасены, и пустыня отступает. Нельзя позволять людям, стоящим на низкой ступени развития, самим выбирать путь развития — они не готовы к этому. Они уже не живут инстинктами, как животные, но еще не живут разумом. Бессмысленные, с точки зрения любого разумного человека, обычаи и традиции держат их в тисках. Самые прочные оковы те, в которые ты заковываешь себя самостоятельно. Чтобы их разбить, нужен кто-то со стороны. Этим-то мы и занимаемся целенаправленно вот уже почти десяток лет.

— И много еще у вас таких свершений? — я старался быть как можно ироничнее, но он не обращал на это внимания.

— Да, много. Просто я после нилотов ничем подобным не занимался. Но если тебе интересно, могу рассказать о том, что сделали другие.

— Мне, действительно, интересно.

— В свое время колонизаторы загнали индейцев и австралоидов на земли, малопригодные для жизни. Австралийцам пришлось легче — их было меньше, белые были цивилизованнее, да, кроме того, привезли с собой кроликов. В Австралии нам почти не пришлось обустраивать жизнь аборигенов, а вот на территории бывших США и Канады, особенно США, работы было — невпроворот. В свое время я видел репортаж о посещении каким-то президентом резервации в пустыне, где он говорил о необходимости поисков работы через интернет. Но почему-то он не поинтересовался, есть ли там электричество и телефон. Я, например, не уверен. Так вот, все эти жуткие места исчезли. Наши коллеги с того континента поработали на славу. Они отобрали хорошие земли у многочисленных ранчо и построили хорошие поселки. Разумеется, они предусмотрели все, что входит в их американские представления о комфорте. Мне давали записи: видел бы ты сколько радости было у ребятишек и подростков!

— А недовольные были?

— Конечно!! Эти ранчо не приносили практического дохода, но принадлежали весьма известным людям. Они приезжали туда на пару недель в год, почувствовать себя «настоящими ковбоями». Представляешь, насколько они были недовольны?

— Нет, я имею в виду индейцев. Ведь были и такие, кто хотел остаться в родных местах?

Безымянный вздохнул.

— Опять ты за свое. Видел по телевизору бабушек из мертвых деревень? Те тоже плачут, мол, куда мы от родных могилок? Приходится говорить: поближе к живым родственникам. Говоришь им: поживите хоть под конец жизни достойно. Ведь заслужили же! А они по-прежнему: огород у нас, коровка. Гробят остатки здоровья, чтобы жить впроголодь. Из достижений цивилизации — одна «лампочка Ильича», как не со времен ли электрификации, да черно-белый телевизор, показывающий полтора канала, если у него настроение будет.

Я фыркнул, а он с торжественным видом поднял бокал:

— За здоровье этих бабушек, которых мы уже почти всех перевезли в города. Пусть наконец-то узнают, что жизнь — это не только непосильный труд, но и хороший отдых.

Его щеки раскраснелись, а голос стал прерывистым. Я с удовлетворением заметил, что пить он совсем не умеет. Всегда приятно видеть хотя бы пустяковые слабости у своего противника.

— Свобода — это миф для большинства людей. В свое время, один из основоположников анархизма, Макс Штирнер, доказывал, что «человечество», «народ» и «государство» являются ничем иным, как абстракциями, не существующими в реальном мире. Он проповедовал свободу, не задумываясь над тем, что свобода — не меньшая абстракция.

Я перебил его:

— Как это государство — абстракция?

— А так. Эти абстракции выдаются за реальность теми, кто желает управлять людьми. Я не считаю это правильным, но некое рациональное зерно в этом есть. Любая политическая или этическая концепция оперирует с идеальными людьми, которых на самом деле не существует. Штирнер это понял, но он не понимал, что и его концепция индивидуальной свободы тоже нереальна. Философ либо ставит людей ниже себя, либо судит о всех по себе. Основатели анархизма были готовы к свободе, они могли быть свободными не в ущерб другим, но когда их идеи пошли в массы, тут же появились террористы с бомбами, батька Махно и революционные матросы с лозунгом «Грабь награбленное!».

— А как вы смотрите на все это?

— Мы заранее решили, что равенства людей нет, никогда не было и быть не может. Каждый должен быть свободен ровно настолько, насколько он готов к свободе.

— А кто это будет определять?

— Те кто умнее.

При такой постановке вопроса возражать трудно, но я примерно знал, о чем он может говорить и нашел, как мне показалось, брешь в его рассуждениях.

— А сколько мы знаем умных подлецов? Высокий уровень интеллекта еще не показатель высокой морали.

Он кивнул, попытавшись улыбнуться, но улыбка получилась кривая.

— Естественно. Но мы, Слуги высшего класса, достаточно узнали друг друга, перед тем как начать менять историю. При всех наших разногласиях, мы едины в том, что судьба человечества — главное для нас. Мы живем ничуть не лучше остальных. Уже семь лет действуют учебные Цитадели, и у нас есть много обученных людей. Мы учим вовсе не математике с физикой — на это есть учебники, а своему образу мыслей. Мы учим тому, что высокое положение накладывает массу обязанностей. Мы обеспечили высокий уровень комфорта нашим людям не за счет бедных, как это было всегда. Мы живем на самообеспечении, а за то немногое, что получаем извне, заплачено вперед и с избытком новыми технологиями. Нашу систему власти можно назвать олигархией. Мы, высший класс, будем пускать к себе только тех, кто действительно равен нам, и по интеллекту, и, главное, по видению мира. А теперь…

Он наклонился ко мне через стол.

— Я хочу рассказать тебе о том, ради чего я пришел сюда. Обычно, мы даем эту информацию через два-три года после начала обучения, но тебя надо побыстрей вытаскивать из леса, и твоих братьев по оружию — тоже. Ты когда-нибудь задумывался над тем, что жуки ведут себя не так, как положено завоевателям?

— Ну почему не так? Они поставили управлять завоеванными людьми других людей. Одни названия «Хозяева» и «Слуги» чего стоят!

— Вот-вот, названия! А где дела, достойные настоящих оккупантов и поработителей? Где концлагеря и массовые расстрелы? Где пожирание младенцев и высасывание крови у женщин? Где отправка мужчин на каторгу с целью разграбления всех природных ресурсов? Где колонизация и создание резерваций для оставшихся в живых людей? Что ты, вообще, думаешь об их действиях?

— Чужой разум понять очень трудно… — осторожно начал я.

— Вздор! — перебил меня Безымянный. — Еще Цицерон восклицал «Куи продест!» — ищи, кому это выгодно. Давай, поищи выгоду в действиях жуков, а я погляжу, как это у тебя получается.

Даже в обычном состоянии, я не мог ответить на вопрос «Зачем это все?», а теперь, выпив… Но делать было нечего, с Безымянным не очень-то и поспоришь. Тут я вдруг вспомнил рассказ одного учителя о жуках.

— Возможно, жуки хотят получить выгоду от людей, обладающих индивидуальным разумом в своих взаимоотношениях с другими расами.

Безымянный откинулся назад и улыбнулся.

— Вот видишь, а говорил: «очень трудно понять». Тут и понимать нечего. Все само собой складывается. Им нужны не просто люди, а люди достигшие высокого уровня технического развития. Им нужен сильный союзник…

— Союзник или слуга? — резко оборвал его я.

Безымянный хмыкнул.

— А ты ощущаешь себя слугой?

— Ну… Нет, пожалуй.

— Вот именно. Сами эти термины «Хозяева» и «Слуги» придумал один мой хороший друг — тоже имеющий высший класс. Человечеству надо было разоружиться, сгладить уровень жизни в разных регионах, обратить свою энергию на науку и творчество. Для этого надо было сломать все государственные системы — и наши инопланетные друзья согласились нам помочь. Мы воспользовались древними страхами, поднятыми наружу еще Уэллсом. Инопланетяне непременно должны завоевать Землю — они и завоевали ее для нас. А мы знаем, что нужно делать. Мы назвали себя «Слугами» по двум причинам. Во-первых, наши друзья любезно согласились принять на себя все дурное отношение людей. Нельзя сломать весь жизненный уклад человечества так, чтобы никто не пострадал при этом. А мы что, мы — Слуги! Весь спрос с Хозяев. А во-вторых… Всегда мир был для человека, и вращался вокруг него. Теории Коперника и удивления Гагарина тому, до чего наша планета мала, недостаточно, чтобы преодолеть этот веками складывавшийся антропоцентризм. А мы указали нынешним людям на их место. Завышенная самооценка — бич американо-европейской цивилизации, да и не только их. Не будет никакого развития, пока человек не поглядит на себя объективно. Пока кричали «Все на благо человека, все во имя человека», мы продолжали строить замкнутый мирок. Но сейчас все по-другому. Только теперь, поняв, что они вовсе не центр мироздания, люди смогут поглядеть на себя отстраненно.

— Но, ведь если эта информация распространится, вся ваша система может рухнуть, — растерянно пробормотал я.

Безымянный расхохотался.

— Я не могу, как в прежние времена, висеть в Интернете часами — у меня мало свободного времени. Но пару — тройку часов в неделю я могу выкроить, чтобы донести все это до людей — до тех, кто захочет это прочитать и понять. И так я нахожу новых сторонников, которые приходят к нам. Я же говорил — информации в Интернете достаточно — только ищи и читай.

Он откинулся на спинку кресла, глядя на меня с чуть насмешливой улыбкой, а я не знал, что сказать. Мысли путались у меня в голове. Такого шока я не испытывал еще никогда. Где здесь правда, а где ложь? Могу ли я верить Безымянному, даже если он и никогда не обманывал меня? «Никогда не говори все правду» — так он учил меня. Какую еще правду он скрывает? Безымянный всматривался мне в лицо, а затем резко наклонился через стол.

— У нас не было другого выхода! — воскликнул он. — Человечество оказалось не готовым не только к двадцать первому веку, но и к двадцатому! Больше чем двухсотлетний период непрерывных открытий — а результат ужасен! Каждое новое изобретение служило лишь средством уничтожения людей и природы, каждая достигнутая вершина мысли служила опорой диктатур! Ницше и Марксу и в страшном сне не приснилось бы, что их труды послужат оправданием для создания «Третьего рейха» или ссылки целых народов. Тоже было и с экономикой. Даже если я и буду говорить только о том, что помню сам, то не скажу ничего хорошего. Все надежды на построение более справедливого порядка рухнули, погубленные так называемой «войной с террором», вывозом производства в Юго-Восточную Азию и неконтролируемой миграцией.

Безымянный нервно облизал губы и продолжил уже чуть тише и спокойней:

— Каким предстал перед нами мир, который мы начали менять? Установление «демократии» с помощью бомбардировок и террора против своего народа. Люди, относящиеся с презрением к культуре и обычаям тех краев, в которые они приехали. Все увеличивающийся разрыв между богатыми и бедными. Помойки, полные продуктов с одной стороны — и люди, умирающие от голода — с другой. Терпеть это было нельзя — и мы не стали терпеть. Жуки плохо понимали нас. Они и сейчас плохо нас понимают, но они дали нам все, что могли. А нам была нужна только сила. Полмиллиона солдат — этого вполне хватило для победы. И что бы ни делали те, кто создали Сопротивление и воюют против нас — Земля уже никогда не будет прежней.

— Но почему нельзя было выступить открыто? — растерянно спросил я. — Разве было нельзя объяснить людям все это?

Безымянный усмехнулся.

— Это начали объяснять еще Фурье и Сен-Симон. Уж если их особо-то не слушали, кто бы стал слушать нас, даже если мы и в хороших отношениях с инопланетянами? Сам подумай, отдали бы земные правители свою власть? Они же судят обо всех по себе, они начали бы доискиваться до скрытых мотивов и выгод в наших поступках. Да и как это могло произойти на практике? Посланник жуков вы ходит на трибуну ООН и говорит: «господа, не соизволите ли уйти отсюда, так как править должны вот эти вот хорошие люди»… Бред какой-то! Когда власть сращивается с бизнесом, отобрать ее можно только силой.

— Да силой… Сколько человек погибло во время этого «отнимания»? Это что, были только представители власти, сращенной с бизнесом?

— Чтобы было понятней, приведу одну аналогию. Представь себе горящий многоэтажный дом. Горят верхние этажи, тянет дымком. И вот ты, с пожарным шлангом в руках, подбегаешь к дому, а на первом этаже тебя встречает человек с ружьем в руках. Ты ему говоришь о пожаре, показываешь шланг, а он тебе говорит, что не позволит, потому что он только что сделал ремонт, а ты все зальешь водой и все испортишь. Да еще, вдобавок, созывает всех своих домочадцев, и те выскакивают вооруженные кто чем. И что делать? Уговаривать, пока не станет поздно? Да, я их понимаю. А вот простить — не могу.

— А как же «понять все — простить все»?

Он фыркнул.

— Ну да, кто-то был убежден, что глубоко проникнув в мотивы человека, ты невольно отождествишь себя с ним, а значит все ему простишь. Только закавыка то в том, что некоторые и себя простить не могут, не то, что других. Я, например, очень хорошо понимаю Муссолини с Гитлером. Но простить — увольте!

Я попытался вернуть разговор в прежнее русло.

— Но из-за подобного подхода вы получили Сопротивление! Это тысячи людей, с оружием выступающих против вас!

— Тысячи людей… Да не тысячи — десятки тысяч. Мы ничего не хотим делать, только терпим. Ты думаешь, справиться с Сопротивлением сложно? Вовсе нет. Обычные тоталитарные методы вполне могут изменить ситуацию. Выбросить десант из десяти тысяч жуков на город, выгнать всех жителей на улицы, пройтись с портативным детектором лжи, всех подозрительных задержать, допросить получше… Два-три дня — и все, город полностью зачищен. На самом-то деле Сопротивление — это наш будущий кадровый резерв. Пока число пришедших к нам ничтожно, но оно увеличивается. Со временем Сопротивление исчезнет совсем.

— А сколько человек погибнет к тому времени?

— Это та плата, которую человечество платит за века манипулирования, за добровольный отказ от идеи власти народа.

Я решительно помотал головой.

— Вот этого-то я понять не могу. А с демократией как быть?

Безымянный расхохотался.

— Неужели ты, действительно, считаешь, что власть народа и демократия — одно и то же?

— Но демократия переводится…

Безымянный не дал мне закончить.

— Слово «кварк» с немецкого языка переводится как «творог». Ты будешь утверждать, что протоны и нейтроны состоят из творога?

Он остановился, явно ожидая моего риторического «нет», но такого удовольствия я ему не доставил. Не дождавшись, он продолжил:

— Это один из распространенных стереотипов. Парламентско-президентская демократия — это не власть народа, а власть экономических кланов, сбившихся в партии — в лучшем случае. А в худшем — это сборище проходимцев всех мастей, знающих, что под громкие фразы легче всего воровать. Где-то с этим обстояло лучше, где-то хуже, но нигде не было хорошо. А все почему? Потому, что люди, в большинстве своем, не желают думать, не желают брать на себя ответственность. Гораздо проще сделать систему, позволяющую кланам захватить власть. Гораздо проще якобы выбрать «своего парня» или того кто «очень умно говорит». Сколько президентов «по суду» ты знаешь? А скольких людей опорочили, замолчали? Я уже не говорю про фальсификации запугивание, вранье! Нас, тех, кто знал, что надо делать, кто был готов взять всю ответственность на себя, была горстка. Теперь нас стало больше. Пройдут века — и такими станут все. А пока кому-то надо думать за тех, кто отказался от этого ненужного занятия. Ты, твои ребята, и все ваше Сопротивление думаете самостоятельно. И вы придете к нам, придете со временем. И если кто-то погибнет — что ж, человечество платило и гораздо больше за гораздо меньшее.

Он неожиданно встал и одной рукой ловко цапнул бутылки за горлышки.

— Думай! Пищу для размышления я тебе дал, теперь все — за тобой. И… Не сердись на меня.

Он быстро вышел, а я еще долго сидел за столом, пытаясь понять, что же мне делать дальше.

Глава 7. Палач Атланты

Откровения Безымянного мало повлияли на меня. Был в этом всем какой-то изъян. В самом деле, таких преобразователей в истории было много, но ничего хорошего они не принесли. Да, Безымянный и его коллеги подготовились лучше своих предшественников, но это ничего не означало. Все равно, они монополизировали истину. Да, любой, поживший в Цитадели не мог отрицать достоинства жизни, которую они создали. Но можно ли приравнять людей к скотине, за которой хорошо ухаживают, но которой отказано в праве самостоятельно решать, что нужно делать? Нет, соглашаться с Безымянным я не хотел. «Цель оправдывает средство» — это не он придумал, но он этим руководствуется. А я… Теперь я сам не знал, что правильно. Но что неправильно — вот это-то я хорошо понял.

В моей «личной жизни», если так можно назвать эрзац, любовно устроенный Безымянным, произошли некоторые перемены. Вместо Светы, которая куда-то исчезла, для меня подобрали другую девушку, кстати, тоже высокую и рыжеволосую. Видимо, с точки зрения генетики и разведения людей, как породистого скота, мне только такие и подходили. С ней, действительно, могло бы быть легко, если бы только я забыл ее предшественницу. Только вот это забыть было невозможно.

А учеба все продолжалась и продолжалась. В учебном плане был такой предмет: история военного дела. Я намеревался всеми правдами и неправдами пройти этот курс, готовился упрашивать, требовать и угрожать. Но это не понадобилось. Безымянный буднично позвонил мне, и сказал, чтобы с завтрашнего дня я ходил на занятия. «Это будет полезно и поучительно» — сказал он мне. На счет «полезного» — тут он ошибся, а вот с «поучительным»…

Когда наш преподаватель вошел в аудиторию, лишь выработанное самообладание позволило мне остаться на месте. Я знал того, кто стоял перед нами, и его знало все Сопротивление. Знало — и приговорило.

Восемь лет назад, когда строительство Цитаделей только шло, а корабли жуков можно было разглядеть ночью в любительский телескоп, в Атланте, столице штата Джорджия, вспыхнуло восстание. Сопротивление почти мгновенно взяло город под контроль, потому что Силы Правопорядка почти в полном составе перешли на сторону восставших. На складах оказалось много оружия, которое было роздано спешно созданному ополчению. А на следующий день на город был сброшен десант жуков. Командовал ими Слуга первого класса Рюсэй Симода. Даже тогда люди уже знали, что сами по себе жуки-солдаты не злые и не добрые — они просто выполняют приказы. И приказы Симоды были недвусмысленны. Телевидение прервало вещание; на всех каналах был только Симода. Он объявил ультиматум, дав час на полную капитуляцию. И через час началась бойня. Солдаты убивали всех без разбору, дома, из которых велся огонь, разрушались, все, застигнутые рядом с повстанцами уничтожались, даже старики и дети. Только что сформированные отряды минитменов не могли оказать серьезного сопротивления, но Симоду это не остановило. Те, немногие, кто выжил, рассказывали, что единственным способом уцелеть было лежать, закрыв голову руками. Таких жуки не трогали, остальных же не щадили. К вечеру город лежал в руинах, а из более чем двухмиллионного населения в живых осталось около пятидесяти тысяч, и то, в основном, на окраинах. Центр же был полностью мертвым. Рюсэй Симода после этого исчез, Сопротивление приговорило его к смерти, но где он — никто не знал. Хотя что значит «никто»? По телевидению об этом не говорили. Может, в Интернете и была информация о нем, но там всегда столько домыслов, слухов и откровенного вранья, что сказать с уверенностью о местонахождении Симоды было нельзя. И вот теперь он стоял передо мной.

Лекция была откровенно скучной, личность Симоды интересовала меня гораздо больше, чем стычки неандертальцев. Он очень чисто говорил по-русски, только неуловимый акцент выдавал в нем иностранца. Я читал, что в японском языке нет звука «л» и они заменяют его на «р», но Симода выговаривал «л» совершенно правильно, когда нужно — твердо, когда нужно — мягко. Говорил он медленно, аккуратно подбирая слова. Ничто не выдавало в нем того, кто отдал приказ об уничтожении двух миллионов человек. Я ничем себя не выдал, да и что можно было сделать? Оружия у меня не было, а бросаться на него с голыми руками бессмысленно. Надо было ждать.

Через день Безымянный в очередной раз вызвал меня к себе.

— Ну как история военного дела? Интересно?

Я покачал головой.

— Я и без этого догадывался, что у первобытных людей жизнь была несладкой. Демонстрация стрелы, извлеченной из неандертальской задницы не дала мне ничего.

Безымянный фыркнул, а я продолжил:

— А вот лектор гораздо интересней.

Он выпрямился в кресле и повернулся ко мне. Вообще, сложно сказать, на что он смотрит. Лишь когда Безымянный смотрит в упор, видно, что он смотрит на тебя. И меня никогда не отпускало чувство, что он видит меня насквозь, видит все мои мысли и чувства.

— Ты узнал, — он не спрашивал, он просто констатировал факт.

— Да. Он приговорен.

Безымянный кивнул.

— Я знаю. Но он тебе не по зубам. На него было четыре покушения, двоих бойцов Сопротивления он убил голыми руками. А в левом рукаве у него старинный кинжал, и он очень хорошо им владеет.

— Я не натворю глупостей. Но приговор должен быть приведен в исполнение.

— Рюсэй сейчас как затравленный волк. Сопротивление стремиться убить его, а у нас он не вызывает симпатий. Мы не можем отвергнуть его — тогда он умрет, а ведь он никогда не шел против нас. Он деклассирован и больше не отдает приказов никому. Единственное дело, которое есть у него — преподавать маловажный исторический предмет.

— Он не отдает приказов… Навсегда?

Безымянный отвернул голову.

— Рюсэй своего рода козырь в рукаве, Одного его вида будет достаточно, чтобы подавить любое крупное восстание… Я расстрелял бы его, но единства среди нас не было, и я отступил. Знаю, Атланта — худшее из всего, что было. Я так и не смог понять, что двигало Рюсэем. Я и сейчас его не понимаю и стараюсь не встречаться с ним.

— Но вы же живете в одной Цитадели?

— Представь себе, он попросился к нам месяц назад. Я думал, эта Цитадель — последнее место, где бы он захотел жить, но возражать не стал. И, вообще, разве это единственный морально-этический вопрос, с которым нам приходится сталкиваться? Два миллиона — ужасная цифра. А если бы их было сто тысяч? Тысяча? Десять человек? Тебе стало бы легче? А если бы Рюсэй зачистил и пригороды, не участвовавшие в восстании, и число погибших приблизилось бы к трем миллионам, стало бы хуже? Или если бы это был не крупный город в Северной Америке, место проведения Олимпиады, а какая-нибудь никому неизвестная область в Азии, были бы жертвы менее значительны?

— То есть?

— То есть любая смерть — непоправима. И если бы для подавления восстания пришлось бы убить только нескольких человек, трагедия не стала бы меньше. И если такое все-таки произошло, то единственное, что мы могли сделать — это принять меры, чтобы Атланта никогда не повторилась.

— Ну да, лес рубят — щепки летят… Все как обычно.

— Все, да не все. Я же говорил, единства среди нас не было. Кто знает, что произошло бы, если бы восстание не было подавлено в течение дня? На какие города оно бы перекинулось? И сколько человек бы погибло? Видишь, одни вопросы в сослагательном наклонении! Так что, мне пришлось примириться с существованием Рюсэя. И тебе тоже придется, хотя бы, на время.

— Да, на некоторое время.

— Только не натвори глупостей! — еще раз предостерег меня Безымянный.

— Не натворю, — пообещал я и вышел.

Лекции по военному делу буднично шли два раза в неделю. Может быть так проявлялась моя «паранойя», о которой мне время от времени напоминал Безымянный, но мне не удавалось отделаться от мысли, что Симода незаметно наблюдает за мной. Он обращал на меня столько же внимания, сколько и на остальных курсантов, то есть, нисколько, но мне казалось, что он слишком часто глядит в мою сторону. И вот, однажды, в начале лекции он сказал:

— Сегодняшняя тема посвящена основам партизанской войны. Конечно, я сейчас мог бы начать с рассказов о скифах, перейти к испанцам и русским наполеоновских войн, и продолжить многочисленными войнами двадцатого века. Но я сам знаю эту тему поверхностно, лишь как историк. А среди вас находится профессионал, который сможет рассказать о сегодняшних, более важных особенностях такой войны. История тоже будет, но сначала нам нужно узнать, что творится за прочными стенами Цитаделей, и только после этого проанализировать различия партизанских движений разных времен и народов. Господин Соколов, — с легкой иронией обратился он ко мне, — Вы прочитаете нам такую лекцию?

Он застал меня врасплох. Но смутить меня было уже слишком трудным делом: общение с Безымянным приучило меня к неожиданным поворотам. Я не стал колебаться. Рассказать только то, что не может повредить Сопротивлению? Большого труда это не составит. Я ощутил прилив вдохновения, и спокойно вышел к кафедре.

Я не торопясь рассказывал о сетевой структуре, об обмене информацией через доверенных лиц, ни словом не упомянув о системе паролей, о бессмысленности борьбы классическими способами — с помощью внедрения агентов в группы. Я не забыл упомянуть и о том, что главным врагом для Сопротивления являются вовсе не Слуги, недоступные в своих Цитаделях, а СП. Когда через полчаса я закончил, я оглянулся на Симоду. Он смотрел на меня с какой-то странной легкой улыбкой. Отпустив меня на свое место, он вернулся, как и обещал, к царю Дарию и скифам. Но после лекции он позвал меня с собой.

Я напрягся. Было бы оружие… У меня не было даже ножа. Хотя, что можно сделать ножом против опытного бойца? Симода шел довольно беззаботно, на первый взгляд, оставив меня за спиной. Но я не сомневался, что в этом, как и в предложении мне прочитать лекцию, был элемент провокации.

Если, входя в комнату Безымянного, я без приглашения садился, нередко без приглашения наливал себе кофе, и, вообще, чувствовал себя как дома, то, зайдя к Симоде, я чувствовал себя как во вражеском лагере — чувство, было уже исчезнувшее у меня.

— Что же, — с иронией обратился он ко мне, не предложив сесть, — я вижу, Вы достойный ученик своего учителя. Человек с убеждениями отказался бы говорить что либо, человек с другими убеждениями, или, вернее, вообще без убеждений, выдал бы все секреты. Но ученик Безымянного поступил так, как поступил бы он сам: рассказал то что интересно, поучительно и не несет никакой практической пользы. Одновременно быть честным и подлецом — узнаваемый стиль руководителя Цитадели один.

— Похоже, Вы недолюбливаете Безымянного и теперь переносите эту нелюбовь на меня? — спокойно поинтересовался я. Симода не мог оскорбить меня: любое его оскорбление я принимал за похвалу.

— Партизану не место в Цитадели, — по-прежнему медленно и спокойно ответил он. — А если он и пришел в Цитадель, то должен прихватить с собой головы хотя бы двух-трех бывших соратников. Безымянный делает из всех свои подобия, людей готовых, когда выгодно, пострелять, когда выгодно, поруководить теми, в кого раньше стрелял.

Он все продолжал меня провоцировать. Ну что же, ответим провокацией на провокацию. Я демонстративно медленно сел на диван.

— Может и так, Рюсэй. Но если бы другие встали исключительно на Вашу точку зрения, боюсь, на Земле остались бы только жуки-солдаты, и несколько их командиров, никак не достигших Высшего класса.

По губам Симоды пробежала ухмылка.

— Что же, остроумно и зло. Но я пригласил Вас сюда не для того, чтобы оправдываться — врач, лечащий гангрену ампутацией, не нуждается в оправдании. Я пригласил Вас, господин Соколов, чтобы предостеречь.

— Вот как?

— Да, предостеречь. И, я надеюсь, Вы отнесетесь к моим словам со всей серьезностью, что бы Вы и не думали про меня. Возможно, Вы когда-нибудь поймете мою правоту, возможно, Вы когда-нибудь сможете меня убить — я думаю, больше никому в Сопротивлении такая возможность не выпадет. Но разговор будет о Безымянном. Да, Вы правы, я не люблю его. И дело не в том, что он отстранил меня от командования прямо на поле боя — к тому времени все уже было кончено. И не в том, что он распорядился расстрелять меня — я не боюсь смерти. Дело в том, что он не сделал ничего. Он не борется, он действует обходными тропами. В Совете он мог бы добиться моего расстрела — но не стал этого делать, потому что ничего не делать, а рассуждать о временах, когда все добровольно придут к нам — гораздо проще. Стальной клинок проходит через воду не разрубая ее. Так и с Безымянным: он, как вода, без сопротивления пропускает через себя все. Но все удары бессмысленны — и он их просто не замечает. Нет, я неправильно сравнил его с водой. Правильней будет сравнение с болотной жижей, которая мало-помалу засасывает все, попавшее в нее. Он способен уничтожить любое движение души, засосав его в болото компромиссов, согласований и ожидания. Узнав о Вашем существовании, я заинтересовался Вами и решил на Вас взглянуть. И я увидел то, что ожидал: отражение Безымянного. Берегитесь, господин Соколов! Берегитесь, потому, что если Вы продолжите идти по выбранной Безымянным дороге, то вы не простите меня, но и не убьете. Вы станете таким же, как он, а, значит, перестанете быть собой. Вы сможете оправдать мое существование, не простив меня. Вы сможете оправдать все действия Безымянного, не оставшись с ним до конца. Вы пойдете путем уступок, и этот путь заведет Вас в трясину. Берегитесь! А, сейчас, уходите. Я устал.

Он скрылся во внутренней комнате, а я пожал плечами и вышел. Этот малосодержательный диалог вывел меня из равновесия гораздо больше, чем тайны Безымянного или само присутствие Симоды в Цитадели. Что он хотел этим сказать? И, главное, для чего? Был один хороший, но неприятный способ узнать чуть больше — сходить к Безымянному. Но это слишком уж попахивало доносом и слишком играло на руку Симоде. Нельзя сказать, что бы он был прав, но какое-то рациональное зерно в его словах было. Ему нужен был бой, чистый и незамутненный, в котором на одной стороне были бы свои, а на другой — враги. Я же жил не в черно-белом мире и не собирался идти напролом. Из раздумий меня вывел звонок телефона. Звонил Безымянный.

— С тобой все в порядке? — взволнованно спросил он.

— Все. Симода меня не съел.

— Это хорошо, — сейчас Безымянный не был расположен к шуткам, — он непредсказуем и очень опасен. Правда, причинив тебе вред, он бы точно подписал себе смертный приговор. Ты не зайдешь ко мне?

— Конечно.

Я сидел в кресле, а Безымянный, встав со своего привычного места, смешивал какие-то соки. Наконец, он добавил туда рома и протянул мне:

— Вот это мой специальный рецепт. Очень хорошо помогает после трудных ситуаций.

— Не было никаких трудных ситуаций, — я пожал плечами, — мы просто поговорили.

— А откуда я знаю, какая моча и в каком горшке ударит Рюсэю в голову?

Он решительным жестом вытащил из нагрудного кармана телефон, такой же как у меня, и набрал номер.

— Рюсэй, — такого жесткого и холодного голоса я еще не слышал, — за Артема Соколова ты мне ответишь жизнью. И я не шучу. На этот раз Совет узнает, когда все будет кончено. Я выдам тебя Сопротивлению. Ты обвинял меня в недостатке решимости? Так вот, стоит только волосу с головы Артема упасть по твоей вине, и я тебя сразу же уничтожу. И не надейся погибнуть в бою: и не таких, как ты, живыми брали.

Он выключил телефон и повернулся ко мне.

— Артем, этот предмет важен для тебя?

Я покачал головой.

— Он не рассказал ничего, что бы я не мог прочитать сам. А о ведении партизанской войны, что для меня важнее всего, я знаю намного больше его.

— Он сегодня же покинет Цитадель, и больше я его близко сюда не подпущу.

Я видел Безымянного разным: веселым, собранным, сдержанным, иронизирующим, даже растерянным. Но в такой холодной ярости я его еще не видел. Я поставил бокал на стол.

— Я никак не могу понять причины столь резкой Вашей реакции. Мы просто говорили. Он не угрожал мне, не сделал никаких попыток повредить мне физически.

— Мне лучше знать, в чем заключается вред, который он уже нанес тебе, — резко ответил Безымянный. — А еще больший ущерб он мог бы причинить, не останови я его вовремя.

— Вы хотите сказать, что простые разговоры с ним могут как-нибудь повлиять на меня? Могу заверить: у меня нет ничего общего с ним.

— Это хорошо. Я не могу допустить, чтобы этот мясник устраивал психологические атаки на моих учеников. Не затем я вложил в тебя столько времени и сил.

Я хмыкнул:

— «Мясник»… У вас, остальных, конечно, столько голов не наберется, но жизней вы тоже немало положили?

— Надо же, какие новости! Ну, и сколько же человек я положил?

— А сколько кочевников предпочли умереть, но не жить так, как Вы им приказали?

— Ах, вот ты о чем… У них ведь был выбор, не забывай. Ты можешь твердить, что это «плохой» выбор, но он был. Просто стоящие на низком уровне развития не могут сделать иной выбор: любой другой, а не жизнь или смерть, слишком сложен для них. Времена, когда вождь племени выбирался молчаливым консенсусом, когда люди добровольно подчинялись лучшим, давно прошли. Человек, находящийся в паутине нелепых обрядов и традиций не может сделать выбор осознанно. За него это делают прежние поколения. А вот выбор между жизнью и смертью — он понятен каждому. Вот пусть они и привыкают, что надо думать головой, а не «выбирать сердцем».

— И мы опять уперлись в проблему, что где-то существует некто, кто знает решение всех проблем и заставляет принимать эти решения под страхом смерти, — небрежно бросил я.

— Угу. А еще тебя возмущает то, что маленьким детям тираны-родители не дают спички и не разрешают им совать гвозди в розетку. Ты думаешь, что во младенчестве пребывают только примитивные племена? Если бы! Людям, вполне образованным, дали идею демократии. И во что они ее превратили?

Безымянный сел на своего любимого конька, и его надо было остановить, а то он мог говорить о недостатках государственных систем слишком долго. В очередной раз все мои доводы скользнули по нему, не задев его самого. Если Симода сравнивал его с болотом, то в моем воображении представал рыцарь, закованный в турнирные доспехи, которого я безуспешно пытался поразить тоненькой рапирой.

— Скажите, а где-нибудь вы терпели поражение в борьбе с традициями?

Как всегда, Безымянный ответил честно.

— Да. Есть такой остров — Мадагаскар. И живущие на нем верят, что духи их предков живут среди них и следят за ними. Многочисленные табу регулируют всю их жизнь, и бороться с ними обычными способами нельзя. Но мы нашли другой способ.

От этих слов дохнуло холодом. Я понял, что на моих глазах вот-вот совершится насилие над целым народом. А помешать я ему не смогу.

— Мы готовим масштабную программу переселения людей в другое место, — продолжал Безымянный. Когда эти люди окажутся вдали от мест захоронения предков, им придется менять все. Они не смогут взять с собой все свои суеверия.

— Но куда же можно переселить миллионы людей?! — воскликнул я.

— В Австралии полно пустынь. Их нужно только достаточно оросить. Это нам под силу. На Мадагаскаре издревле выращивали рис и пасли крупный рогатый скот. Им придется перейти на пшеницу и овец. И не пройдет и десяти лет, как их жизнь всерьез улучшится. И они тоже, как страшную сказку, будут рассказывать о временах суеверий.

— Но ведь они занимаются сельским хозяйством, да еще таким сложным! Почему их надо заставлять жить по-другому?

— Потому, что их традиции мешают им развиваться. Я уже упоминал о табу. Под него может попасть что угодно: возделывание плодородных земель, добыча полезных ископаемых, ношение определенных предметов одежды. Одна только боязнь лемуров и хамелеонов чего стоит! И отменить их практически невозможно, кроме, разве что, самых простых. Мы поможем им избавиться от этого груза и их потомки еще будут нам благодарны.

Безымянный откинулся на спинку дивана и смотрел на меня с чувством превосходства. А я в очередной раз был растерян. Как можно убедить верующего в том, что Бога нет? Как можно убедить Безымянного в том, что ничье мнение нельзя игнорировать и надо убеждать, а не заставлять? И тут у меня промелькнула неожиданная мысль: а не честнее ли просто убить несогласного с тобой, чем заставлять его жить так, как он не хочет? Может Симода поступил гуманнее с жителями Атланты, чем Безымянный с кочевниками? Но время ответа на этот вопрос для меня тогда еще не пришло.

Глава 8. На побывку!

Вот уже год, как я не был дома. Скучать мне не приходилось, но без связи с домом было трудно. Несколько раз я разговаривал по телефону с мамой, но спросить о своей группе я, по понятным причинам, не мог. Боязнь за них все сильнее и сильнее мучила меня, когда Безымянный неожиданно предложил мне отправиться домой на три дня.

— По нашим правилам, курсант до окончания обучения должен жить в Цитадели, — сказал он мне голосом, полным ехидства, — но тебе же надо отчитываться перед своим руководством. Походи по городу, пообщайся с оставшимися там, а затем возвращайся, если захочешь.

Надо отдать ему должное, как воспитателю ему цены не было! Я уже научился немного его понимать, и его план был мне совершенно ясен. Я должен был убедиться, что на родине все хорошо, а потом вновь вернуться в Цитадель — уже добровольно. Я, действительно, собирался вернуться. Я, на самом деле, стал гораздо умнее за этот год. С моими знаниями наш отряд мог бы действовать намного эффективнее. Что бы ни думал Безымянный о себе, переубедить меня он не смог. Я по-прежнему считал, что от гнета нужно освободиться — даже если этот гнет установлен «ради нашего же блага», как любят говорить тираны всех мастей. Но еще два-три года обучения позволят мне стать еще опаснее — и я не собирался от этого отказываться.

В коридоре меня остановила незнакомая девушка.

— Вы Артем? — обратилась она ко мне.

— Да, — ответил я и внимательно посмотрел на нее. Да, она была мне незнакома, и, похоже, она ждала ребенка.

— Вы ведь увидите Сережу Волкова?

— Да, Катя, — кто она, можно было не спрашивать.

— Передайте ему вот это, — она протянула мне карту памяти, — и скажите… Нет, ничего не надо. Пусть он послушает, что на карте.

— Конечно, Катя.

Она ушла, а я еще долго стоял думая о ней, Сереже и Безымянном…

Я шел тем же маршрутом: телепортация в Цитадель двадцать семь, ангар, катер. Теперь катером управлял жук третьей низшей касты. Присматривал за ним молчаливый человек, который не счел нужным представиться. Полет прошел в полном молчании и без происшествий, но когда я вышел из катера на крышу базы СП, человек пошел вслед за мной.

— К руководителю, — коротко приказал он встречающим нас младшим офицерам.

— Вы знаете этого человека? — сухо спросил он, едва мы переступили порог кабинета.

Майор, его владелец, покопался в компьютере и сказал:

— Да, он значится в числе подозрительных. Возможно, он связан с движением Сопротивления.

— Так вот, майор, размножьте его фотографию и раздайте своим людям. У него — полная неприкосновенность. Любым сотрудникам СП категорически запрещается останавливать его, досматривать, обыскивать, задерживать.

— Могу я знать, чем вызван такой запрет?

— Нет. Но это полная неприкосновенность. Даже если он зайдет сюда и устроит стрельбу, у вас нет права сопротивляться — только уговаривать.

— Очень странное требование…

— Это не мое требование. Так распорядился Безымянный. Если Вам, майор, чего-то непонятно или Вы не верите мне, можете связаться непосредственно с ним.

— Нет, что Вы! — майор вскочил из-за стола. — Ни о каком недоверии и речи быть не может! Мы точно выполним все Ваши приказы!

— И еще, если ему понадобиться какая-нибудь помощь, окажите ее. Да, и следить за ним ни в коем случае нельзя!

Он развернулся и вышел из кабинета, оставив меня в таком же недоумении, как и майора.

— Пожалуйста, Артем Андреевич, — майор успел запомнить как меня зовут, — не стесняйтесь, говорите, что Вам нужно.

Я пожал плечами. Безымянный, конечно был незаурядной личностью, но я успел забыть о его положении в иерархии власти. Для меня он был наставником, от которого я много получал, и с которым обычно не соглашался и спорил. Для СП же, он был высочайшим начальством, приказы которого нельзя было нарушить даже в мыслях.

— Помогите мне добраться до окраины города. Дальше я пойду сам.

Минуты через три я уже сидел в броневике СП. Спереди и сзади ехало еще по машине.

— В лесах могут быть террористические группировки. Куратор нам головы поотрывает, если с Вами что случится. — руководитель базы увивался передо мной ужом. Я особо не придавал значения его словам: броневики были нам не по зубам, они были изготовлены из сверхпрочного пластика, который не брал и гранатомет.

Еще через полчаса я уже шел по знакомым с детства улицам. Здесь, на самом деле, ничего не изменилось. Я сделал небольшой крюк, пройдя мимо дома Лехи так, чтобы он меня заметил. Молодец, он скользнул по мне равнодушным взглядом. Чтобы ни у кого не осталось сомнения, я присел на скамеечку в сквере напротив окон квартиры Сережи и просидел минут двадцать. Теперь можно было идти домой и ждать, сообщения, куда идти и когда. Одним словом, все как обычно.

У нашего способа передачи сообщений есть один недостаток. Чтобы тебе кинули записку в окно, нужно жить низко и не закрывать окно. Тем, кто живет выше, пишут в середине рекламных буклетов и суют в почтовый ящик, а я оставался на съедение комарам, от которых отвык за прошедший год. Даже разрекламированные чудо-репелленты почти не помогали. Но мои муки не были напрасными: записку я получил. Мне нужно было прийти в десять в условленное место «номер четыре» — в лесу, за оврагом. Это был самый удобный способ: идет человек, идет и, вдруг, его уже нет! Овраг густо зарос кустарником, спрятаться там очень легко, а всех, кто идет следом, хорошо видно. Дома я полностью переоделся. Как бы ни ехидничал Безымянный, называя меня параноиком, а лучше перестраховаться, чем притащить на хвосте СП, а то и жуков, не заметив датчик на одежде.

На место сбора я пришел последним, и меня уже ждали. Что было довольно неприятным, ждали с оружием.

— Я это, я, — пробурчал я усаживаясь на траву. — Давайте, хоть поздороваемся. Представляете, за целый год — ни единого рукопожатия.

Макс хмыкнул, но подошел первым. Я протянул ему руку, но он игнорировал ее и стиснул меня в объятиях. Я ответил ему тем же.

— Ну и ну! — удивился он, — Ты стал намного сильнее!

Я кивнул головой.

— Целый год каждый день на тренажерах занимался. Это — обязательно для всех в Цитаделях. Да, Сергей, у меня дома лежит послание тебе от Кати. Я не решился взять его с собой, но вечером я оставлю его в сквере, между урной и скамейкой.

Сергей молча кивнул и впился взглядом мне в лицо.

— Разговор будет долгий, — предупредил я, — и лучше не перебивайте. Вам, конечно придется хуже, чем мне. Я получал информацию порциями, а на ваши головы выльется все. Готовьтесь.

Я рассказывал больше часа, не забыв ничего — ни разговоров с Безымянным, ни особенностей жизни жуков, ни Рюсэя Симоду. Ребята слушали молча и так же молчали, когда я закончил. Молчание нарушил Макс, как самый практичный:

— Что ты будешь делать?

— Вернусь в Цитадель. Мне нужно еще года два или три обучаться. Дальше — не знаю. Лучше всего мне было бы просто вернуться домой и вновь уйти в партизаны, но этот вариант мало возможен. Я надеюсь, что руководство движения поможет мне. И еще — там Симода. Не знаю, что бывает с теми, кто убивает в Цитадели, но по нему плакать не будут.

— Это понятно. Но что ты будешь делать сейчас? На руках у тебя информационная бомба, которая может разнести весь мировой порядок.

Я вздохнул.

— Во-первых, у меня нет времени, чтобы как-то зафиксировать свои сведения: мне дали только три дня, включая сегодняшний. Послезавтра вечером мне нужно быть на базе СП. А во-вторых, кто мне поверит? Ты мне веришь?

— Да, — ответил Макс.

— Это потому, что ты меня знаешь. И все-таки даже ты захватил оружие с собой. А все, кто не воевал со мной вместе?

— Мы сами обработаем это все и разместим в Интернете, — предложил Даниил.

Я улыбнулся.

— Как раз, в духе Безымянного. Я не сомневаюсь, что он выложил это все и в гораздо более полном виде. Что мы этим изменим? Получим новую заметку о дружелюбных жуках между историей о новом появлении Лох-Несского чудовища и снежным человеком в Гималаях? Единственный способ — записать это все и в письменном виде распространить среди знакомых.

— Но что теперь нам делать? Продолжать воевать?

Я перевел взгляд на сидящего молча Сережу.

— Сергей, ты продолжишь свою войну?

— Да! — с вызовом ответил он.

— Вот тебе и ответ. Я тоже продолжу свою войну. Я буду сражаться против этих дружелюбных приветливых людей, стремящих облагодетельствовать все человечество против его воли. Они командуют нами — ради нашего же блага. И я верю, что, в конечном итоге, все люди будут жить лучше. Но с людьми нельзя так обращаться! Пусть я и глупее Безымянного, это еще не причина, чтобы игнорировать мое мнение. С чего они взяли, что поступают правильно? Они всего-навсего — горстка единомышленников, захватившая власть над миром. Для них не существует оппозиции, потому что они монополизировали истину. Они — такие же фанатики, как и инквизиторы пятьсот лет назад. Безымянный искренне считает, что любой самостоятельно думающий человек непременно придет к ним. Но он не желает слушать моих доводов, сразу же отвергая их. Он — рационалист, и, с этой точки зрения, совершенно прав. Но люди — не машины. Кроме рассудка у нас есть еще совесть, собственное достоинство, гордость и обычаи предков. Библейский Исав продал первородство за миску похлебки. А хотим ли мы ради лишней миски отказаться от гордости и чести? Пойти в уютное стойло, признав их высшими существами, имеющими право делать с нами все, что им заблагорассудится?

Сережа вскочил на ноги.

— Я сначала не доверял тебе, думал, что ты уже предал нас. Теперь я вижу, что ты с нами, что ты наш командир! У нас есть еще время, мы сможем послезавтра утром сделать вылазку!

Макс согласно закивал головой.

— Вечером и утром по окраинам ходят патрули СП. У меня уже давно руки чешутся шлепнуть парочку. Мы успеем подготовиться.

Я судорожно сглотнул.

— Я не смогу.

— Почему?

— Мне гарантировали безопасность. Руководство СП района предупредили, что меня нельзя трогать, даже если я начну их убивать. Свои кресла им дороже, чем жизни подчиненных, поэтому… Ну не могу я стрелять в тех, кто не отвечает! Может, Безымянный так распорядился специально, чтобы я не смог сражаться. Иначе, зачем же надо было говорить это при мне? Достаточно было просто передать приказ по официальным каналам.

Макс вздохнул.

— Конечно, в таких условиях я бы тоже драться не смог. Но неужели твой Безымянный может так планировать события?

— Да. Он никогда ничего не говорит и не делает просто так.

— Но как тогда с ними воевать?

— Надо быть хитрее их, надо быть умнее их, надо быть непредсказуемыми. Вот почему я хочу вернуться в Цитадель. Не потому, что я присоединяюсь к ним, а потому, что хочу получить новое оружие против них.

— Это все очень интересно и нужно, — протянул Леха. — А как ты там живешь? Чем занимаешься в свободное время? И, вообще, какая там жизнь?

Я улыбнулся.

— Ты слышал определение «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям»?

— Ну… — задумался он.

Ему на выручку пришел Макс.

— Это формула коммунизма.

— Вот-вот, именно так мы и живем. Я не говорю о еде и медицинском обслуживании, которому и былые президенты могли бы позавидовать. Вот, месяца два назад, я вдруг почувствовал, что мне необходимо срочно почитать Рекса Стаута. Не откладывая дело, я тут же пошел в Магазин. Магазин он только называется магазином — это центр заказов, и деньги там ни к чему. Я попросил пару книжек, не слишком толстых — и мне привезли их через день. Я просто сходило туда, когда мне сообщили, что заказ выполнен, и взял их. Так и со всем остальным. Что бы мне ни понравилось, это тут же будет найдено, привезено и отдано мне.

— Здорово… Нам бы так… — сказал Леха.

— Нет. У каждого из них есть дело, которым они занимаются, которое отнимает у них все силы. Нам сначала надо сделать так, чтобы такое дело было у каждого из шести с половиной миллиардов людей, а уж потом обеспечивать их всем, что им захочется.

— Понимаю… И все таки, хотелось бы, чтобы у нас было лучше.

— Будет. А, иначе, зачем мы тогда сражаемся?

Наша встреча закончилась простой болтовней. Я узнал все новости и слухи, накопившиеся за год. Так что, просидели мы до вечера, пока не разошлись по одному. Два следующих дня я просто гулял по городу. Но, когда я уже начал задумываться о возвращении в Цитадель, ко мне подошел Сережа. Подошел на людной улице. От такого нарушения конспирации я буквально потерял дар речи, а он сказал, как ни в чем ни бывало:

— Нет времени. С тобой срочно хочет увидеться человек сверху.

Слово «сверху» он так выделил голосом, что легко можно было понять: речь идет о руководстве движения. Выругавшись про себя, я пошел с ним к оврагу. Не думаю, что кто-то обратил внимания на нас, но обычно подпольщики на мелочах и проваливаются.

Сразу за оврагом, в компании Даниила, сидел человек в потертом джинсовом костюме, перчатках и шапочке, натянутой на лицо, несмотря на жаркую погоду.

— Здравствуйте, Артем, — обратился он ко мне. — Зовите меня «Темный». Это — моя старая кличка, под ней меня знали давно, когда только еще разрабатывались планы по захвату Земли, а я был одним из них.

Я кивнул, усаживаясь напротив него.

— Я догадывался, что в таком идеологизированном деле не могло обойтись без возражений и споров. И, непременно, кто-нибудь должен был отказаться принимать участие в этом всем. И ведь никто не задумался над тем, что Сопротивление появилось сразу же после завоевания Земли и было сразу хорошо организованным.

Темный кивнул.

— Мы оказалось в меньшинстве. Безымянный, Кибер-Снейк, Ракшас — они были убедительней, чем мы. Нам осталось только бороться и готовиться к борьбе заранее. Теперь мне понятно, почему Безымянный так выделил Вас.

— Не все так просто. Я никакой не гений, просто обучение в Цитадели здорово повышает интеллект.

— То, к чему Безымянный всегда стремился. Его идеалом было полное подчинение чувств разуму.

— И, похоже, он этого добился. Хотя он не перестает меня восхищать.

Темный вздохнул.

— Меня, к сожалению, тоже. Тебе достался, может быть, сильнейший из противников.

— Если не считать Рюсэя Симоды.

— Вот как, Рюсэй у Безымянного? Не ожидал!

— А Вы и Симоду знали?

— Только чуть-чуть. Он присоединился к проекту почти в самом конце, когда мы уже уходили оттуда. Он странный, очень странный. Он хвастался, что знает всех своих предков на тысячу лет назад, что у него есть кинжал, принадлежавший его предку в эпоху Токугавы, что он скрупулезно следует кодексу бусидо. Кроме родного, он знает пять языков, у него второй дан каратэ, и несколько призов за меткую стрельбу во время службы в полиции. Конечно, лично мы никогда не встречались, общаясь по Интернету. Поэтому-то я и прячу лицо: мое имя не знает даже Кибер-Снейк, не то что Безымянный. Меня интересует только один вопрос: нет ли слабых мест в их идеологии, незамеченных пока никем?

Я усмехнулся.

— Есть. Они закладывают генетическую бомбу под свой проект. Каждый год сотни людей приходят к ним в Цитадели. Их тщательно выбирают, отбраковывая недостаточно умных и здоровых. Тех, кто остается, они называют «элитой человечества» и изолируют от остального человечества. Пока их несколько тысяч, может, десятков тысяч. Но будет становиться все больше и больше. Им надо будет где-то жить. Их же не вернут назад, в наши города! Чем я буду заниматься здесь? Сидеть на пособии и ничего не делать? Значит, мне надо найти и жилье, и работу. Так образуются сначала небольшие изолированные территории, а, затем, они будут все больше и больше. Кроме умных и здоровых парней туда же попадают красивые и неглупые девушки. Как это называется?

— Для улучшения человеческой расы, — тщательно произнося каждое слово, подсказал Сережа.

— Вот-вот, у себя внутри они расу улучшат. А что же среди нас? Если они будут долго выбирать лучших, кто же останется здесь? Худшие? К ним не попадут больные, глупые, некрасивые. Через три-четыре сотни лет разница между ними и нами будет очевидна. Выбирать будет не из кого! И что им останется делать? Вот возьмем, для примера, тех негров-кочевников, жизнь которых изменял лично Безымянный. Я получил высшее образование, закончил физфак почти на одни пятерки, и то, учиться мне было очень тяжело. А когда они смогут обучаться по методикам Цитаделей? Я не думаю, что нынешним детям это по плечу. Их детям — может быть, их внукам — вполне. Но, к тому времени, где они найдут хороших преподавателей? Все, кто лучше, уже будут уведены. Их будут учить лучшие из худших, и на будущем этих бывших кочевников можно поставить крест. Я уже спрашивал, что им останется делать. А выход у них останется только один — перебить всех лишних, которых уже не переучишь, и дети которых будут еще хуже.

— Стрела Аримана, — кивнул головой Темный. — Каждое новое поколение будет хуже предыдущего, в то время как в Цитаделях каждое новое поколение будет лучше. Они разделят человечество на две расы, между которыми не будет ничего общего, кроме взаимного отвращения. У них даже для разговора не найдется общих тем. Вы говорили об этом с ними?

— Нет. Это — мой козырь в рукаве, как любит говорит Безымянный. Я распоряжусь им, когда наступит время.

— Правильно. Мы тоже не будем это афишировать, тоже, до поры, до времени.

— Интересно, а почему вы не рассказали никому о том, что Слуги не служат жукам, а являются их союзниками? — поинтересовался Даниил, — Что, время тоже еще не наступило?

Темный кивнул.

— Пока Сопротивление не окрепло, такая правда могла разрушить движение. Представь, если бы с самого начала было известно, что хотят так называемые Слуги, кто стал бы протестовать против их действий? Единицы — люди, понимающие, что свобода превыше сиюминутного благополучия и те, кто лично пострадал от действий Цитаделей. Вот ты сам что бы сделал?

Даниил задумался.

— Не знаю… Я еще учился, когда все началось. Может, я бы и присоединился к ним. Но почему тогда они не рассказали все после захвата власти?

— Безымянный говорил со мной на эту тему, — ответил я, — но, боюсь, не сказал мне всей правды. Он и меня учил действовать так же: быть правдивым, но не до конца. Я скажу тебе свою версию. Я много думал, анализировал слова Безымянного. Он носится с идеей добровольного прихода к ним исключительно по идеологическим соображениям. Придти к благодетелям человечества — это одно, а к пособникам инопланетных оккупантов — это совсем другое. Если бы в начале была рассказана правда — к ним ринулись бы толпы людей, и большинство шло бы за успешной карьерой, для применения новых знаний в своем бизнесе, да и просто потому, что это модно. Это как раз то, чего Безымянный стремился избежать. Те, кто приходит к ним приходит навсегда, разрывая все свои связи — чистый лист, готовый к любым экспериментам. Теперь они могут тщательно отбирать кандидатов, в основном, из молодежи, отказавшись от старших поколений как от ненужного балласта. Недаром, мной он занимается лично: их технология выведения Слуг не рассчитана на совершенно взрослых людей.

— Кстати, несколько месяцев назад мы попробовали разместить англоязычную страничку в Интернете, рассказывающую правдивую историю завоевания Земли, — добавил Темный. — Оба раза страничку убивали в течение нескольких часов. Значит, правда по-прежнему не в чести.

— И все же, — не унимался Даниил, — мне не нравится, когда мной манипулируют. И мне безразлично, кто это делает — Цитадели или Сопротивление.

— Мы, Сопротивление — отражение Цитаделей. Нам приходится следовать за ними. Они выбрали свою маску — маску коллаборационистов, и нам приходится бороться с этой маской. Они воспользовались такой маской для своего удобства — но оказалась, что для их противников эта маска не менее удобна. Тот факт, что ты, уже зная правду, все еще сидишь здесь, а не стучишься в ворота ближайшей базы, свидетельствует о том, что мы достигли своей цели: есть люди, свободные сами, и помогающие освободиться другим. Ведь людям надо так мало — создать простую систему, не позволяющую плохим людям попадать во власть, а если они все-таки смогли туда попасть — чтобы они там не задерживались. Людям надо знать своих руководителей, выбранных ими же, и смещать их, если они плохо справляются со своими обязанностями. Надо отдать власть тому народу, который есть, а не создавать новый народ. Когда-то мы были едины во мнении, что власть надо вырвать у диктаторов, олигархов и экономических кланов. Но одни из нас хотели сделать это сейчас, считая, что дело — в неправильном устройстве государственных систем. Другие же, и их было больше, считали, что дело в людях, неготовых к демократии. Беда всех философов в том, что одни мерили всех по себе, а другие — считали себя выше «толпы»…

— Это мне говорил Безымянный, — перебил я его.

— Это он цитировал меня! Он хорошо запомнил мои слова и все время укорял ими меня, говорил, что я слишком высоко оцениваю людей, а сам считал себя высшим существом, которому позволено все — потому что он умнее.

— Вы, видимо, хорошо знали друг друга?

— Мы были близки настолько, насколько это возможно для людей, которые никогда не видели друг друга и слышали голосов друг друга. Наш спор перерос в противостояние, а противостояние вылилось в борьбу. Я убью его, если у меня представится возможность, а он — меня, если я буду неосторожен. Но одну вещь я все-таки сделаю. Артем, передайте, пожалуйста, привет Безымянному. Пусть он знает, что я жив — и я не сдался.

Темный поднялся, кивнул нам и исчез в зарослях.

Я покрутил головой.

— Становится все интереснее и интереснее. Похоже, мы попали в самую гущу событий и интриг, влияющую на судьбу планеты.

— Это может быть очень опасным, — поежился Даниил, — комары, попавшие в место столкновения двух циклонов…

— Нет. Если бы мы имели дело с прежними властями, нас бы уничтожили — так, на всякий случай. Но мы имеем дело с идеалистами, для которых установление собственной истины важнее собственной жизни. Нет, мы должны знать обе стороны, держаться той, которая нам ближе, но помнить: идеалы тех, кто навел армии пришельцев на нашу планету могут оказаться неверными. И с той, и с этой стороны. Мы должны быть реалистами и не допустить, чтобы свобода не переродилась во вседозволенность, а порядок — в диктатуру. Но это — в будущем, а сейчас мне надо потихоньку идти: срок моего отпуска истекает.

— Подожди, — сказал мне Сергей, — я хочу поговорить с тобой. Ты прослушал, что мне сказала Катя?

— С какой стати? Запись была предназначена тебе.

— Тогда я сам попробую объяснить. Понимаешь, она говорит, что любит меня по-прежнему, что мечтает быть вместе со мной. Но после этого она говорит, что Безымянный — хороший, что у них будет ребенок и что она этому очень рада. Я не могу ничего понять! Если она любит меня, то причем тут эти, которые увезли ее силой? Если же Безымянный хороший, то как она может меня любить?

Я вздохнул.

— Я могу попробовать дать объяснение, но сразу предупреждаю — большая часть того, что я скажу — это слова Безымянного. Однажды мы разговаривали на такую тему.

— Я согласен.

— Ну что ж. Видишь ли, психология мужчины и женщины существенно различается. Инстинкт продолжения рода действует в женщине намного сильнее. Помнишь старые истории о девушках, которые не дожидались своих парней, служивших в армии? Причина та же. Говорят, что мужчина на всю жизнь запоминает свою первую любовь, а для женщины в этом нет ничего особенного. Любовь у женщины быстрей возникает и быстрей проходит — слишком сильно на нее влияет инстинкт продолжения рода. Ты исчез из ее жизни — но жизнь на этом не кончилась. Возможно, ее чувства к тебе не изменились, но рядом оказался не кто-нибудь, а сам Безымянный. Ты видел его…

— Ну и рожа, — перебил Сережа, — на него же страшно взглянуть. А уж поцеловать такого урода…

— К его виду привыкаешь очень быстро. Но то, что он человек незаурядный, отрицать нельзя. Я так скажу, из всех возможных вариантов Кате достался самый лучший. Можешь быть спокоен: он ее не обижает.

— Я вижу, — констатировал он, — тебе он нравится.

— Да. Он притягивает к себе людей, как магнит. Он очень много знает и щедро делится знаниями со всеми, кому они нужны. Он — замечательный человек, и я не теряю надежды, что хоть как-то смогу изменить его взгляды. Дорого я бы дал, чтобы он сидел здесь, с нами.

Сережа вздохнул.

— Я буду надеяться, что Катя любит меня хотя бы наполовину так сильно, как я люблю ее. Да, а у тебя тоже есть такая девушка, которая любит кого-то другого, но считает что ты «хороший»?

Меня передернуло. Но если не рассказать это Сереже и Даниилу, то кому тогда, вообще, рассказать это все?

И я рассказал. Без особых подробностей, но но не скрыв ничего существенного. Ребята были шокированы.

— Но почему? Зачем тебя надо было заставлять? — недоумевал Сергей.

— Это же было самое настоящее изнасилование! — поддержал его Даниил. — Причем, изнасиловал вас обоих Безымянный!

— Ну, с его точки зрения, он действовал ради меня. А еще, не надо забывать, что это — замечательный способ воздействия на меня. Мне пришлось пойти на компромисс с собственными убеждениями, вдобавок, это наложило какой-то отпечаток на мою психику. Какой я не знаю, я, в отличие от Безымянного, так не изучал психологию и психиатрию.

— Может, бросишь все и останешься с нами?

— Увы, надо еще поднакопить знания. Но я вернусь. Обязательно вернусь!

Они пошли домой, а я — к отделению СП, Пора было возвращаться в Цитадель — к Безымянному.

Глава 9. Знакомство со спецслужбами

Безымянному не терпелось увидеться со мной. Он сам встретил меня в Транспортном центре, и тут же повел к себе.

— Ну как, начальство осталось довольно? — такого ехидства в его голосе я еще не слышал. Ничего, сейчас моя очередь ехидничать.

— Вполне. Да, чуть не забыл, Вам передает привет Темный.

Безымянный дернулся, его рот чуть приоткрылся, он уставился на меня.

— Темный?.. — его голос осекся.

Он замер в кресле. Когда я открыл рот, чтобы продолжить, он махнул на меня рукой. Я понял, что он с кем-то говорит телепатически.

— Подожди, — устало и мрачно сказал он неожиданно, — сейчас тут будет один человек. С ним и поговоришь. Темный…

Несколько минут мы сидели молча, Безымянный с мрачным видом уставился в пол, а я, донельзя заинтригованный, ждал этого «одного человека».

Этот самый человек не произвел на меня особого впечатления: невысокий, худой, какой-то бесцветный на вид. Это впечатление усиливала бледно-русая редеющая шевелюра и светлые, какие-то водянистые глаза. Не обращая на меня внимания, он сел во второе кресло и уставился на Безымянного. Так молча они просидели, наверное, с полминуты, пока Безымянный неожиданно не сказал:

— Нет!

— Но… — начал человек.

— Категорически, нет! — оборвал его Безымянный.

— Это — моя работа, — не унимался человек.

— А это — моя.

Еще насколько секунд они продолжали молча сидеть, глядя друг на друга. Неожиданно человек развел руками.

— Не буду настаивать. Если ты желаешь усложнить мне работу — я буду работать в сложных условиях.

— А ты еще не догадываешься, что Темного тебе уже не достать? — в голосе Безымянного опять прорезалась ирония.

— Да, но только сию секунду. Даже если я блокирую все Подмосковье и дальше, вплоть до Ярославля, Нижнего, Пензы и Смоленска — ничего не выйдет. Он уже ушел. Но выйти на него я смогу, рано или поздно. Хоть ты-то не усложняй мне работу!

— Делай, как тебе говорят, — раздраженно буркнул Безымянный. — Все бы тебе людей портить. Артем, поговори с ним, а я выйду.

Он поднялся с дивана и скрылся в другой комнате.

— Меня зовут Александр Шульц, я Слуга Высшего класса и руководитель Службы внутренней безопасности. — человек наконец соизволил обратить на меня внимание.

— Не знал о существовании такой.

— Не удивительно. Нас совсем немного, мы держимся в одном месте и появляемся только тогда, когда в нас возникает нужда. Как раз сейчас нужда возникла. Что ты можешь сказать о Темном?

Что-то в нем было не то. От него веяло чем-то неправильным или, вернее, чужим. Я заметил, что он был старше Безымянного, старше Симоды. Он, вообще, был самым старым человеком, виденном мной в Цитадели. Даже преподаватели были, максимум, лет тридцати пяти — сорока. Он же был или казался старше.

— Да, в общем-то, ничего. Старый джинсовый костюм, белая не новая футболка, стоптанные черные туфли, черные перчатки и вязанная шапочка натянутая на лицо.

— Рост, телосложение, походка, цвет глаз?

— Рост — средний, телосложение — среднее, походка — обычная, на цвет глаз внимания не обратил.

Про себя я искренне наслаждался ситуацией, а Шульц, не смущаясь моими ответами, продолжал:

— Голос?

— Обычный низкий мужской голос. Ближе к баритону, чем к басу.

Шульц шумно вздохнул:

— Безымянный запретил мне допрашивать тебя под гипнозом и с использованием медикаментозных препаратов. Увы, того, что ты сказал, недостаточно, чтобы найти Темного. Если честно, я не думаю, что гипноз и средства могли хоть как-то помочь. Ты не согласишься добровольно поучаствовать в таком разговоре?

Я с возмущением закрутил головой.

— Категорически, нет! Цвет глаз можно скорректировать контактными линзами. А остальное все равно не определить. Вам лишь бы людей портить.

Шульц махнул рукой.

— Да все понимаю. Просто неприятно это все. Ведь Темный показался не просто так. Он мог бы попросить тебя не сдавать его или назваться другой кличкой. Ох уж мне эти клички! Детский сад какой-то… Один уверяет, что это — символ разрыва с прошлой жизнью, другой говорит, что таким образом он самовыражается и, вообще, придуманная кличка вернее отражает сущность человека, чем имя данное родителями во младенчестве. Интернетчики…

— Да, Темный говорил, что его настоящее имя не знает даже сам Кибер-Снейк. Это не Вы, случайно?

— Случайно, нет. Как раз Кибер-Снейка я и имел в виду, когда говорил об интернетчиках. Он да еще Безымянный — сделали культ из кличек. Ты не поверишь, но я на самом деле не знаю, как их зовут! Можно, конечно, провести расследование — но пользы мне от этого не будет, только их разозлю. А Кибер-Снейк, если хочешь знать, руководитель Экспериментального Компьютерного Центра. Разрабатывает какую-то операционную систему, которая, с божией помощью, лет через пятьдесят будет наполовину готова.

— Ну, так Вы удовлетворили свое любопытство насчет Темного? — мне Шульц уже достаточно надоел.

— Я удовлетворил. А вот тебе еще предстоит его удовлетворить.

— Вот как?

— Примерно две недели назад в Подмосковье, в районе одного хорошо известного тебе города, нападению подверглась одна машина Сил Правопорядка. Из Рязани в Москву перебрасывали группу особого назначения — в Москве возникла некоторая нужда. Но, во время предпоследнего перегона, в машину угодил заряд гранатомета. Итог — тридцать погибших спецназовцев и два водителя, сержанта СП. Выстрел был только один, но в высшей степени профессиональный. Видимо, стрелял Макс. Больше некому.

Я подскочил в кресле.

— Спокойно, — остановил меня Шульц, — мы просто поговорим. И давай лучше чего-нибудь выпьем. Я не сомневаюсь, кроме детского питания здесь что-нибудь найдется. Ром точно должен быть.

Он повернулся к шкафу. Внезапно его рука начала неестественно удлиняться. Зрелище было удивительное и неприятное. Вылезшая из рукава рука становилась все тоньше и длиннее, пока не достала до ручки шкафа. Шульц открыл дверь и еще удлинил руку, чтобы ухватить бутылку и два бокала. Я заметил, что его пальцы тоже стали длиннее. Затем его рука начала сокращаться, пока не приняла нормальное положение. Он поставил бокалы на стол и налил их больше, чем наполовину. Я машинально отпил глоток: кажется помогло, и шок прошел.

— Биопротез, — пояснил Шульц. — Но вернемся к нашим делам. Что ты знаешь о Максе?

Теперь была нужна осторожность в квадрате.

— Он бывший спецназовец. Сам он, вроде, из Москвы. А точно я не знаю.

— А я — знаю. Итак, Рубинов Максим Аркадьевич. Видимо, народ его отца прав, выводя родство не по отцу, а по матери. Максим вырос вовсе не похожим на «мальчика из приличной еврейской семьи», а скорее, на Запорожских казаков, дальних предков по материнской линии. Занимался каратэ, причем начал это сразу, как его разрешили. Ты ведь знаешь, что одно время в Советском Союзе каратэ было под запретом? Был одним из призеров Москвы в своем возрасте и весе, но травма, полученная на тренировке, перечеркнула надежды на спортивную карьеру. В университет поступать отказался, мотивируя это тем, что сначала надо послужить Родине. Был направлен во Внутренние Войска МВД и попал в Чечню. Чудом выжил во время тяжелых боев начала первой Чеченской войны, но остался служить по контракту. Прошел всю вторую Чеченскую войну, в составе бригады участвовал в подавлении беспорядков, так кажется это называла официальная печать? Его бригада была одной из тех немногих частей, которые отказались подчиниться приказу и сложить оружие. Нам пришлось применить силу, но он опять уцелел. Впрочем, это было совсем нетрудно: их потери не превысили пять процентов. После ликвидации бригады, он на некоторое время исчез из виду, но через несколько лет он опять появился — при довольно неприятных обстоятельствах. СП подозревало его в связях с организованной преступностью. Точнее — что он был киллером, наемным убийцей мафии. Мафию мы уничтожали беспощадно, но против него не было никаких улик — только предположения, поэтому его не тронули. Он уехал из Москвы, денег у него, судя по всему, было достаточно, но квартиру себе он покупать не стал, ограничился тем, что снимал комнату. Киллеры, если ты знаешь, долго не живут. Единственный способ прожить подольше — это быть незаметным. И это ему вполне удалось — по крайней мере, мы потеряли его из виду, а ведь мы внимательно отслеживали людей, воевавших против нас.

Он замолчал, явно ожидая от меня вопроса, который напрашивался сам собой. И я не заставил себя долго ждать.

— Если бы Вы узнали о нем только что, Вы бы не смогли так быстро подобрать досье на него, и, вдобавок, запомнить так много. Я не думаю, что на мне был какой-нибудь передатчик: я сменил одежду. И, даже в этом случае, потребовалось бы время на установление личности по голосу. Значит, Вы знали о нем заранее.

Шульц, не вставая с кресла, слегка поклонился мне.

— Совершенно верно. Хотя, у меня протез еще и здесь, — он постучал пальцем себе по макушке. — У меня есть детектор лжи, прямая связь с моим компьютером и сейчас я просто цитировал его досье. Но я знал заранее о его существовании. Ты не задумывался над тем, что в черепной коробке достаточно места, чтобы кое-что разместить там? У Безымянного, например, там находится маленькая камера, передающая изображение на его компьютер и на монитор сотрудника СВБ — если он покидает Цитадель. Камера функционирует на расстоянии пятидесяти километров от любой Цитадели или базы СП.

Почему-то это потрясло меня больше всего.

— Так, значит, о нас все известно? — растерянно спросил я.

Шульц с довольным видом кивнул.

— Имена, фамилии, адреса — все в соответствующих разделах справочника, который мы потихоньку ведем. Темного, к сожалению, там не хватает.

Поглядев на мое лицо, выражавшее всю гамму человеческих эмоций, Шульц смягчился.

— У меня категорический приказ Безымянного: никто из твоего отряда не должен пострадать. Конечно, их могут убить во время операции, но если кого-нибудь арестуют, то сразу же отпустят.

— Почему? — выдохнул я.

— Безымянный считает, что их арест или смерть могут очень негативно отразиться на твоем развитии.

— Не верю!

— Верить или не верить — личное дело каждого. Так, кстати, записано в Декларации прав человека. Но это именно так.

— Не могу себе представить, что мне придается такое значение.

— Тебе придается ровно столько же значения, сколько и всем остальным. Просто Безымянный считает себя лично ответственным за каждого из нас. А прочие его мало беспокоят, особенно сотрудники СП. В отдаленном будущем, разумеется, должно быть по-другому. Но сейчас есть мы — и есть все остальные. Если хочешь знать, Безымянный взял ситуацию под контроль сразу же, как только пришел в себя в лесу. На некоторое время, когда он потерял сознание, мы переполошились, срочно вызвали крейсер с десантниками. Когда Безымянный открыл глаза, лес уже был окружен, и я сообщил это ему. После чего ему оставалось только сделать так, чтобы его отпустили. Если бы ситуация приняла нехороший оборот, он бы смог потянуть время — ровно столько, сколько бы понадобилось боевым катерам добраться до вас. Безымянный никогда ничего не упускает, все продумывает заранее — даже ситуацию с возможным попаданием в плен, он обдумал очень давно. Ну и манипулирует людьми он просто замечательно. Он даже со мной проделывает такие штуки, не то, что с вами, людьми неискушенными. Я-то с детства владею особыми знаниями и умениями, а вами он вертит как хочет.

— Сначала гадости о Безымянном мне говорил Рюсэй Симода, потом — Вы. С чего бы это вы все так на него накинулись?

Шульц улыбнулся одними глазами.

— Он, положим, ругал от чистого сердца, а я — исключительно в воспитательных целях.

— То есть?

— Нельзя, чтобы человек создал для себя идеальный образ. Ты должен поступать, как считаешь нужным, а не подчиняясь чужому авторитету. Я знаю, что ученики Безымянного склонны его идеализировать. «Безымянные не ошибается» — слышал такое? Потому-то я и показываю его немного с другой стороны. Так легче развеять миф о не ошибающемся, все понимающем, лишенном человеческих слабостей мудром наставнике. Ты должен видеть перед собой реального человека, пусть и выдающегося, а не придуманный тобой образ.

Шульц вновь повторил отвратительную на вид процедуру, поставив бутылку на прежнее место.

— Вам что, оторвали руку? — не удержался я.

— Нет. Просто у каждого свои комплексы. Безымянного мучила сильнейшая близорукость — вот он и сделал себе новые глаза. А я с детства всегда был слабже сверстников, да и травили меня не как всех остальных. Поэтому я поставил вместо рук и ног биопротезы. Отличная штука! Жуки сделали все виртуозно. Они не просто поставили протезы, но и вставили специальные стержни вдоль позвоночника, таза и плечевых костей. Теперь я спокойно могу поднять груз в две тонны или бежать со скоростью шестьдесят километров в час.

Он улыбнулся.

— А еще могу перешагнуть через изгородь, высотой в три с половиной метра. Жаль, что нельзя еще было добавить искуственные жабры: в груди для них нет места. Для меня делали расчет: либо легкие, либо жабры. Увы.

В его словах меня смутила одна нестыковка.

— Я не совсем понял, Вы говорили, что с детства обладаете какими-то особыми навыками, но обижали Вас сильнее, чем других. Одно с другим как-то не вяжется.

Шульц вздохнул.

— Я никогда не был нытиком — даже когда мне приходилось совсем туго. Я не хотел бы особо распространяться об этом, но ты имеешь право знать обо мне все, также, как и я — о тебе. Я был еще подростком, когда нашу страну оккупировали…

— Какую страну? — не выдержал я. — Я же учил историю!

— Германскую Демократическую Республику — чеканя каждое слово произнес Шульц.

— Но это же было объединение!

— Очень странное было объединение. Мои дед и отец служили в разведке Штази. Их отдали под суд, хотя дед уже давно был в отставке. Они, якобы, нарушали права человека. Когда происходит объединение, виноватых не ищут или находят их с обеих сторон. Здесь же виновными заранее назначили нас, восточных немцев. Дед умер под судом — я думаю, просто не вынес этого всего. Отцу дали полтора года, ровно столько, сколько он отсидел в предварительном заключении. Я стал объектом всеобщей травли — потому, что наша семья была обеспеченнее других, потому, что я владел приемами психологической защиты и нападения, потому, что я знал русский язык в совершенстве.

Шульц задумался.

— Меня и назвали так, потому что это имя есть и в немецком, и в русском. У нас в доме всегда был культ русской литературы и всего русского. Сначала я читал в переводе, потом — в подлиннике. Дед очень любил Пушкина. Какая насмешка! — он судорожно сжал кулаки. — Дед был антифашистом, сидел в концлагере — и умер под судом в «демократической» республике! — слово «демократической» он выплюнул, как пулю.

— Мне всегда приходилось несладко, — после небольшой паузы продолжил Шульц, — но я никогда не сдавался, не опускал руки. Мне повезло в жизни только один раз — когда меня пригласили сюда. Просто я был знаком со старшим братом одного из Слуг. Когда понадобился кто-то, кто смог бы заниматься проблемами безопасности, вспомнили обо мне. Мне дали другую жизнь — и я имею больше оснований принять новое имя, чем Безымянный. Но я не делаю это в память о моих предках. Чтобы о них ни говорили — они были хорошими людьми.

Шульц кивнул мне, поднялся и вышел. Не успела дверь закрыться за ним, с противоположной стороны вошел Безымянный. Он подошел к столу, взял бокалы и с брезгливым видом понюхал содержимое.

— Узнаю Александра! Ему бы только повод надраться в рабочее время. А если еще и собутыльника найдет…

Он открыл дверь, ведущую в санузел и бросил бокалы в мусоропровод.

— Будем драться? — деловито спросил он, заметив решительный блеск у меня в глазах. — Биопротезов у меня нет, так что у тебя неплохие шансы.

— Какого черта? — сдержанно спросил я.

— Чертей во мне много. Нельзя ли поподробнее? — бодро спросил Безымянный, садясь на прежнее место. Его настроение было неправдоподобно хорошим.

— Для начала: Шульц говорил правду или врал?

— Ну, вообще-то, у нас нет обыкновения врать кому-либо, даже тебе. А что он тебе сказал? Мне он сообщит только, что ты говорил сущую правду — если судить по показаниям встроенного в него детектора лжи, что дальнейшие допросы бессмысленны, и о Темном он знает не на много больше, чем до сегодняшнего дня.

— Он сказал, что мой отряд не трогают из-за меня.

— Ну да. И что тут такого?

— Я смотрю на себя и не пойму, что во мне такого важного?

Безымянный покровительственно улыбнулся.

— Ты получишь третий класс, может, даже второй. И после этого ты спрашиваешь что в тебе важного? А даже если бы ты не тянул выше, чем на десятый класс — какая разница! Ты — один из нас, что бы ты там о себе не думал. Ты же собираешься приносить пользу человечеству? Так у нас для этого самые лучшие возможности. Ты можешь сколько угодно говорить, что мы тираны и деспоты, но не сможешь возражать против того, что мы делаем для человечества гораздо больше, чем кто бы то ни было до нас. Вообще, некоторым, таким как ты, надо на стену вешать плакат: «Цитадель — мать, Цитадель — отец». Немного выспренно, зато верно. А меня можно рассматривать как нечто среднее между старшим братом и добрым дядюшкой.

Я рассмеялся.

— Хорошо, дядюшка Безымянный.

Он тоже фыркнул, и посерьезнел.

— Мы же не можем держать тебя вечно здесь. Когда-нибудь ты бы все равно попал в тот город, в котором родился и вырос. И каково бы тебе было узнать, что двоих из твоего бывшего отряда убили при задержании, а остальные мотают по десять лет за терроризм? Какой бы из тебя был работник? Я специально отпустил тебя: поговорить с друзьями, убедиться, что со всеми все в порядке и, не беспокоясь о пустяках, учиться, учиться и еще раз учиться!

Он встал, открыл шкафчик с напитками, вздохнул, не обнаружив бокала, взял бутылку с соком и начал аккуратно пить прямо из горлышка.

— И еще мне не нравится, что мной манипулируют.

Увы, Безымянный не поперхнулся. Наполовину опустошив бутылку, он поставил ее на стол, а сам сел.

— Манипулирование не нравится никому, кто сам не умеет сделать так, чтобы цели окружающих совпадали с твоими. Да, действительно, я не позволил себя убить, привел тебя сюда, обеспечил относительную безопасность твоим друзьям. У тебя есть причины серьезно возражать против этого всего?

Вопреки обыкновению, он не не стал дожидаться моего ответа на свой риторический вопрос и продолжил:

— Сначала мне надо было остаться в живых — и вас не надо было сильно подталкивать к этому. Так, почти на уровне подсознания. Вы сами поняли бесцельность моей смерти: мои приемы плохо воздействуют на таких, как Макс, а ведь он первый предложил отпустить меня. Затем я пробудил к себе интерес у тебя, снял с тебя напряжение, облегчил тебе путь к нам. Ну и, наконец, теперь я успокоил тебя. Много ли было манипулирования? Все бы само собой произошло так как нужно, только времени ушло бы гораздо больше, а время, наряду с жизнью — единственные невосполнимые ресурсы. Я заметил одну небольшую особенность: когда в дело вмешиваюсь я, количество случайностей резко уменьшается. Вот так.

Я вздохнул.

— И, как всегда, мне сообщают все, касающееся меня, в самую последнюю очередь.

— Тебе сообщают тогда, когда ты готов услышать правду и сделать соответствующие выводы — не раньше, и не позже. Пора бы уже к этому привыкнуть! Да. кстати, ты никогда не задумывался, что, возможно, в вашем отряде есть человек, работающий на СВБ?

Я только рот разинул.

— И это при том количестве человек, которых мы убили или покалечили? Если, действительно, Макс угробил тридцать двух человек — не слишком ли это много, чтобы позволить агенту и дальше только наблюдать?

— Скорее всего, никого там нет. Но ты же знаешь, что тебе все позволено. Почему бы еще не быть кому-нибудь с таким же статусом личной неприкосновенности? Сражаться с СП до тех пор, пока не станет обладателем важнейшей информации, которую надо передать — и накрыть, например, кого-нибудь из руководства Сопротивления. Чтобы ты знал, СВБ старательно насыщает агентами Сопротивление, а Сопротивление — СП. Коктейль какой-то получается! А нам что — и ничего особо деструктивного не допустим, и лучших людей Сопротивления загубить не дадим. Надо же дать возможность им всем перейти к нам!

Я попробовал переработать это все у себя в голове.

— Я часто упоминал один эпизод. Возможно, и Вам рассказывал. Мы заложили мину в урну у входа в здание СП. Взрыв произошел тогда, когда они выходили после работы. Кто из нас согласится быть агентом в их рядах зная, что может погибнуть в любую секунду?

— А ты не задумывался, что люди иногда задерживаются на работе, иногда обмениваются дежурствами, иногда устраивают совещания после работы? О том, что будет взрыв, люди Сопротивления в СП узнали из того же источника, из которого вы получили приказ его устроить. Александр сделал хороший анализ, и мы смогли вычислить несколько человек. Неприятности происходили вокруг, случались взрывы, нападения, люди гибли, но некоторые всякий раз избегали этого всего. Срочно заболевали, опаздывали или, наоборот, уходили раньше. Но из всей многомиллионной массы мы смогли более-менее верно распознать лишь несколько человек. Слишком уж велика возможность простого совпадения. И два, и три раза человеку может просто повезти. Только когда число таких совпадений начинает переваливать за пять-шесть, можно начинать интересоваться таким счастливчиком. Еще обвинения есть?

— Нет. А с чего бы это Вы выглядите таким веселым и довольным?

— Темный жив. А это значит, что он еще не упустил свой шанс вернуться к нам. Он сможет принести очень много пользы — если одумается. И время у него есть. Шульц так же далеко от него, как и прежде. А я могу подождать еще десяток лет.

Теперь я окончательно не знал, что же сказать ему. Он в очередной раз оказался сильнее меня.

Глава 10. Начало восстания

Время шло, жизнь в Цитадели окончательно стала моей нормой. Я мог с закрытыми глазами пройти в любую ее точку. И я, наконец-то, окончательно установил, какие чувства я испытываю к Безымянному. Я любил его. И нечего скалить зубы! Я любил его как старшего брата. И он был для нас всех таким старшим братом: всегда готовым помочь без лишних нравоучений, всегда все понимающим и лучше нас знающим, чего же мы хотим на самом деле. В жизни такие старшие братья встречаются редко, но Безымянный в этом отношении был идеален. Никто не сомневался в том, что он ради нас пойдет пойдет на что угодно. Мне стало понятными слова Шульца об его идеализации его учениками. Но, еще, он был классическим примером, показывающим, куда, действительно, ведут дороги, вымощенные благими намерениями. Этих благих намерений у него хватило бы не на одну дорогу, но все они вели бы в одно и тоже место. Фанатичная уверенность в своей правоте застилала ему глаза. Он считал само собой разумеющимся то, что он меняет судьбы целых народов, да и всей Земли. Он «знал» «единственно правильный» путь — и шел, никуда не сворачивая с него. В моем лице он столкнулся с человеком, имеющим свой взгляд на то, что правильно, а что — нет. Но это не было зеркальным отражением: я учился у него, и не только находил уязвимые места в его идеях, но и не отвергал то, что считал полезным. Он же своих взглядов не менял никогда. Ему было проще сказать, что я неправ, не приводя никаких серьезных аргументов.

Но скоро мне стало не до абстрактных рассуждений. Нагрузка на меня все возрастала и возрастала. Как ни странно, я выдерживал, и мне было не так уж и тяжело. Безымянный сказал, что учить меня слишком долго — непрактично, поэтому мне надо быстрее готовиться к экзамену на класс. Мне предложили, на выбор, три специализации: строительство, управление транспортными потоками и чистая теоретическая физика. Увы, ничего из того, что могло бы пригодиться в Сопротивлении мне не предложили, поэтому я, хорошенько подумав, выбрал транспорт. Не знаю, насколько сложно было на двух других направлениях, но здесь мне пришлось тяжело.

Во время учебы в университете мне приходилось заниматься математикой, и довольно сложной. Одно сопротивление материалов, полное эмпирических формул чего стоит! Но, как быстро оказалось, дифференциальные уравнения и поверхностные интегралы были чем-то очень легким, по сравнению с математикой пришельцев. На первый взгляд в управлении транспортом нет ничего сложного. Оптимизация перевозки груза и нагрузка на транспортные коридоры. Но если сказать легко, то рассчитать очень сложно. Вот, для примера, возьмем транспортировку груза.

Груз надо переправить за минимальное время или с минимальными издержками или с минимальным износом транспорта или с минимальными рисками. Или со всеми требованиями. Расчет будет включать и статистику, с целью определения риска и возможности доставить груз по оптимальной трассе. Вот мы выбрали доставку грузовиком, а он застрял в пробке, и скоропортящийся груз пришел в негодность. Мы выбрали перевозку по морю, а корабль угодил в шторм и утонул. Для пущей безопасности мы перевозим груз под охраной СП, а на окраине города нас обстреливают партизаны!

Но это только риски. Сам выбор маршрутов и видов транспорта еще сложней. И варианты могут быть любые: от собачьих упряжек до катеров.

Все это описывается чудовищными формулами с нечеловеческой логикой. Нельзя сказать, что их математика лучше, просто в некоторых областях они продвинулись дальше нас. Это покажется странным, но наши расчеты по взаимодействию тел при космических полетах гораздо эффективней, чем их. Другая логика, основанная на дифференциальных уравнениях. А их поприще — работа с функциями. Вот где они развернулись, так развернулись! Для них перемножить две разные функции — что для нас два целых числа. А я и не подозревал, что функции, вообще, можно хоть как-то «перемножать»!

Тяжелей всего было вникнуть в эту нечеловеческую логику, дальше было легче. От меня не требовалось знать все методы наизусть, не требовалось даже знать, как они выводятся. Мне надо было понимать, как они применяются — и применять. Мой компьютер был совершенно неприспособлен для таких расчетов, но я обзавелся карманным компьютером, продуктом совместного производства Слуг и жуков. Он был маломощным, но с математикой чужих справлялся блестяще. До приближенных методов вычислений жуки тоже не дошли, компьютер, в отличие от наших, работал не с числами, а непосредственно с формулами. И хранил в себе очень много готовых формул. Но на все случаи его запаса, конечно, не хватало. Приходилось создавать новые для особо сложных задач.

Я даже научился рассчитывать перевозки в космосе, так, на всякий случай. Летать нам в нем предстояло еще очень нескоро, и я вряд ли дожил бы до этого. Но меня потряс тот факт, что формула всемирного тяготения оказалась неверна! Гравитационная постоянная была величиной переменной, изменявшейся в зависимости от множества параметров: кривизны неэвклидова пространства, массы взаимодействующих тел, и еще нескольких, для которых я и названия подобрать не мог, только расчеты. Я едва дождался вечера, чтобы пойти к Безымянному.

— Ну а это-то зачем надо держать в тайне ото всех? Неужели то, что стукнутый яблоком Ньютон не обладал всей базой знаний жуков — такой страшный секрет, что знать его нельзя еще две тысячи лет? — с тоской в голосе спросил я.

— Да это и не тайна, — флегматично ответил Безымянный. — Если ты чего-то не знаешь, это не означает, что этого не знает никто. Эту информацию я довел до сведения всех, кому это интересно.

— В Интернете, что ли?

— Конечно.

— На сайте криптозоологов или исследователей полтергейста?

— За кого ты меня держишь? — возмутился Безымянный. — Такие сообщения я оставляю на форуме любителей астрофизики. Представь себе, есть и такой.

— А до обсерваторий оно дошло? Или оно осталось достоянием только любителей. которые собирают десятикратные телескопы и смотрят на лунные кратеры? Вам в голову никогда не приходило, что профессионалы работают, а не лазят по форумам, на котором малоцензурным языком объясняют, как сделать свой собственный объектив из подручных материалов?

Скажу правду, я несколько раз в таком месте бывал. Телескоп — штука хорошая не только для того, чтобы в небо смотреть, но и чтобы патрули СП издали высматривать…

Теперь Безымянный смутился.

— Ну, наверное, можно провести конференцию…

— И не «можно», а «нужно», — не отставал я. — Слушать эту ересь о «темной материи» и «темной энергии» уже сил нет! Казалось бы, если задница в штаны не влазит, то нужно штаны переделывать, а не задницу подрезать!

Безымянный фыркнул, а я продолжал:

— Но вместо признания того, что Ньютоновский закон нуждается в корректировке, начинают корректировать реальный мир. И так продолжается до сих пор, я уверен в этом, хоть и не был в Интернете — посчитайте уже сколько!

— Насчет Интернета, это мы исправим… — задумчиво произнес Безымянный. — Сходи в Магазин, возьми приличный ноутбук. Мы его беспроводной связью подключим. В сеть Цитаделей ты с него не влезешь, а по Интернету сможешь шарить. И электронную почту посылать своим друзьям, если не боишься, что ее кто-нибудь будет читать, — добавил он ехидно.

Я пожал плечами. У нас были общие почтовые ящики, с которыми мы могли работать анонимно. Да и нашу уникальную систему кодов никто еще не отменял. Теперь я мог время от времени отправлять сообщения своим — и получать их. Но вопрос с астрофизиками надо было решить до конца и сейчас же.

— Интернет, это, конечно же, хорошо. А как насчет астрономов? Пусть по-прежнему пребывают в счастливом неведении?

— Мы не любим распространять знания и технологии, до которых земная цивилизация еще не доросла!

— Вот как? И кто же устанавливает, до чего цивилизация доросла, а до чего нет? Как всегда, Вы? А чем мое мнение хуже? А мое мнение таково: есть вещи, которые давать необходимо, как необходимо учить неграмотного азбуке. Нельзя, чтобы блестящие умы продолжали разрабатывать ошибочные гипотезы. Вот скажите, Ваши бывшие кочевники-негры доросли до школьного обучения? Так чем будут хуже ученые?

В кои-то веки Безымянный растерялся, не ожидая от меня такого напора.

— Возможно, ты прав, — с запинкой произнес он. — Я поставлю вопрос об этом в Совете и сам выскажусь за созыв специальной конференции. А сейчас, если уж ты взял на себя смелость управлять политикой Цитаделей, я вынужден слегка подкорректировать твою программу обучения. До конца недели ты от всех занятий освобожден. Я сам прочитаю тебе несколько лекций о внутренней политике Слуг. Это, я думаю, пойдет тебе на пользу. Пока, иди рассуждай дальше о судьбах мира. А я быстро раскидаю все текущие дела, чтобы три дня мог посвятить твоему просвещению.

Я кивнул и вышел, улыбаясь про себя: неужели, я действительно смог в первый раз победить Безымянного?

Разговаривать с Безымянным, может, не всегда приятно, но всегда интересно. А теперь он рассказал о том, о чем я и догадываться не мог. О существовании Совета Земля не знала. Все считали, что решения принимаются пришельцами, а Слуги просто выполняют их, ну, может быть, немного подсказывают. Реальность же состояла в том, что чуждые нам по разуму жуки просто не могли хоть как-то управлять людьми. Если это была дезинформация, то я просто не мог представить, как можно такую дезинформацию подготовить. В конце концов, я сам общался с жуками и знал, что из себя представляют даже высшие касты. Вариант, что Безымянный и подобные ему потихоньку направляются жуками, сами того не подозревая, можно было отбросить сразу: полуколлективный разум не может быть способным на хитрость и коварство. Поэтому о том, что существует некий орган для принятия решений, я догадался давно. А упомянутое несколько раз слово «Совет» укрепило меня в мысли, что мои догадки верны. Но знать о том, что происходит в Совете, я не мог. А Совет вовсе не был монолитным и однородным.

— Фактически, в Совете сложились две крупные фракции. Условно их можно назвать «русско-индусская» и «американо-японская». В большинстве случае, мы занимаем противоположные позиции. Наши фракции по численности примерно равны и составляют каждая чуть больше трети от общей численности Совета. А так как решение принимаются большинством голосов, велика роль остальных членов Совета: европейцев, азиатов и латиноамериканцев. Нет, конечно среди них тоже есть свои предпочтения, но они не всегда строго следуют им.

— А с чем связан такой процентный состав членов Совета? — поинтересовался я.

— Он примерно отражает первоначальный состав нашей группы, но знать древнюю историю тебе бесполезно. Гораздо полезнее знать, чем Совет занимается сейчас. Кто знает, может лет через двадцать — тридцать и ты попадешь туда?

— Знания лишними никогда не бывают, — я пробовал убедить Безымянного, что знать историю их первоначального взаимодействия с жуками мне необходимо. Увы, он просто отмахнулся от меня и продолжил рассказ о текущих делах, обсуждаемых в Совете.

Во время одной из передышек, когда Безымянный пил свой непременный сок, я спросил его:

— Меня интересует судьба бывших руководителей планеты. Что с ними сейчас?

— Смотря с какими, — лаконично ответил он, ставя бокал на стол. Он смотрел на меня, как обычно, дожидаясь нового вопроса.

— Например, с руководством ООН?

— Понятия не имею. Мы просто выставили их вон из здания — и все. Влияние у них чисто символическое, опасности они не представляли никакой. Возиться с ними было неохота никому, и мы просто не обращали внимания на их существование: других проблем хватало.

— А кто-нибудь из правителей стран пострадал?

— Руководство США почти в полном составе угодило в тюрьму за активное сопротивление нам. Те, кто выжил, конечно. Разумеется, истинные владыки Америки к нам приспособились — они и раньше-то могли приспосабливаться к чему угодно, даже к экономическим кризисам, вывозя реальное производство в Китай и выбрасывая на улицу своих же соотечественников. Но вот выборные и прочие «публичные политики», все эти сенаторы, конгрессмены, губернаторы, министры во главе с президентом и вице-президентом… Да, эти сопротивлялись. Кое-кто лично пошел воевать. Конечно, мы вовсю старались минимизировать потери, но бой есть бой, — он сокрушенно покачал головой. — Ложный патриотизм — вещь крайне опасная.

— А с нашим руководством что?

— С Российским, что ли? Тут было все в порядке. Мы с ними договорились без особых проблем. Кое-кто из Думы поартачился, но недолго. Для большинства хватило обещания не преследовать их за то, что они делали раньше. Ну, и финансовая амнистия помогла. Если бы везде были такие вменяемые правители, нам было бы гораздо легче. И может, Атланта бы не случилась.

— И все-таки это неправильно. Теперь я знаю, кто Вы, а кто жуки, на самом деле. Но тогда все было понятно: вот инопланетные захватчики, а вот — законно выбранная власть, которая должна защищать свое государство. А тут сдались, выторговали себе безопасность и сбежали с деньгами.

— А, по-твоему, было бы лучше, если бы мы покрошили десяток-другой дивизий? И так головной боли с несколькими подразделениями нам хватило. — Безымянный откинулся на спинку кресла, насмешливо глядя прямо на меня. — Я согласен, некоторых из них в приличные дома пускать нельзя, но это же не основание, чтобы не договариваться с ними. Вымыл после этого всего руки, продезинфицировал рацию — и готово. Если уж так брезглив — прими душ. Как говорил один персонаж, если у тебя есть навоз — сделай из него удобрение. Можно получить пользу от любого человека, от хорошего, от плохого… Нередко дурные качества ведут к хорошему, а положительные — к плохому.

— А справедливость?

— Справедливость — понятие сугубо относительное, также как и добро, и истина. Ну о какой абстрактной справедливости можно говорить в данном случае? Мы сохранили массу жизней, а это — дороже всего. Подумай сам, как они бы защищались и сколько человек послали бы умирать за себя, за свои капиталы!

— То есть, — сыронизировал я, — главное, чтобы со мной было удобно договариваться. Ну, а если я там какой вор или убийца — это второй вопрос. Подумаешь, грабил, насиловал… Теперь-то сижу тихо: договорились со мной!

Безымянный поморщился.

— С этими людьми нельзя поступать, как примитивными племенами. Они ясно понимают свою выгоду, они могут тщательно рассчитывать свои действия — без оглядки на условности. У них до сих пор остаются сильные рычаги влияния. Глобализация, понимаешь ли. Все настоящие руководители Земли довольно тесно связаны друг с другом. Разом уничтожить их мы не могли — это парализовало бы всю земную экономику. Пришлось договариваться. Да, они поступились очень многим, но сохранили часть своего влияния и значительную часть своей собственности. И, как бы мне ни хотелось стереть даже память о них, я вынужден мириться с ними — чтобы не причинить вред человечеству. Но их наследники получат лишь малую часть неправедно нажитых богатств, а их возможности влиять на экономику и общественное мнение будут ничтожными. А, пока, мы делаем из навоза удобрение.

— Таким образом, — грустно констатировал я, — они все признаны белыми, пушистыми и добропорядочными.

— Почти. Признано, что они были белыми, пушистыми и добропорядочными. Но любая оплошность сейчас приведет к тяжелым последствиям для них. За любую провинность, вплоть до перехода улицы на красный свет, им припомнят все. И такой случай уже произошел. Один любитель широко погулять ударил официанта в ресторане. Он думал, что ему все будет сходить с рук — но мы напомнили ему всю его биографию. Там за ним пара трупов числилась, просто никто расследования в то время проводить не стал.

— А сейчас?

— А зачем? Расстрелять с конфискацией, по нашему тогдашнему соглашению, можно и за гораздо меньшее.

— А остальные?

— Те, которые не имеют привычку бить незнакомых людей по лицу, только злорадствовали. Мы не нарушали наших договоренностей. Нарушитель был он. И мы были вольны поступить как хотим.

— Решение принимал Совет?

— Вот еще, Совет по пустякам дергать! Куратор распорядился — и все.

— Жутковато звучит.

Безымянный рассмеялся.

— Ты крайне непоследователен. Сначала ты негодуешь, что мы никого не тронули, а потом возмущаешься, что один из них был расстрелян нами.

— Я бы хотел увидеть открытый суд, который бы вытащил все мерзости наружу.

— Над ним одним? Не получится. Там слишком тесный клубок. Потяни за одну ниточку — и либо все запутается, либо весь клубок распустится. Одни ему помогали, другие мешали, третьи просто знали и молчали. А от них все будет расходится дальше и дальше. Нет, мы не стали нарушать соглашение. Нарушитель наказан, а все остальные довольны. И больше никаких неприятных последствий.

— Но ведь можно было отказаться от выполнения соглашения или придумать что-нибудь, сделавшее его недействительным!

— Можно. И тогда все остальные, кто участвовал в соглашении, а это не только наши, с позволения сказать, соотечественники, но и американцы, и японцы, и европейцы. А за ними, как раз, ничего и не числится: только экономические грешки, типа монополизма, удушения мелких конкурентов и прочего. Накажем три-четыре сотни человек, а ущерб могут понести миллионы.

Я понял, что передо мной в очередной раз встала стена, пробить которую нет никакой возможности.

— Меня больше интересует другой вопрос. Когда я был маленьким, все менялось очень быстро. У простых людей появлялись компьютеры, сложная техника, мобильные телефоны из анекдотов о «новых русских» перекочевали в карманы простых людей. А последние десять лет — как отрезало! Новинок нет никаких. Даже модификации существующего появляются редко. Почему?

— Хороший вопрос, дельный, в отличие от предыдущего. Прогресс был слишком быстрым, Артем. Люди не успевали приспосабливаться к новому, как это новое уже устаревало. Сейчас мы искусственно сдерживаем внедрение технологических новинок. В начале прошлого века, в его середине, среда, окружающая человека менялась плавно и постепенно. Привыкнуть психологически к этому было несложно. А к резким изменениям многие люди оказались неготовыми. Одна эпопея с внедрением компьютеров во все сферы жизни чего стоит! Вместо облегчения труда получались одни неудобства. Вот мы и решили попридержать все. Пусть сначала пройдет хоть какой-то период. Резкое изменение окружающей среды является сильнейшим источником стрессов. А необходимость выбора в условиях, когда непонятно как этот выбор делать, могла довести и до серьезных заболеваний. Жизнь не должна быть дерганной и нервной. А слишком быстрый технологический прогресс только мешает жить. Я понятно объясняю?

Я кивнул.

— Понятно, только я еще не решил, согласен ли я с этим.

— Ну, это ты решишь как-нибудь позднее. А, сейчас, вернемся к нашему Совету…

— Подождите! Если Вы так усердно посвящаете меня во все тайны, может быть, скажете как Вас все-таки зовут?

— Должна же у человека быть хоть какая-то тайна, — буркнул он в ответ.

Безымянный постоянно подгонял меня, заставляя усиленно готовиться к экзаменам на класс. Я сам думал в точности так же, и занимался даже сверх программы и без его напоминаний. Безымянный скинул мне на компьютер пробный тест с задачами, примерно соответствующими экзаменационным. Этих задач, как оказалось, было — немерено. Для меня стало привычкой перед сном решить несколько штук. Когда решенных задач накапливалось достаточно, компьютер выдавал полученный класс. Чаще всего это был третий, иногда четвертый. Два раза я даже достигал второго класса, но радости никакой от этого не получал. Выбор, который раньше можно было отложить на некоторое время, теперь встал передо мной в полный рост. Основных вариантов было два: сбежать из Цитадели и попробовать вновь взяться за партизанскую войну. Это было уже очень сложно, потому что обо мне знали достаточно, и я не сомневался, что просто жить дома мне не дадут: подготовленный Слуга третьего, а может даже и второго класса мог быть чрезвычайно опасен для всей системы. Тут даже мнение Безымянного не могло помочь. Совет должен был распорядится о моей изоляции. Значит, надо было переходить на полностью нелегальное положение, жить по поддельным документам, возможно, сделать пластическую операцию. Я этого не боялся.

Другим вариантом было остаться в Цитадели, получить свой класс и заняться тем, чему меня научили: организовывать транспортные перевозки. Это тоже был хороший вариант. Я мог сделать много полезного для людей. Но для этого надо было окончательно порвать все связи с прежней жизнью и жить так, как живут все Слуги. Этот вариант тоже меня не пугал. Я, как Буриданов осел, стоял между двумя охапками сена, одинаково привлекательными, и не знал, какой же мне сделать выбор. Философ Буридан уверял, что осел должен умереть с голоду, но так и не выбрать. Я же был ограничен во времени. Но судьба сложилась так, что решение принимать мне не пришлось. Оно уже было принято за меня…

Когда я уже совершенно очумел от занятий, Безымянный смилостивился надо мной и отправил меня домой на неделю, отдохнуть. Я передвигался тем же маршрутом и вновь меня сопровождали человек и жук. Увы, жуки низших каст человеческую речь не понимают, воспринимая только телепатические команды, а вставлять себе что-нибудь в мозг я не собирался. Так что, без сопровождающего обойтись было нельзя. В СП меня встретили с обычным подобострастием, тут же отправив меня к дому на броневике. И я наконец-то опять оказался на знакомых улицах, на которых ничего не изменилось: только деревья стали выше.

… Шел четвертый день моего отпуска. Я сидел в парке на скамейке, зажмурив глаза и подставив лицо солнцу. Только пожив в искусственной среде Цитадели, начинаешь ценить солнце, ветер и дождь. На скамейку рядом со мной кто-то сел, и знакомый голос произнес:

— Здравствуй, Артем. Узнаешь?

Я повернул голову и несколько секунд вглядывался в неизвестного человека. Наконец, я понял, кто это.

— Темный?

— Собственной персоной.

Он был на десяток лет старше меня, яркий брюнет, с не очень красивым, но живым выражением лица. В светло-карих глазах у него плясала хитринка.

— Я за тобой, Артем. Надо начинать восстание, все собрались, одного тебя и ждем. Пошли!

— Куда?

— В Тунис.

Глава 11. Штаб

Только теперь я понял, на что способно Сопротивление. Казалось бы, можно ли в условиях строгого паспортного контроля незамеченными перебраться на другой континент? Оказалось, можно, только надо подготовиться к этому заранее. Началось все с того, что кассирша в «Шереметьево» внесла в базу не те паспорта, что были у нас с Темным, а какие-то совершенно посторонние. Затем, какой-то служащий аэропорта провел нас в VIP-зал, где мы тихонько просидели в небольшом закутке полтора часа. Наконец, мы перешли к досмотру при посадке. Казалось бы, вот и конец, да не тут-то было! Сначала начальника поста куда-то срочно вызвали, затем в зале возник какой-то шум, и один из двух оставшихся офицеров направился туда, чтобы разобраться. Оставшийся только сделал вид, что проверяет документы и пропустил нас к самолету. Мне оставалось только вспоминать как Безымянный говорил о людях Сопротивления в СП. Если в начале пути я был несколько напряжен, правда, ничем это не выдавал, то теперь я совершенно успокоился. Темный мог и не говорить, что в Париже нас встретят в точности также: это было понятно.

В Париже было даже намного проще: так как мы летели с пересадкой, то не стали покидать посадочную зону. Темный подгадал так, что ждать пришлось совсем недолго. Также гладко прошла и высадка в Тунисе. Местные сержанты СП, привыкшие к толпам туристов, лишь взглянули нам в документы, не сделав и попытки их проверить. Вместо этого один, на ломаном русском, предложил нам услуги «честного и доброго человека» в качестве гида. Я только было набрал воздуху в грудь, чтобы отказаться, как Темный что-то сказал сержанту по-арабски и сунул десятку ему в карман. Я удивленно посмотрел на него.

— У нас два дня впереди. Будем на это время туристами, — ответил Темный на мой невысказанный вопрос.

Действительно, два дня мы усиленно изображали туристов, на второй день вечером Темный окончательно расплатился с навязанным нам гидом и повел меня в ночной клуб. В клубе была дискотека, но на танцплощадку, к счастью, идти не пришлось. Какие-то люди встретили нас, провели через запасной выход на улицу и посадили в машину. Не зажигая фар, машина покружила по улицам, выехала за город и встала в тени большой скалы.

— Ну вот, и приехали! — с удовольствием сказал Темный.

— Куда приехали? — спросил я, осматривая в свете звезд окружающие скалы.

— В штаб восстания, — бодро ответил Темный и полез в какую-то совершенно темную расщелину.

Я направился за ним. Внезапно, пол под нашими ногами задвигался. Через полминуты мы оказались в небольшой слабо освещенной комнате, высеченной прямо в скале.

— Мы строили эту базу больше десяти лет, — с гордостью произнес Темный. — Толща скал защищает нас от любого сканирования, кабели связи уходят в толще земли на несколько километров в город. Максимум, что смогут установить Цитадели — это то, что центром восстания стал город Тунис.

— Не боишься второй Атланты?

— Нет. Мы накопили достаточно оружия. Да ты и сам принимал участие в испытаниях одного экспериментального образца. Тунис — очень хорошее место. Скоро сюда приедут много отпускников. Здесь они получат оружие и снаряжение и останутся, чтобы прикрывать наш штаб.

— А как мы будем руководить восстанием?

— Мы? Ты немножко не владеешь ситуацией. Мы ничем не будем руководить. Руководить будешь ты. Кто из нас прошел обучение по управлению транспортными потоками?

Такая постановка вопроса сильно озадачила меня. Без подготовки начать руководить восстанием?

— Да ты только не дергайся, — начал успокаивать меня Темный. — Сколько времени тебе понадобиться, чтобы подготовиться, столько и будешь готовиться — хоть целый год. И жить здесь тебе не обязательно. Скинешь все материалы, которые нужны, на ноутбук и живи в отелях. Больших удобств тебе не гарантирую, гостиницы придется менять каждые две-три недели, но две звезды тебе гарантированы. А две звезды здесь — получше чем три в Москве. Так что и с этой стороны все будет нормально.

Я тяжело вздохнул и вытащил из кармана компьютер.

— Закачивать будем сюда. В обычных компьютерах такой математики нет. Показывай материалы.

В принципе, Темный был прав. В планировании восстания нет ничего особо сложного. Нужно определить цели, доставить людей и оружие в определенные пункты и нанести удар. Цели были уже определены, дислокации основных отрядов и складов у меня были, количество людей, необходимое для захвата и удержания целей было примерно рассчитано, была накоплена даже кое-какая статистика возможных рисков. Но расчетов все равно было просто невозможное количество. Сильно упрощать модель я не рискнул: каждое лишнее упрощение могло стоить множество жизней и поставить под угрозу всю операцию. Сам план был прост до смешного: накопить силы в крупных городах, внезапно захватить их, открыть боевые действия силами малых групп по всей планете. Каждая только создаваемая группа всегда получает приказ: когда начнется всеобщее восстание, сделать все возможное, чтобы силы СП в зоне действия группы были скованы и не могли перевести значительные силы в другие регионы. Поэтому для начала широкомасштабных действий не нужно было оповещать каждую группу, рискуя тем, что Цитадели успеют принять превентивные меры. Темный клялся, что информация о массовых восстаниях по всей планете успеет пройти по телевидению, и я не видел, почему бы это не должно было сработать: к этому дню он шел больше пятнадцати лет.

С такой интенсивностью я еще никогда не работал. Время летело незаметно; иногда мне приносили еду; чаю не было, но кофе рядом стоял всегда. Еще в самом начале я сообразил приказать раздобыть того самого йохимбе: если коктейля нет, то надо найти хотя бы заменитель. Сколько времени прошло — я так точно и не узнал. Спрашивать я не стал, а потом дни под землей летели так же незаметно. Но дня четыре я просидел над расчетами и еще не меньше суток после этого отсыпался. Все выкладки я передал Темному, после чего он засел над посланиями в низовые структуры. Необходимо было организовать передислокацию людей согласно моей схеме так, чтобы агенты СП и СВБ в наших рядах не смогли определить, что затевается что-то крупномасштабное. Возможно, Шульц и смог бы что-нибудь извлечь, но для этого было нужно, чтобы к нему попала вся информация от всех агентов, а это было маловероятно. Размещение частей должно было занять не менее недели, поэтому заняться мне было нечем. Только теперь у меня появилась возможность прояснить три вопроса, на которые до этого не было времени.

Когда Темный усталый, но невероятно довольный, появился в закутке, который я облюбовал в качестве своей комнаты, чтобы доложить о завершении всех распоряжений, я спросил его:

— Темный, а как твое настоящее имя?

Он замялся.

— У меня есть ряд причин, чтобы еще некоторое время остаться анонимом.

Я усмехнулся.

— Если у меня под черепом вмонтирована камера, то на тебя уже собрано досье толщиной с энциклопедический словарь.

— Да нет, уж этого-то я не боюсь! Просто я столько лет прожил под ником… Хотелось бы довести дело до конца, и только тогда раскрыться.

Я усмехнулся опять.

— Самый опасный из наших противников называл увлечение вас своими кличками «детским садом». Я, пожалуй, согласен с ним. Вам по сорок с хвостиком лет, а называете себя прямо как подростки, играющие в героев. Кибер-Снейк! Темный! Звучит-то как!

— Самый опасный — это Рюсэй? — попробовал увильнуть Темный, но меня уже было не сбить: спасибо Безымянному.

— Самый опасный — Александр Шульц, руководитель Службы внутренней безопасности. Слышал о ней?

— Ни о ней, ни о нем никогда не слышал. Они появились после того, как я окончательно ушел.

— И все же, как тебя зовут?

Темный покрутил головой, словно надеясь найти путь к отступлению, но ничего не найдя и поняв, что я от него не отстану, нехотя ответил:

— Александр. Можно просто Алекс.

Я поморщился. Мне никогда не нравилось называть никого на американский манер. Я никого так и не называл. Исключением был только Макс, который вообще отказывался отзываться на имя Максим. Когда однажды я напрямую спросил его о причинах этого, он пробурчал только: «Ты бы еще меня Максимушкой назвал, как бабушка», после чего окончательно замолчал.

— У меня есть более серьезный вопрос, Саша. Ты уверен, что Цитадели не знают о нашем убежище? На его строительстве должно было работать множество людей. С чего ты взял, что среди них нет агентов?

— Строили люди, в которых я уверен. То есть, в строительстве лично участвовала только верхушка Сопротивления. Не забывай, мы начали готовиться к восстанию почти двадцать лет назад — еще до начала войны. И Тунис был выбран не случайно — тем, что люди приезжают на популярный и дешевый курорт, никого не удивишь. Многие из нас сидели на пособии, а оно, при строгой экономии, вполне позволяет за год накопить на три месяца проживания здесь. Цены, как ты видел, пониже, чем у нас, дорог только перелет. Я лично работал на этом строительстве. И я уверен в каждом из нас. Перед тем, как попасть сюда, человек проходил тщательнейшую проверку. Между прочим, двое отсеялись. Каждому выдавалась очень важная информация, и СП отреагировали только дважды. Не бывает агентов, которые будут скрывать то, что я давал им. Да, я рисковал. И сейчас несколько человек сидят в тюрьмах — потому, что рядом с ними работали сотрудники СП. Но остальные — я им верю.

— Что ж, придется поверить и мне. А теперь, благо время у нас есть, ты не расскажешь, с чего началось все? Как появилась ваша группа, почему вы решили связаться с пришельцами, и как вам это удалось?

Темный криво улыбнулся.

— Ну и вопросы ты задаешь. С тобой тяжело, ты знаешь об этом?

— Наследие Цитаделей. Я привык задавать прямые вопросы и получать на них прямые ответы.

— Хорошо. Начальнику штаба необходимо знать как можно больше — возможно, это поможет тебе в будущих боях. Все началось с группы программистов-опенсорсников.

— Кого-кого?

— Мы вместе писали программу с открытыми текстами, доступную любому, подключенному к Интернету.

— Я что-то слышал о таких программах.

— Да, когда мы были молодыми, а ты ходил в школу, это было целым направлением — и направлением, собирающем все больше сторонников. У нас была, да и сейчас есть, свободно распространяемая операционная система, свободно распространяемые средства программирования и мы делали такие же свободные программы. Кроме совместной работы мы обсуждали и разные вопросы, которые нас интересовали. А интересовало нас все, от проблем вирусологии, до переселения душ. И, разумеется, мы много говорили о несправедливости и несовершенстве окружающего мира. Мы мечтали о новой жизни, честной, справедливой, без войн, голода и неравенства. Когда на Землю прилетели инопланетяне, мы было обрадовались, но они не вмешивались в наши дела, только наблюдали. Их помещение было оборудовано компьютерами — по их просьбе, но к Интернету они не были подключены. Точнее, физически оборудование было, но оно было перекрыто операционной системой, которая допускала обращение только к нескольким компьютерам ооновских чиновников. Кибер-Снейк нашел выход. Он был отличным кракером…

— Кракером?

— Хакерами мы называли людей, мастерски разбирающихся в тонкостях операционок, а кракерами — тех, кто занимается компьютерным взломом. И Кибер-Снейку удалось невозможное: он сумел связаться с пришельцами. Он объяснял нам, как он это сделал, но тут я могу только приблизительно пересказать, я ведь программист-прикладник. Переслав определенную последовательность байт на компьютер-шлюз, он добился сбоя в защитных программах, которые позволили ему получить права администратора. Теперь он смог связаться с жуками. Мы два дня все вместе придумывали письмо к ним, и они ответили нам. Кибер-Снейк тщательно убирал все следы проникновения на компьютер, но говорил, что засечь наше общение для толкового администратора — плевое дело. Видимо, хороших администраторов там не было. Сначала все шло хорошо — жуки согласились нам помочь. А разногласия появились потом. Дальнейшее тебе, в общем-то, известно. Могу добавить только одно. Как мы были счастливы тогда! Мы были молоды, но дело не только в этом. Перед нами лежал целый мир. Мы много работали и много общались. Мы желали успеха и признания — а в место этого получили Цитадели и Сопротивление. И это вовсе не игра — люди гибли по-настоящему, а теперь их погибнет еще больше. Теперь кто-то из нас обязательно погибнет — или мы, или они.

Он замолчал, а потом неожиданно спросил меня:

— Слушай, Артем, а почему опенсорсные программы запретили? Их распространение карается исправительными работами. Я не могу понять, почему люди, возведшие публичную лицензию, по которой они распространялись, в ранг идеологии, вдруг стали ее врагами.

Я откинулся в кресле подняв в руке воображаемый бокал и заговорил, старательно копируя снисходительно-сочувственные нотки, которые не слышал по отношению к себе уже давно:

— Если бы ты взял на себя труд хоть немного подумать самостоятельно, то нашел бы ответ на так мучающий тебя вопрос. Но для ленивых я могу сказать. Запретный плод сладок, Саша. Люди, которые этим занимаются, занимаются охотнее, зная, что это запрещено оккупантами. Этим будут заниматься хотя бы назло Хозяевам и Слугам. Кроме того, наказание, пусть и не слишком тяжелое, отсеивает лишних. Остаются только те, для кого это дело принципа.

Я поднес воображаемый бокал ко рту.

— Это ты изобразил Безымянного, — констатировал Александр.

— Именно. Примерно так он и говорил со мной пару лет назад. Но сейчас я поумнел, и почти ничего не спрашиваю у него, предпочитая доходить до всего сам.

— А это его слова, о том почему возник запрет?

— Нет. Просто я хорошо знаю образ его мышления и могу объяснить многие его действия. Я бы сказал все действия, но, пожалуй, это будет преувеличением. Я не знаю о его роли в их Совете. Но теперь мне надо задать вопрос тебе. Почему Тунис?

Он отвел взгляд.

— Ну, тут много причин…

— Хорошо, я тебе их перечислю, а ты скажешь, что я упустил. Во-первых, появление многих разных людей тут никого не удивляет. Во-вторых, СП здесь работает очень плохо. А в-третьих, Тунис — не Северная Америка, Сопротивление тут тоже слабое, поэтому город не жалко. Верно?

Он упорно избегал встречи взглядом со мной.

— Саша, — вздохнул я, — первое, что мы должны сделать, это перестать делить людей на «наших» и «не наших». Черно-белый взгляд на мир не приводит ни к чему хорошему. Ты обратил внимание на то, сколько бойцов я перекинул сюда? Я не отдам город на растерзание только потому, что «их не жалко». «Все дороги ведут в Рим», ты слышал такое? Но наша дорога не заведет нас вновь в Цитадели. Я буду сражаться за всех. Даже за тех, кто по другую сторону.

— Ты, как всегда, прав — тихо ответил Темный. — Но в этом не только моя вина. Это было решение коллективное.

— Значит, я исправлю ошибки коллектива.

Темный выдавил из себя улыбку и исчез.

Особо долго убивать время мне не пришлось. Темного просто трясло от нетерпения, так ему хотелось поскорее начать. Не прошло и двух недель, как все началось. Теперь отпала нужда в записках: из штаба информация передавалась по радиосвязи. Наш штаб состоял из нас с Темным, пятерых американцев и одного бельгийца. Я исполнял роль начальника штаба, американцы были тактическими командирами, а бельгиец — руководителем связи. Он отлично знал восемь языков, и без него никакая координация не удалась бы. Даже внутри штаба возникли некоторые сложности. Я не упражнялся в языке со времен, когда работал в фирме. И то, там мне нужно было только разбираться в технической документации. Хотя, по совету Темного, в свободное время я немного подзубрил слова, моих познаний хватало только на общение в магазине. А ребята знали русский еще хуже, чем я — английский. Темному пришлось стать моим личным переводчиком. Все равно, больше заниматься ему было нечем.

Восстание развивалось очень удачно, удачнее, чем я предполагал. Большая часть Северной Америки оказалась в наших руках уже к середине второго дня восстания. И там удалось обойтись без большой крови: сотрудники СП капитулировали или даже переходили на нашу сторону целыми гарнизонами. Тяжелые бои шли только в Нью-Йорке, где Цитадели поддерживало множество граждан: краем уха я когда-то слышал, что там были предприняты серьезные усилия по повышению уровня жизни беднейших слоев населения. Теперь эти бывшие «беднейшие слои» взялись за оружие. У нас хватило ума не слишком упорствовать: придет время, и они сдадутся сами. Кто-то из тактиков сгоряча предложил устроить блокаду города, но мы быстро убедили его, что таким образом он создаст еще больше наших противников, а блокада будет непременно прорвана. Поэтому там все свелось к ленивой перестрелке.

В Юго-Восточной Азии и на Дальнем Востоке было гораздо хуже. СП удалось удержать почти все узловые пункты. Нам удалось отбить только Шанхай и пару городов поменьше по соседству. Но партизанское движение полностью сковало силы СП, и подкреплений оттуда можно было не опасаться. В Индии и на Ближнем Востоке дела обстояли не блестяще, но и не так уж и плохо. В Европе больших проблем не было. Города, в основном, были под нашим контролем, СП забилось по базам, выкуривать их оттуда пока не рекомендовалось. Неудачу мы потерпели только в Англии. Туда успели перебросить отступающие силы с континента, и восстание и партизанское движение были подавлены. В России, Казахстане, на Украине — дела обстояли похуже, но тоже терпимо. Киев был взят, Астана — тоже. Москва и Санкт-Петербург оказались нам не по зубам. Мы блокировали их со всех сторон, взяли все локальные базы. Потери при этом были велики, но изолировать города нам не удалось. Силы Правопорядка бросили большую часть европейской России на произвол судьбы, перебросив войска в Москву и Санкт-Петербург. Переброска осуществлялась на кораблях пришельцев, и помешать этому мы не могли. Оставалось только постепенно теснить их к центру городов, беря окраины под контроль.

С дрожью я читал отчеты о захвате баз. Сделанные из сверхпрочных полимеров, они выдерживали любой огонь. Одноразовыми лазерами бойцы повреждали замки на воротах, после чего врывались внутрь. Там завязывались отчаянные бои, потому что защитникам отступать было некуда. Внутренняя планировка каждой базы была уникальна, и все преимущество было на их стороне. Стены, полы и потолки пули тоже не пробивали, но от огня огнеметов полимер коробился и растекался. Сквозь плавящиеся стены пули проходили, и стрельба велась с обеих сторон. Я мог только надеяться, что никто из моего отряда не погиб, но в это уже не верил.

С Африкой мы не стали разбираться: на севере дела шли очень хорошо, а к югу от Сахары делать было почти нечего: Цитадель была только одна, в районе Кейптауна, а в СП служило совсем немного народу.

Моя работа по планированию перемещений войск не только не закончилась, а стала еще интенсивней. Из-за того, что мы стремились завладеть только опорными пунктами, оставляя множество городов и местностей без внимания, на всей Земле постепенно начал воцаряться хаос. Запоздалый приказ из Цитаделей о прекращении транспортного сообщения уже не мог помешать нам, но этот хаос усилил. Там, где целые зоны оказывались в наших руках или, наоборот, оставались под контролем СП, транспорт по-прежнему работал. А вот в местах боев и между оккупированными и освобожденными зонами всякое сообщение было прервано. Еще несколько дней можно было не опасаться нехватки продовольствия, но надо было поторапливаться.

У нас было некоторое количество катеров, были вертолеты и автомобили. Вопросы переброски войск возникали непрерывно. Тактическая группа определяла следующие цели, а я рассчитывал оптимальные пути переброски.

С самого начала меня мучил вопрос, как мы будем бороться с Цитаделями. Темный многозначительно улыбался и отмалчивался, всем своим видом демонстрируя, что и у него есть «козырь в рукаве». Я и дождался того момента, когда этот козырь был выложен.

— Скоро здесь будет один человек, которого ты знаешь, — Темный был доволен, как кот, съевший попугайчика. — После этого мы нанесем последний удар — уже по самим Цитаделям.

— А жуки?

— Без Слуг они не смогут удерживать Землю. Они и с правительствами справиться бы не смогли, если бы не помощь со стороны людей.

— Ну и скоро этот человек прибудет?

— Он летит сюда на боевом катере. Его скорость — чуть выше скорости звука, значит его надо ждать часов через пять или шесть.

Я пожал плечами и вернулся к своему карманному компьютеру: надо было перекидывать несколько отрядов из Сербии в Милан. Северная Италия еще сопротивлялась, но дополнительные отряды должны были поставить последние не сдавшиеся пункты под наш контроль. Потом нужно было проверить, удалось ли отрядам из Белоруссии добраться до окрестностей Санкт-Петербурга. Белоруссия была одной из немногих стран, категорически отказавшихся сдаться. Белорусская армия, верная своей стратегии, растворилась среди населения, сразу же перейдя к партизанским действиям. И Цитаделям не удавалось до конца контролировать там ситуацию. Днем там была одна власть, а ночью — другая. И ночная власть была гораздо сильнее. Как обнаружилось с началом восстания, почти сто процентов СП составляли наши люди, а значит у нас было несколько десятков тысяч обученных бойцов. С СП в Санкт-Петербурге надо было кончать.

Поэтому я не заметил, когда Темный вышел, чтобы встретить кого-то. Я отвлекся от дел только когда он сказал:

— Поздоровайся, Артем.

Я развернулся вместе с вращающимся креслом и увидел Рюсэя Симоду.

Глава 12. Штурм

— Здравствуйте, господин Соколов, — своим негромким голосом произнес Симода.

— Он был с нами с самого начала, — торопливо подсказал Темный.

Здороваться я не стал, вместо этого поднялся со своего места, подошел к Симоде и сгреб его за грудки.

— Конечно, это была самая лучшая маскировка — кто же может заподозрить такого верного человека! А два миллиона человек — спишем в производственные расходы?

Симода яростно сверкнул глазами.

— Вам ответить честно или вежливо?

Я оскалился.

— Я в состоянии предсказать и вежливый, и честный ответы. Я уже наслушался громких фраз о хирургах, вырезающих гангрену.

— Да! — выкрикнул Симода. — И их смерть была не напрасной. Восемь часов назад Совет дал мне все полномочия по подавлению восстания. И не обольщайтесь на их счет: они прекрасно знали, какими способами я буду подавлять восстание. Но теперь в наших руках склады с оружием. И это не бесполезные автоматы, а лазеры и энергетическое оружие. Теперь мы можем штурмовать Цитадели.

На разбирательства не было времени.

— Места расположения складов?

Симода протянул мне компьютер, точно такой же как у меня. Вся прежняя работа теперь оказалась пустяками. Времени на детальные расчеты не было, приходилось максимально упрощать, а риски прикидывать в уме. Все это заняло полчаса. Я молча вернул компьютер Симоде, а сам откинулся в кресле.

— Я сию минуту распоряжусь, — тихо сказал Симода и вышел.

— Рюсэю пришлось очень тяжело… — начал Темный.

Я коротко бросил ему:

— Отстань!

Он замолчал, а я закрыл глаза. Симода передвигался совершено бесшумно, и я вздрогнул, когда его голос раздался у меня над ухом.

— Оружие уже направляется к боевым группам. Со мной прилетел небольшой отряд. В каждом из бойцов я совершенно уверен. Вам, господин Соколов, приказывать я не могу, но могу посоветовать: возьмите их и направляйтесь на штурм Цитадели один. Вы сможете уничтожить ее гораздо эффективнее, чем кто-либо из нас. Уничтожение Безымянного нанесет существенный урон Слугам.

— Нейтрализация, — сухо поправил его я.

— Дело в том, что он смертельно опасен…

— Как и я, — перебил его я. — О характере ваших взаимоотношений мне прекрасно известно, но его гибели я не допущу. Он нужен мне живым и неповрежденным.

Симода молча отвернулся.

— Тед, — обратился я к одному из тактиков, — реплейс ми.

— Йес, — исполнительно откликнулся тот.

— Я думаю, Рюсэй справился бы не хуже, — вмешался Темный.

— Я не доверяю ему. Для того, чтобы стать «своим», он положил два миллиона человек. Сколько он положит теперь, когда нужно побеждать? Сёвэнтс маст би элив, — кинул я Тэду и вышел из искусственной пещеры — в первый раз за все время.

Прямо у самой скалы на песке стояли шесть больших катеров. Таких я никогда раньше не видел. Молоденький японец подскочил ко мне и старательно произнес:

— Господин Соколов?

Я кивнул.

— Пройдемте со мной, пожалуйста.

Вслед за ним я зашел в катер.

— Господин Симода предупредил нас, что Вы — один из руководителей восстания. Мы с радостью выполним любые Ваши приказания.

— Симода? — сзади раздался знакомый голос.

Я обернулся и увидел Макса и Даниила. На приветствия не было времени, я ограничился кивком и обратился к тому японцу.

— Мы летим штурмовать Цитадель один. Вы знаете об этом?

— Да. Мы ждали только Ваших распоряжений.

Дверь катера закрылась, он мягко стартовал. Я обнял Макса, потом Даниила. Откуда-то сзади вынырнул Сережа.

— А где Леша? — спросил я.

— Погиб при штурме базы, — ответил Макс.

Я стиснул зубы.

— Было тяжело. Сережу зацепила пуля на излете, но он в строю. А Леха… Он плавил стену огнеметом. Было страшно жарко, он отогнал нас подальше. И тут они начали стрелять через стену. Он упал и опрокинул огнемет на себя…

Это был уже второй погибший друг — и второй раз меня не было рядом.

— Скажи, Симода — это кто? — спросил Макс.

Вдаваться сейчас в долгие объяснения мне совершенно не хотелось, и я ответил полуправдой, совершенно в духе Безымянного:

— Один из руководителей восстания. Полет будет долгим, я расскажу все, что знаю. Но сначала, Макс, я хочу с тобой поговорить. Очень серьезно и наедине.

Макс пожал плечами и повел меня с собой в самую глубину катера. Там сидели солдаты в каких-то странных комбинезонах, наглухо закрытых шлемах и с оружием, которое я раньше видел только в «Думе».

— По-русски не понимают, — пояснил Макс.

Двое встали, освобождая нам места.

— Макс, это правда, что ты был наемным убийцей?

Макс смертельно побледнел. Даже губы у него посерели.

— Да, — с внезапной хрипотой сказал он.

— Но почему?

— Мы отказались перейти в СП, мы отказались сложить оружие. Мы решили драться, но все было бесполезно, Жуки окружили нас со всех сторон. Ракеты не брали боевые катера, броня защищала и солдат. Я убил двоих, кинув гранату. Думал, что сейчас погибну сам, но они опрокинули меня, обрызгали пеной, сковавшей движения. Затем появились сотрудники СП. Они освобождали нас, затем отпускали. Откуда они были — я не знаю, они не говорили ни по-русски, ни по-английски. Я остался совершенно один. Командование предало нас, предало страну, а жуки нас выпустили. Тогда мне казалось, что было бы лучше, если бы они убили всех нас. Но они не сделали этого. Почему? Я не знаю.

— Я знаю. Нелюбовь Слуг к убийствам известна всем, кто учился в Цитаделях. Но они не стали убивать вас не только поэтому. Вас надо было обезвредить — самым унизительным для спецназовцев способом. Вам надо было внушить мысль о том, что любая борьба бессмысленна. Вас надо было оскорбить, продемонстрировав то, что вы для них ничего не значите.

Макс, вздохнув, продолжил:

— И что мне оставалось делать? Возможностей что-нибудь сделать у меня не было, а злость на весь мир — была. На меня вышли бандиты, предложили убивать за деньги. Я согласился — может быть потому, что стремился что-то доказать самому себе. Но доказать так ничего и не смог. Я убивал других бандитов, убивал бизнесменов. Но добраться до тех, кто громче всех кричал о патриотизме, а потом бросил все и сбежал с наворованным, я не смог. Только тогда, посмотрев на изнанку жизни, я понял выражение «патриотизм — последнее прибежище негодяев». Да, я раньше ненавидел тех, кто так говорит, но тогда — понял. Когда мерзавцу уже нечего сказать людям, он хватается за патриотизм, как за последнюю соломинку. Он очерняет и клевещет на настоящих патриотов, и сорвать эту маску с него трудно, почти невозможно. Когда жизнь сама делает это, становится уже поздно. Только тогда я понял, кто командовал нами и кто нами правил. И мою вину уже не искупить. Я сам виноват во всем, что случилось со мной. Всю свою жизнь я выполнял чужие приказы, выполнял не задумываясь, как жук-солдат. Жук! Вот идеал наших правителей! Полное отсутствие совести, собственного мнения и достоинства, зато какая исполнительность! Я и был таким солдатом. В Чечне я еще мог успокоить себя. Там шла война, настоящая война. И нам противостояли не «мирные жители» а бандитская армия. Все то время, когда мы совершали наши вылазки против СП, меня не оставляло чувство нереальности, неправильности. Я знал, как нужно бороться с партизанами — и не понимал, почему с нами не борются. Я убивал бандитов в бою. Я видел и мертвых наемников, воевавших за деньги, и мертвых фанатиков, приехавших откуда-то ради «священной войны». Но те, кто днем был «мирным», а ночью брался за оружие… Там было очень трудно. Верить было нельзя никому, но против нас все равно выступал враг и мы знали, что нужно убивать или тебя убьют. Но потом…

Макс замотал головой, а потом обхватил ее руками.

— Мерзость! Да, я лично не разгонял протестующих, не избивал их. Это было делом других. Но я стоял в оцеплении и старательно отводил взгляд. Я ведь мог встать по ту сторону. Мог бы тут же уйти, сбросив шлем и отбросив щит. Я не сделал ничего — просто стоял и молчал. Как жук. Но жук не может не подчиняться, я же сам довел себя до такого состояния.

— А что ты мог сделать? — осторожно спросил я. Макса надо было успокоить и удержать от необдуманных поступков.

— Один? Ничего, только уйти. А если бы все поступили так? Мы сами виноваты во всем, Темка. Мы выполняли приказы тех, повиноваться кому было нельзя. И такие приказы нельзя было выполнять. А мы были послушны. Мы шли, куда велят, мы делали, что велят. Да прожил бы я! Устроился бы охранником или тренером по каратэ… Боязнь что-то изменить, боязнь выступить против тех, кого привык слушаться…

— Не одним тобой манипулировали, Макс. Заставить человека делать то, что нужно другому, не так уж и сложно. Безымянный умел проделывать это, а я учился у него.

— Брось! Мы все прекрасно понимали, но что-то мешало нам. И вот, когда пришел приказ собрать все оружие, складировать его и приставить охрану из самых надежных — вот только тогда мы смогли сбросить с себя этот груз. Но было уже поздно. Я помню, командир бригады валялся мертвым, приказ намок в луже его крови… Я перешагнул через него, чтобы взять гранаты и патроны. Мы не знали, что будем делать, куда идти, но мы были счастливы! Наконец, нам представился шанс умереть так, как нужно: на поле боя, с оружием в руках. Катера появились неожиданно, из них сыпались жуки… Их было много, больше, чем можно было предположить. В таком катере их помещалось сотни две. Один парень, намного моложе меня подорвал себя гранатой, убив их несколько штук. А я уже лежал обездвиженный и не мог сделать тоже самое… Я думал, что мафия даст мне возможность добраться хоть до кого-нибудь… Дурак! Мне удалось выйти живым… Теперь я доберусь до Цитаделей. Я достану тех, кто разрешил уйти этой мрази. Ну, а потом, если повезет, я достану и кого-нибудь из тех… После этого мне не страшно никакое наказание!

— Мы будем объявлять амнистию всем, Макс. О каком наказании для себя ты говоришь? Мы простим Слуг, но не простим тех, кто договаривался с ними. Я придумаю такую схему, ты не беспокойся.

— Замечательно! — горечь в голосе Макса никак не исчезала. — Только ты не забывай, о двух десятков человек, что я убил за деньги!

— Одни были бандиты, так? Эти в расчет не идут. А остальные… Ты слышал о штрафбатах? Наше движение и есть такой штрафбат. Ты уже загладил все преступления, которые совершил раньше. Да, суда тебе не избежать. Хотя бы для того, чтобы расстрелять твоих заказчиков. Но тебе больше не в чем винить себя. Ты сражался с теми, кто остался на той стороне, Макс. Дело не в том, что ты слишком поздно пришел на нашу сторону. Дело в том, что ты вообще пришел. Так учил меня Безымянный, а я хороший ученик, можешь мне поверить!

Макс выдавил из себя улыбку.

— Его надо взять в плен во второй раз?

— Обязательно. Он мой друг, Макс. Он сможет нам здорово помочь — если захочет. А, если не захочет, все равно, пусть живет. Когда ты узнаешь его, Макс, ты скажешь себе: «хорошо, что мы его не убили тогда». Вот увидишь!

— Буду надеяться. Ты знаешь, зачем мы здесь?

— Догадываюсь. Вас ведь взяли в качестве моей охраны?

— Да.

— Конечно, Симода знал, что я ему совершенно не доверяю. Поэтому он выманил меня из штаба и дал такую охрану, с которой я могу быть в безопасности. И, я уверен, он приказал убить Безымянного.

— Он, случаем, не родственник Рюсэю Симоде?

— Это он сам. Он — один из организаторов Сопротивления. Для того, чтобы продемонстрировать свою преданность, он уничтожил целый город и два миллиона человек. Но теперь он получил оружие жуков и передал его нам.

Макс с трудом переваривал услышанное.

— И что, мы его простим?

— Два миллиона человек нельзя просто списать в убыток, но и то, что он сделал для движения — не пустяк. Я не знаю… Наверное, будет правильным, если судить его будут все люди. Пусть каждый выскажется, виновен он или нет.

— А зачем он хотел отослать тебя? — настороженно спросил Макс. — Пролезть на твое место?

— Я думаю, да. Но место занято, я об этом позаботился. И Безымянного я тоже в обиду не дам. Пусть у Симоды и был первый класс, а я выше второго никогда не тянул, мозги у меня есть.

— А чем ему не нравится Безымянный?

— У них старый конфликт — со времен Атланты. Тогда Безымянный снял его с должности и приказал расстрелять.

— И?..

— Или он отложил это, или быстро вмешался их Совет. Там возникли разногласия, и Безымянный отступил. Но с тех пор Безымянный — злейший враг Симоды, тем более, что Симода ничего не мог с ним поделать.

— Ну что же, попробуем сохранить тебе твоего Безымянного, хотя бы назло Симоде, если ему все-таки удастся выкрутиться. Дракой нас не удивишь. Жуков там много? Ты не знаешь?

— Солдат не видел никогда. Техники, преподаватели, ходячие библиотеки… Так, ерунда. Но транспортный Центр позволяет телепортироваться из других Цитаделей, а, может быть, даже с космических кораблей. Я попробую быстро его уничтожить, но надо готовиться ко всему.

— Оружие мы получили, даже успели его опробовать — на мишенях, конечно.

— А как насчет оружия для меня?

Макс протянул мне энергетический пистолет.

— И что это значит? — возмутился я. — Это оружие начального уровня!

— Ничего не знаю. Банни мне его подал, сказал, чтобы я его отдал командиру. Вот и держи, что дают.

— Что еще за Банни такой?

— А вот кто тебя сюда привел — тот и есть Банни.

Я пошел в нос катера.

— Это Вы — Банни?

— Да, господин Соколов.

Ну не нравится мне эта неестественная вежливость! На мой взгляд, она уже вплотную граничит с грубостью и оскорблением. Но попробуй, перевоспитай японца, особенно если он тебя поставил на пару рангов выше себя. Или ниже.

— Это, как мне кажется, и за оружие не считается! — я потряс пистолетом в воздухе.

— Примите мои сожаления, господин Соколов, но я выполняю распоряжения господина Симоды. Он велел дать Вам только самое легкое оружие и не выпускать из катера до тех пор, пока сопротивление Цитадели не будет окончательно подавлено. И Вас должна сопровождать группа, которую мы специально взяли на борт. В штурме они участвовать не будут.

Я вздохнул. Конечно, Симода совершенно прав, и делать мне там нечего. Одно дело обстрел или закладка мины, другое — штурм Цитадели. Но инструкции я все-таки дам.

— Во-первых, постарайтесь минимизировать потери с обеих сторон. Старайтесь брать в плен или ранить а не убивать. Понятно?

— Да, господин Соколов.

— Но если ситуация не оставит другого выхода — стреляйте на поражение. Мне мертвые герои не нужны. И во-вторых… Там, возможно, будет один человек — Слуга Высшего класса. Его легко узнать — у него сильно изменено лицо, вместо глаз у него биопротез, на глаза совершенно не похожий. Его необходимо взять в плен живым. Он не должен пострадать! Если он окажет вооруженное сопротивление — а я не сомневаюсь, он его окажет — блокируйте его, не дайте ему уйти и вызовите меня. На меня у него рука не поднимется. Понятно?

— Не совсем, господин Соколов. Ваш приказ противоречит приказу господина Симоды. А приказ был сформулирован очень четко: пока все не закончится, Вам нельзя покидать катер.

— В конце концов, я — начальник штаба восстания. Симода мог и не знать всех подробностей того, с чем нам придется столкнуться. Если ваши бойцы смогут обеспечить безопасный проход — мне не будет грозить никакая опасность.

Японец задумался. Думал он, наверное, минуты две, не меньше.

— Ваш приказ более соответствует обстановке. Но Вы уверены, господин Соколов, что контакт с этим Слугой будет безопасен для Вас?

— Уверен. Я знаю его не первый год.

— Все понятно, господин Соколов. Ваши приказания будут немедленно доведены до сведения всех бойцов.

Я отошел, вздохнув про себя: излишняя вежливость может раздражать похуже откровенного хамства, меня, по крайней мере. Но приходится мириться и с такими недостатками.

Я немного вздремнул в кресле, но за полчаса до начала операции мне пришлось еще раз пообщаться с Банни. Я давал инструкции операторам орудий, куда нужно наносить удар, чтобы уничтожить ангар катеров, транспортный центр и силовые кабели, идущие от реактора. Хорошо, что он ничего мне не говорил, только кивал головой и переводил мои слова на японский. В конце он, разумеется, поблагодарил меня с теми же церемониями, но без лишнего многословия.

Я нашел экран, выдвигающийся перед моим креслом и вывел на него изображение прямо курсу. Вновь Цитадель наплывала на нас, но теперь ее основание скрывалось в густом лесу, поэтому вид у нее был еще более жутким и неправдоподобным.

Катера открыли огонь. Наш летел предпоследним, явно из соображений безопасности, и когда он подлетел на дистанцию огня, на месте Транспортного Центра уже зияла огромная дыра в боку Цитадели. Ворота ангара тоже были разрушены, катера в ангаре превратились в обломки. Наш катер стрелял по основанию Цитадели. Огненные шары летели над кронами деревьев. В месте попадания несокрушимые стены Цитадели просто исчезали. Цитадель покрывалась большими оплавленными дырами. Катера, один за другим, зависали у этих дыр, высаживая десант. Наш завис перед разрушенным ангаром. Банни слушал рапорты, прижав наушник к уху и кивая время от времени головой. Наконец, он отдал приказ, и катер опустился на обломки в ангаре, заметно накренившись на один бок. Десантники высыпали из катера через задние люки. Я вздохнул и остался на месте.

Где-то через полчаса, Банни оторвался от наушника.

— Господин Соколов, операция закончена. Цитадель находится под нашим контролем. Пленных очень много, я связался со штабом, они обещали прислать тяжелый транспорт. Нам предписано оставаться здесь до дальнейших распоряжений. Штаб эвакуирован из Туниса в Баттон-Руж, сейчас на Тунис выброшен десант жуков, идут тяжелые бои. Там нам удалось уничтожить космический корабль, но десантников слишком много. Слуги, которого Вы описали, среди пленных нет. Возможно его видели, но бойцы не уверены в этом.

Я вышел из катера, ребята пошли следом.

— Где держат пленных? — я не обернулся, зная, что Банни обязательно последует за мной.

— В столовой, — тут же сообщил он. — Лифты не работают, нужно идти по лестнице.

Я кивнул и свернул к служебной лестнице. Всегда закрытая дверь теперь болталась на одной петле. Сама лестница была цела, но на стенах то и дело попадались дыры. Нам надо было подняться на три этажа. Сережа ринулся вперед. Я не стал удерживать его: пусть ищет свою Катю.

К моему облегчению, большой зал был полон народу. Это означало, что потери среди курсантов, а, тем более, среди преподавателей минимальны. Я медленно пошел по столовой, вглядываясь в знакомые лица. Макс шел у меня за спиной. Мы шли, пока я не наткнулся на Юру-врача.

— Артем… — растерянно произнес он.

— Раненным оказана помощь? — перебил я его. — С медикаментами проблем нет?

— Нет. Мы все сделали… Артем, что ты делаешь?

— Делаю то, что считаю нужным. С чего ты взял, что это позволено одному Безымянному? Я ищу его. Ты его не видел?

— Нет. Но он должен быть в Цитадели.

Я кивнул ему и повернулся. Кажется, я знал, где его можно найти. Нам пришлось взобраться почти на самый верх: жилая секция Командного центра размещалась очень высоко. Дверь в комнату Безымянного была заперта, я выстрелил в замок, пробив дыру насквозь. Дверь открывалась наружу, и, пока я искал, чем бы ее открыть, Макс просунул в дыру ствол своего оружия и, как рычагом, распахнул дверь. Внутри не было никого. Двери в ванную и спальню не запирались, там тоже было пусто. Я впервые увидел комнату Безымянного. Она была такой же, как и у всех остальных. Только компьютеров там было два. Голограмма на стене изображала небо, усыпанное звездами, и рисунок созвездий был мне незнаком. Где теперь искать Безымянного — было непонятно. Я вспомнил о конференц-зале, который размещался этажом выше. Там тоже следовало поискать.

На лестнице лицом вниз лежал человек в комбинезоне. Я перевернул его ногой и сжал зубы: это был Всеволод. Оружия рядом не было, да и откуда возьмется у ремонтника оружие с собой? Как бы то ни было, еще одним моим хорошим приятелем стало меньше — теперь уже с другой стороны.

Конференц-зал был сильно разрушен, часть наружной стены была уничтожена. Пол усеивали обломки, хаотически громоздясь. по всему залу. Я осторожно двинулся по залу и услышал, как кто-то тихо сказал: «Артем!». Я махнул Максу и Даниилу рукой, чтобы они оставались на месте и обогнул кучу обломков. На полу в неудобной позе, привалившись плечом к обломкам, закинув одну руку за спину и прижимая другую к груди, сидел Безымянный.

Глава 13. Последний разговор с Безымянным

— Что с Вами? Вы ранены? Давайте я помогу Вам подняться!

— Нет, — также тихо остановил меня Безымянный. — Ты можешь только повредить мне.

— У Вас что-то сломано?

— Я затыкаю ладонями сквозную дырку в груди. Знаешь, отчего погибает большинство людей, раненных в грудь? От удушья. А я пока дышу. И даже смогу с тобой поговорить, прежде умру.

— Сейчас я позову врачей. Юра жив, он поможет.

— А ты сначала спроси, хочу ли я жить?

Безымянный замолчал, глядя на меня в своей манере. Но, теперь, если он так хочет, я буду отвечать на риторические вопросы.

— Неужели Вы не хотите жить?

По его губам скользнула слабая улыбка.

— Ты очень успешно разрушил мой мир, а в чужом мне жить неохота. Да и зачем? Получить пожизненный срок? Так это и не жизнь.

— Всем выжившим Слугам и сотрудникам СП будет объявлена амнистия.

— Это так решил ты. А что скажет Темный? Или Волчонок? Или Рюсэй?

Я высокомерно поднял голову.

— Сопротивление поддержит меня, а не их.

— Не сомневаюсь. Я с самого начала знал, кто против нас. Ни Темному, ни Волчонку не по зубам так руководить войной. На это был способен только ты. Что же, мой ученик превзошел меня. Это хорошо. Если ученики оказываются лучше своих учителей, то мир развивается. Когда люди Симоды начали увозить оружие со складов в неизвестном направлении, я понял, что это означает, и направил жуков на штурм вашего штаба. Но я знал, что Симода отправит тебя брать мою Цитадель, чтобы занять твое место.

— Он попытался сделать это. Но Тед Дуглас — не тот человек, чтобы нарушить мой прямой приказ и уступить свое место кому-либо, особенно Симоде.

— Очень хорошо. Рюсэй рассчитывал, что будет иметь дело с кем-то, похожим на меня, а ученик-то превзошел учителя. Я знал, что Симоду мне уже не достать, он скроется, но сам остался здесь, поджидать тебя, чтобы поговорить. И я дождался. Сложно сражаться, если все знаешь друг о друге, правда? Если бы я ушел, ничего бы не изменилось. Слишком хорошо было подготовлено восстание, слишком хорошо спланированы операции. Нам оставалось или залить Землю кровью, или умереть. Лучше уж умереть.

На его губах выступила розовая пена. Я всполошился.

— Давайте я позову врача. Вам же больно!

Безымянный покачал головой.

— У меня всегда была пониженная болевая чувствительность. Врач не нужен, все равно я очень скоро умру. Ты не забыл, что я могу сделать это в любой момент?

— Вы не можете умереть просто так. Вы нужны нам, нужны Земле. Такой интеллект не должен зря пропасть.

— А он и не пропал, — Безымянный опять слабо улыбнулся. — Я обучил много людей — и не все они погибнут. Ты же обещал амнистию? И еще… Я думаю, что завтра на всей Земле останется только один человек Высшего класса — но не получивший этот класс.

— Не понял.

— Это ты, Артем. Ты должен был занять место в Совете через несколько лет. И ты был бы третьим человеком, попавшим туда не потому, что был в нем с самого начала, а потому, что достиг высочайшего уровня.

— Но тесты показывали только третий класс, иногда второй!

— Программа для тебя была настроена неправильно. Нельзя было объявлять тебе сразу, что ты — Высший класс. Ты должен был пройти путь к вершине постепенно, все время работая над собой. Я делал из тебя своего преемника, Артем. Ты должен был занять мое место здесь, а я занялся бы чем-нибудь другим. Может, ушел бы к Кибер-Снейку в его лабораторию.

— Вы уверяете, что тесты были настроены неправильно. Но как Вы определили, что их надо подкорректировать? А если бы мой уровень был ниже и после корректировки они выдали бы десятый класс?

— У меня в голове есть один маленький приборчик. Он может, начерно, конечно, определить класс человека по уровню мозгового излучения. Это сложно и я мало понимаю, как он работает, но он работает правильно. Именно так я и определил, что ко мне идешь ты, а не кто-нибудь другой — прибор зашкалило. Когда я увидел тебя в первый раз, он показал первый класс. Дальше — дело обучения. Я изначально занижал твой уровень, чтобы у тебя была цель, к которой можно стремиться.

Безымянный судорожно вздохнул.

— Мне осталось немного, и теперь я хочу передать тебе информацию, которую необходимо знать. Жуки уйдут. Цитадели будут уничтожены и им нечего здесь делать. Они оставят наблюдателей — далеко, на краю Солнечной Системы, и будут ждать. Когда на Земле случится атомная война, они вернутся, чтобы помочь выжившим, чтобы возродить нашу цивилизацию.

Он замолчал, и замолчал надолго.

— Много лет я считал себя ответственным за все человечество. Теперь я перелагаю эту ответственность на тебя. В моем нынешнем состоянии мне очень легко заставить тебя поступить так, как я хочу: ты не откажешь умирающему в последней просьбе. Но я не буду так делать. Теперь все решения будут твоими собственными. Я только скажу тебе то, что ты и без меня должен понимать: не верь Рюсэю! Он предаст тебя так же, как предал жителей Атланты и Совет.

— Я знаю, — ответил я.

— Хорошо, — сказал он, опять улыбнувшись. — Прощай, Артем!

Он вздрогнул, его многочисленные глазки потускнели, руки упали на пол. Из раны на груди полилась кровь — совсем немного.

— Прощайте, — тихо сказал я ему.

Даже мертвому я не мог сказать ему «ты». Ушел из жизни еще один мой друг и, наверное, самый лучший. Да, он был прав, когда говорил, что войны уносят жизни самых лучших. Леха, Сева, Безымянный — а сколько людей уже погибло и еще погибнет… А такие, как Симода останутся жить. Это чувство было хуже всего, и я пообещал себе убить Симоду. Убить, несмотря ни на что.

— Что там, Артем? — Макс слегка встревожился. Вряд ли он слышал, что говорит Безымянный.

— Он умер. Мы сделали здесь все и нам можно уходить. Но сначала похороним его где-нибудь у подножия его Цитадели.

Макс пожал плечами, и направился ко мне, когда от входа прокричал Сережа:

— Артем, иди сюда!

Я повернул голову. Сережа держал за руку Катю. У нее на щеке красовался порядочный ожог, а выражение лица было — хуже, чем у мертвеца. Я не подошел, а подбежал к ним.

— Что с тобой, Катя?

— Он умер, — безжизненным голосом ответила она, — меня только опалило, а его совсем сожгло!

— Ее сын умер, — негромко проговорил Сережа. Его лицо было непривычно растерянно.

— Уведи ее, — распорядился я. — У нас с Максом и Даниилом тут одно дело.

— Вы нашли его? — спросила Катя.

Я не стал врать, не стал уверять что все расскажу потом. Безымянный был частью ее жизни, даже большей, чем у меня.

— Он умер, потому что не захотел больше жить.

— Я должна увидеть его.

Я посторонился, пропуская ее к нему. Она бросила взгляд на его лицо, а потом с плачем кинулась на шею Сереже. Я отвел взгляд. Слова были им не нужны.

Мы похоронили Безымянного рядом с Цитаделью. На его могилу я положил отвалившийся кусок стены — он оказался на удивление легким. На ровной поверхности, не поддающейся разрушению, я вывел лазером «Безымянный». Надпись получилась корявая, но лучше так, чем никак. И мы ушли ждать, когда все закончится и нам будет куда улетать.

Все закончилось, как и предсказывал Безымянный, к вечеру следующего дня. До Баттон-Ружа добираться было ближе через Тихий Океан, но я распорядился пролететь над Тунисом. Мне понравился город, и я бы не хотел, чтобы он сильно пострадал. К моей радости, город стоял нетронутым. Лишь на окраине, где лежали обломки космического корабля, дома были сильно разрушены. Даже на экранах были видны груды мертвых жуков на улицах: инопланетное оружие, переделанное под людей, оказалось чрезвычайно эффективным. Жукам не помогали даже их скорость и реакция. Поначалу я тревожился за жителей, но потом узнал, что большинство было вовремя уведено из города.

В Баттон-Руже меня встретили торжествующий Темный и невозмутимый Тед.

— Ай дан олл, — отрапортовал Тэд, а затем, подумав, сказал то же по-русски. — Я все сделал.

Я молча хлопнул его по плечу и сел в первое попавшееся кресло.

— Ваша с Симодой мечта сбылась, — сухо произнес я, обращаясь к Темному. — Безымянный умер.

Он скривился.

— Это была не моя мечта. Жаль, очень жаль. Он мог бы здорово пригодиться.

— Но он не захотел, и с этой минуты вся ответственность — на нас, Саша. Теперь, когда транспорт работает в нормальном или почти нормальном режиме, некоторое время, два-три дня, система будет работать по инерции. А потом все развалится. Здесь, где сотрудники СП в большинстве перешли на нашу сторону, поддерживать порядок будет легко. А там, где Силы Правопорядка уничтожены или ушли, начнутся грабежи. Наши бойцы должны немедленно занять место в Силах Правопорядка. Им надо срочно оформить документы, чтобы они отличались от вооруженных грабителей. На всей Земле надо вводить чрезвычайное положение — до тех пор, пока ситуация не будет под полным контролем.

Радость Темного прошла. Он страдальческим голосом спросил меня:

— Неужели нельзя обойтись без чрезвычайного положения? Мы же не можем уподобляться Слугам!

— А ты хочешь, чтобы люди сразу от так называемой «демократии», да еще и через власть Цитаделей, сразу перешли к народовластию? Людей сначала нужно приучить к тому, что от их свободного выбора зависит все. И сделать так, чтобы на свободный выбор нельзя было искусственно повлиять. Нужно от архаической и неэффективной ООН перейти к новой модели мирового правительства. И как ты собираешься сделать это сейчас? Сломив власть Цитаделей, мы должны эту власть взять в свои руки. А потом уйти — или остаться, если таков будет выбор народа. Ты, правда, не знаешь, что сейчас — самое скверное.

Каюсь, я заразился от Безымянного этой манерой: ждать риторических вопросов со стороны собеседника.

— И что же скверно? — растерянно спросил Темный.

— То, что мы с тобой одной национальности.

— Ну… — задумался Темный. — Я на четверть татарин. Может, мне назваться татарином? Я даже могу мусульманином назваться — веротерпимости ради.

— Этого недостаточно. Все мы, с «одной шестой части суши» для всех остальных — «русские». Даже узбеки и армяне. В общем, так. Ты будешь временным президентом, Тед — вице-президентом, я — премьер-министром, Жорж — вице-премьером. Заметь, что Жорж, как бельгиец, — католик, а Тед — протестант. Осталось только найти еще одного вице-премьера — буддиста из Азии, и почти полный комплект готов. Еврея с индусом подыщем, вот никто и не будет особо обижен.

— Может, Рюсэй подойдет? Он буддист, — предложил Темный.

— Рюсэя Сопротивление приговорило, неужели ты не в курсе? Ты намерен этот приговор выполнять?

— Но он же обеспечил нам победу!

— Если бы он аккуратно зачистил Атланту, приказав жукам убивать только в случае прямой угрозы для их жизней и захватывать в плен как можно больше, он бы получил за это Высший класс и заседал бы в Совете. Благодаря этому наши общие потери могли бы быть намного снижены. Но он, по непонятным причинам, предпочел убивать всех подряд. У меня нет времени возиться с ним сейчас! Но от суда он не отвертится. Два миллиона напрасно убитых — чем это можно искупить?

— Может быть, — тихо сказал Темный, — дело в том, что он принадлежал к боковой ветви древнего рода. А основная ветвь в годы Великой Отечественной проживала в Нагасаки.

Меня замутило.

— Ты хочешь сказать, что в ответ на несправедливость, допущенную семьдесят лет назад, нужно отвечать десятикратной несправедливостью? Да если он действительно мстил совершенно неповинным людям, то он для меня, вообще, из категории «люди» выпал!

После паузы Темный проговорил:

— Симода предостерегал меня от назначения тебя на высокие должности.

— А Безымянный предсказывал, что Симода предаст и нас — такая уж у него судьба или, как говорят японцы, карма. Ну и что из этого?

— Он говорил, что ты слишком многому научился у Безымянного. Что ты не сможешь действовать решительно, что вечно будешь искать компромиссы, поступаясь при этом всем, чем можно.

— Ну да, он-то как раз ничем и не поступался. Нужно убить — так два миллиона, нужно восстать — так с уничтожением Цитаделей. Да, он прав. Безымянный много мне дал. И я знаю, что терпением, мягкостью и поиском вариантов, устраивающих всех, можно добиться гораздо больше, чем ломая всех несогласных. Он сам ломал немало, а я так поступать не буду. Но на решительные действия я способен. По-твоему, введение чрезвычайного положения и сосредоточение реальной власти в своих руках — это недостаточно решительно?

— Как раз этого-то я и старался избегать, — негромко произнес Темный.

Я пожал плечами и обратился к Теду:

— Тед, ю хэв ту би вайс-президент.

— Сорри, айм афрейд… Итс ту дификалт фо ми, — тихо ответил он.

— Это трудно для всех. Но кто-то должен это делать, — Тэд понял меня без перевода и молча кивнул головой.

Объявление такого состава руководства возмущения не вызвало, что уже было хорошо. Затем дел навалилось — невпроворот. От Темного, понятно, помощи не было никакой. Хорошо, хоть он не сильно мешал. Тед тянул только на исполнителя, так что вся организационная работа свалилась на меня. С правительством было нехорошо. Все, кого мы включили туда, были ребятами с головами, но совершенно неопытными, впрочем, как и я. Только с СП больших проблем не было. Генерал, командующий силами СП области «Южные Штаты», куда входил десяток штатов США, и, одновременно, один из руководителей Сопротивления, плавно пересел в кресло Министра Сил Правопорядка. Хоть здесь-то был профессионал на своем месте.

Тут же произошло событие, которое не то, что бы обрадовало меня, но сняло тяжесть с души и избавило от необходимости выполнять крайне неприятное дело. Сопротивление приговорило Рюсэя Симоду к смерти не зная, что он осудил сам себя. Он покончил с собой и сделал это так, как предписывал закон бусидо. В свой старой квартире, которую он занимал до прихода в Цитадели, он разрезал себе живот, а потом перерезал себе горло. Проделал это все он, разумеется, своим древним кинжалом, как и было положено. Я никогда не смогу его понять, да и никто не сможет — даже Темный, который искренне переживал из-за его смерти.

Я спешно организовал временный парламент, включив туда крупных региональных руководителей Сопротивления. Вот где пошли свары! Если в правительстве нам приходилось быть одной командой, то здесь каждый тянул одеяло на себя. Особенно это проявилось, когда начали устанавливать квоты на представительство народов в будущем едином земном парламенте. Американцы требовали особых прав, потому что составляли треть от общего числа участников Сопротивления. Русские требовали особых прав, потому что временные президент и премьер были русскими. Китайцы и индусы требовали особых прав, потому что их было очень много. Евреи требовали особых прав — как всегда. Кончилось тем, что не договорившись, они обратились к Темному — как к арбитру, а он обратился ко мне, потому что находился в крайней растерянности: он даже и предположить не мог, что все будет так сложно. Да он и не задумывался над тем, как все будет обустроено после победы. Он-то искренне считал, что главное — победить, а там все само собой устроится.

Я пожертвовал несколькими часами сна и работы, но вывел формулу. Даже, вернее, ФОРМУЛУ. В этой формуле учитывалось количество населения, уровень экономики, уровень науки, средние показатели образования и, наконец, уровень культуры. Там стояли пустые неизвестные, которые надо было заполнить значениями, для каждой страны индивидуально. Вот тут-то все и началось! К самой формуле придираться не стали. А вот когда дело дошло до определения коэффициентов, все чуть не передрались…И «уровень культуры» умноженный на две целых восемнадцать сотых. Попробуйте, определите этот коэффициент для бельгийцев, при том, что половина из них — фламандцы, а другая — валлоны, но они желают выступать единым целым. С другой стороны, Латинская Америка практически вся однородна, но много-много лет разделена на разные государства. Один раз, при мне, чуть было не подрались японец с испанцем. Каждый из них уверял, что все культурные достижения оппонента в прошлом, а по современному состоянию — коэффициент должен быть равен нулю.

Это здорово сыграло на руку нам: парламент должен уметь договариваться и находить компромиссы, иначе, если какие-то группировки возьмут верх над другими, вместо консолидации общества будет только раскол. А во время таких дебатов они научатся находить компромиссы. И они научились — не прошло и полгода. А вот после этого вполне можно было доверить им разработку Конституции, выборного законодательства и прочих законов, которых так не хватало. Сейчас мы пользовались, в основном, законами, изобретенными в Цитаделях, но с поправками, которые сами и вносили. Мы были, если так разобраться, коллективным диктатором — всевластным, жестким, неподконтрольным никому. Но неверно и то, что правительство лишь исполняло мои распоряжения. Нет, мы смогли стать настоящей командой. И лучшее доказательство тому то, что мы так и остались в том же составе после первых свободных выборов.

Я смог настоять на том, что Земля должна стать парламентской республикой, а поста президента не должно быть. Кое-кто попытался обвинить меня в стремлении узурпировать власть. Основным их тезисом было то, что я «будучи Слугой примазался к Сопротивлению» и теперь стремлюсь оттеснить «настоящих патриотов». Под «настоящим патриотом» подразумевался Темный, который все больше и больше впадал в растерянность от ежедневно сваливающихся проблем и разногласия в парламенте по всем, даже самым пустяковым вопросам. А ведь это и должно быть в парламенте, если, конечно, он настоящий парламент.

Как бы то ни было, он поддержал меня. Наверное, он боялся, что его оставят президентом, а он, как сказал мне по секрету, оказался к такой работе не готов.

— Скажи, а кто такой Волчонок? Его упоминал Безымянный, — спросил я его однажды.

— Он был первым руководителем Сопротивления, а я был только его помощником. Но лет восемь назад он глупейшим образом погиб в аварии, столкнулся с грузовиком на шоссе, — уныло ответил Темный. — И я в последнее время начинаю ему завидовать. Но ничего, может быть через какое-то время смогу быть если не министром, то хоть депутатом.

Мы благополучно пережили и период предвыборной агитации, какой Земля не видела уже больше десяти лет. Были и такие, кто обвинял нас, Сопротивление, во всех смертных грехах. Довод был прост: «раньше жилось благополучнее и спокойнее, а они все испортили ради получения богатства и власти». Безымянный, конечно был прав, говоря о демагогах, рвущихся к власти, о лжи и подтасовках. Но народ сделал свой выбор, и мы остались. И оставались не раз — пока не пришли другие, лучше, чем мы.

Прошло уже много лет, я стал стариком, и конец моей жизни уже близок. Я был и Председателем Правительства, и простым министром, и депутатом парламента, и советником Правительства — но всегда стремился избежать неоправданных конфликтов. Может быть, вечный поиск компромиссов — это плохо, но открытая война — еще хуже. А ядерной войны нам удалось избежать. Этот страшный призрак покинул человечество. Но навсегда ли? «Безымянный не ошибается», а он не говорил «если», он говорил «когда».

Сережа и Катя живут очень хорошо, у них трое детей, а вот внуков у них еще пока нет, хотя пора бы. Старшего они назвали Артемом, в мою честь, и я всегда относился к нему, как к своему сыну, потому что своих детей у меня не было. Наверное, Безымянный был прав, говоря, что одиночество — обычная плата за интеллектуальное совершенство.

Даниил все-таки нашел работу по специальности, хотя для этого ему пришлось перебраться на другой континент.

Макс исчез, и найти его не смогли. Наверное, мафия добралась до убийцы, который слишком много знал.

Темный так и не смог стать настоящим политиком и, в конце концов, занялся тем, что любил больше всего — программированием.

Мои знакомые по Цитадели нашли свое место в жизни — они были не хуже и лучше среднестатистических людей — только умнее.

Мы снесли остатки Цитаделей — там, где они находились рядом с жилыми местами, и уже ничего не напоминает о тех странных временах. Многое мы все-таки так и не раскрыли людям. Слуги сами выбрали свою маску, и им еще долго носить ее, может — всегда. Мы смогли перелистнуть очередную не слишком радостную страницу истории и жить дальше.

Но раз в несколько лет я сажусь в катер, Катя садится со мной рядом и мы летим, летим туда, где над тайгой возвышается разбитая Цитадель, время над которой не властно. Мы садимся рядом с ней, выходим, идем к могиле человека, который был нам дорог и молча стоим рядом. Я смог узнать его имя после долгих поисков в архивах, но это знание умрет вместе со мной, как были уничтожены все документы, могущие пролить свет на того, кто звал себя «Безымянный». Должна же быть у человека хоть какая-то тайна?

Эпилог. Восемьдесят лет спустя

Под жаркими лучами летнего солнца капитан Максим Волков шел в штаб Главного Разведывательного Управления. В отличие от основных помещений ГРУ, запрятанных глубоко под землей в горах, штаб находился на тихой московской улице. По роду деятельности Максим редко бывал в обеих столицах, что в Нью-Йорке, в котором заседал Парламент, что в Москве, резиденции Правительства. А сегодняшний вызов, вообще, был диковинкой. Понятно, зачем ГРУ нужен капитан космического корабля. Но в «Аквариуме» (почему так называли ГРУ, никто с определенностью сказать не мог) своих кораблей и капитанов всегда хватало. Тем более, их отбирали еще в во время учебы в Академиях — в Звездном и Хьюстоне.

Максима принял помощник руководителя Управления, личность легендарная. Возглавляя ГРУ очень много лет, он ушел из руководителей только по причине возраста, и, соответственно, плохого самочувствия. Но разбрасываться такими кадрами «Аквариум» не собирался, и для него было создана специальная должность, хотя Сакё Тамура вот-вот должно было стукнуть сто лет. Тамура-сан подростком принимал участие в Освобождении и оставался единственным живым участником тех времен.

Тамура-сан никогда не ходил вокруг да около, и начал он с самого главного:

— Можете поздравить себя, капитан. Вас выбрали для руководства первой межзвездной экспедиции. Экспериментальный автоматический корабль совершил сверхсветовой полет, и начато строительство пилотируемого корабля для вас.

Если бы Максим не сидел на стуле, он бы точно сел на пол — так его ошеломила эта новость. Когда шок прошел, он сумел спросить:

— Почему я?

— Мы внимательно проанализировали список всех капитанов, и, как нам кажется, Вы подойдете лучше всего.

— Но я не обучался в ГРУ!

— Вы подберете себе помощника из наших сотрудников. Кстати, отбор членов команды — в Вашем ведении. Психологи, конечно, Вам помогут, но окончательно состав экспедиции сформируете Вы. Мы лишь предоставим по несколько кандидатов на каждую должность. Вам нужно время, чтобы обдумать наше предложение?

Максим замотал головой.

— Конечно, я согласен! Как это ни неожиданно, но все мы готовы к этому — а иначе и не стоило бы поступать в Космическую Академию!

— Замечательно. Скоро у Вас времени будет хватать только на сон, поэтому некоторую информацию — совершенно секретную! — Вам придется узнать прямо сейчас. Вы знаете об Артеме Соколове что-нибудь, чего нет в учебниках истории?

Максим был застигнут вопросом врасплох.

— Наверное, нет. Отца, как Вы понимаете, назвали в его честь, и он был очень близок с Артемом Андреевичем. Но отец женился очень поздно, и я появился на свет всего за пару лет до смерти Соколова. Я и деда помню не очень хорошо, что уж говорить о Соколове, который был его старше лет на пятнадцать!

— Тогда Вам нужно прослушать одну из записей, хранящуюся в архиве ГРУ. Эта запись была сделана Артемом Соколовым в первые дни после Освобождения. Это что-то среднее между дневником и донесением об одном из разговоров, произошедших в Цитадели.

Тамура-сан нажал какую-то кнопку и комнату наполнил негромкий грустный голос.

«Я все никак не могу выкинуть из головы последний разговор с Безымянным. То, что жуки ушли с Земли совсем — это очевидно, остались ли они где-нибудь поблизости — лишь вопрос времени. Знаний, полученных в Цитаделях, достаточно, чтобы в течении нескольких десятков лет создать приборы, обнаруживающие корабли чужих. И удара из космоса я не боюсь. Им нужны живые союзники, а не мертвецы. Я боюсь другого. Безымянный определенно сказал, что на Земле случится ядерная война. Может, он сказал это, чтобы воздействовать на меня, заставить избегать конфликтов? Это похоже на него, но я научился улавливать малейшие нюансы его поведения. Последний год он и не пытался чего-то недоговаривать. Даже промолчать ему не всегда удавалось, а сейчас он был совершенно искренен. Не знаю… Мы были слишком близки, между нами не было лжи и недоверия — только несовпадение позиций. Очень трудно без него. Черт, если бы не его упрямство! В такой неподходящий момент покончить с собой!»

Запись закончилась, а Максим уже во второй раз обмяк. На этот раз дар речи вернулся к нему лишь через пару секунд — пожалуй, слишком долго для капитана космического корабля.

— Ничего себе! — наконец, произнес он, — Соколов был близок с Безымянным? Ушам своим не верю!

Тамура-сан пожал плечами.

— Я тоже сначала не поверил. Хотя мог бы догадаться. Приказ, который он нам отдал перед штурмом Цитадели один, был категоричен: в Безымянного нельзя было стрелять, а когда мы Безымянного найдем — надо было звать его.

— Но одна эта запись перечеркивает всю историю!

Вместо ответа Тамура вытащил из стола лист бумаги и протянул Максиму. Максим начал читать его про себя. Это был фрагмент какой-то речи:

«…исходя из той маски, которую надели на себя люди из Цитаделей, объявив себя слугами инопланетян. Хотя она была нужна им из каких-то внутренних соображений, для Сопротивления она оказалась намного удобнее. Рассказать правду — означает подорвать мироощущение подавляющего большинства населения и открыть путь для появления новых группировок, готовых использовать жуков для установления своей власти на Земле. И не важно, для каких целей это делалось. Если глядеть правде в глаза, приход к власти другой группировки мог оказаться еще хуже по своим последствиям. Поэтому наша трактовка событий должна с овпадать с естественной для сегодняшнего дня: жуки — оккупанты, а Безымянный и прочие Слуги — предатели, желающие властвовать над людьми, пусть даже и подчиняясь чужим. И, конечно, надо четко отделять верхушку, погибшую нацело, от остальных. Если Высший класс — предатели, то остальные — люди, которые желали лучшего, но были введены предателями в заблуждение. В их же собственных интересах следовать этой версии. Глупцов в Цитаделях не было, и с их стороны можно ожидать только помощи».

Когда Максим поднял глаза, Тамура-сан, не дожидаясь вопросов пояснил:

— На самом деле, некая группировка людей обратилась к пришельцам за помощью с целью установления более справедливого строя на всей планете. Жуки, которые рассматривали людей как будущих союзников, такую помощь оказали. Но перед этим группировка развалилась надвое. Несогласные с планом создания Цитаделей образовали Сопротивление. Итог борьбы этих двух группировок известен. Сопротивление оказалось сильнее Слуг.

— И зачем мне это все рассказывается? — страдальчески произнес Максим.

— Затем, что Вам, возможно, придется столкнуться с жуками. И Вы должны будете относиться к ним не как к врагам, а как к возможным друзьям, чьи поступки в прошлом были неправильно истолкованы. И когда Вы вернетесь — вне зависимости от результатов экспедиции — все документы будут опубликованы. Вы обратили внимание на слова Артема Соколова, о том, что жуки должны были оставить наблюдателей? Их нет. ГРУ обшарило весь Пояс Койпера, забирались даже дальше — но результатов никаких. Либо наши системы не могут обнаружить их, что маловероятно, либо их просто нет. Нам известно несколько мест, где, возможно, Вашей экспедиции удастся хоть что-нибудь прояснить. Это и есть Ваша главная задача. А пока… Вы уже успели устроиться?

— Конечно. Я даже успел побывать в Третьяковской галерее.

— Сходите еще в Палеонтологический музей. Неизвестно, с чем Вы скоро столкнетесь. Может, древние окаменелости помогут Вам получше понять непознанное, которое ждет Вас в космосе. Отдыхайте, а завтра с утра приходите опять сюда. Мы начнем подбирать экипаж.

Максим выскочил из кабинета, как ошпаренный. Но в Палеонтологическом музее он все-таки привел мысли в порядок. Он не стал смотреть на громадные скелеты, а сосредоточился на тех, с кем возможно, ему предстояла встреча: насекомых, рыбах, членистоногих. После этого, он стал ждать завтрашнего дня с нетерпением. Но и следующий день оказался богатым на сюрпризы. В кабинете Тамуры ему представили Хуана Лакосту — координатора проекта. К тайному неудовольствию Максима, он очень плохо знал русский, пришлось общаться с ним на другом государственном языке — английском.

— Мы хотим предложить кандидатуру навигатора. Если Вы отвергните его, то у нас найдутся другие, но нам бы хотелось, чтобы Вы внимательно присмотрелись к нему.

Максим покорно пошел за Лакостой куда-то в глубь «Аквариума», пока не добрался до комнаты, имитирующей рубку космического корабля. Там его поджидал хорошо знакомый немолодой человек. Уже потом Максим задавался вопросом: не намеренно ли его озадачивали два дня подряд? Не было ли это тестом на приспособляемость к меняющейся обстановке? А пока только таращился на слишком хорошо знакомое лицо и мысленно переносился в свое прошлое, пусть и не совсем отдаленное…

Курсант Максим Волков валялся на постели прямо в форме, что правилами распорядка было запрещено, но ему плевать было на запрещения, которыми были испещрены эти самые правила. Одним взысканием больше, одним меньше — какая разница? За недисциплинированное поведение из Академии не отчисляли, выгоняя только неуспевающих. А с успеваемостью у Максима было все в порядке.

Дверь без стука отворилась и в нее просунулась белокурая голова, принадлежащая Мико из класса навигаторов.

— Ты еще не слышал новость о себе?

Максим лениво поднял брови.

— Тебя направляют на практику досрочно. Так что, срочно беги к девчонкам за эпилятором!

— И какую связь между эпилятором и моей практикой ты обнаружил? — настороженно спросил Максим. Мико, вопреки расхожему убеждению о задумчивости и медлительности финнов, был парнем живым, даже слишком живым — а поэтому мастером розыгрышей и шуток.

— Самую прямую! Таких, как ты отправляют на корабль к Киборгу. А от него, говорят волосы дыбом встают не только на голове, но и в паху!

Максим запустил в Мико подушкой, но тот уже вынырнул в коридор. Появился он опять через секунду.

— Ладно, пойду витаминный коктейль принимать, пока ты подбриваешься во всех местах, — и окончательно исчез.

Максиму оставалось только завистливо вздыхать: коктейль полагался только женатым курсантам. Мико был женат — и очень удачно, на девушке из класса техников. Это значило, что и летать они будут вместе, на одном корабле. А вот Максим женат не был. Сказать кому-нибудь что-то вроде: «давай, поженимся, а то мне очень уж надо для повышения интеллекта витаминный коктейль пить» — скандал на всю Академию. Но коктейль — коктейлем, а будущую практику обдумать надо. Досрочная практика — показатель профессионализма. Это значит, что учить курсанта — только время терять, он и так знает уже достаточно. Но практика у Киборга… Про его зацикленность на дисциплине и соблюдении многочисленных инструкций ходили легенды — и одна другой страшнее. Что же, если чего-то нельзя изменить, значит, к этому придется приспособиться. А Киборг — по-настоящему хороший капитан, об этом говорили все, кто сталкивались с ним лично. Максим лежал и размышлял до тех пор, пока ему не позвонили из деканата и не вызвали к декану — в течение десяти минут. В кабинет декана Максим прибыл через семь минут.

— Итак, курсант Волков, Вы досрочно направлены на прохождение практики. Корабль Вашего назначения — «Финвал». На борт Вы должны прибыть послезавтра. Завтра в два по Гринвичу с главного космодрома стартует челнок, который доставит на «Финвал» необходимые припасы и группу практикантов. Документы Вам сейчас оформят. Удачи!

Про необходимость прибыть на мыс Канаверл вовремя декан даже не упомянул: опаздывание никогда не входило в число недостатков Максима. Он всегда приходил, приезжал и прилетал раньше, чем было нужно. Но всезнающий Мико не обманул Максима. «Финвалом» командовал Вольдемар Шмидт, по прозвищу Киборг.

Киборг оказался человеком среднего роста, среднего телосложения, с кожей, бледной от постоянного пребывания за стенами космических кораблей. Спокойный, серьезный, жесткий взгляд серых глаз не сулил курсантам ничего хорошего.

— Итак, господа, — произнес Шмидт, обведя взглядом курсантов, — все вы показали отличные знания, но на редкость недисциплинированны. Я постараюсь исправить это маленький недостаток, мешающий вам уже сейчас занять места на борту космических кораблей. То, что я буду требовать от вас — это не мой каприз, не моя прихоть. Инструкции, на которые вы так пренебрежительно махали рукой, написаны кровью ваших невезучих предшественников. Вы, конечно, своими руками никогда не хоронили товарищей, погибших по вашей вине. И моя задача сделать так, чтобы это никогда не произошло. Обычно практиканты направляются на корабли по одному, реже по двое. Здесь же из профессионалов один я, а рейс будет настоящим. «Финвал» предназначен для транспортировки грузов на лунные базы, поэтому вам придется воплотить на практике все ваши знания, и не будет никого, кто смог бы вам подсказать. Это — признак доверия к вашим возможностям. Но я буду тщательно следить за всеми вашими действиями и отмечать все ваши ошибки. Те, кто допустит их слишком много, будут отчислены из академии, как не сдавшие практику. А теперь — разойдись по местам!

К удовольствию Максима, большинство курсантов было из Восточной Европы, и Киборг говорил по-русски. Максиму тяжело давались языки. Конечно, экзамены по обоим государственным языкам он сдал на отлично, иначе его бы просто не допустили в академию, но думать на английском он так и не научился. Ему приходилось переводить все в уме с одного языка на другой, из-за чего он нередко что-то упускал. Это было очень хорошо, что большинство предметов в Звездном читали на русском — а то ему пришлось бы тяжело. Но это была единственно хорошая информация, которую он услышал. Сама мысль, что он может быть отчислен прямо с последнего курса из-за каких-то дурацких бумажек могла расстроить и более выдержанного человека.

Поначалу все шло нормально, пока не случилась первая учебная тревога. Заскочив на место, предназначенное для него в аварийной ситуации, как всегда, на четыре минуты раньше, он доложился о себе. Потом понадобилось настроить некоторые приборы — и все. Но на разборе, к своему изумлению, он получил неудовлетворительную оценку.

— Вы заступили на свой пост за четыре минуты шесть секунд до положенного времени. Что гласит аварийное расписание?

— «Время занятия не должно отличаться от установленного белее чем на пятнадцать секунд», — со слезами в голосе на память процитировал Максим. — Неужели эти четыре минуты так важны?

Киборг смягчил беспощадный взгляд своих глаз.

— Для всего есть свое объяснение, курсант. Сейчас у нас на борту пассажиров нет. А если бы они были? Вы движетесь по тому же коридору, что и они. Вы профессионал в космосе — они, может быть, находятся здесь в первый раз и к невесомости не привыкли. Вы помешаете им, а они — Вам. Время занятия мест синхронизировано. Придти раньше — ничем не лучше, чем прийти позже. В любом случае, Вы будете помехой для других. В наших инструкциях нет мелочей! И, даже если Вам не все до конца понятно в них, разбираться Вы будете на досуге. А сейчас их надо просто выполнять.

Вот таким, примерно, образом, Шмидт, действительно смог привить им дисциплину. И, хотя еще долго Максим морщился при виде длиннющих текстов, он уже знал, что все это написано не просто так, а для того, чтобы уменьшить риск, неизбежный в космосе.

…И вот теперь Вольдемар Шмидт с непривычной улыбкой сидел напротив него.

— Вы знаете, — сказал Максим Лакосте, — в бытность мою курсантом, мы нормально ладили, насколько могут нормально ладить строгий капитан и курсант-разгильдяй. Я знаю, что он отличный капитан и отличный педагог, но сможет ли он быть навигатором?

— Он — лучший навигатор в Солнечной Системе, — ответил Лакоста. — Даже отсутствие постоянной практике и немалый возраст не мешают ему превосходить молодежь по всем характеристикам.

Максим пожал плечами.

— Если Вы так говорите, то я согласен. В любом случае, его выдержка и умение находить общий язык будут очень нужны такой сложной экспедиции. И, вообще, он был бы лучшим капитаном, чем я.

— Возможно, — вмешался Киборг. — Но обязанности навигатора и капитана совмещать нельзя. Я выбрал то, что могу лучше всего. А для общего руководства Вы подойдете наилучшим образом, капитан Волков.

— Если Вам нетрудно, зовите меня просто Максимом. И лучше будем просто на «ты». Это может сэкономить массу времени.

Улыбка, которую Максим раньше не видел, не сходила с губ Киборга.

— Хотя я на добрых тридцать лет старше тебя, ты тоже можешь называть маня «Влад» и говорить «ты». Это сэкономит массу времени.

Раньше Максим уважал Шмидта, а сейчас он понял, что Киборг ему еще и нравится. Так же без труда были подобраны и остальные члены экипажа. К легкому замешательству Максима, все они оказались младше его. Но специалисты они были очень хорошие, поэтому Максима грызло любопытство: что же в этом Киборге такого, что его взяли несмотря на возраст и явно слабое здоровье? Случайно Максим узнал, что Шмидт уже три года был в отставке — из за многочисленных болезней, нажитых в космосе. Его любопытство было все сильнее и сильнее.

А Шмидт ничем не напоминал Киборга. Улыбчивый, разговорчивый, доброжелательный — он настолько не был похож на самого себя, что Максим просто не знал, какой же Шмидт настоящий — прежний или нынешний. Этот вопрос разрешился довольно скоро.

Работы с подготовкой к экспедиции было еще невпроворот, и большую часть своего времени экипаж друг друга не видел, занимаясь каждый в своей области. Но они старались встречаться каждый день в комнате, имитирующей рубку корабля. Однажды Максим спросил Шмидта напрямую:

— Влад, скажи, почему ты из навигаторов ушел в капитаны? Да и еще выбрал себе такую роль?

Шмидт выпрямился, его взгляд, сухой и колючий, уперся в Максима, и Максим вновь увидел перед собой Киборга.

— Однажды, когда я был молодым и самоуверенным, мне пришлось хоронить своих друзей. Могил на других планетах почти нет, пара на Луне — вот и все. Но есть еще одна могила…

— На Титане, — прервал его Карел, техник-ядерщик.

— На Титане? — ахнул Максим.

— Да, на Титане, — по-прежнему сухо ответил Киборг.

Экипаж с со смешанными чувствами смотрел на своего навигатора: перед ними сидела живая легенда.

— Но почему же о тебе ничего не говорили? Про всех остальных говорили так много… — робко спросил Карел.

— Я счел это необходимым. Нет, будет неправильно сказать, что они погибли из-за меня. Я виноват ничуть не больше и не меньше, чем остальные. Мы были молодыми, талантливыми и самоуверенными. Мы тогда только выходили в космос, еле-еле освоив Луну. Много мы делали впервые, а то, что было сделано до нас не очень-то и подходило нам. Но кое-какой опыт был уже накоплен — и зафиксирован в правилах и инструкциях. Я точно знаю, что трех смертей можно было бы избежать, если бы мы не поставили вездеход вплотную к ледяной стене. На это ума у составителей инструкций хватило — а мы махнули на них рукой, потому что это уменьшало путь на два километра. И, когда мы летели на Землю впятером вместо шестнадцати, я понял, как мне нужно жить дальше. Далекие полеты на глазах становились из экстремальных обыденной работой, значит, работы навигатора становилось все меньше и меньше. Но, зато, в космос шла молодежь, в точности такая, какими были и мы. И многим надо было вдалбливать, что они не являются центром вселенной, что космос жесток и не прощает ошибок. Кто лучше меня мог справиться с этим? И мне надо было вытравить из себя сочувствие к вам и беспощадно отбраковывать тех, из-за кого могли погибнуть люди. Самодисциплина — вот что я старался воспитать в своих курсантах. Это у меня получилось, Максим?

— Да, получилось. Иначе меня не было бы здесь. Но ты говоришь, что отбраковывал негодных. Из нашей группы ты не отчислил никого. А из других?

— Редкая группа могла похвастаться тем, что ушла от меня в полном составе: ко мне посылали только тех, с кем справиться не могли. Но и группы, из которых я выкидывал больше двух человек попадались еще реже. Так что, свое прозвище я заработал не зря.

Максим невольно поежился. Шмидт, заметив это, расхохотался:

— Видишь, до сих пор тебя пронимает! Но ты не бойся: навыков навигатора я не растратил и, даже сейчас, дам молодежи сто очков вперед.

Проверить это утверждение до полета было нельзя, а дата отлета была назначена внезапно для экипажа, который слишком углубился в подготовку. Они сумели выкроить из своего графика три дня для отдыха, и этого вполне хватило, чтобы подняться на борт челнока в хорошем настроении. Корабль они назвали «Колумб», потому что он должен был принести их к новым землям. Это был большой корабль, но Земля строила и большие. От корабля отстыковался челнок, отсоединились два транспорта и они остались наедине с космосом. Еще несколько минут — и корабль исчез, чтобы через несколько дней оказаться у другой звезды.

— Поздравляю всех! Мы — первые люди, вышедшие в глубокий космос!

— Не первые, Максим, — педантично поправил его Шмидт. — Первым был Дмитрий Мельников.

— Какой он был первый? Просидел в каморке без окон на корабле чужих! Да, он побывал на другой планете — как турист! — возмутился помощник капитана Янг.

— Ну, не как турист, а как исследователь-биолог. Но его, действительно нельзя считать первым. Его отвезли туда и обратно, а мы прилетели сами! — подытожил Максим. — Влад, теперь твоя работа.

Шульц усмехнулся и придвинулся к пульту. Работа навигатора может быть очень легкой — и очень сложной. Все зависит от того, что нужно сделать. В Солнечной Системе почти все маршруты просчитаны заранее, и навигаторы нужны только для все еще случающихся внештатных ситуаций. Но здесь ни о каких предварительных расчетах и речи быть не могло. Искусство навигатора — искусство программирования, создания из отдельных функций и модулей программы движения корабля и непрерывного внесения в эту программу корректировок. Компьютер помогает это делать, подставляя варианты, правильно заканчивая начатые строки, выводя необходимые подсказки и сведения, но он не может сделать все за человека. А человек не имеет права на ошибку, не может перепутать местами икс и игрек, ввести не ту функцию. Нужно программировать очень быстро и без ошибок.

Все наблюдали за стремительными движениями Киборга. Он не отрываясь смотрел на бегущие цифры расстояний и скоростей. Лихорадочная поспешность первых минут сменилась длительными паузами, после которых клавиатура взрывалась дробью клавиш. А через несколько секунд, когда поправка была внесена, вновь наступало затишье.

Корабль быстро и плавно шел ко второй планете системы, на которой еще с Земли была обнаружена вода. Планету покрывала не слишком плотная атмосфера — плотнее, чем на Марсе, разреженней, чем на Земле. Шмидт быстро вывел корабль на низкую орбиту, и уже с нее были найдены следы жизни — но только следы. Бедная кислородом атмосфера была насыщена углекислым газом и закисью азота. Дышать этой смесью было нельзя, изучать местную плесень — не нужно: экспедиция не была исследовательской, а только разведывательной. Жуков не было и следа, хотя стоило ожидать существования здесь их базы. После многих витков в одном месте на планете нашли выжженные следы взлета и посадки космических кораблей. Отход от планеты был делом более легким, чем подлет, и Киборг особо не усердствовал. Уже очень скоро корабль набрал достаточную скорость и направился к следующей цели.

У этой звезды должны были быть три планеты, все из категории «Юпитеров». Они были на месте. А еще там было два пояса астероидов, остатков так и не сформировавшихся планет, разорванных мощным притяжением соседей. А вокруг планет-гигантов крутились спутники. И на одном из них могла быть жизнь.

— Странный оптический эффект в атмосфере — громогласно заявил Жан, дежурный пилот.

— И в чем они выражаются? — спросил Максим.

— Гляди сам.

На экране танцевал вихрь разноцветных огней. Других слов подобрать было нельзя. Огни вертелись вокруг друг друга или каких-то невидимых центров, плавно перемещаясь в разные стороны, вверх и вниз.

— Признаки разумной жизни? — удивленно спросил Максим.

— Пока не знаю. Компьютер обрабатывает, — пока Максим смотрел запись, Жан вовсю вбивал команды для анализа на разумность. — Ого! Вероятность разума — восемьдесят процентов!

— Будем высаживаться, — решил Максим.

— Я отправляюсь на планету только потому, что капитан — это единственный человек, которым мы можем безболезненно пожертвовать. При таком экипаже моя должность является чисто формальной. Да и должность моего помощника — тоже. Он и заменит меня в случае чего.

Янг поморщился, как от зубной боли, но ничего не сказал. Максим был прав, вот только отпускать его одного никак не хотелось. За прошедшее время огни появлялись еще три раза, каждый раз разные, но все — почти точно под кораблем, который вращался по круговой орбите. Попутно были обнаружены какие-то строения, с большой вероятностью — заброшенная база жуков. Так что, исследование было совершенно необходимо. Максима и десантный катер увешали записывающей и регистрирующей аппаратурой, после чего, скрепя сердце, выпустили из ангара. Шмидт и Жан сами вели катер, управляя им дистанционно, с помощью корабельного компьютера. Это было гораздо надежнее простого пилотирования, тем более, что атмосфера была достаточно плотной.

Максим осторожно вышел из катера. Тех самых вспышек не было видно, и он медленно, постоянно оглядываясь, пошел вперед. Внезапно он увидел мельтешение огней впереди. Яркие белые искры кружились в сложном танце, все убыстряющемся и убыстряющемся, а потом пропали. Но в ту же секунду он услышал незнакомый голос:

— Здравствуй, братец.

Максим скосил глаза на информационную панель, выведенную на стекло гермошлема слева-снизу. Никто его не вызывал, а микрофон снаружи скафандра передавал только шорох ветра.

— Ну, что же ты не поздороваешься? — теперь в голосе слышалась заметная укоризна.

— Привет, — растерянно ответил Максим, озираясь в поисках источника звука. Он убеждал себя в том, что звук доносился снаружи, хотя готов был поклясться, что тишину нарушал только ветер.

— Да не смотри ты так. Все равно, ничего не увидишь, только шея заболит. Невидимый я пока.

Максим скосил глаза на индикатор записи.

— Да, мои слова записываются и даже на твой корабль передаются, хотя я говорю с тобой мысленно. Довольно простая электроника, в отличие от ваших мозгов. Чтобы вот так с тобой говорить, мне здорово пришлось поработать!

— Кто Вы? — тихо спросил Максим.

— Ну, «завыкал»! — недовольно произнес голос. — Что, разве непонятно? Я — твой старший брат по разуму. И разумы у нас похожи, точно говорю — похожи. Да и тело мне твое понравилось. Я тебе тоже понравился бы, будь у меня мое тело под рукой.

— Так тебя здесь нет? — спросил Максим.

— Да здесь я, целиком. Просто я давным-давно в энергетическую форму перешел. Не понимаешь? Вот твой Киборг любит старую фантастику смотреть и читать, он бы с полуслова меня понял.

— То есть, — Максим медленно переваривал услышанное, — ты из физического тела перешел в поток чистой энергии?

— Точно! — голос взвизгнул от удовольствия. — Именно, чистой энергии! Соединенной силовыми и информационными полями. Вот уже двести тысяч лет так живу, с тех пор, как наши ученые разработали машину для перевода нас в такую форму. Усек?

— Странно ты как-то говоришь, — заметил Максим. — Точно мальчишка.

— Ну, по галактическим меркам я — точно, мальчишка. Но просто тебе нравится так говорить. Точно?

— Так ты что, все про меня знаешь?

— Все-все, и даже больше, чем ты о себе знаешь сам. Только ты не трусь: от меня тебе вреда никакого, одна сплошная польза. Вообще-то я тут на радостях с тобой заболтался, а самого важного и не сказал.

— На радостях?

— Ну да. Успел все-таки разобраться в ваших мозговых излучениях до того, как вы улетели. А улетели бы — мне срочно пришлось бы связываться со своими, объявлять всеобщий сбор, искать, куда вы запропастились.

— И зачем?

— Рассказать вам о вашей судьбе, — голос внезапно посерьезнел. — Ты знаешь, что в галактике существуют два типа разума: индивидуальный и коллективный?

— Да. Но индивидуальный разум очень редок. Кроме нас, есть только еще одна раса.

— Вранье! На самом деле, индивидуальный разум встречается гораздо, гораздо чаше, чем коллективный. Просто он очень долго не существует — переходит в энергетическую форму. Мы — в галактике младшенькие. А Старшие живут уже по многу миллионов лет. Интересно, но вот с тобой я нормально говорю, и мы друг друга понимаем. А вот с Изначальными, тем, кому за пять миллиардов лет перевалило, говорить не получается. Ни мы их не понимаем, ни они — нас. У Старших получается, у нас — нет.

— А жуки, ну те, которые на нашу планету прилетали, они что, о вас ничего не знают?

— Знают. Много десятков тысяч лет они знают о нашем существовании. Они завидуют нам, но стать такими не могут. Я знаю, кто прилетал на вашу планету. Мы обнаружили их корабль, идущий в области галактики, в которую они раньше не забредали, и нашли огромный флот, несколько тысяч кораблей, разбросанных вокруг маленькой желтой звезды. И нашли третью планету, населенную нашими младшими братьями. Мы отошли подальше в космос, чтобы случайно не повредить чем-нибудь вам. Но прежде мы изгнали насекомых прочь от вашей системы. Они ушли, потому что каждому из нас по силам уничтожить их цивилизацию, и они знают это. Прослушав ваши передачи, мы поняли, что вам не нужна наша помощь, что вы находите свои пути — и ушли. Но, время от времени, мы навещаем вашу систему и соседние звезды, чтобы убедиться, что у вас все в порядке.

— А что дальше?

— Дальше — ничего. Это уж твои проблемы, и твоего народа — тоже. Живите, как можете и знайте, что в космосе полным-полно старших рас, которые ждут не дождутся, когда же вы, наконец-то, присоединитесь к ним.

— А вы нам поможете?

— Конечно, нет! Это уж, братишка, ваши заботы. Вам сначала надо примириться с собой, своими ближними и окружающим миром. Гармонию найти, усек? А то почитаешь ваши газеты — жуть берет! Ты вот их начитался перед стартом — и будто ничего и не случилось! Так, пустяки, кого-то там убили, кого-то ограбили, кого-то в пьяном виде машиной задавили. А ведь мы, братец, энергетические, в одиночку планету можем легко на части развалить. Вот и прикинь, когда такую мощь вам можно будет доверить? Так что, когда-нибудь, когда вы станете старой, мудрой и занудной расой — вот тогда вы и сможете изобрести способ перейти в энергетическую форму. И учти, каждая раса свою собственную машину строит. Даже общие принципы не совпадают. В общем, учиться вам еще и учиться.

— Ты не похож на старого, мудрого и занудного, — заметил Максим.

— Еще бы! Ты прикинь, двести тысяч лет непрерывного восторга от новой картины мира и своих возможностей. От такого шалеешь, точно говорю, шалеешь!

— Двести тысяч лет восторга… — пробормотал Максим. — Неужели обычная жизнь так уныла и скучна?

— Ну, не совсем. И в жизни в теле есть свои прелести. Вот мы и собираемся иногда группками, возвращаемся на родную планету, залазим в Машину и опять на время становимся прежними. Вот пикники тогда устраиваем! С танцами до утра, рыбалкой и хорошей выпивкой!

— Хотел бы я на тебя посмотреть…

— Ну… — призадумался голос, — устроить это сложно. На планету я вас не потащу. У вас двигатели, что на корабле, что на катерах — грязные до неприличия. Таких мы к нашей планете мы и близко не подпускаем. А потащить вас в скафандрах… Не, они не выдержат.

— Значит, никак?

— Значит, никак. Подожди! — голос вновь взвизгнул. — Я же смогу сделать свой видимый образ. Может, не очень точно получится, но ты разницы точно не обнаружил бы. Сейчас, погоди, сосредоточусь…

В воздухе перед Максимом повис серый тусклый столб. Он начал преображаться в чего-то человекоподобное, и через несколько секунд на земле появился диснеевский персонаж. Он был похож на серого енота с плоской мордочкой и большими глазами. Серая шкурка, покрытая густым мехом была испещрена неяркими коричневыми пятнами и полосами. Одет енот был в какое-то кожаное одеяние, напомнившее Максиму садомазохистов из неприличных журналов. Максим хихикнул. Следом расхохотался голос.

— Точно, забавно! Да ты не смущайся, у нас и не такое бывало. А так, я же говорил, что я тебе понравлюсь!

— Ты симпатичный и немножко забавный, — кивнул Максим.

— Так же, как и ты.

Максим обошел фигуру вокруг и увидел сзади маленький хвостик, завитый баранкой. А в улыбающейся от природы пасти обнаружил множество мелких и острых на вид зубов.

— Ты что, хищник, что ли?

— Да ты что! Я — всеядный, как и ты. Только вы больше мясо ели, а мы — рыбу. Мы же в воде много времени проводили. Погоди…

Енот растопырил пальцы.

— Видишь перепонки? В беге ты меня перегонишь, а вот в плавании тебе с нами не тягаться.

— Зато я и по деревьям лазать умею, — возразил Максим.

— Ну, да. Это — тебе плюс. А еще, ты немного сильнее меня, если судить по твоей физиологии. А я — быстрее двигаюсь.

Максим помотал головой.

— Все это здорово, но меня больше волнуют практические вопросы. Мне их сформулировать?

— Лучше сформулируй. У тебя в голове такой сумбур, такой сумбур, точь-в-точь, как у меня.

— Вы поможете сохранить нам нашу независимость?

— Сохранить? Неправильно сформулировано. Мы будем не сохранять, а охранять. Если вы захотите пригласить кого-нибудь к себе, ну, допустим, в гости, то вам мешать никто не будет. Но ни один чужой корабль в Солнечной Системе не появится без сопровождения вашего. Старшие шутить не любят.

— Старшие?

— Ну, да. Мы, вроде, еще молодыми считаемся, нам такое ответственное дело не доверяют. А вы их даже не заметите, если не пошлете им специальный сигнал. Я его уже записал тебе в аппарат.

— Угу, — кивнул Максим, — если вы без таких световых эффектов передвигаться не можете, то конечно, вас только слепой не заметит.

— Обижаешь! — возмутился голос. — Это я сделал, чтобы вы меня заметили и не улетели раньше времени. Скажешь, я своего не добился?

— Добился. А вот второй вопрос: со знаниями вы нам поможете?

Голос громко вздохнул.

— А тебе неохота самому открывать мир?

— Ну… Не знаю.

— Зато я знаю. Это замечательно! Мы все придерживаемся принципа: не рассказывать ничего, если нет особой нужды для этого. Пройдя весь путь к вершинам знания самостоятельно, вы попутно наткнетесь и на то, что еще никто не знает. Рассказать вам все сейчас — значит лишиться новых оригинальных методик, методов и подходов. И кому это выгодно?

— Ну хотя бы, может, расскажешь, что такое «информационное поле»? О силовых полях я какое-никакое представление имею из фантастики. А информационные?

— Все в мире связано, брат. Ты, я, комар с Земли и плесень с планеты, которую вы назвать не удосужились — все мы мыслим, на разных уровнях, по-своему. Но все мы мыслим. Наши мысли материальны — они представляют собой электромагнитные явления, связанные особыми электромагнитными полями, которые для краткости мы называем информационными. Мысли могут передаваться и накапливаться. Ты ведь слышал о ясновидящих? Не все они шарлатаны. Многим удалось прикоснуться к информационным полям и получить знания из них. Каждый из нас, энергетических, может читать эти поля гораздо легче, чем вы. Как, по-твоему, я смог прочитать твои мысли так хорошо, чтобы общаться с тобой? А как я говорю с тобой сейчас? Сказать «мысленно» или «телепатически» — это ничего не сказать. Я просто воспринимаю информационное поле, в котором ты мыслишь и воздействую на него. И это чертовски трудно! Но еще труднее — читать мысли уже умерших.

— И что, умершие не могут умереть до конца?

— Не все. Надо, чтобы мысль думалась страстно, часто и мозг должен работать интенсивно. Такие читать удается, даже через века после смерти. Бр-р-р!

— А что так?

— А ты знаешь, что, в основном, удается прочитать? Обычно, это мысли всяких придворных интриганов. Представляешь, некий граф — весьма неглупый, заметь, — целыми днями сидит и думает, как бы ему половчее герцога перед королем оболгать, чтобы самому доверенным советником стать! А потом думает, каким бриллиантом украсит заднюю ногу и какой парчой обтянет верхние щупальца!

Максим рассмеялся.

— Вот, тебе смешно. А из истории известно, что в это самое время, в этом же самом дворце творил великий мыслитель, но некоторые работы по приказу короля были уничтожены. Но мысли его мимолетны, выплеснув на глину табличек, он думает о другом, и, попробуй, прочитай их! И вот, мучительно вслушиваешься в чужие разумы, ищешь слабые следы великой мысли.

— Слушай, а может вам стоит у нас послушать? И у нас такие случаи бывали!

— А что, разрешаешь?

— А почему бы и нет? Если вы не будете от нас прятать то, что найдете — слушайте на здоровье! Нам это нужнее, чем вам.

— Ну… Я потолкую со Старшими, что-то они не любят, когда мы вертимся у младших братьев. Может, они послушают?

Максим покачал головой.

— Нет! Ты и твоя раса мне понравились. А Старших этих я еще не видел. Может, они все в перьях и со щупальцами? Что они в наших предках разберут?

— Все разберут, ты поверь. А насчет внешнего вида… Знаешь, когда раса становится Старшей? Когда научиться принимать любой облик безо всяких машин, по своему выбору, вот тогда ее и называют Старшей. Вот мы вернуться в тело без машины не можем. А они какую хочешь форму принимают.

— А Изначальные?

— Наверное, тоже умеют. Между нами и ними такая пропасть, что понимания нет никакого нет. Мы только знаем, что они могущественнее и доброжелательны. Когда-нибудь и мы станем такими же, а пока будем такими, какие есть. Ничего, вот когда мы научимся тело по своему желанию выбирать, вот тогда я с вашими девчонками такую любовь крутить буду!

— Это значит, наш облик примешь?

— Или они — наш. Вы здорово прогрессируете, братец. Процентов на десять быстрее, чем мы. Так что, может быть вы и раньше нас станете Старшими.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент, а сухая констатация фактов.

— Да. еще вопрос. Чуть не забыл! Ведь кроме нас есть еще одна разумная раса — каких-то амфибий.

— Да знаю… С ними — беда. Слишком мы поздно их нашли. Они за триста лет подчинения членистоногим подпали под сильную зависимость от них. Старшие не знают, за что взяться… Пробовали обратиться к ними напрямую — паникуют, выгнать чужих оттуда нельзя, слишком там все завязано… Погоди! — взвизгнул он. — Есть же идеальный вариант! Вы прилетаете к ним на своих кораблях, Старшие выгоняют членистоногих, и все здорово! Вы и не нужны больно-то. Мы сами все сделаем, а вы только будете с важным видом ходить и говорить: «Ну, младшие братья по разуму, как вам еще помочь?».

— Что-то твоя идея плохо сочетается с вашими принципами.

— А тут случай особый. Они, понимаешь, больше часа без воды прожить не могут, а под водой сильную машинную цивилизацию не построишь: огонь не горит. И с электричеством могут быть проблемы. Тут выходов два: либо построить им на суше все необходимое так, чтобы они могли пользоваться, либо провести их от каменных орудий сразу к термоядерным реакторам, с которыми и под водой можно все сделать. Но смогут ли они так резко изменить всю жизнь, никто не знает. Старшие трусят: не навредить ли. Ну, а с вами вместе что-нибудь придумают. Вы ведь к ним ближе, чем мы. Мы про феодальные и рабовладельческие времена позабыли так прочно, что теперь и нарочно не вспомнишь. А у вас история все посвежее будет.

— Ну, да, дикари дикарей поймут.

— Что ты, что ты! Если это не приятно, никто не заставит!

— Да шучу я, шучу. Что, сразу непонятно?

— Ну, хорошо. Ладно, лети к себе на корабль, а я полечу к своим. Тут надо хорошенько обо всем переговорить…

Голос замолчал, а Максим опять покрутил головой: слишком уж безумный разговор! Ущипнуть себя не было возможности, надавить себе на глаз — тоже. Осталось одно — послушать, что там записано. Максим переключился на резервный аппарат, а в основном переключился на начало. Щелкнул и начал ждать. Он стоял и слушал, пока голос в аппарате не произнес: «Здравствуй, братец!». Только тогда он вернулся в катер, еще не до конца поверив в реальность разговора.

«Братец» не обманул, и на корабле слышали весь разговор. Разведка теперь потеряла всякий смысл, нужно было лететь домой, с бесценной информацией. Но только они успели отлететь от этой луны, как все вновь услышали этот же голос. Он, как и в первый раз, шел из динамиков внутренней связи.

— Старшие меня послали с одним делом.

Часть экипажа, находящаяся в рубке, молча обратилась к своему капитану, предоставляя ему разговаривать.

— Так быстро?

— Это жутко трудно, но иногда приходится. Ничего, они меня накачали энергией так, что мне теперь на все плевать. Я к вам по делу: напугать вас надо.

— Напугать?

— Именно. Показать одну штучку. Вы включайте все свои анализаторы. Я вас сейчас ухвачу и перекину в другое место. Ну, сверну пространство вокруг корабля, и разверну в другом месте. А потом — обратно так же доставлю.

— Ничего себе! — завистливо выдохнул Шмидт. — Вы и такое умеете?

— Умеем, только сил не хватает. Сейчас случай особый — я же говорю, Старшие меня энергией накачали. Ну, готовьтесь!

Пространство вокруг них погрузилось в абсолютную темноту, исчезло все: и планета-гигант, и далекие звезды. Но это продолжалось какую-то долю секунды, ровно столько, чтобы люди успели это осознать. Теперь они находились на орбите какой-то планеты земного типа, довольно неприятно выглядевшей. Планета была странного коричнево-черного цвета.

— Плохо, — с огорчением произнес голос. — Слишком долго пространство развертывал. Больше полусекунды. Ничего, назад будет лучше.

— Ну, и куда ты нас приволок? — спросил Максим.

— Смотрите! Некогда на этой планете была разумная жизнь. Они вырвались за пределы своей системы, они знали о нас, весь мир был перед ними. Смотрите в телескоп!

Наблюдатель Винсент задвигал манипуляторами. Планета на большом экране стала быстро увеличиваться. Теперь стало видно, что коричневое и черное — это спекшаяся, превратившаяся в стекло земля.

— Ядерная война? — тихо спросил Максим.

— Да. Пока они жили на своей планете, они знали, к чему может привести такая война. Но выйдя в космос, освоив другие планеты, они подумали, что теперь конфликты и противоречия можно разрешать и таким способом. Эта мысль появилась у всех противоборствующих сторон — и все их планеты стали такими же. Остались только флоты, которые схватились в последней схватке — и уничтожили друг друга. Смотрите, братья! Два миллиона лет прошло с тех пор. И вы, и мы тогда еще мало чем отличались от животных. Они стали бы нашими старшими братьями, но своими руками погубили свой мир. Запомните этот урок так, как запомнили мы!

Темнота вновь поглотила корабль и вновь быстро развеялась, оставив их неподалеку от планеты-гиганта.

— Ну что же это! — с отчаянием сказал голос. — Опять не получилось!

— Ничего, — утешил его Максим, — нам так проще и понятней. Спасибо за путешествие, братец!

— До свидания! Еще увидимся!

Максим оглядел всех, кто сидел рядом.

— Летим домой!

ГРУ всегда выдергивало к себе внезапно. Максима оторвали от подготовки к очередной разведывательной экспедиции. Пока был найден только один мир, пригодный для колонизации, и то, не слишком хороший. Нужно было искать новые, «Колумб» только что прошел профилактику, и подготовка к новому полету была в полном разгаре. Поэтому он только злился, боясь что без него сделают что-нибудь не так. Вдобавок, Янг и Шмидт, которым он доверял больше, чем себе, находились в разных уголках планеты. Визит в «Аквариум» именно сейчас был совершенно некстати.

Максима проводили в кабинет Тамуры. Старик не собирался умирать, и по-прежнему сидел в недрах «Аквариума». Кроме него там были еще несколько человек и большой пестрый енот.

— Это ты, что ли? — спросил Максим, даже не поздоровавшись с Тамурой и остальными.

— Я, я, — ответил енот и, прежде чем Максим сообразил, что делать дальше, гибким стремительным движением поднялся со своего места, подскочил к Максиму и крепко обнял его.

Максим уловил слабый запах тины и рыбы, ощутил под руками жесткую гладкую шерсть.

— Вот это да! Ты теперь весь здесь!

— Да, — самодовольно ответил енот. — Только что из Машины. Тут среди нас присутствует один Изначальный, мы его не видим. Никогда бы не догадался, что такое возможно! Он меня сгреб прямо из Машины, свернул пространство и усадил — прямиком на этот диван. А потом он меня назад отправит. Я всегда предполагал, что для подобного перехода нужно укрыться за толстой броней, да еще и другими защитами прикрыться. А он меня прямо так… Да что тут говорить, одним словом — Изначальный!

Максим улыбнулся и выпустил енота. Тот отцепился следом.

— А как мне тебя звать? А то все «братец», да «братец»… Имя-то у тебя есть?

Енот приосанился и гордо прошипел два раза и щелкнул языком. Максим разинул рот.

— А ты думаешь, что если я на твоем языке говорю, то ты на моем сразу же заговоришь? Фигушки! Я до сих пор не понимаю, как мне удается твои звуки произносить! Но как-то наловчился…

— Ну а как же мне тебя называть?

— Назови каким-нибудь земным именем. Ну, не так как животных называют, а по-другому.

— Может, сам подберешь?

— Ну… — задумался енот, — может, знаешь какого-нибудь знаменитого рыбака? Вот, в его честь меня и назовешь!

— Стало быть, будешь ты «Сантьяго». Это такой рыбак, который поймал огромную рыбу в океане, а потом долго боролся с ней.

— В океане… — совершенно по-человечески поморщился новонареченный Сантьяго. — Мы ловим рыбу в реках! А такого знаменитого рыбака ты не знаешь?

— Если только те, кто ловили в озере… Братья Петр и Андрей. Но они ловили мелкую рыбу и сетью!

— Тогда оставь меня как назвал. Я вообще-то, по делу.

Только сейчас Максим заметил, что тут еще люди и смутился. Тамура немедленно поспешил ему на помощь.

— Садитесь, капитан. Сообщение будет очень интересным, поэтому мы и пригласили Вас сюда.

— А вы давно меня ждете? — спросил Максим, по-прежнему чувствуя неловкость.

— Да нет, около пяти минут, — успокоил его кто-то незнакомый. Мы договорились об этой встрече непосредственно со Старшими.

— Мы прослушивали информационные поля вашей планеты, — донельзя официальным тоном сообщил Сантьяго не дожидаясь, пока Максим усядется. — Среди обычного барахла, — правда, мы смогли зафиксировать мысли одного генерала, в заточении планирующего свергнуть тирана, — так вот, кроме мыслей придворных интриганов и инженеров, бьющихся над техническими проблемами, мы смогли нащупать мысли одного человека, жившего совсем недавно. Сначала я хотел полностью восстановить их и передать в виде прямой речи, но Тамура мне отсоветовал, сказал, что лучше, если это будет просто история. И, теперь, я расскажу это как историю, может, как сказку. Жил-был один человек, который любил называть себя «Безымянный». Ему не нравилась жизнь на своей планете, но ничего сделать с этим он не мог. И вот, однажды, с неба спустился космический корабль, а на нем были пришельцы. И эти пришельцы плохо понимали людей, но хотели поставить Землю под свое влияние, чтобы поставить себе на службу силу индивидуального разума. Они надеялись, внимательно проследив за развитием людей, самим найти путь к энергетической форме. Они не стремились сильно воздействовать на людей, потому что знали: энергетические рано или поздно найдут своих младших братьев. Они просто хотели стать необходимыми и незаменимыми для людей и остаться с ними до тех пор, пока не найдут способа покинуть опостылевшую телесную оболочку. Но, если прямо воздействовать на Землю они не могли, то косвенных способов у них было — сколько угодно. Например, спровоцировать ядерную войну. Безымянный и его друзья очень многого не знали, но понимали, что жуков можно и нужно использовать. И они сделали это! Так пришельцы, считающие что держат в рукочелюстях всю Землю, оказались марионетками в руках горстки людей. Все, что делали эти люди, было направлено на уменьшение возможности чужого вмешательства. Сложно сказать, сколько это могло продолжаться, сколько еще жуки не замечали бы, что власти над планетой у них становится все меньше и меньше. Призрак уничтожения витал над этими людьми. Они не могли знать, что пришельцы никогда бы не нанесли удар по Земле. Но все карты им спутало Сопротивление, которое было недовольно установленным порядком вещей. Сопротивление начало побеждать, и тогда Безымянный провел свою последнюю операцию: он внушил жукам, что ядерная война неизбежна. Он говорил им с самого начала, что только их вмешательство спасло Землю от войны, и у них не было оснований не верить ему. Одновременно, он передал страх перед самоуничтожением победителям — после чего мог со спокойной душой умереть, спрятав эту тайну, как ему казалось, навсегда. Жуки покинули Землю — и стали ждать того, что не могло случиться. А, потом, Землю нашли мы. Вот так. И благодарить вам надо только одного человека. А, сейчас, я домой. Максим, ты не хочешь на денек слетать к нам? Мы почти совместимы биохимически.

— Почти?

— У вас есть такая аминокислота — лизин. У нас ее нет. А все остальное — такое же. Я не могу ничего есть и пить у вас, а ты у меня — что угодно.

— А бактерии и вирусы?

— Как видишь, я здесь сижу и ничего не боюсь. Даже оказавшись в физическом теле, я сохранил кое-какие возможности, которым научился в энергетической форме. Не волнуйся, ничего не случится.

Максим вопросительно поглядел на Тамуру, тот кивнул.

— А как я к тебе попаду?

— Попроси Изначального. Если он захочет, то переправит.

Максим поднял голову вверх, замер на секунду… И на глазах присутствующих сжался в точку вместе с Сантьяго. Вернулся на прежнее место он почти через сутки.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил он пустоту.

Ответом стало чуть заметное мерцание воздуха. Тамура усмехнулся, глядя на страдальческое выражение лица Максима.

— Все оказалось не так хорошо, как предполагалось?

— Ну и вино у них! — пожаловался Максим, держась за голову. — Забирает не сильно, зато голова от него просто раскалывается. Вы знаете, какая у них рыбалка? Это же чистые выдры! Они рыбу зубами ловят, выныривая со дна. И вода в реке чертовски холодная. Но красиво там! Если бы не дурацкое вино, все было бы неплохо…

— Значит, в Обществе Межзвездных Алкоголиков пополнения не будет, — констатировал Тамура. — А мы поговорили со Старшими… Не будете ли любезны? — спросил он окружающий воздух.

Воздух сгустился и перед Максимом появилось странное создание: большая двухметровая гусеница со множеством не то ножек, не то ручек, каждая из которых кончалась тремя пальцами. Гусеница была покрыта редким мехом, и было понятно, что это — не насекомое. По ее туловищу проходили волны при каждом движении. Гусеница покрутила головой, а затем опять исчезла. Через секунду в центре комнаты возник человек. Человек как человек: среднего роста, смуглый, без каких-либо особых примет.

— Я думаю, в таком виде мне будет проще с вами говорить, — пояснил Старший и уселся на диван.

— Четыре часа назад парламент согласился с планом помощи другой расе, предложенной Старшими. С этой целью Изначальными был проложен коридор от лунной орбиты до той планеты. Теперь, для того, чтобы попасть туда, нам не обязательно использовать межзвездные корабли, летать можно хоть на обычных челноках. Вы можете продолжить командовать «Колумбом» и продолжить поиски пригодных для нас планет. Но Вы также можете возглавить проект «Через тернии — к звездам», и заняться помощью нашим младшим братьям. Ваш выбор, капитан Волков? — Тамура строго смотрел на Максима.

— Я лечу на ту планету, — не раздумывая ответил Максим. — мы достаточно получили от других, теперь наш черед отдавать.

— Это правильно, — кивнул Тамура. — Я тоже прошусь в проект, но врачи колеблются. Мне не много осталось — и я хотел бы умереть, принеся максимум пользы. Но… — он развел руками.

— Сейчас, — продолжил он после паузы, — вместе с координатором проекта от Старших, Вы отправитесь на Байконур. Там спешно ведется подготовка к проекту, Вы нужны там.

— Мое имя — Кхон, — обратился к Максиму Старший. — Я думаю, лучше обходится без излишних формальностей. Нам предстоит много работы.

Максим кивнул.

— Да, но мне хотелось бы выяснить кое-что… Тамура-сан, Вы видели Артема Соколова своими глазами…

— Только мельком и через забрало шлема, — перебил старик.

— …Вы участвовали в штурме Цитадели один и имели какое-то отношение к Рюсэю Симоде. То есть, Вы — человек, находившийся почти в центре всех событий. Скажите, что Вы думаете о Безымянном? Кто он нам? Что мы получили от него больше: пользы или вреда?

Последний оставшийся в живых очевидец развел руками.

— Кто может сказать? Говорят, что история рассудит и все расставит по местам. Я уже ощущаю себя историей — но не знаю. Знаю только одно: есть свобода и есть порядок. Нашему поколению, ценой больших потерь, удалось сбалансировать их. Так ли важна фигура одного человека?

— Важна, — коротко ответил Максим и вышел из кабинета.

Старший молча пошел за ним.

© Copyright: Алексей Гулин, 2008

Content

Алексей Гулин
Цитадель один

Глава 1. Удачный налет

Глава 2. Первый день в Цитадели

Глава 3. Осваиваюсь

Глава 4. Интимные подробности жизни жуков

Глава 5. Радости гейш

Глава 6. Безымянный извиняется

Глава 7. Палач Атланты

Глава 8. На побывку!

Глава 9. Знакомство со спецслужбами

Глава 10. Начало восстания

Глава 11. Штаб

Глава 12. Штурм

Глава 13. Последний разговор с Безымянным

Эпилог. Восемьдесят лет спустя