Кристина Вуд

Катарина

Посвящается всем родственникам, кто терпел мои бесконечные расспросы и томился в ожидании окончания книги. А в особенности — моей двоюродной бабушке Валентине Ивановне Казачок.

А также тем, кого с нами нет — моей прабабушке Дмитриевой (Богдановой) Екатерине Васильевне и дедушке Дмитриеву Геннадию Петровичу.

Я не застала вас в сознательном возрасте, но отчетливо ощущаю неразрывную связь с вами по сей день.

Предисловие

В первую очередь мне хочется поделиться с тобой, читатель, каким образом и в какой момент у меня созрела идея написать роман, который ты держишь в руках. В книге описывается период из жизни моей прабабушки — Богдановой Екатерины Васильевны. Она умерла в 1992 году, поэтому, к сожалению, я не застала ее. Но мама в детстве частенько рассказывала мне историю бабушки Кати, и уже тогда я находила ее весьма интересной.

В один момент во время очередного семейного застолья после упоминания жизни бабушки Кати в немецком плену, я вдруг осознала, что ее история достойна печати. Тогда за моими плечами было написано два романа, а третий был на подходе, и я медленно, но верно, приняла решение — книге быть.

Самое сложное, дорогой читатель, было собрать достоверную информацию о том периоде жизни моей прабабушки. Этот роман — мой первый опыт в реализме, еще к тому же речь идет о таком важном историческом событии, как Великая Отечественная война. Признаться честно, было страшно оплошать в знаниях истории того времени, учитывая тот факт, что мои знания о ВОВ были основаны лишь на школьных учебниках истории. К тому же, на мне лежала еще одна ответственность — я собралась писать про своих родственников, а значит должна отвечать за каждое написанное слово.

Но, начав собирать матчасть для книги, я столкнулась с недостаточной информированностью. По правде говоря, никто из моей семьи не знал большинства деталей, которые могли бы сыграть ключевую роль в сюжете. Родственники обладали скудной информацией о жизни прабабушки того периода, в т. ч. никаких подтверждающих документов на руках у нас не было. Сама бабушка при жизни неохотно рассказывала детям и внукам о военном времени, делилась только самой основной информацией, которая дошла и до меня. Но мне удалось добыть единственный документ, подтверждающий ее историю. В ГАРФ в открытом доступе хранятся именные списки угнанных в немецкое рабство. Там я и нашла свою прабабушку.

Тогда же дочь бабушки Кати — Крицкова Нина Петровна — посоветовала мне найти в социальных сетях нашу дальнюю родственницу, потому как она должна многое знать о том времени. Я нашла ее, мы познакомились, и начали вести активную переписку. Казачок Валентина Ивановна оказалась моей двоюродной бабушкой и дочерью Анны Богдановой (старшая сестра моей прабабушки). Во многом благодаря ей и имеющейся информации у нее на руках (документы и фотографии), я восстановила хронологию событий, и на этой основе начала расписывать сюжет.

Хочу выразить отдельную благодарность Валентине Ивановне — если бы не вы, эту историю нельзя было бы причислить к той, что основана на реальных событиях. Можно сказать, во многом благодаря этой истории мы с вами и познакомились. Спасибо вам, что терпели мои бесконечные расспросы, мне действительно было важно знать, как все происходило на самом деле.

Остался один важный момент, который я бы хотела упомянуть, дорогой читатель. Данный роман не претендует на стопроцентную историческую достоверность. Стоит отметить, что это не документальная литература, а всего-навсего художественный роман, хоть и основанный на реальных событиях. В основу сюжета легла история моей прабабушки, но я также не исключаю тот факт, что она могла что-то приврать, а что-то недосказать.

Безусловно, я следовала основным историческим событиям и важным моментам. Но, прежде чем закидывать меня тапками за то, что я (условно говоря) описала форму эсэсовцев образца 1939 года, вместо образца 1943 — я хочу, чтобы вы услышали и поняли меня. Очень трудно писать на тему второй мировой войны, ведь без соответствующего образования тяжело разобраться в мелочах, и уж тем более учесть все детали что со стороны СССР, что со стороны нацисткой Германии. Что бы тебе было понятно, я приведу простейший пример: только чтобы изучить и описать форму офицеров СС, мне понадобилось три дня и куча ромашкового чая. Я искала определенную дивизию, изучала ее командиров и историю отдельной дивизии СС в целом. А ведь до этого я даже не знала где находятся петлицы, понимаешь, дорогой читатель, насколько я была далека от войны?

Благодаря изучению матчасти к этому роману, я узнала многое: о жизни в немецком тылу, насколько отличался тогдашний уровень жизни в Германии от СССР, как увозили советских граждан в Германию, в каких условиях их содержали, где они работали, а также почему до сих пор замалчивают эту тему. Знаешь, я даже побывала на литературном семинаре, куда отправила на оценку первые главы. Там мне сказали, что таких историй еще не читали и предупредили, что на меня обрушится волна хейта после выхода книги в свет.

Я тогда недоумевала, почему никто об остарбайтерах (восточные рабочие в Германии: русские, украинцы, белорусы) еще ничего не писал… Да и в фильмах о них упоминается редко и вскользь, как о чем-то неважном и недостойном внимания зрителя. И только разобравшись в ситуации, я поняла в чем дело. К людям, которые побывали в немецком рабстве, в СССР относились плохо, даже с неким презрением. Обзывали немецкими подстилками и предателями, обвиняли в том, что их завербовали немцы… в общем, едва ли не объявляли врагами народа. Людям было все равно, что остарбайтеров насильно загоняли в вагоны, и что абсолютное большинство не хотели туда ехать. Либо залезаешь в вагон, либо пуля в лоб. Стоит отметить, что немцы угоняли в основном девушек от шестнадцати до двадцати лет, какой отпор они могли дать вооруженным солдатам с овчарками? Сомневаюсь, что те, кто осуждал остарбайтеров после войны, поступили бы как-то иначе на их месте.

Я также изучала немногочисленные воспоминания остеров, они отлично заполнили все дыры в сюжете и помогли ответить на некоторые вопросы. Но подробнее об истории остарбайтеров и о том, что с ними стало на родине после войны, я расскажу в конце.

Прошу тебя, дорогой читатель, кем бы ты ни был: учителем, программистом, военным и уж тем более историком… Во время прочтения этой книги погрузись сюжет, познакомься с героями, оцени их положение, и возможно, даже посочувствуй им. Написав этот роман я всего лишь хотела рассказать историю своей прабабушки, никак не написать параграф в учебнике истории.

Я хочу показать, что остарбайтеры — это такие же жертвы нацистского режима. Я искренне не понимаю почему историки по сей день обходят эту тему стороной. Замалчивание и тотальное игнорирование существования остеров — неправильно, глупо и несправедливо. Эти люди дети — а их были миллионы — обычные советские граждане, которые пытались выжить на оккупированных немцами территориях, а потом уже выживали и в немецком тылу. Они ничем не отличались от других, и уж тем более не заслуживали такого отношения со стороны народа и советского правительства.

Я абсолютно убеждена, что моя прабабушка и все люди, пережившие немецкое рабство, заслуживают того, чтобы их знал и помнил весь мир.

Надеюсь, во время прочтения ты откроешь для себя что-то интересное, а также узнаешь много нового. Ведь неважно какого ты возраста, всегда приятно натолкнуться на удивительные открытия.

Желаю приятного чтения!

P.S: прежде чем ты перелистнешь страницу, я хочу поделиться с тобой списком песен, которые вдохновили меня на написание. И которые, возможно, помогут тебе глубже прочувствовать персонажей и окунуться в эстетику данного произведения:

Анна Пингина — «Говорила мне бабка лютая…»

Анна Пингина — «Клевер»;

Клава Кока — «Катюша»;

Кристина Орбакайте — «Тучи в голубом».

Основано на реальных событиях

Глава 1

Д. Свибло, Псковская область

Прежде я никогда не задумывалась о смерти.

Вряд ли кто-то думает о ней всерьез в восемнадцать-то лет. В молодости всегда кажется, что смерть никогда тебя не коснется, заодно обойдя стороной всех твоих близких. А если вскользь и задумываешься о ней, то, как о чем-то далеком, о чем-то, что никогда с тобой не произойдет.

Впервые я столкнулась с ней лицом к лицу 30 сентября 1941.

Эта дата навсегда врезалась мне в память и намертво въелась в кожу, поделив жизнь на «до» и «после». И я уже оставила все тщетные попытки забыть тот роковой день… ведь эти цифры нацарапаны на надгробном кресте моей матери.

На тот момент наша деревня была оккупирована гитлеровскими войсками уже шестьдесят пять суток, ровно тысяча пятьсот шестьдесят часов, и никто не знал, какая из минут могла стать для него последней.

Но мне повезло.

Ровно до того дня я не сталкивалась напрямую с ужасом, который застывал в стеклянных глазах людей в момент осознания собственной смерти. До меня доносились лишь резкие и приглушенные выстрелы, пронзительные крики и бездушная неразборчивая немецкая речь, от звучания которой в жилах стыла кровь.

В тот момент я гадала, кого убили на этот раз. Соседку тетю Глашу, которая любила почесать языком и лезть не в свое дело; добродушного дядю Пашу, подружившегося с самогонным аппаратом, или же беззащитную дворнягу, которая раздражающе скулила все утро. А, быть может, прямо сейчас словила смертельную пулю Людка, с которой мы просидели за одной партой несколько лет?

Я не знала.

Я ничего не знала, кроме всепоглощающего страха, который пронизывал каждую клеточку тела. Он заставлял лезть в кровать и трусливо накрываться пуховым одеялом, сворачиваясь калачиком. Меня жутко знобило, даже когда на улице стояло бабье лето. Страх сковывал все тело, когда за окном стояла мертвая тишина, без единого намека на выстрел. Но когда этот одинокий выстрел все же разрезал оглушающую тишину, мне оставалось уповать лишь на одно — чтобы тот, кто словил эту пулю не оказался моим братом, сестрой или матерью.

Мы не знали зачем они к нам пришли. Мы не знали, что происходит. О начале войны узнали лишь спустя неделю благодаря людям, вернувшимся из Пскова. Они с ужасом в глазах рассказывали об объявлении войны и беженцах, которые прибыли в Псковщину из Прибалтики и Белоруссии.

Оккупировали нашу деревню седьмого июля 1941 года. За все то время, что немцы находились в Свибло, они ни разу с нами не заговорили, не обмолвились ни единым словечком. Для всех нас до последнего оставалось загадкой почему они молчали. Мужчины в серой форме безмолвно выполняли приказы с непроницаемыми лицами. Словно пытались доказать, что они и не люди вовсе. Словно за проявление чувств по отношению к нам их в буквальном смысле наказывали. Они выбрали единственный язык общения — язык силы и угроз. И, стоит признать, все мы прекрасно понимали их без слов.

Мать запретила нам покидать территорию дома после того, как немцы устроили облаву на местных студентов, собравшихся у райцентра, приняв их за партизан. Ребятам было не больше семнадцати. Нет, немцы не убили их, так как не смогли доказать прямую причастность к партизанству, но в тот же час увезли ребят в неизвестном направлении… Больше мы их не видели.

Но, положа руку на сердце, я и не горела желанием стать жертвой. Все, что я хотела на тот момент — прежней невинной свободы. Я отчаянно желала выйти из дома, боясь не нарваться на вражескую пулю и не столкнуться с опасностью, преследовавшей на каждом шагу.

Тот день я помню смутно. Отчасти потому, что все произошло настолько молниеносно, что первое время я не могла свыкнуться с этой мыслью. И отчасти от того, что отчаянно хотела забыть и стереть тот день навсегда из памяти.

Но как бы я не старалась, этого не происходило.

Окна нашего дома выходили на огромное картофельное поле, на выкапывание которого уходил не один день. С раннего утра мамка в компании других работящих женщин отправилась собирать урожай, чтобы хоть как-то прожить зиму, о которой каждый из нас боялся даже думать. Все было, как и прежде, в свободное время: лучи палящего солнца уже с раннего утра припекали, где-то поблизости кукарекали петухи, а наша собака Тишка гневно лаяла на каждого прохожего немца, но лай ее не распространялся дальше железной цепи.

Но в глаза бросалось одно — люди молчали.

Никто уже не слышал радостную женскую речь с поля, вперемешку с народными песнями и неуместными бородатыми анекдотами. Женщины больше не обменивались свежими сплетнями, их звонкий раскатистый смех не ласкал уши прохожих, они не обсуждали у кого помидоры краснее, а яблоки слаще. Каждая боялась вымолвить одно единственное слово, которое могло стоить ей жизни. Именно поэтому в поле стояла непривычная тишина: женщины выбрали единственный верный путь к спасению — безропотно выполнять работу.

Но в тот раз они проиграли. Проиграли, даже не успев понять, что в этой безмолвной войне не было победителей.

— Так и будешь глядеть по сторонам? — раздался запыхавшийся голос старшей сестры за спиной. — Мамка послала за водой, где кувшин?

Анька была старше меня всего на каких-то два года, но командовала наравне с матерью так, словно вознамерилась занять ее место. Собственно, именно поэтому она и находилась у нее в любимчиках, куда нам с младшим братом дорога была закрыта. Мать взяла ее с собой в поле в качестве подмоги, как ответственное лицо, в то время как я уже должна была вовсю готовить обед.

Я развернулась к сестре всего на мгновение, отводя взгляд от окна. Она впопыхах искала кувшин, переворачивая вверх дном половину кухни, со свойственным ей хмурым и сосредоточенным взглядом. Этот грозный взгляд я называла характерной чертой нашей семьи. Он достался нам от матери, а ей от нашей бабки, не обойдя стороной каждого. Все в поселке знали, что как только на лбу Богдановых появилась грозная морщинка — к ним лучше не подходить. Собственно, именно поэтому у нас с Анькой было мало ухажеров, хоть мы с ней и прослыли первыми красавицами деревни, но мужская половина попросту боялась нашего взгляда. Никто и понятия не имел, что мы не могли контролировать этот суровый взгляд, он получался сам по себе и был неотъемлемой частью нашей жизни, наравне со светло-русыми волосами.

— Катька! Я же говорила тебе, не ставить его в тот ящик! Ну, свалится же и разобьется! — в привычном командном тоне проворочала сестра. Ее брови угрюмо сошлись на переносице, а голубые глаза манящего ледяного оттенка — еще одна особенность нашей семьи — укоризненно сверкнули в мою сторону. — Из чего пить потом будем?

Я хотела было возразить ей в ответ, но как только мои губы распахнулись — слух уловил громкую и непрерывную автоматную очередь снаружи, вперемешку с ревом мотоцикла. Мы мигом бросились к окну, наблюдая как два немца в неизменной серой форме хладнокровно расстреливали всех подряд, за считанные секунды минуя поле на мотоцикле.

Позади раздался треск глиняного кувшина. Его осколки еще долго гремели в сознании наравне с немецкой автоматной очередью. Ошарашенная Анька еще с минуту бросала тревожные взгляды то на поле, то на меня, то на пустые руки и на коричневые осколки кувшина, распластавшиеся по деревянному полу. Она испуганно выронила его, пытаясь осознать страшное.

Взгляд вернулся к окну, где на моих глазах одна за другой падали наземь женщины, которых я знала всю сознательную жизнь. Кто-то бросал лопату и мгновенно хватался за живот, кто-то отчаянно кричал, моля о пощаде, а кто-то еще пытался бежать, но и их настигла вражеская пуля.

И только моя мать хваталась за лопату как за спасательный круг, мужественно стараясь перетерпеть пронизывающую боль от поражения немецкой пули. Она старалась, она держалась, но сила притяжения и человеческие силы, которые с каждой секундой покидали ее — сделали свое дело. Она упала на колени, и я отчетливо ощутила больной укол в сердце, сдавливающий грудную клетку, и не дающий ни единого шанса на вздох. Ее непроницаемый взгляд направился четко в окно, улавливая наши перепуганные лица.

Я даже не успела понять, куда приземлилась пуля, потому как мать мужественно стояла на коленях, прожигая нас угасающим взглядом стеклянно-голубых глаз. Но в последний момент она не выдержала и полетела вниз, зарываясь лицом в землю.

— Мама!

Отчаянный крик, который вырвался из груди сестры, заставил испуганно дернуться. Только в тот момент я осознала, что практически не дышу.

— Катька! Чего стоишь, как вкопанная?!

Анька грубо толкнула меня в бок, прорывая путь к входной двери, а я продолжила наблюдать как ее светло-русая коса прыгает из стороны в сторону. Я боялась пошевелиться, боялась сглотнуть, сделать лишний вдох и выдох. Руки мгновенно поразила нервная дрожь, они тотчас же заледенели от липкого ужаса и осознания, которое постепенно, шаг за шагом, накрывало с головой. В один момент я испуганно попятилась назад, отходя от окна как можно дальше, словно опасаясь увидеть там смерть собственной матери еще десятки, сотни раз. Наверное, видеть смерть родителей снова и снова — одна из вечных пыток в аду.

Но мы находились на земле, которая день за днем катилась в ад, не давая ни единого шанса на спасение. И никто не знал, что в этой ситуации лучше — умереть, утопая в луже собственной крови, или же мужественно бороться до конца, продолжая терпеливо глотать все ужасы войны.

Глава 2

Раньше я никогда не задумывалась о страхе всерьез.

О животном страхе, который пронизывает тело вплоть до ледяных мурашек, до прерывистого дыхания, без возможности вздохнуть полной грудью, до холодного озноба дрожащего тела и мистического шевеления седеющих волос.

Благодаря войне я осознала, что у страха целое множество оттенков и полное отсутствие границ.

Мамка всегда говорила мне, что я сильная. Что смогу перетерпеть любую боль и пережить различные непредвиденные ситуации. В отличие от Аньки, которая при любом раскладе впадала в панику, граничащую с истерикой. Она говорила мне, что силой духа я пошла в нее, но по-прежнему продолжала любить Аню так, словно та ее единственный ребенок, и я не воспринимала ее слова всерьез. Возможно, таким образом она пыталась мне доказать, что я и не нуждалась в ее поддержке… ведь я настолько самостоятельна и самодостаточна, что вполне могу обойтись без материнской любви и заботы?..

Я не переставала задаваться вопросом: а в чем же была моя сила? Как она проявляется и почему судьба обязательно должна уготовить мне испытания? Почему с самого детства я терпеливо глотала боль и слезы при любом падении, ссадине, незаслуженной тройке по математике, стойко полола огороды под палящим солнцем, ни разу не посетовав на изнурительную жару… В то время как Анька сразу же лила слезы, бросала лопаты посреди огорода, недовольно кричала, ворчала на плохую погоду и учителя, который якобы нарочно ставил ей плохие оценки. Она опускала руки после первой неудачи, а затем тут же бросалась в объятия матери, которая ее утешала, мягко поглаживая по голове.

Я всегда злилась на мамку. Много лет хранила эту горькую детскую обиду где-то глубоко в сердце. Мой детский разум никак не мог понять того разделения, ведь что мне, что Ваське — нашему младшему брату — с самого детства не хватало простого материнского тепла. Мать била себя кулаком в грудь и утверждала, что Васька должен вырасти настоящим мужчиной: он не имел права плакать, ворчать и жаловаться… и конечно же ему вовсе не нужна была материнская ласка. А в мою сторону летели совершенно нелепые, по-моему мнению, обвинения. Мать утверждала, что я слишком черства, холодна и прямолинейна. Уверяла, что я чересчур отстраненно отзываюсь на различные события, мне плевать на родную сестру, я не люблю собственную мать, и мой хмурый убийственный взгляд погубит не одного мужчину.

Все восемнадцать лет она твердила, что меня такую никто и замуж не возьмет. Что мужики будут носом воротить и побегут в объятия других более покладистых и покорных женщин, умеющих ублажать и одаривать любовью. Ей и в голову не приходило, что у меня не было достойных примеров того, как нужно правильно преподносить себя в обществе, как общаться с противоположным полом и даже как правильно выражать чувства. Она вовсе и не подозревала, что я ее полноценное зеркало со всеми вытекающими последствиями.

Но все это было до войны и потери матери.

Стойкость, смелость и сила духа вмиг испарились, как только на нашу землю вступил немецкий сапог. Ведь ни одна война не обходилась без того животного ужаса, седеющих волос и полного переосмысления жизненных ценностей.

После нее еще никто не возвращался прежним.

Когда мы вернулись с похорон матери и еще нескольких женщин, которых знали всю жизнь — родные стены дома давили и угнетали. Отныне нам суждено было жить без матери. Три дитя, полностью опустошенные ее могилой и внезапной гибелью, свалившейся на молодые плечи. На похоронах Анька рыдала как сумасшедшая, обнимая самодельный крест на могилке, Васька всю церемонию стойко терпел, но под конец не выдержал и смахнул навернувшиеся слезы, а я… молча стояла и не могла поверить, что все происходящее было не страшным сном, который закончится в одночасье, а суровой, ужасающей действительностью.

Аня, в свойственной ей манере, после того как пришла в себя после смерти мамы, сразу же взялась за хозяйство, раздавая поручения направо и налево. Вероятно, она отвлекалась таким сумасшедшим контролем. На следующий день после похорон Васька сбежал на фронт, ему едва исполнилось шестнадцать. Провожали мы его молча и быстро, под покровом ночи.

И я была рада, что его не было с нами тогда, когда спустя пару месяцев после смерти матери в наш дом бесцеремонно ворвались немцы. В то время мне уже исполнилось девятнадцать, а Аньке двадцать один, и мы только-только привыкли жить вдвоем, без чьей-либо помощи.

Трое мужчин в серой форме и непроницаемыми лицами молча зашли к нам, будто проделывали это уже десятки, сотни раз. Тот, что находился впереди сначала бегло осмотрел небогатое убранство дома, а затем направился в нашу сторону. Двое других, значительно моложе его, остались сторожить дверь, а их угрожающие винтовки были направлены дулом вверх. Мы с Анькой нервно переглянулись, но продолжили стоять на прежнем месте, с ужасом ожидая дальнейших событий.

Если бы отец в тот момент находился рядом с нами, он бы не допустил, чтобы в наш дом ворвались немцы, наставляя оружие на его дочерей. Но, к сожалению, он умер тогда, когда я еще была слишком мала, чтобы помнить о нем…

— Пожалуйста! Не трогайте нас, умоляю! Мы ни в чем не виноваты! — сквозь слезы закричала сестра, испуганно сгибая руки в локтях.

Внутренняя сторона ее ладоней была истерзана топором и занозами, вперемешку с запекшейся кровью. После смерти матери все обязанности по хозяйству мы поделили поровну, и Анька взяла на себя ношу рубить дрова.

Мужчина в серой форме с холодным равнодушием бросил беглый взгляд в сторону сестры, которая продолжала нервно всхлипывать, боясь взглянуть им в глаза. Затем шагнул в мою сторону, болезненно схватив за запястье. Я нервно сглотнула, ощутив его ледяные пальцы, и постепенно осознала, что кислород в легких угасал с каждой секундой.

— Катька! — раздался жалобный писк Ани. Она инстинктивно дернулась в мою сторону, но, уловив сверкнувшую винтовку немца, тут же попятилась назад, пугливо прижимаясь к стене.

Без единого слова мужчина с силой повел меня к выходу. Лишь одним глазком я успела уловить, как один из молодых офицеров рванул к Ане и грубо схватил ее за руки. Меня вели впереди сестры, словно какую-то преступницу, нарушившую парочку серьезных законов. Ноги еле волочились по земле, едва перешагивая препятствия в виде разбросанных камней, дров вперемешку с остатками снега и других свидетелей немцев. Где-то поблизости раздавались испуганные крики знакомых голосов, недовольно мычали коровы, кудахтали наседки и кукарекали петухи.

А я шла и гадала, куда нас ведут. Быть может, на расстрел? Но тогда бы им не составило никакого труда застрелить нас в доме, потому как нет смысла выводить ради этого на улицу. Быть может, они решили устроить показательную казнь? Положа руку на сердце, было уже без разницы, где я окажусь в следующее мгновение. Я думала лишь об одном — поскорее бы все закончилось. Я не хотела воевать, я не хотела жить в постоянном страхе, я не хотела оказаться в лапах немца. Я лишь хотела ощутить сладкий привкус свободы, о котором мы все в одночасье позабыли.

Но меня грубо швырнули в толпу таких же зевак моего возраста и даже чуть младше. Анька тут же судорожно схватила меня за руку, как только ее также, как и меня толкнули в сторону молодежи. Знакомые лица испуганно озирались, сталкиваясь друг с другом плечами, кто-то даже умудрялся перешептываться между собой, а я окидывала всех беглым взглядом. Мы находились в одном ряду с девушками от пятнадцати до двадцати лет.

В толпе раздался вялый писк и через несколько секунд мужчина средних лет в сером немецком кителе грубой хваткой выдернул девушку, примерно, моего возраста. Она испуганно озиралась на него, ожидая очередного подвоха, но он лишь перетащил ее на сторону офицеров, продолжив удерживать за локоть.

— Ася! — невольно сорвалось у меня с губ, прежде чем я успела подумать, ведь глаза узнали в той девчонке лучшую подругу детства.

Анька тут же с упреком одернула мою руку.

— Заткнись, дура! — прошипела она, хмуря брови.

Я нервно закусила губу, гадая, что же на этот раз придумали немцы.

Офицер пару минут произносил какую-то невнятную речь из неопределенных слов над ухом Аси, и с каждым словом ее тепло-карие глаза становились все шире, а тонкие губы искажались в испуге. Осознание приходило ко мне слишком поздно, ведь они прознали, что она понимает немецкую речь еще пару недель назад.

— Мне велели перевести, — наконец, раздался неуверенный дрожащий голосок, и все мигом замолчали, полностью внимая каждому ее слову. — Ночью немцы устроили еще одну облаву на партизан. Сегодня всю молодежь ближайших деревень и сел отправят в Германию. Староста составил список ребят, которые подходят по возрасту. У нас есть десять минут, чтобы собрать необходимые вещи, не больше одной сумки на человека.

Со всех сторон послышались удивленные вздохи, вперемешку с недовольным гулом. Офицер, стоящий над Асей, грубо отдернул ее за локоть, и она моментально съежилась от страха.

— Если кто-то окажет сопротивление — его тут же расстреляют на месте, — сообщила она и, зажмурив глаза, попыталась сдержать наворачивающиеся слезы.

Сердце пропустило очередной удар, и я вернулась в жестокую действительность лишь после того, как Анька с силой сжала мою ладонь. Я бросила на нее беглый взгляд и ужаснулась. На лице сестры отображалось олицетворение целого спектра чувств: от удивления и страха до животного ужаса. Подбородок с нижней губой бросало в мелкую дрожь, а голубые глаза залились горькими слезами, и она уже не сопротивлялась вырывающемуся страху.

Где-то издалека за нами наблюдали несколько солдат Вермахта, вяло потягивая сигареты. Их непроницаемые лица под сероватыми кепи с вышитым серебристым орлом казались совершенно безликими.

Я собирала вещи как в тумане, в то время как Анька сновала по дому как угорелая, громко и безнадежно рыдая. Ее крики перерастали в непрерывные стоны, а лицо с каждой секундой искажалось в гримасу боли. В первую очередь я сложила успокаивающие травы, заживляющие мази, несколько упаковок бинта с ватой и нашатырь. Дрожащие руки еле закрыли небольшой деревянный чемоданчик с отремонтированной ручкой, и я мысленно понадеялась, чтобы она не оторвалась в самый неподходящий момент. Мне уже было без разницы, оставила ли я что-то важное или взяла что-то лишнее. Какой был в этом толк? Нас везли во вражескую страну, и никто не знал, что нас там ожидало.

— Как вы? — вдруг раздался обеспокоенный голос Гришки. — Через десять минут всех собирают.

Я по обыкновению поежилась и насторожилась, увидев его в дверях нашего дома. Он был одет в привычную черную форму полицая с такой же кепи на голове, как у немцев, а на левой руке у него красовалась белая повязка. Его карие глаза бегло оглядели нас, пока правая рука удерживала ремень немецкой винтовки, перекинутой через плечо. Лицо его было с грубоватыми чертами, но их мигом сглаживала широкая зубастая улыбка, которая разбила не одно девичье сердце.

До войны Гришка был чуть ли не самым завидным женихом деревни. Высокий, рукастый двадцатилетний парень с очаровательной мальчишечьей улыбкой и огромным запасом забавных анекдотов. Каждый в деревне знал, ежели Гришу по пути повстречаешь, значит без улыбки с ним не распрощаешься. Незадолго до июня сорок первого он набивался мне в женихи, вот только я не отвечала ему взаимностью. Зато Аньке он больно уж нравился, все уши она мне про него прожужжала. За пару месяцев до войны Гришка вроде как и с ней сдружился, а вот стояла ли за той дружбой мужская симпатия… я не знала.

А как немцы к нам нагрянули, так он сразу в полицаи подался, и та чарующая улыбка с его лица мигом улетучилась. Как только я узнала об этом, сразу же принялась презирать его, но Аня до последнего не могла поверить, что он добровольно работал на немцев. К счастью или к сожалению, сестра оказалась права. Гришка наш работал на партизан, поэтому был вынужден пойти в полицаи и передавать всю важную информацию через связного.

— Анька все ревет и не может остановиться, — сообщила я, продолжив собирать вещи.

Как только я ответила Гришке, так сестра мигом выбежала из соседней комнаты и бросилась к парню на шею. Сквозь слезную истерику она пыталась что-то сказать ему, вот только получались едва различимые слова. Она жадно осыпала его недоуменное лицо поцелуями. Парень не отвечал взаимностью, но и не отталкивал. В тот момент его карие глаза метнулись в мою сторону. В них я уловила беспокойство, страх и горечь прощания.

Я мигом отвернулась, сделав вид, что перебираю вещи. А сама еле сдерживала дрожь на кончиках пальцев. Мы оба тогда понимали, что виделись в последний раз.

— Анька, ты это… не горюй так сильно, — в какой-то момент раздался его робкий голос. Я впервые заметила, как он нервничал. — Наши уже знают обо всем. Знают, откуда вас будут отправлять. Отобьют партизаны вас. Не поедете вы ни в какую Германию. Слышишь? Не пустим мы вас…

Ему я тогда не поверила. А вот судя по тому, как сестра тут же замолчала, она внимала каждому слову Гришки. Еще некоторое время они пробыли наедине, пока я собирала вещи в соседней комнате. Беспокоить их мне было жутко неудобно…да и шибко неприлично это было.

Немцы не поленились зайти в каждый дом, насильно уводя всю сельскую молодежь, а затем повели нас в сторону железнодорожной станции. Шли мы долго, изнывая от усталости, холода и жажды, но никто и слушать не хотел наше нытье. Всю дорогу Анька тихо ревела, оплакивая уход из дома под дулом винтовок и устрашающих овчарок, и утирала слезы тыльной стороной ладони.

Я не знала, как противодействовать разворачивающимся событиям. Мое лицо было непроницаемым, но это вовсе не означало, что я не была напугана. Страх настолько сковывал тело, что каждый шаг давался с непосильным трудом. Но я осознавала, что если упаду прямо сейчас на холодную и сырую землю, то останусь умирать там же, в добавок с немецкой пулей в брюхе.

Меня трясло. Трясло от неизвестности.

Она пугала с каждой секундой, накрывая новой волной паники и животного страха. Челюсть дрожала, а ладони потели так, что я вытирала их каждую минуту об тоненькое длинное пальто цвета увядших листьев. Оно досталось мне в подарок от располневшей соседки тети Любы, которая купила его в Латвии еще пару лет назад. Помню, как гордилась им каждый раз, когда выходила на улицу. Как было приятно ловить встречные взгляды прохожих, в особенности мужчин. А теперь я шла в нем в неизвестность, словно на Голгофу.

Ребята ревели навзрыд, с их уст слетали имена матерей, которые, в большинстве случаев, уже были мертвы. Кто-то молча вытирал слезы с влажных щек, а кто-то, как и я, сохранял непоколебимое спокойствие, запирая переживания глубоко внутри.

На вокзале мы оказались не единственными подневольными, кого захватчики принудительно ссылали в Германию. Люди с соседних деревень и сел молча, склонив головы, шли навстречу неизвестности, и наше шествие со стороны было похоже на похоронную процессию. Вокруг стоял страшный гул разнообразных голосов: от недовольных криков и душераздирающего плача до страшного гробового молчания.

Нас грубо затолкнули в холодный вагон для перевозки скота, где еще оставались частички сена. В воздухе стоял непередаваемый запах фекалий, а в спины упирались острые дула немецких винтовок, которые грубо протискивали нас в железную клетку.

Когда дверь вагона захлопнулась перед испуганными лицами — нас накрыла абсолютная и беспроглядная тьма. В воздухе сгущалось сильное напряжение, животный страх перед неизвестностью, беспробудные крики и громкий, невыносимый плач. Он не прекращался даже когда вагон тронулся с места, и мы провели в дороге уже приличное время, затихая под убаюкивающий и монотонный грохот колес.

Бесконечное количество часов в носу стоял неприятный запах давно немытых тел, застарелой мочи и засохших животных фекалий, затерянных в сене. За все время поездки несколько девчонок падали в голодные обмороки. Окружающие их ребята всеми силами пытались растормошить их и запихнуть кусок припасенного из дома черствого хлеба. Пару девочек все же удалось вынудить из обморочного состояния, но одна из них так и осталась неподвижно лежать у кого-то на коленях.

Когда мы подъехали к Польше, Анька окончательно осознала, что спасение от партизан нам не светит. Я была уверена в этом с самого начала, вот только опасалась признаваться сестре, дабы не расшатать ее и без того хиленькие нервишки.

Останавливались мы приблизительно на семи-восьми станциях. На каждой из них выдавали поек, состоящий из ста грамм серого хлеба и холодной похлебки из брюквы, а во время второй остановки нам выдали даже потасканные телогрейки. Выглядели они так, словно их только что содрали с несчастного рабочего. Да и хватало их не на всех, и мы, не сговариваясь, поделили ватные куртки на двоих человек. На четвертой станции нас пересадили в теплушки, и все мы выдохнули с облегчением. Теплый вагон, куда нас вместилось около сорока человек, показался настоящим спасением после ледяной железной клетки в мерзлотную погоду. А на двух последних станциях нас вытолкали из теплушек и затолкали в узкие немецкие вагончики с высоким окном и железной решеткой.

Ехали мы в таком положении долго, мучительно долго. По ощущениям и по тому, с какой периодичностью останавливались на станциях, не меньше месяца… быть может и больше. Счет времени я потеряла уже с первых дней. Практически все время пути крепко удерживала Аньку за руку, а она устроилась на моем плече, время от времени нервно всхлипывая. Она ревела на протяжении всего пути, прерываясь на редкий сон. Ее горькие слезы намочили пальто на предплечье, и в том месте ощущался легкий холодок, заставляющий ежиться до неприятных мурашек. Постоянный голод, ожидание устрашающей неизвестности и всеобщее состояние паники измотали организм настолько, что поначалу мне удалось заснуть лишь на третьи сутки. А потом я проваливалась в сон сразу же как только закрывала глаза и упиралась головой об дверь вагона — она плавно потряхивалась под непрерывный ход поезда, что еще сильнее убаюкивало изможденный организм.

Сны. Мне снились ужасающие сны с напряженным концом. Где-то я убегала от немцев с оружием, где-то мне прострелили бок, и я лежала на сырой холодной земле и медленно умирала с мучительной огнестрельной раной. А где-то я даже чудом спаслась и уехала в соседнюю область, куда еще не вступил немецкий сапог, но и там меня настигла облава солдат Вермахта.

Во рту пересыхало от осознания, что меня могут застрелить за любой проступок. Что я умру беспомощной мучительной смертью и никому не будет до меня дела. Никто из них даже и не вспомнит моего имени, как я выглядела, что делала, на кого собиралась учиться. Им будет плевать кем были мои родители, где я родилась и выросла. А что, если Аньку ожидала подобная участь, а меня случайным образом она обойдет стороной? Это было бы еще ужаснее.

Я прятала страх и липкий ужас в намертво сжатых кулаках. Напряжение нарастало с такой силой, что руки на протяжении всей дороги не прекращали нервно дрожать.

Мне снились десятки устрашающих снов, но один из них отчетливо врезался в память…

Легкий летний ветерок слегка обдувал подол белоснежного платьица из приятного хлопка, а листья близстоящей яблони щекотали лицо. Все вокруг благоухало: воздух был насыщен приятным ароматом высаженных цветов, а солнечные лучи игриво пробегались по платью, волосам, рукам, плавно переходя на растительность под ногами.

Слух ласкал заливистый смех сестры, и я инстинктивно развернулась в ее сторону, обнаруживая ее совсем еще маленькой девочкой. На ней бесподобно сидело нежное платьице с дорогим кружевом, а на голове вместо привычной светло-русой косы был сооружен аккуратный высокий пучок, наподобие причесок знатных дам. Она уловила мой взгляд, и со звонким смехом продолжила бежать вперед, играючи прячась за белоснежные колоннады парадного крыльца имения. Ее хрупкие ручки едва касались белого камня, а платье свободно парило в воздухе в ответ на ее игривые виляния.

Я бежала вслед за ней через весь сад, ощущая, как губы расплывались в довольной улыбке, и едва добежала до ступенек крыльца, как массивные двери имения молниеносно отворились с очередным потоком ветра…

— Катька! — на задворках сознания раздался знакомый шепот. — Катька, просыпайся!

Нехотя распахнула глаза, столкнувшись с непроглядной тьмой вагона, отчего на мгновение сложилось впечатление, что я еще не до конца проснулась. Но внезапный гул железной двери с отворяемым замком быстро привели в чувство.

Так как мы с Анькой залезли в вагон в числе последних, то и выходить нам пришлось одними из первых. Я затаила дыхание, когда дверь железной клетки начала постепенно отворяться, заставляя окончательно проснуться своим громким ревом тех, кто еще находился во сне. Свет постепенно озарял беспроглядное пространство, заполоняя его свежим утренним воздухом.

Мы тут же поднялись на ноги, осторожно пятясь назад, заставляя последних буквально вжаться в холодные стены вагона. Но так как нас было очень много — мы с Анькой стояли практически у самой двери, не в силах физически сдвинуться с места. Никто не знал, чего ожидать, и страх был единственным ответом на неизвестность. Наконец, огромную увесистую дверь полноценно раздвинули в сторону, и еще пару минут мы с непривычки морщились от ядовитого солнечного света, бесцеремонно проникшего в железную клетку.

Когда глаза окончательно привыкли к человеческому свету — я осмелилась поглядеть вперед, натолкнувшись на непроницаемые лица солдат Вермахта. Они всегда были одинаковы: черствые и безликие, взгляд максимально отстранен, лишен каких-либо чувств. Несколько мужчин мгновенно наставили оружие в нашу сторону, не сдвигаясь с места. Вокруг них стояли пять овчарок, готовых в любой момент напасть на нарушителей порядка. Мне хватило и пары секунд, чтобы понять — форма этих солдат несколько отличалась от тех, что пришли на нашу землю.

Затем я встретилась с холодными синими глазами, опасно сверкнувшими в мою сторону, чем-то схожими с волчьими, хищными. Их обладатель в серой офицерской фуражке с козырьком, без зазрения совести долгое время продолжал разглядывать меня отстраненным взглядом, как одну из центральных впередистоящих людей. Лицо его имело правильные, я бы даже сказала благородные черты, приятные глазу. Мужчина, который был старше на добрые десять лет — единственный стоял без оружия, направленного в нашу сторону. Не считая пистолет, припрятанный в кожаной кобуре за поясом серого офицерского кителя.

Мне не пришлось долго разглядывать его, чтобы удостовериться, что он являлся главным. Об этом кричала его униформа: серая офицерская фуражка с козырьком, к которой пришит металлический орел, он же был вышит и на левом предплечье серого кителя; брюки галифе, пошитые из того же серого сукна, что и китель; на погонах с плетением «гусеница» с темно-зеленой подкладкой красовалась одна серебряная звезда; нарукавная нашивка состояла из двух горизонтальных полос и двух рядов дубовых листьев зеленого цвета; на черной петлице с левой стороны, помимо одного рядя двойного сутажного шнура, были изображены четыре серых звезды, а на правой петлице вышиты две серые молнии.

Тогда еще я и знать не знала, что именно обозначали те странные молнии в форме двух иностранных букв «SS» у захватчиков…

Я нервно сглотнула и сжала ладони настолько сильно, что всем нутром ощутила, как отросшие ногти намертво въелись в кожу. Мельком поглядела в сторону наших ребят. Их испуганные лица говорили лишь об одном — они вовсе не собирались ступать ногами на немецкую землю.

Поэтому я решительно шагнула вперед, улавливая напряженный писк со стороны старшей сестры позади. Ну, конечно, держу пари, Анька подумала, что я самоубийца, а у остальных ребят промелькнула мысль, что я вознамерилась предать малую родину и весь Союз в целом. Но ведь если медлить — нетерпеливые солдаты откроют огонь на поражение. И все они это прекрасно понимали, но продолжали стоять как вкопанные, боясь сделать лишнее телодвижение.

И как только мои потрепанные туфли дошли до самого края вагона, я наткнулась на первое препятствие — вагон оказался слишком высок, а земля под ним находилась чересчур низко. Но на этом испытания не закончились. После осознания, что полечу кубарем вниз по немецкой земле, не в силах спрыгнуть с такой высоты, я неожиданно наткнулась на протянутую мужскую ладонь. На рукаве офицерского кителя красовался черный манжет с двумя молниями и вышитой серебристой надписью «SS Polizei-Division». Несколько секунд я с подозрением всматривалась в нее, и только когда вскинула глаза, поняла, кому принадлежит протянутая рука.

Обладатель синих стеклянных глаз, пронзающих холодом полярной ночи, продолжал глядеть на меня непроницаемо, вопросительно изогнув бровь. Летний ветерок слегка взъерошил мелькавшие пряди светло-русых волос, торчащие из-под серой фуражки с пришитым враждебным орлом.

С каких это пор они протягивают руку помощи пленным? Если я подам ему руку, он усмехнется, уберет ее и будет смотреть, как я лечу вниз, неуклюже цепляясь в воздухе за все подряд?.. Они же все кровожадные и хладнокровные люди! Никак иначе, ведь так?!

Но было в его глазах что-то такое… человеческое, что зацепило еще с первых секунд. Именно поэтому я нерешительно вскинула дрожащую руку и вложила в его ладонь.

Тепло его руки буквально обожгло ледяную плоть, и только в тот момент ко мне пришло осознание, насколько сильно я промерзла. Офицер мгновенно обхватил мою ладонь обеими руками, и в нос тут же ударил запах железа вперемешку с горьким табачным дымом. Он помог мне благополучно добраться до земли, за что я хоть и неуверенно, но благодарно кивнула. Его движения были уверенными, стальными, по-командирски властными и четко отлаженными. Мужчина отдал приказ остальным солдатам, кивнул в сторону ребят, и молодые люди в тот же момент опустили оружие, направляясь к вагону.

Мне хватило нескольких секунд, чтобы понять, что наша теплушка была единственной, кому приказали высадиться. Остальные советские ребята продолжили путь, как только мы — выходцы из деревни Свибло — освободили вагон.

Я стояла на твердой немецкой земле, разглядывая немецкую железнодорожную станцию и то, как немецкие солдаты грубо выталкивали людей из вагона, и осознавала одно — пути назад уже не будет.

Глава 3

Германия, г. Мюнхен

Март 1942 г.

Прежде мне не приходилось бывать на чужой земле.

Всю жизнь я прожила в деревне, лишь изредка выезжая с матерью в Псков, чтобы посетить центральный рынок и поучиться у нее грамотно торговаться с местными.

На первый взгляд Германия ничем не отличалась от Советского Союза — все те же поля, леса, дома, в которых жили такие же простые люди, старинные здания и дети, беззаботно резвящиеся на улицах. Все было сделано четко, ровно и отлаженно, словно по линеечке… но не было того простого русского духа, который присутствовал в каждом русском селе и даже в городской суете. Особенно поразило огромное количество велосипедистов — они были на каждом шагу, их было едва ли не больше, чем пешеходов. На них ездили все: молодежь, дети и даже старики.

Напрягал лишь вывешенный на каждом шагу черный крест с загнутыми под прямым углом концами в белом кругу на фоне красного цвета — символ нацисткой Германии. А таблички с неизвестными надписями и окружающая немецкая речь, раздававшаяся со всех сторон, еще больше нагнетали обстановку. С немецким языком у меня были довольно-таки напряженные отношения. В школе преподавали его достаточно посредственно, так сказать для галочки. Все, что я умела — выловить из двух предложений парочку знакомых слов и мысленно перевести их, а все остальное приходилось додумывать самой.

Мне было дико наблюдать, как в Германии продолжали мирно жить, когда на нашей земле каждый день гибли сотни людей. Я не могла спокойно смотреть на красиво высаженные цветочки на балкончиках, на идеально отглаженные шторы на окнах с нелепыми бантами, как люди спокойно отоваривались в местной пекарне, как звонко смеялись мимо пробегающие дети, играя в салочки, и бесконечное количество раз мимо проезжали женщины и мужчины на велосипедах.

Словно и не было войны…

На улице было слишком тепло и солнечно. Подобная чудесная погода никак не сочеталась с нашей молчаливой «похоронной» процессией. Мне знатно припекало пальто, а Анька закатала рукава тяжелой ватной куртки. Она не оставила телогрейку в вагоне потому как опасалась, что в дальнейшем у нас могут отобрать теплую одежду, и мы можем остаться ни с чем.

Офицер и солдаты молча вели нас по городу. Прохожие местные жители пускали молчаливые любопытные взгляды исподлобья. Они были словно из другого мира: шляпы с перьями и кожаными штанами у мужчин, дети в красивых пиджачках и штанишках, женщины в дорогих платьях до колен, подчеркивающие утонченные фигуры, а также с элегантными шляпками и кожаными сумочками в руках.

Но на одной из вырастающих от железнодорожного вокзала улиц нас встретили сердобольные немецкие женщины. Они провожали нас со слезами на глазах, громко плакали навзрыд, что-то выкрикивали, кто-то даже осмелился кинуть в нашу сторону одежду и еду в пакетах. Несколько молодых девчонок подобрали вещи и еще с минуту благодарили сострадательных немок.

От подобного зрелища у меня образовался ком в горле.

Они знали, что нас ожидало. Немки все знали, глубоко жалели и сочувствовали нам. Их было всего около пятнадцати человек, они утирали слезы белоснежными платочками и выкрикивали какие-то слова. Хоть они и не проявляли никакой враждебности по отношению к нам, не презирали и не бросали в нас камни, мне вдруг стало жутко. От страха на голове зашевелились волосы, а из потных ладоней то и дело норовился выскочить чемодан.

Что же нас ожидало, если даже чопорные немецкие женщины вдруг страшно сострадали нам?

Испуганные, голодные, продрогшие от холода и неизвестности, мы даже не подозревали в какой город нас привезли. Я мельком оглядела местность — судя по старинным пятиэтажным постройкам, это был полноценный крупный город. По красоте я бы сравнила его с Ленинградом, где однажды удалось побывать Аньке. Лишь благодаря привезенным ею фотокарточкам я смогла увидеть Ленинград.

На идеальных дорогах не было ни единой соринки, ни одной лишней травинки, которая посмела бы без спроса прорасти на немецкой земле. Под ногами вовсе не было привычной серой городской пыли или остатков ленивого весеннего снега, как в нашей деревне. Вокруг не бегали бездомные животные, надеясь на лишнюю кость или миску парного молока. Создалось неизгладимое впечатление, словно все живое там ходило по часам или по чьей-либо указке. Вокруг все казалось до подозрения идеальным, вылизанным и ненастоящим, словно мы были не в городе вовсе, а на очередной красивой фотокарточке, которую шлют в письмах в качестве открытки.

Нас привели в трехэтажное белокаменное здание с табличкой «Krankenhaus München». Главного офицера с холодными синими глазами поприветствовал седовласый старик в белоснежном халате. Они обменялись парочкой фраз, затем нас разделили на пары и повели в один из корпусов белокаменной больницы в сопровождении солдат с овчарками. Старший офицер проводил нас внимательным и строгим взглядом и сел в машину в сопровождении личного шофера.

Следующие несколько часов нас тщательно осматривали на предмет различных заболеваний, несколько докторов оценивали наше здоровье по шкале от нуля до десяти. После санитарки и сестры милосердия раздели нас до гола, подвергли унизительной дезинфекции, тщательно обработали всю одежду и каждому поставили парочку неизвестных прививок. Вся процессия напоминала мне осмотр товара перед продажей: кого-то продадут подороже за широкие плечи и крепкие руки, а кого-то спихнут по уценке из-за низкорослости и вшивости. Парочку девочек во время осмотра увели в неизвестном направлении. Одна из них была бледна как мел и едва стояла на ногах, а вторая была на первый взгляд совершенно здорова. Но тогда я еще не подозревала, что этих девчонок мы больше не увидим.

На каждом пункте осмотра и регистрации мы отстаивали не малые очереди, так как было нас около сорока человек, а осмотры у дотошных немецких докторов проходили отнюдь не быстро. После завершения унизительного осмотра, где меня оценили как восемь из десяти из-за низкого роста и худощавого телосложения, каждому раздали прямоугольные синие нашивки на одежду с белой окантовкой. На них была вышита предупреждающая белая надпись «OST», которая издалека оповещала, что мы работники с Востока и, само собой разумеется, понижала в правах. Нам приказали пришить нашивки на верхнюю одежду, чтобы не затеряться в толпе, и любой немец мог распознать в нас пленного советского гражданина.

Через несколько часов приступили делать наши личные фотокарточки. Мою тут же прикрепили к толстому листу желтой бумаги. Затем сняли отпечатки пальцев, которые внесли в мой документ, удостоверяющий личность, а после задавали вопросы, как по образцу: имя, фамилия, дата рождения и место рождения, социальное происхождение и профессия. Рядом с доктором, который заполнял бланки пленных, стоял молодой паренек, который более-менее сносно объяснялся по-русски и переводил наши ответы на немецкий язык.

Прошла добрая половина дня, прежде чем нас, накормленных немецкой похлебкой, вымытых, вычищенных и тщательно осмотренных, вывели во двор больницы с унизительными нагрудными нашивками «OST». Солдаты приказали выстроиться в одну шеренгу, по обе руки от меня встали Аня и Ася. Вечернее закатное солнце ослепляло назойливыми лучами и озаряло красоту опрятного немецкого городка. Мне становилось тошно от одной лишь мысли о том, что мой родной край был в руинах, а здесь как ни в чем не бывало процветала мирная жизнь.

Через какое-то время к больнице стали стекаться люди. Необычные люди, а богачи на собственных машинах — ухоженные немки с белоснежными атласными перчатками и красиво причесанными в пучок волосами, и мужчины в дорогих костюмах со странными усищами. Но были и седовласые старики, и бабушки в обыкновенном человеческом одеянии, вероятно, местные крестьяне. Они тщательно рассматривали нас как товар на прилавке: внимательно вглядывались в лицо, осматривали руки, анализируя, справимся ли мы с тяжелой работой, оценивали рост и вес, обращали внимание даже на состояние зубов, ногтей и волос.

— Воровать будешь?! [1] — вдруг спросила у Ани дотошная немка тучного телосложения.

Ее голос проскрипел, и мы все как одна смутились от ее жадного взгляда, пробирающего до мурашек.

— Я такого унижения в жизни не испытывала… — прошептала Ася.

— Господи, они и вправду выкупают нас как рабовладельцы, — пробубнила я, не в силах сдерживать любопытные взгляды помещиков.

— Мне не верится, что это происходит прямо сейчас… в живую, не во сне… — раздался дрожащий голос Аньки.

— Нужны крепкие и стойкие ребята в прачечную! — воскликнул один из мужчин солдатам Вермахта. — Желательно до тридцати человек. Больше не потянем.

— Мне нужна горничная на ферму! — произнес седовласый немец в соломенной шляпе. Он самодовольно почесал седые усища и усмехнулся. — Желательно внешне напоминающая арийку.

Ася, все это время понимающая пролетающую немецкую речь, лишь горько выдыхала и едва заметно качала головой. Когда один из мужчин начал поочередно набирать в прачечную еще вчерашних школьниц, я заметила, как к больнице подъехала машина со знакомым немецким офицером. За рулем сидел молодой солдат, а позади немка лет сорока пяти в строгом темно-зеленом платье и белоснежными перчатками, так сильно облегающими ее тонкие запястья. Ее острый волевой подбородок был горделиво вздернут, светло-русые волосы уложены позади в элегантный пучок, на них покоилась миниатюрная белая шляпка. На мочках ушей красовались утонченные золотые серьги, а в руках она удерживала небольшую серую сумочку из шелка. Выражение ее лица было строгим, но не менее от того утонченным и лишенным немецкой стати и красоты.

— Ух ты! — восхищенно протянула Ася, вероятно, также заметив даму.

Старший офицер помог ей благополучно выбраться из машины, подав руку. Они вместе проследовали в нашу сторону, непринужденно беседуя. Какое-то время холодный командирский взгляд мужчины сосредоточенно скользил по толпе пленных советских граждан, пока окончательно не остановился на мне. Я замерла под натиском леденящего душу взгляда, ведь его синие-синие глаза пугали своей пронзительностью и строгостью. Они были сравнимы с чистейшим озером или глубоким океаном, в котором можно потонуть за считанные секунды без спасательного круга.

По спине пробежали неприятные мурашки, и я тут же с силой сжала кулаки. Мимо сновали люди, все смешались в одну кучу: солдаты, овчарки, пленные, фермеры и заводчане, прибывшие отобрать новую рабсилу. Гул голосов, состоящий из незнакомой немецкой речи вперемешку с недовольными возгласами пленных девушек, смешался в единый поток остальных звуков улицы. Я замечала только его убийственный взгляд, он был похож на волчий прищур. Пронзительные синие глаза будто сообщили мне о смертном приговоре в тот момент — пути назад уже нет. Его хмурый сосредоточенный взгляд был чем-то схож с моим собственным, который, по обыкновению, отпугивал всех лиц мужского пола. И это пугало меня наравне с той неизвестностью, которая зародилась в груди в самые первые дни войны.

Все то время пока они шли в нашу сторону, он не сводил с меня глаз. Это длилось буквально пару-тройку секунд, но тот момент показался мне вечностью. Офицер и помещица остановились в нескольких шагах напротив нас. Женщина стояла с идеально ровной осанкой, словно проглотила стержень, и принялась бегло осматривать пленных девушек. Тогда я почувствовала резкий толчок вперед со стороны Ани. Когда оглянулась, сестра уже отпустила мою руку и уходила в сторону представителя прачечной под дулами немецких винтовок.

— Катя! Катька! — изо всех сил кричала она сквозь слезы. — Я не… не бросай меня… Катя! Мне страшно! Я не буду с ними… я не…

— Извините, но я уже рассчитался за тридцать человек… еще одного мы не потянем… — растерянно произнес немец с рыжей бородой, когда я ринулась бежать за сестрой следом.

Но не успела сделать и шагу, как меня мгновенно остановила чья-то теплая ладонь. Рука офицера обхватила мое запястье мертвой хваткой и отпускать меня явно не входило в его намерения. Я обернулась, натыкаясь на непроницаемый взгляд мужчины с хищными синими глазами, излучающими опасность. В нос ударил запах железа, вперемешку с тяжелым табаком. Хищные глаза немца буквально кричали: «власть», «приказ», «подчинение!». Он смотрел на меня исподлобья от силы пару секунд, но мне хватило, чтобы оцепенеть от ужаса, а затем вновь беспомощно дернуться в сторону сестры.

— Аня! Я приду за тобой, слышишь?! — прокричала я во все горло, чем больше привлекла внимание всех присутствующих. — Я не брошу тебя… Анька! Я найду… я все равно найду тебя! Ты же меня знаешь! — я вновь попыталась ринуться за ней, но стальная хватка офицера ни на каплю не ослабла. Поэтому мои жалкие попытки вырваться, со стороны выглядели как нервные подергивания. — Дай мне любую весточку, как только сможешь!

Анька не успела ответить потому как их большая группа пленных уже завернула за угол оживленной улицы в сопровождении нескольких солдат с овчарками. Я нервно сглотнула, подавляя крик, вырывающийся из груди. Паника, которая до этого лишь угрожающе преследовала по пятам, в тот момент накрыла с головой окончательно и бесповоротно.

— Оберштурмбаннфюрер, мне нужны две девушки для помощи по хозяйству, — вдруг подала голос изящная немка. — Будет хорошо, если они хоть немного понимают немецкую речь, если это возможно…

Офицер, который все это время удерживал меня, внезапно отпустил мое запястье и коротко кивнул словам женщины.

— Мы! Мы пойдем к вам, фрау! — неожиданно воскликнула Ася на чистом немецком, резко потянув меня за собой в сторону женщины.

К тому времени нас было около пяти человек, и немке ничего другого не оставалось как согласиться на единственный подходящий вариант в виде широко улыбающейся Аси с чистым немецким и меня в ее руке в придачу.

Я опомнилась, когда один из солдат нетерпеливо ткнул дулом винтовки в плечо, а Ася уверенно потянула меня вперед. В ответ я погладила ее прохладную влажную ладонь и тихо выдохнула с облегчением. Каковы шансы, что и с ней нас могли разлучить?

— Оберштурмбаннфюрер, вам нужно сопровождение? — обратился один из солдат к старшему офицеру.

— Я лично сопровожу фрау Шульц и ее горничных до дома, — хладно ответил офицер Мюллер, усадив нас на заднее сидение машины. Его голос, хрустящий как гравий, прогремел по-командирски властно и решительно, но в то же время ужасал непоколебимым спокойствием. — Продолжайте следить за порядком на заводах. Со дня на день привезут военнопленных с восточного фронта, нужна усиленная охрана. Советских солдат отправят в шахты Рура, в Мюнхене у них будет дезинфекция и распределение. Нельзя допустить бунта в бараках.

— Хайль Гитлер! — как по команде воскликнули оба солдата. Они выпрямились, словно струна, отдали честь и стояли так до последнего, пока машина не тронулась с места.

Прежде я видела автомобили лишь издалека, когда мы бывали в Пскове. О том, что однажды сяду в один из них, да еще и немецкого производства, я и подумать не могла. Скорость его была едва ли не в пять раз больше привычных лошадей с повозками у нас в деревне, а внутри салон был обит светлой и приятной на ощупь кожей. Аська едва поспевала бросать восхищенные взгляды то на внутреннее убранство машины, то на вид из окна.

Около получаса нас везли через чистые и ухоженные городские улицы Мюнхена и привезли в небольшой городок под названием Эрдинг, который на удивление ничем не отличался от крупного города. Наконец мы остановились у массивного двухэтажного дома из темного кирпича, находящегося в пригороде практически в открытом поле. Старший по званию любезно помог выбраться из высокой машины сначала фрау Шульц, затем и Асе. Но, когда очередь дошла до меня, я принципиально пропустила предложенную им руку и выбралась самостоятельно. Меня было не провести показательной вежливость, они все равно нас за людей не считали. В ответ мужчина лишь коротко усмехнулся и на мгновение, совсем на миг мне показалось, что на его стальном выражении лица проявились отголоски улыбки.

Фрау Шульц, в свойственной ей манере держаться как струна, горделиво последовала в сторону главного входа и пару раз нажала на кнопку проводного дверного звонка. Спустя пару минут дверь отворила молодая девушка в черном платье горничной с темно-рыжими волосами, собранными в длинную густую косу. Она слегка склонила голову при виде хозяйки дома, едва заметно вытирая руки об белый передник. Женщина же, не церемонясь, проследовала в дом, снимая белоснежные перчатки на ходу.

— Хельга, это твои соотечественницы, они будут работать горничными. Будь добра, проведи им краткую экскурсию по дому. И распорядись, чтобы Тата подавала ужин. Я дико голодна, впрочем, как и наш гость, — командным тоном произнесла фрау. — Алекс, дорогой, вы можете отужинать с нами. С недавних пор вы у нас не частый гость.

— Благодарю, фрау Шульц, но мне нужно…

— Ваши возражения меня обижают! — воскликнула женщина с легкой улыбкой на лице, вручив перчатки Хельге. — В полицейском штабе ничего страшного не случится, если вы задержитесь у нас на часик-другой…

Женщина завернула за угол гостиной, а мы по-прежнему оставались стоять на парадном крыльце дома, опасаясь сделать лишнее телодвижение.

Как только Хельга заприметила синеглазого офицера, тотчас же расплылась в сияющей улыбке. Лицо у нее было маленькое с грубоватыми чертами, курносым носом и пухлыми губами, словно пару часов назад ее ужалили пчелы. По всему лицу были рассыпаны рыжие веснушки, а небольшие хитрые глазки имели красивый и завораживающий янтарный оттенок.

Девушка что-то произнесла на ломаном немецком, вероятно, поприветствовала мужчину, и тот учтиво кивнул ей в ответ. Затем взгляд ее глаз метнулся в нашу с Аськой сторону. Она окинула нас оценивающе, натянула милую улыбку и протянула руку для рукопожатий.

— Меня Олей звать. Ласкаво просимо на ферму Розенхоф. Пойдемте со мной, я вам все покажу.

Офицер Мюллер коротко кивнул в сторону дома, терпеливо дождался, пока мы зайдем вовнутрь, и только после этого снял серую офицерскую фуражку и зашел вслед за нами.

Немецкий дом встретил нас богатым убранством, высокими внушительными потолками, невероятной чистотой и соблазнительным ароматом свежей выпечки. Любой предмет интерьера имел свое место и определенное предназначение. Не было захламленности, отсутствовали предметы, которые могли бы показаться лишними на первый взгляд. Признаться честно, я не знала предназначения и половины из них…

Первое что меня удивило — стационарный телефон. У них в доме находился персональный стационарный телефон. Для советских граждан тогда это было непосильной роскошью. А второе — туалет в доме. Не на улице рядом с сараем в привычном для нас понимании, а прямиком в доме! Да еще и совмещенный с раковиной для умывания и глубокой ванной в одном помещении! Таких ванных комнат в доме было аж две — на первом этаже для прислуги, а на втором для членов семьи.

Под ногами располагались богатые ковры разнообразных форм и размеров, а где-то поблизости тикали большие настенные часы. Практически на каждой стене висели портреты членов семьи кисти неизвестных художников, а на камине в гостиной и комодах в коридоре из дорогого темного дерева красовались детские фотокарточки троих детей: от фотографий в нелепых детских костюмчиках до уже совсем взрослых юноши и девушки.

— Гер Мюллер, известно ли что-нибудь о Фридрихе и Áльберте? — раздался взволнованный голос фрау из гостиной. — Я ужасно переживаю и не сплю ночами, когда не получаю от них весточку больше трех недель…

— Вынужден огорчить, фрау Шульц, но корреспонденция с восточного фронта задерживается на неопределенный срок…

Офицер проследовал в гостиную, продолжив непринужденно беседовать с хозяйкой дома.

— Вы откуда прибыли-то? Сегодня привезли вас? — спросила Ольга, ведя нас обходными путями на второй этаж по винтовой лестнице. — А звать-то вас як? Мы вот с Танькой из Одессы приехали, уже як три месяца тута.

Она все тараторила, расспрашивала и снова тараторила, и половину ее вопросов я пропускала мимо ушей. Ася пыталась ответить хотя бы на половину из них, но вопросов у Оли становилось все больше.

— Как приехали? То есть, вас не насильно угнали? — удивилась Аська.

— Тю, господь с тобой! — усмехнулась Ольга, махнув рукой. — В Одессе еще в начале войны началась агитация работ в Германии. Говорили, мол, платить исправно будут и поболе, чем в колхозе… и жизнь рóскошна будет. Вот мы и уехали. А що нам там ловить-то было? Все заводы и фабрики разбомбили, работы нет. А вас-то що, насильно угнали?

— Вообще-то, да, — ответила я, когда мы прибыли в небольшую спальню на втором этаже, в ней находились четыре простенькие односпальные кровати и несколько прикроватных тумбочек.

— Та ти що! — показательно удивилась Ольга, и тут же отвлеклась от беседы, махнув рукой в сторону спальни. — Тута мы с Танькой спим, теперь все вместе будем ночувати. Кидайте чемоданы и раздевайтесь, пойдем дальше.

Я первой проследовала к свободной прикроватной тумбочке из темного дерева, сняла пальто и задвинула чемоданчик под кровать. Ася последовала моему примеру, с восхищением оглядев уютное убранство комнаты.

— Вот это да! — удивленно протянула она. — Какие шторки с бантами красивые, а окна какие прочные! Такой приятный коврик под ногами… о-о-о… а плед на кровати какой мягкий! А матрас какой!.. У нас в Свибло такого дома даже у самого председателя не было!

— Не переживай, подруга, мы тоже в первый день зашли сюди и рты пооткрывали. Ничего, к хорошему быстро привыкаешь, — усмехнулась Оля, стоя возле дверей. Переплетая руки на груди, она оценивающе разглядывала наши вещи. — Больно красивое пальто у тебя, Катруся. Жених подарил небось?

— Нет у меня никакого жениха, — невзначай ответила я, продолжив аккуратно складывать оставшуюся одежду в тумбочку.

— А що так категорично? Здесь-то нареченого быстро найдешь, — Ольга расплылась в самодовольной улыбке. — Взять даже нашего офицерика… — девушка томно вздохнула и плюхнулась на кровать, опираясь ладонями об матрас. — Алекс… ну Сашка по-нашему то бишь… Молодий, красивий … а глаза-то у него какие…а звание-то какое…

— Какое такое? — с сомнением спросила Аська, чуть ли не с открытым ртом глядя на Олю.

— Та кто ж его знает! У фрицев черт ногу сломит в этих званиях, — Ольга коротко усмехнулась, с важным видом закинув нога на ногу. — И дураку понятно, що в его подчинении находится человек сто, как минимум! А может и в три раза больше! Еще и машина имеется с собственным шофером! То бишь, не последняя людина он в городе…

— Да какой же он молодой! — удивленно возразила Ася. — Старше нас лет на десять, не меньше, если не на пятнадцать. Да еще и такой холодный, будто всем немцам законом запретили улыбаться. Не знаю, как ты, Катька, но у меня от одного его взгляда кровь стынет в жилах…

Я делала вид, что меня тот разговор ни капельки не интересовал. Поэтому молча разбирала оставшиеся вещи, оставив Асю без внимания.

— Тю, а тебе що вчерашнего школьника подавай? — в открытую засмеяла Ольга. — Та и не хладний он вовсе, а сдержанный, як и все немчуги. Если бы ти знала, як он нашей фрау помогает, тут же язык за зубами-то попридержала!

— И как у тебя только совести хватает заглядываться на тех, кто убивает наш народ? — с презрением бросила я, когда томные вздохи Ольги, посвященные немецкому офицеру, уже начали откровенно раздражать.

Девушка встала с кровати и без особой на то надобности поправила белый фартук, гордо вздернув подбородок.

— Наивные вы еще дивчины, многого не знаете. Вот поживете здесь малехонько, тогда и разговор будет инший. А сейчас пойдемте, я вам еще не все успела показати.

Я выдохнула с облегчением, когда Ольга, или как ее называет хозяйка дома Хельга, продолжила наше увлекательное путешествие по немецкому дому. За несколько минут до этого она вручила нам запасные платья горничных, принадлежащие ей и ее напарнице Тане. Мы с Асей тут же натянули черное платье из прочной ткани, прикрывающее колени, и помогли друг другу аккуратно завязать белоснежный фартук.

Оля показала все помещения в доме, куда нам ежедневно придется захаживать: прачечная, кухня, столовая, гостиная, спальни хозяев и других работников фермы, игровая младшего сына фрау Шульц, ее кабинет и даже музыкальную гостиную. Под конец мы выбрались на задний двор, где, собственно, и располагалась сама ферма, распластавшаяся на несколько гектаров земли. На поле под закатным мартовским солнцем пахали несколько мужиков. А в закрытой беседке в десяти шагах от дома находился седовласый старик в белоснежной рубашке, серыми штанами на подтяжках и странными загнутыми усищами. Он объяснял что-то мальчишке лет шести с копной пшеничных волос, пока тот гипнотизировал книгу взглядом и нетерпеливо стучал подушечкой указательного пальца по столу. Но как только мы прошли мимо беседки, направляясь в сторону поля, мальчик внезапно встрепенулся и подскочил на ноги, с любопытством разглядев нас издалека.

— Китти! — вдруг неистово прокричал он.

Мы втроем как по команде обернулись, кто испуганно, а кто ошарашенно.

— Бог мой… що же творится-то такое… — что-то невнятное пробубнила Оля.

— Китти, я здесь! Это я, Áртур! Ты помнишь меня? — мальчик сорвался с места и за считанные мгновения прибежал к нам. Когда он внезапно заключил меня в крепкие объятия, я опешила, испуганно замерев на месте. — Я так скучал по тебе, Китти. А ты по мне?

Глава 4

Прежде я никогда не задумывалась о случае, который мог наглухо ввести меня в ступор. Такое оцепенение, что ни слово сказать, ни пошевелиться не можешь, словно в страшном сне. Когда руки и ноги скованы невидимыми кандалами, а губы склеены с такой силой, что любые попытки пошевелить ими ограничиваются лишь сухим напряжением.

В голове витал бесконечный рой вопросов. Почему мальчик назвал меня Китти? Кого он во мне узнал, о чем спрашивал, что говорил? Я видела его впервые, у нас не могло быть ничего общего!

— Китти, почему ты в форме горничной? — не унимался Артур, продолжив стискивать меня в объятиях. Его голубые глаза, чистые как небесная гладь, смотрели на меня с неподдельным восторгом, еще больше вводя в ступор. — Ты так выросла…

— Господи, Катя, что…

–Áртур! Бог мой, сынок! — жалобно прокричала фрау Шульц, перебивая Асю. Женщина буквально выбежала из дома, за ней поспешила молодая блондинка. — Мой маленький малыш, ты заговорил! Господи, спасибо тебе! Я так счастлива…

Фрау обессиленно упала на колени перед сыном, принимаясь целовать его лоб, щеки и даже запястья. С ее глаз брызнули горячие слезы, дыхание стало прерывистым, но она продолжила осыпать поцелуями сына. К ней тут же прибежала девушка в схожем с женщиной одеянии, обеспокоенно оглядывая всех присутствующих.

Мой обескураженный взгляд словил офицер Мюллер, который вышел на задний двор вслед за хозяйкой. Некоторое время он стоял неподвижно, внимательно разглядывая каждый миллиметр моего тела со свойственным ему хищным прищуром. А я стояла на месте, словно прикованная к земле, и боялась моргнуть, сделать лишний вдох и выдох, пошевелиться…

— Маменька, маменька, прошу вас, встаньте! — блондинка была на грани отчаяния и некоторое время безуспешно пыталась поднять фрау с колен. — Все хорошо… я прошу вас… Пожалуйста, вам нельзя нервничать…

— Маменька, почему вы не сказали мне, что Китти вернулась?! — с детским удивлением спросил Артур, отодвинув мать от себя. — Вы хотели расстроить меня? Вы же знаете, как я ждал ее возвращения! Амалия, и ты тоже молчала? Почему вы все молчали?

— Мальчик мой, как я счастлива, что ты заговорил… Я так молилась, так молилась за тебя, — фрау Шульц продолжала вторить одно и тоже, пропуская слова сына мимо ушей.

— Маменька, все хорошо. Пройдемте в дом, я заварю ваш любимый успокаивающий чай, — хрупкая Амалия в изумрудном платье из плотной ткани попыталась поднять мать за локоть. — Хельга, помогите же мне! Артур, пойдем скорее, матушке нужна наша помощь!

Они без конца и края что-то говорили, шептали, кричали на чуждом немецком, а я не знала, как вести себя, продолжив испуганно стоять на месте. Я вообще мало что понимала в тот момент.

Не успела ошарашенная Ольга сдвинуться с места, как на помощь Амалии вовремя подоспел офицер Мюллер, который невольно стал одним из свидетелей развернувшейся ситуации. Он сопроводил семью в дом, и перед тем, как окончательно затеряться в просторном убранстве немецкой усадьбы, оглянулся в последний раз. Его подозрительный и изучающий взгляд с малой толикой осуждения задел меня до глубины души, кольнул в самое сердце без единого слова. И я искренне не понимала в чем была моя вина.

— Що произошло?! — недоуменно воскликнула незнакомая девушка в платье горничной, выбежавшая на задний двор, когда семья уже благополучно добралась до дома. — Лëля, что стряслось? Генри сама не своя… я не поняла она смеялась или ревела навзрыд…

Девушка была здоровее меня и вдвое больше по весу. Тучное тело и массивные ладони напоминали фигуру моей матери. А лицо ее имело пухлые и даже местами неправильные черты. Маленькие тонкие губы терялись на фоне курносого носа, кончик которого был слегка вздернут, щеки пухлые, но цветущие ярким румянцем, а также крупные темные брови и высокий лоб.

— Танька, ти не представляешь! — тут же завопила Ольга, направившись в сторону напарницы. — Малой-то заговорил! Ой, кстати, знакомься, це пидмога наша. Катруся и Ася, из Пскова к нам пожаловали.

— Та ти що? И вправду?! Ну надо же такому случиться, — удивилась Татьяна, поправив черную как ночь густую косу. — Приятно познакомиться, я Тата. Рада, що до нас завитала пидмога. Пойдемте, дорогие, без нашей помощи паны не управятся.

— А кто такая Генри? — недоуменно спросила Ася, когда мы направились в дом.

— Генри? Так це хозяйка наша, Генриетта ее звать, — ответила Тата, сверкнув в нашу сторону тепло-карими глазами. — Хорошая женщина, не бьет нас, как других остарбайтеров, даже хвалит иногда.

— Остар… байтеров? — поинтересовалась я, пытаясь правильно произнести новое слово.

— Ну, немцы як называют, тех, кто прибыл с Востока. Восточные рабочие, то бишь по-нашему, — сообщила Тата, разгладив белый фартук. — Вам же выдали нашивки с буквами «OST»? Ну вот. Большинство наших ребят пашут на фабриках, заводах, шахтах и содержатся практически в не человеческих условиях. Поэтому нас сам бог послал к нашей фрау. Немногим так везет. Она нас и кормит хорошо и даже подарочками на Рождество балует, не бьет и жалованье не задерживает.

— Та що ти мелишь? Хорошая, ага… — возразила Ольга, переплетая руки на груди. — Ти що забыла, як она наказывала меня в первый месяц? Я чуть было с голодухи не померла!

— Сама виновата, Лëлька, нечего было характер свой паршивый показывать. Любишь ти преувеличивать, — укоризненно произнесла Татьяна, вступив в дом.

— Ага, тетка она озлобленная… и бесчувственная, как и все немки! — недовольно пробубнила Оля. — Муж ейный и сын старший на войну ушли, вот она и агрится на нас. Мол из-за нас они там жизнью рискуют. Тьфу!

— Ти не права, Лëля, немки практичные, сдержанные и очень хорошие хозяйки, — заметила Таня. Она завернула за угол длинного коридора, ведущего в гостиную, откуда раздавалась немецкая речь. — Или ти забыла, як она многому научила тебя по хозяйству? А щи ти до цей делать могла, портки стирать, да картофан варить? Или тебе тильки немцев подавай? Ах, да, еще Сашку своего вспомни в десятый раз на дню…

Ася тут же испустила короткий смешок, прикрыв тоненькие бледные губы ладонью. И я не смогла сдержать улыбку в ответ на шутку Татьяны.

— Ой, ой… смейтесь, смейтесь! — обиженно воскликнула Ольга. — Вот увидите, я еще генеральшей немецкой стану…

— А що не женой фюфера ихнего сразу? — хихикнула в ответ Тата, но тут же спрятала улыбку, невольно натолкнувшись на выходящего из гостиной Мюллера. — Ой, гер офицер, энтшульдигунг.

Мужчина на ходу надевал серый офицерский китель, представ перед нами в обыкновенной белоснежной рубашке с расстегнутым воротом и черными подтяжками на плечах. Едва не сбивая с ног Татьяну, он вовремя уклонился в сторону и бросил на нас мимолетный взгляд пронзительных синих-синих глаз. Затем отстраненно кивнул, надев серую фуражку с враждебным серебристым орлом на аккуратно подстриженную копну светло-русых волос.

Танька слегка склонила голову перед мужчиной и проследовала в гостиную. А Ольга вдруг выпрямилась, вздернула подбородок из-за более высокого роста Мюллера, и с сияющей улыбкой на устах молча поприветствовала офицера. А мы с Асей обменялись пугливыми взглядами и шагнули в гостиную вслед за Татой.

— Добре, що он русского не знает, — шепнула черноволосая украинка с растерянной улыбкой на лице. — А то сейчас бы нам попало за упоминание в разговоре того самого…

Мы вчетвером зашли в гостиную и выстроились возле камина в одну шеренгу, словно морковь на грядке, ожидая указаний. Фрау Шульц обессиленно разлеглась на дорогой старинной софе в синий цветочек, а ее дочь встала перед ней на колени, удерживая мать за обе руки, и каждую минуту спрашивала о ее самочувствии. Мальчишки в гостиной уже не было, вероятно, его забрал тот мужчина, что сидел с ним в беседке.

— А что ты сказала ему? Вы уже понимаете немецкую речь? — шепотом поинтересовалась я у Татьяны. — И почему они называют Мюллера «гер»?

— Я без понятия чего они вставляют этот «гер» куда не попадя. Видать принято у них так, а мы только следуем их правилам, — Таня отстраненно пожала плечами. — Первые недели мы вообще ничего не понимали и общались с фрау жестами, а потом постепенно свыклись и научились понимать некоторые ее приказы. Теперь я могу уже с уверенностью отвечать панам короткими фразами, а иногда даже и предложениями. Было сложно перестраивать украинский говор на немецкий лад, но другого выхода у нас не было… не им же учить наш украинский…

— «Гер» это господин по-нашему. Такое же обращение как фрау или фройляйн, только к мужчине, — с уверенностью сообщила Ася. — И к военнослужащим принято обращаться по званию, а не просто господин или офицер.

— Та у него такое сложное звание, что пока его выговоришь язык сломаешь! — Танька в шутливой форме махнула рукой. — Поэтому и не произношу, щоб не позориться.

— Вот те на! — удивилась Ольга, всплеснув руками. — Ти що по-ихнему шпрехаешь?

— Моя мама учительница немецкого языка… была, — с грустью ответила Ася на чистом немецком. Она понуро опустила взгляд на темный старинный паркет. — Хоть где-то он мне пригодился…

— А с офицериком моим поможешь разговор поддержать? — тут же встрепенулась Оля, с надеждой в янтарных глазах взглянув в сторону Аси.

— Хельга, — вдруг раздался тихий голос Амалии. — Будь добра, принеси плед со второго этажа, фрау очень замерзла. И принеси чашечку чая, он уже настоялся.

Ольга мгновенно подскочила, покорно кивнула молодой хозяйке и тут же побежала в сторону лестницы.

— Кто из вас двоих говорит по-немецки? — спросила блондинка, обращая взгляд в нашу с Аськой сторону. Она продолжала стоять на коленях на ледяном полу, с нежностью поглаживая руку матери.

Лицо девушки было достаточно миловидным, с благородными чертами и буквально с первого взгляда выдавало ее юный возраст. Она была точной копией матери: такой же точеный профиль, нос с заостренным кончиком, тонкие светлые брови, большие светло-голубые глаза, маленькие губы, бледная кожа и волосы необыкновенного светлого оттенка, словно лучи солнца.

— Я, фройляйн Шульц. Меня зовут Ася, — тут же отозвалась подруга.

— Прошу тебя, Ася, догони гер Мюллера и попроси его вызвать доктора, — сдавленным голосом произнесла Амалия.

Ася коротко кивнула и тут же последовала указанию молодой хозяйки. Но я все же успела уловить в ее глазах отголоски испуга перед молодым офицером.

Спустя несколько минут, когда фарфоровая чашка с чаем была в руках у фрау Шульц, теплый плед с красивым витиеватым узором покрывал ее дрожащее тело, а все остальные горничные стояли со мной плечом к плечу, молча ожидая новых указаний, в гостиную зашел офицер Мюллер. Он немедля снял головной убор и взглянул на Амалию.

— Доктор прибудет в самое ближайшее время, — хладнокровно отчеканил офицер, словно отдал очередной приказ. — Вам помочь довести фрау Шульц до спальни?

— Благодарю, — с усталой улыбкой произнесла девушка, сверкнув небесно-голубыми глазами в сторону мужчины. — Алекс… прошу вас, останьтесь с нами ненадолго. Мне и матушке с вами намного спокойнее.

— Я бы с радостью, но мне нужно вернуться в штаб. Служба, сами понимаете…

— Подойди ко мне…

Фрау Шульц, которая все это время сидела неподвижно и бесцельно смотрела на пепел в камине, вдруг подала голос и указала рукой в мою сторону. Я недоуменно покосилась на Асю, ожидая от нее перевода, а она лишь слегка подтолкнула меня рукой вперед. Пару шагов спустя я оказалась напротив немецкой помещицы и практически плечом к плечу к офицеру Мюллеру.

Женщина потянула дрожащие руки, чтобы ухватиться за мою кисть.

— Милая, кем бы ты не была до этого, отныне ты будешь Китти, — тихо произнесла она сдавленным голосом. — Ради моего сына… Я четыре года молилась, чтобы он заговорил, чтобы сказал мне хоть слово… назвал маменькой.

Ее взгляд светло-голубых глаз — в точности таких же, как у ее детей — был полон печали и вселенской скорби. Лицо с правильными чертами и тонким заостренным носиком, еще полчаса назад было бледным как мел — не восстановилось от слез. Заплаканные красные глаза, синие уставшие веки, розоватые щеки, дрожащие руки и слегка потрепанная прическа из русых волос, собранная в когда-то бывший элегантный пучок — буквально все являлось наглядным свидетелем ее эмоционального срыва.

Я лишь нервозно улыбнулась, не в силах отвести от нее взгляд.

— Я не понима…

–Áртур узнал в тебе свою троюродную кузину. Он был очень к ней привязан… Но после ее смерти… четыре года назад он перестал разговаривать, — тихо проговорила женщина сквозь слезы. Ее тонкие бледные губы искривились и задрожали от наплывающих эмоций. — Китти была ровесницей Амалии. Вы с ней даже чем-то похожи. Ей было всего тринадцать, когда ее… — Генриетта прикрыла лицо дрожащей рукой, сглотнув слезы. — Он просто не хочет осознавать, что Китти больше нет. Я прошу тебя, не отвергай моего Артура! Он очень умный и… необычный мальчик. Я верю, что мы выкарабкаемся и перерастем этот трудный период… Я знала, что сам Господь нам пришлет помощь, я верила… Я молилась ночами и верила!

Я с недоумением оглянулась в сторону Аси, одними глазами прося у нее помощи с переводом. Подруга тут же выложила все, что только что произнесла фрау. Глаза мои от удивления округлились, и женщина тут же крепко сжала мою ладонь, опасаясь другого ответа.

— Пожалуйста! Я прошу тебя… умоляю! — отчаянно взревела женщина, глядя мне в глаза. — Я сделаю все… Ты будешь выходить с ним в город, я буду меньше загружать тебя хозяйством… Я… я буду больше платить тебе! Только прошу… будь рядом с моим сыном!

— Катька, дура, соглашайся! — прошипела Ольга позади.

Подобное бурные переживания со стороны Генриетты, которая на первый взгляд выглядела как типичная сдержанная и строгая немка, меня поражали и обескураживали до глубины души. Вероятно, она настолько любила сына, что была вынуждена переступить через все свои убеждения, снять маску чопорной немки и слезно умолять какую-то девчонку из России стать его нянькой. Я не знала, как поступить, что сказать и вообще, как такое могло со мной случиться?

— Простите, я не знаю…

— Нет, нет, нет! Молю тебя…

Фрау Шульц резко подскочила с софы и, сквозь настилающую пелену истерики, попыталась опуститься на колени, но Амалия вовремя остановила мать, схватив ее за локти.

— Маменька, вам не хорошо… скоро прибудет доктор, пройдемте в спальню, — раздался пугливый тоненький голосок фройляйн Шульц.

Но женщина не слышала умоляющие просьбы дочери и продолжила крепко стискивать мои руки ледяными ладонями. Ее голос дрожал, тело лихорадочно знобило, а покрасневшие безумные глаза, полные слез и отчаяния, надолго врезались в память. Я почувствовала, как крепкие мужские руки опустились на плечи и аккуратно оттащили меня от фрау Шульц. Офицер Мюллер сразу же принялся помогать Амалии поднимать Генриетту на ноги, и от этой удручающей картины у меня задрожали колени. Мне стало бесконечно жаль бедную женщину, поэтому я громко выкрикнула, чтобы она наверняка услышала:

— Хорошо, я согласна!

Бесконечная суета голосов на мгновение прекратилась и, все трое с недоумением взглянули в мою сторону. Лицо Генриетты исказилось в гримасе боли, а затем она чуть было не рухнула на пол из-за подкосившихся ног, но Мюллер и Амалия вовремя подхватили ее.

— Она согласна, фрау Шульц, — тихо произнес офицер, наклонившись в ее сторону. — Все хорошо. Пройдемте, вам нужно отдохнуть.

На лице женщины просияла слабая улыбка, такая, на которую хватило сил. После она позволила сопроводить себя до спальни на втором этаже. Я мысленно выдохнула, осознав, что практически все то время не дышала.

— Господи, что сейчас было?! — недоуменно воскликнула Ася, приложив руку ко лбу.

— Ну и повезло же тебе, Катруся! — торжественно заявила Оля, похлопав меня по плечу. — Жить будешь, да горя не знать… еще и в город выходить…

— Тильки попробуй после этого сказать, що наша фрау жестокая! — упрекнула подругу Танька, скрестив руки на груди. — Она вполне себе могла с силой заставить Катрусю быть нянькой малому. Могла бы голодом морить, избивать или в поле отправить работать до изнеможения. Но нет, она считает нас людьми! Ну и сына, конечно же, любит. А теперь пойдемте, надобно со стола нам убрать после панов, да и самим отужинать пора.

После упоминания ужина желудок предательски заурчал, и я вспомнила, что кормили нас жидкой похлебкой аж несколько часов назад. Девушки немедля последовали в столовую, а я еще с минуту приходила в себя после случившегося, и только спустя пару минут побежала вслед за ними.

Отужинали мы тогда небольшой порцией пюре из картофеля и целых двести грамм серого хлеба за раз! В тот день нам наконец удалось ощутить вкус долгожданного черного чая с нотками мяты впервые за два месяца.

— А Ванька и Колька що, ужинать совсем не будут? — поинтересовалась Ольга, собирая остатки посуды со стола.

— Та они позже будут, дел невпроворот на поле, — отозвалась Танька, намывая грязные тарелки в большой чугунной раковине на кухне.

— Ух ты! — удивленно воскликнула Ася, допивая чай. — Так непривычно видеть, как посуду в раковине моют, а не в тазах!

— Светлая ти душа, Асенька, — усмехнулась Оля. — Много тебе еще здивування предстоит. Це чудо чудное называется центральное водоснабжение. Неужто у вас в Пскове и отродясь такого не було?

— В Пскове оно есть уже давно, а вот в деревнях и селах… не провели еще, — тут же ответила я, удерживая в руках чашку горячего чая.

— Ася, фройляйн Шульц послала за вами, — вдруг позади раздался суровый голос офицера Мюллера.

Я вздрогнула то ли от неожиданности, то ли от испуга, когда услышала его речь. Честно признаться, я думала офицер уже уехал. Но он стоял у дверей, удерживая в руках офицерскую фуражку. Лицо его было непроницаемым, а синие глаза казались темными. При этом он будто не решался проходить вглубь кухни… или господину с подобным званием заходить в помещение рабов было столь омерзительно…

— Я? А, хорошо, я… я сейчас подойду… — прощебетала Ася растерянным голосом. От испуга она мгновенно подорвалась со скамьи и случайно задела локтем тарелку, отчего в помещении раздался грохот посуды.

Подруга залпом допила чай и рванула в сторону лестницы мимо мужчины в погонах. Он проводил ее отстраненным взглядом, затем надел серую фуражку с вражеским орлом и мельком оглядел оставшихся горничных. В тусклом свете лампы, висящей над обеденным столом, его глаза казались какого-то черного, кровожадного оттенка, отчего по спине пробежались неприятные мурашки. От его хищного взгляда все внутренности сжались до размеров изюма, и я тут же отвела глаза в сторону.

— Гуте нахт, офицер Мюллер, — бархатистым голосом пропела Ольга, когда мужчина уже развернулся в сторону лестницы.

Он остановился спиной к нам, оглянулся через плечо и произнес тихим хрипловатым голосом:

— Доброй ночи, Хельга.

Девушка воодушевленно просияла и смущенно прикрыла лицо ладонями с иссохшей от долгой работы кожей.

— Вы слыхали? Слыхали, як он произнес мое имя? — восторженно воскликнула Оля, с мечтательным взглядом накручивая кончик рыжеватой косы. — Хельга, — она в шутливой форме попыталась изобразить офицера, понизив голос на два тона.

— Господи, Лëль, ну, когда ти уже поймешь, що не нужна ти ему! — с ноткой раздражения сказала Таня, закатив глаза. Я собрала все остатки посуды с деревянного стола и подоспела к ней на помощь, вытирая чистые тарелки сухим полотенцем. — Та ти пойми, не будет он на остарбайтерше жениться, дурья твоя голова! К тому же, судя по его повадкам, он не из простых крестьян!

— Та ти що? — возмущенно пропела Оля, упирая кулаки в бока. — А я докажу тебе обратное! Вот увидишь…

— Ага… ага… — с недоверием произнесла Тата, подавив смешок. — Ну, посмотрим.

— Та ти просто завидуешь мне, ага!.. — мысленно сделав только ей известные выводы, вдруг изрекла Ольга, а подруга ее тут же рассмеялась в ответ, на мгновение запрокинув голову. — Да… он же смотрит на меня по-другому! Не так як на тебя… и даже не так як на фройляйн Шульц! Слыхала? Даже доброй ночи мне желает!

Я испустила короткий смешок.

— Боюсь огорчить тебя, но, по-моему, он на всех смотрит одинаково безразлично.

— Вот-вот, — кивнула в ответ Тата.

— Ой, та що ти знаешь, Катруся? — махнула рукой Ольга. — Ти здесь всего-ничего, а мы-то уже як три месяца! А що вы тут осуждать меня вздумали, а? Я посмотрю на вас, когда вы влюбитесь без памяти… и не посмотрите кто це будет Федька с соседней фермы или фриц в погонах!

— Лично я ни за что даже смотреть не стану в сторону немцев, тем более солдат и офицеров! — я обернулась к Ольге с полотенцем в руках. — Ни за что и никогда! Они людей наших убивают, родителей, братьев, сестер!

— Ох, не зарекайся, Катька! — Оля укоризненно потрясла указательным пальцем перед моим носом, сверкнув глазами янтарного оттенка. — Война неизвестно, когда кончится, а ти находишься у чужий краини, где тебе придется выживать в послевоенное время. Думаешь, тебя на батькивщини будут с распростертыми объятиями встречать?! Шиш! — девушка показала фигу. — Для коммунистов ти теперь враг народа, предатель батькивщини и немецкая подстилка! Думаешь, им будет дело до тех, кого насильно угнали в Германию? Тех, кто всю войну работал на немца и жил среди немцев?! Если ти и вправду так думаешь, то мне тебя жаль. Многого ти не знаешь, Катруся!

— А ты за себя говори! — возмущенно воскликнула я ей в лицо. — Не я родину предала и добровольно поехала в Германию в числе первых! Мне нечего скрывать и стыдиться!

— Если ти так любишь родину, що же тогда не сбежала от немцев? Що же ти тогда не утопилась и не застрелилась, лишь бы не поехать во вражескую страну, а?!

Я сжала кулаки, ощутив, как кровь закипала в жилах от злости, раздражения и ее слов.

— Довольно! — громко крикнула Татьяна, встав между нами двумя. — Лëлька, а ну быстро похлебку накладывай для хлопцев, нечего нападать на Катрусю в первый же день! А ты, Катька, приступи освободившиеся кастрюли с половниками мыть. Ишь чего, устроили тут! Хотите, чтобы наша фрау услышала вас и лишний раз разволновалась?

После командного тона Таньки, мы проглотили внутреннее раздражение и молча приступили к работе, но в воздухе по-прежнему сгущалось электрическое напряжение. Когда все грязные кастрюли превратились в чистые, Таня выдала мне кусок мыла и белое как снег мягкое полотенце, и я мигом поспешила смыть с себя всю накопившуюся грязь.

Ванная комната на первом этаже, предназначенная для прислуги, встретила холодным ночным воздухом. Меня удивило, что там была небольшая высокая форточка, и мне пришлось приложить усилия, чтобы дотянуться до нее и захлопнуть. Для меня как для человека, который все восемнадцать лет прожил в сельской местности, было дико смотреть на унитаз и глубокую белоснежную ванну в одном помещении.

После быстрого принятия душа со странной лейкой, который ни в коем разе не сравнится с привычной баней, я протерла запотевшее зеркало. А затем распустила влажные светло-русые волосы, распластавшиеся по всей спине, со спадающими прохладными каплями на концах. Сквозь запотевшее влажное зеркало я уловила свое захудалое лицо: вместо румяных круглых щечек появились заостренные скулы, в светло-голубых глазах уже давно погас огонек надежды, оставив после себя болезненные синяки под глазами и безжизненный взгляд. Казалось, исхудал даже курносый нос, кончик которого стал заостренным, а тонкие губы, которые еще до этого не красовались своей припухлостью и ярким цветом, стали еще более иссохшими и бледными.

Я смотрела на отражение в зеркале и не верила глазам. Я не верила, что все это со мной сотворили ужасы войны. Во время оккупации мы перестали есть как раньше, но все же не голодали и не сидели на одной немецкой похлебке. На первый взгляд я сбросила, по меньшей мере, больше десяти килограммов, и мне было страшно от одного осознания — что же от меня останется в конце войны? И останусь ли я вообще…

Из-за резкого сброса веса, постоянного напряжения и недостаточного питания, волосы выпадали с неимоверной скоростью, ногти ломались и страшно слоились, практически все девушки столкнулись с проблемами по-женски, и я молилась, чтобы хотя бы зубы не крошились и не выпадали наравне с волосами.

Я шла по длинному и мало освещенному коридору второго этажа. Половицы измученно поскрипывали под ногами, вокруг раздавалась оглушающая тишина, время от времени прерываемая стрекотанием сверчков с улицы, и только из самой дальней комнаты доносилось знакомое шушуканье.

— Тьфу, Катруся! — испуганно шепнула Оля, когда я вошла в спальню для горничных. — Ти що так пугаешь! Мы думали це фрау нам выговор влепить хотела за громкие разговоры!

Девушки лежали в кроватях в кромешной темноте, натянув тонкие одеяла до подбородка.

— Аси еще нет? — удивилась я, укладываясь в холодную кровать. — Зачем ее вызвала фройляйн Шульц?

— А нам почем знать? — тут же отозвалась Оля. — Сами лежим и гадаем.

— Может быть, фройляйн ей что-то объясняет на немецком? С нами такой возможности не было, — предположила Тата.

Я громко вздохнула, повернулась на бок и натянула одеяло до самой шеи, чтобы не продрогнуть. Весь день в голове вертелся бесконечный рой мыслей о том, как спасти Аньку. Как связаться с ней, как разузнать, куда она попала и как ее оттуда вытащить…

— Девочки, расскажите сколько вам платит фрау и когда разрешается выходить в город.

В полутьме раздалась короткая усмешка Ольги.

— Никогда. За все три месяца нас не выпускали отсюда. Если тильки при острой необходимости можно выйти в город с сопровождением фрау, но зачастую полиции, — рассказала девушка. — И обязательно с унизительной нашивкой «OST», чтобы каждый немец презирал тебя, а озлобленные немецкие подростки бросали в тебя камни и выкрикивали парочку неприличных ругательств.

— Не нагнетай, Лëлька! — укоризненно прошептала Тата. — Не все немцы такие жестокие, как в твоих рассказах.

— Тю, а що не так? Коли Кольку в больницу вели, в него разве не бросали камни эти ироды? — возмутилась Оля. — Говорят, эти изверги были из Гитлер… це як называется… Гитлерюгенда кажется. Це як у нас пионеры и комсомольцы… тильки у нас не воспитывают таких тварюк жорстоких.

— Платят нам по десять марок, но из них вычитается за проживание и питание. Поэтому до нас доходят лишь пять марок, а если провинимся, то иногда и три… — признается Татьяна, понижая голос с каждым словом.

— Марки? — удивилась я. — В Германии платят почтовыми марками?

— Нет, дурочка! — усмехнулась Лëля. — Деньги у них так называются. У нас рубли, а у них немецкие марки.

— Много это, пять марок? По сравнению с жалованием немцев, — поинтересовалась я.

— Не знаем, но судя по словам Кольки, в ихних магазинах цены далеко не для наших зарплат, — сообщила Таня, выдохнув с сожалением. — Дай боже, на буханку хлеба и зубную щетку хватает. Хлопцы умудряются еще и сигареты скупать.

— А ти що, уже мысленно тратишь обещанное фрау повышенное жалование? — с усмешкой произнесла Ольга, вероятно, намереваясь как-то поддеть меня. — Делишь шкуру неубитого медведя?

— Спокойной ночи, девочки… — ответила я, громко выдохнув.

— Ну що, Катруся, на новом месте приснись жених невесте? — хихикнула Оля.

Я закрыла глаза, но знала, что не засну. Девушки обмолвились парочкой слов и утихли, а я еще с час ворочалась в постели, обдумывая дальнейшую жизнь. Война, смерть мамы, долгий, тяжкий, а главное принудительный переезд во враждебную страну, где вокруг незнакомая местность и люди, которым я не нужна — все это наложило определенный опечаток как на сознание, так и здоровье. Казалось, я разучилась спать. Порою мне кусок в горло не лез, а иногда пару дней подряд я ощущала голод каждую минуту. Порою глаз не могла сомкнуть несколько ночей, а бывало, что следующие пару дней меня ужасно клонило в сон на каждом шагу.

Казалось, будто организм мой сломался и отказывался функционировать в подобных ужасных условиях.

Глава 5

Перед глазами мелькало белое платьице из кружева, светлые волнистые пряди, спадающие из высокого пучка сестры, и ее заливистый смех. Я бежала за ней по чистому полю, усеянному нежными ромашками с белоснежными лучиками, пытаясь поймать за ее плечо, но она не поддавалась. В глаза ударяло яркое солнце, приятная голубая гладь невольно поднимала настроение, а высоко парящие птицы придавали уверенности и воли.

— Догони меня, Катька! — выкрикивала она, придерживая подол длинного платья, и звонко смеялась. — Я знаю, ты можешь! Ну же!

Пальцы рассекали воздух каждый раз, как только я пыталась ухватиться за края ее красивого платья, которое плавно развивалось на ветру. В ушах раздавался лишь ее голосистый девичий смех вперемешку со странным остаточным эхом.

— Я здесь! Ну же, догони! — она часто оборачивалась с широкой и озорной улыбкой. — Я верю в тебя!

Почему я приближалась к ней, но она все равно ускользала?

В какой-то момент я осознала, что топталась на месте и изо всех сил попыталась сдвинуться, но вместо этого из меня вышел лишь измученный выдох. Анька все бежала и оглядывалась, ускользая от меня с каждой секундой, и я с ужасом обнаружила, что направляется она в лапы Мюллера во враждебном офицерском кителе. Он стоял посреди поля с кровожадной улыбкой на устах, в одной руке удерживая пистолет со смертельными пулями.

Я пыталась кричать, чтобы она остановилась, но вместо крика из легких вышел весь воздух. Я пыталась махать руками, прыгать и изо всех сил топать ногами, но вместо этого продолжала стоять на мечте, как ни в чем не бывало, и просто наблюдала. Наблюдала, как родная сестра попала в лапы к зверю в немецкой форме. Одним легким движением руки он схватил ее в удушающем захвате и резко прижал к себе, приставив пистолет к виску. Я хотела сорваться к ней, я хотела спасти ее, я хотела принять пулю на себя… но какая-то неведомая сила продолжала удерживать меня на месте, не давая ни единого шанса пошевелиться.

— Катька! Спаси меня! Катька, Катя! — испуганно закричала Аня. В голубых глазах, до боли родных, скопился страх от неминуемой смерти, вперемешку с горькими слезами.

— Ты не успеешь…

Я оцепенела от его слов. Русских слов. Они были произнесены уверенно, властно, внезапно и прогремели как гром среди ясного неба. Также быстро и беспощадно, оставив после себя ледяные мурашки на коже, и неизвестность, которая пожирала внутренности похлеще парализующего страха.

— Катя, Катька, Катька!

Серые руны на черных петлицах в форме «SS», больше похожие на две молнии, ослепляли и вселяли животный ужас. Внутри все кричало, рвало и метало, но мир вокруг сузился лишь до жути спокойных синих глаз, в которых скопились предгрозовые тучи и морской шторм, угрожающие в любой момент наслать беду. Я видела лишь его идеально пропорциональное лицо: высокий лоб и ярко выраженные скулы в сочетании с беспощадными отголосками улыбки.

Она граничила с издевательской ухмылкой и вселяла еще больше страха.

— Катька! Катруся! Катька!

Все внутри сжалось от ее пронзительного крика. Мне хотелось плакать, реветь навзрыд от боли и угрозы одиночества, нависшей надо мною черной тучей.

Но слез все не было, а время мучительно быстро ускользало из-под пальцев…

— Катруся! Ну сколько можно спать?! Доброе утро, проснись и пой! — раздался в сознании звонкий голос Лëльки. — Уже пол шестого! Наша фрау в шесть утра уже при полном параде.

Сон. Сто был всего лишь сон. Безобидный сон, который приснился мне от усталости. Только и всего…

Я пришла в себя с учащенным сердцебиением и поморщилась, мысленно подсчитав, что поспать удалось едва ли пару часов. Нехотя распахнула глаза и обнаружила Ольгу и Татьяну за переодеванием, а пустующая и не заправленная кровать Аси указала мне, что она все же ночевала с нами.

— Подруга твоя уже умываться пошла, — констатировала Тата, приступив расчесывать блестящие как стекло густые темные волосы. — Поторапливайся. Генри не терпит опозданий. Сегодня у нас по плану поменять пастельное белье панов, постирать, накрахмалить его, протереть везде пыль, полы на кухне, в гостиной и прихожей, ну и конечно же подавать завтрак, обед, ужин и бесконечное количество чаев фрау.

— Накрахмалить белье? — недоуменно спросила я хриплым после сна голосом. Я нехотя уселась на кровати и лениво потерла глаза костяшками пальцев. А затем беззащитно укуталась в одеяло от прохлады, вызывающей неприятные мурашки.

— Да, моя дорогая, Генри уснуть не сможет, если белье не накрахмалено, — сообщила девушка, старательно вплетая в аккуратную длинную косу парочку тугих веревок.

— Ти що, забыла? Катруся же у нас нянькой малого заделалась, — попрекнула Ольга, завязав на пояснице белоснежный передник. — Небось и гувернанткой станет и будет с профессором Шмидтом соперничать за внимание малого.

— Ой, Лëлька, ну и поганый же язык у тебя! — заметила Танька, с упреком взглянув в сторону подруги. — Ну с чего вдруг обычная русская дивчина станет учить панского малого? Та еще и без знаний языка!

— Тю, а що такого? — искренне удивилась Ольга, вскинув руки. — Ти хоть сама еще вчера могла подумать, що новая дивчина вдруг с первого дня ни с того ни с сего нянькой станет?

Пропустив пустые разговоры девушек, я собрала себя в руки, не обращая внимания на нарастающую головную боль в висках, и с помощью Тани переоделась в черное платье горничной. Завтрак нас ожидал до ужаса простой, но по военным меркам воистину царский: черный чай с кубиком сахара, вареное яйцо и два куска хлеба с маслом, на каждом из которых было по тонкому ломтику наивкуснейшего немецкого сыра.

— Доброго ранку, дивчата! — вдруг раздался звонкий юношеский голос. — Приэмного апетиту.

В нашу небольшую кухоньку с деревянным столом и двумя скамейками зашли два незнакомых паренька в застиранных синих рубахах. На вид им было не больше шестнадцати и, судя по украинскому говору, приехали они вместе с Олей и Татой. Рост их был не выше моего, да и в целом они были отнюдь не здоровенными мужиками, а напротив, худощавыми мальчуганами. Я сразу предположила, что, вероятно, по этим причинам их не взяли работать на производства.

— Запизно ви, хлопци, — заметила Ольга. — У вас не больше десяти минут осталося.

— О, сестрички! Нарешти мы с вами познакомимся, а то вчера так и не успели, — воскликнул паренек, который зашел самый первый. Он уселся напротив меня, провел руками по коротким волосам пшеничного цвета, улыбнулся и уставился на меня большими голубыми глазищами. — Иван. А вас как величать?

— Екатерина, — коротко ответила я, опустив глаза на стол.

— Анастасия… можно просто Ася, — с добродушной улыбкой отозвалась подруга, с любопытством разглядывая мальчишек.

— Цей лопоухий с зелеными глазами — Колька, — сообщил Иван с легкой ухмылкой на лице, вероятно, негласный лидер в их компании.

— Сам ти лопоухий, — обиженно отозвался Николай с каштановой шевелюрой, заедая хлеб с маслом. — Вечно ти меня при красунях позоришь.

— А ну хватит до дивчат приставати, — громко скомандовала Танька, запивая чай. — Дел по горло.

— Ася, ти лучше скажи нам, що тебя фройляйн Шульц вызывала-то среди ночи? — осторожно поинтересовалась Ольга, стреляя янтарными глазками в ее сторону.

— Рассказывала о порядке в доме, об их семье, быту, традициях. Еще сказала, что отныне я их правая рука — они будут мне обо всем сообщать, а я буду все вам переводить и потихоньку обучать немецкому, — призналась Ася. — На удивление, Амалия очень приятная девушка. Мы проболтали пол ночи, и она призналась, что ей не хватает общения со сверстниками. Оказывается, она младше меня всего на год, и совсем скоро ей исполнится восемнадцать.

— Ти що розмовляэш нимецькою мовою? — удивился Коля, округлив карие глаза, и Аська уверенно кивнула. — Вот те на…

— Да как же ж ей не хватает общения, если она ходит в какую-то школу для девушек?! — с недоумением произнесла Лëлька. — Она торчит там пять дней в неделю!

— Да, Амалия обмолвилась, что через месяц закончит школу невест Третьего рейха. Кажется, она упомянула, что эта школа готовит девушек к замужеству с членами СС. Амалия намекнула, что тамошние девочки скупы на разговоры, думают только об удачном замужестве и подбирают себе кавалеров из холостых мужчин, — невзначай сообщила Ася, будто вещала о погоде на завтра. — Вроде как в Германии, если девушка окончит эту школу, ее ждет блестящее будущее и удачное замужество. Я не вникала в подробности…

— Що?! — ужаснулась Оля, с грохотом опустив стакан с недопитым чаем на стол. Остатки темной жидкости плеснули на деревянную поверхность. — Це що же получается, она может выйти за Мюллера… Сашку чи що мого?!

— Та що ти разоралась, Лëлька? — раздраженно ответила Татьяна. — А я говорила, не возьмет он тебя замуж, и не мечтай.

— Не может быть! — воскликнул Николай, хмуря прямые как канцелярская линейка брови. — Амалька не такая. Она не выйдет за этих извергов!

— Что значит члены СС? — недоуменно отозвалась я, вспомнив сон с участием Мюллера. — Почему вы так реагируете?

— Ти що, Катька, с дуба рухнула?! — Иван выпучил на меня и без того большие голубые глаза. — Не знаешь какие зверства творят эти изверги на наших территориях? По слухам це всегда солдаты с нашивками «СС».

— Нам повезло. Похоже нашу Псковщину эта участь миновала… — тихо произнесла Ася, опустив взгляд на стол.

— Да, немцы грубо с нами обращались, иногда хихикали над тем, как мы живем, но, чтобы такие зверства вытворять… нет, — сообщила я медленно, слово за словом осознавая, насколько нам с Анькой и Асей повезло.

А потом вспомнила, как два вусмерть пьяных солдата Вермахта без суда и следствия расстреляли наших матерей…

— Офицер Мюллер, кстати, тоже в той организации состоит… или як ее там називати… — констатировала Танька, оглядев меня с подругой тепло-карими глазами. — Тильки он почему-то здесь как полицейский… мы так до конца и не поняли, какое у него звание и чем именно они в здешнем городе занимаются.

— Девушки, фрау Шульц дожидается вас в лиловой гостиной, — предупредила Гертруда — повар семейства Шульц.

Женщина преклонного возраста с седовласой шевелюрой внезапно вошла в помещение в самый разгар нашего разговора, завязывая застиранный поварской фартук.

— Мы уже идем, — тут же последовал ответ от Аси.

— Фрау вызывает нас в такую рань тильки когда спешит сообщить новину какую или раздать не совсем повседневные поручения, — рассказала Ольга, подорвавшись с места.

— Идем, живо! — скомандовала Тата, на ходу поправив белоснежный фартук. — Посуду потом перемоем.

Фрау ожидала нас в гостиной на втором этаже, которая находится через стенку от ее спальни. В небольшом помещении имелись такие же высокие белоснежные потолки, на которых красовалась старинная лепнина. Стены были украшены лиловой краской, под стать тому яркому и необычному цвету была и небольшая софа, парочка старинных кресел и даже шторы на двух просторных окнах. Генриетта сидела за широким столом из дорогого красного дуба в окружении бумаг, и нетерпеливо листала нечто, наподобие журнала. Заметив нас, она аккуратно поправила уложенные в низкий пучок волосы, опустила тонкие очки с позолоченной оправой на переносицу, и устало оглядела каждую нас. Мы выстроились перед ней в одну шеренгу, ожидая указаний.

— Доброе утро, дамы, — коротко произнесла она, тяжело выдохнув, и мы как по команде кивнули. — Прежде всего хочу извиниться перед вами за свое вчерашнее поведение. Мне ужасно стыдно, ведь ранее я не позволяла себе подобного. Но… произошло то, о чем я молила Господа каждый день — мой мальчик заговорил, и я… — фрау сняла очки, громко вздохнула и подняла глаза вверх, в надежде смахнуть подступающие слезы. — Мое материнское сердце не выдержало, и я поддалась эмоциям. Но впредь, обещаю вам, больше такого не повторится.

Девушки послушно кивнули, а я мельком оглядела их, с надеждой поймать взгляд хоть одной и понять, о чем же говорила Генриетта. Но они продолжали жадно поглощать каждое слово помещицы, не обращая на меня внимания. Среди них я была белой вороной и той единственной, кто ничего не смыслил в немецкой речи. Тогда меня настиг невероятный стыд и злоба на саму себя и свое невежество. Ровно с того момента я была решительно настроена выучить немецкий язык в ближайшие месяцы, хотя бы для того, чтобы понимать каждого члена семьи Шульц.

— Буду кратка. Китти, дорогая, с этого дня ты не являешься горничной и становишься полноценной няней для Áртура, — твердо сообщила фрау. — Я очень рада, что ты согласилась и вошла в наше положение. Надеюсь, ваше общение пойдет Артуру на пользу.

Она оперлась руками об стол и медленно поднялась с кресла с идеальной осанкой, что дало шанс получше рассмотреть ее безумно красивое синее платье из плотной ткани, которое так удачно подчеркивало тонкую талию. Подобная ослиная талия являлась настоящей редкостью для советских женщин ее возраста. Было видно невооруженным глазом, что Генриетта продолжала ухаживать за собой, даже пересекая сорокалетний рубеж и родив троих детей. Ухаживать за собой даже в подобных тяжких условиях, когда супруг и сын ушли на фронт, и она один на один осталась с большим хозяйством и двумя несовершеннолетними детьми… то ли из-за многолетней привычки, то ли чтобы сохранить хоть что-то, что связывало ее с прежней жизнью…

— Китти? — переспросила она, вопросительно взглянув на меня после долгого молчания, чем вырвала из размышлений. — Ася, переведи, будь добра.

После краткого перевода подруги, я коротко кивнула.

— Но как же… ведь я совсем не знаю языка, — опешила я. — Как же мы будем общаться?

— Мы с Амалией уже сообщили Артуру твою легенду, — убедительно произнесла Генриетта, сложив руки на уровне солнечного сплетения. — Она довольно проста для восприятия и не должна вызвать у него вопросы. Все четыре года отсутствия ты прожила у своих дальних родственников в России, из-за чего позабыла немецкий. Полагаю, в ходе вашего общения, ты будешь практиковать немецкий и через пару месяцев уже сможешь понимать его. Отныне твои обязанности это: находиться с мальчиком весь день, хотя бы приблизительно следить за распорядком дня, не пропускать занятия с профессором Шмидтом, сопровождать его во время прогулок по окрестностям и по городу, а также организовывать его досуг. И самое главное — ни словом, ни делом не показывай, что ты его нянька, чтобы не вызвать подозрений. Ты продолжаешь оставаться его троюродной кузиной и с этих пор жить в нашем доме. У тебя будут некоторые привилегии, в отличие от твоих соотечественниц — тебе будут полагаться один-два выходных раз в две недели, более высокое жалование, также будет дозволено пару раз в месяц выходить в город самостоятельно, но это уже на мое усмотрение. Если Артур будет от тебя в восторге, а также в том случае, если я увижу значительный прогресс в его развитии. И да, запомни, когда будешь выходить с ним на прогулку в город — никаких нашивок «OST». Никто не должен видеть, что мой сын ходит с остарбайтером. Я сниму с тебя мерки и в ателье сошьют тебе парочку парадных платьев на случай приезда высокопоставленных лиц или выходов в город. Также Амалия научит тебя парочке причесок, без которых у нас не принято выходить из дома. И кстати, волосы до пояса у нас уже давно не в моде… поэтому если хочешь оставить их, то, будь добра, прячь их в высокие прически. Как только тебе сообщат о прибытии гостей, ты будешь обязана переодеться в божеский вид и, в случае чего, представляться его кузиной Китти Штольц. Тата подробно расскажет тебе про распорядок дня у Артура. Все понятно? Остались ли у тебя вопросы?

Я терпеливо дожидалась, когда Аська разжует и переведет мне каждое слово фрау Шульц. И хоть до конца еще не успела переварить все, что мне только что сказали, коротко ответила:

— Я все поняла.

Но на тот момент я ничего не понимала. Почему вдруг стала нянькой незнакомому мальчишке именно я, которая из всех четверых горничных знает по-немецки лишь несколько слов, а сказать и вовсе может лишь парочку. Как такое возможно, что Артур узнал свою кузину именно во мне, а не в других? Я не осознавала, что вообще происходит, в каком городе нахожусь, где искать Аньку и когда мы уже вернемся домой…

— Только прошу тебя, будь с ним помягче… — беспокойно отозвалась женщина, поджав и без того тонкие бледные губы. Ее безумно красивые светло-голубые глаза метнулись в мою сторону. — Обещаю, вы подружитесь. Он необычный мальчик.

Ее лицо озарила сдержанная, едва уловимая улыбка, и я медленно кивнула в ответ.

— Хельга, теперь что касается тебя… — задумчиво произнесла фрау, и девушка тут же сделала шаг вперед с широкой улыбкой на устах. — Отныне ты будешь ухаживать за скотом и по надобности помогать мальчикам на поле. Ники пару дней назад обмолвился, что им не хватает рабочих рук, а Иван подтвердил, что через месяц у нас будет переизбыток урожая.

Я хлопала ресницами и искренне недоумевала кого упоминает в разговоре фрау Шульц. Неужто тех парней, с которыми мы едва успели познакомиться за завтраком?

— Но фрау Шульц, я… — растерянно пролепетала Ольга. Она тут же оглянулась на Асю. — Скажи ей… скажи, що работа горничной меня устраивает. У чому я провинилася? Я же…

После перевода подруги, фрау укоризненно покачала головой и отвела строгий взгляд в сторону просторного светлого окна, обрамленного длинными лиловыми шторками.

— Ты отлично справляешься со своей работой, Хельга, — отстраненно произнесла Генриетта. — Но ребятам нужны рабочие руки, или ты хочешь, чтобы они ночами напролет проводили на двадцати гектарах земли? К тому же, Тата более опытна в хозяйстве и уже понимает немецкую речь, а Ася, благодаря отличному знанию языка, отныне будет моей правой рукой. У меня накопилось много бумажной работы и бухгалтерского учета, и лишняя помощь не помешает.

Помещица с гордостью взглянула в сторону Аськи, и та расплылась в смущенной улыбке. А вот Оля стояла с поникшим лицом, глядя куда-то перед собой, и огонек в ее янтарных озорных глазах мигом погас.

— Я правильно понимаю, теперь вся работа по дому на мне? — осторожно спросила Татьяна.

— Верно, но ты всегда можешь обратиться за помощью к Китти и Асе, если, конечно, они относительно свободны и могут отлучиться, — объяснила фрау Шульц.

— Це що же получается, я теперь буду жить в бараке с хлопцами и с остальной прислугой? — растерянно спросила Лëлька.

— Ты можешь остаться жить в комнате с девочками, но если вдруг захочешь…

— Найн, найн! — воскликнула Оля, вскинув ладони.

— Вот и хорошо. Теперь за работу! — строго воскликнула фрау, хлопнув в ладоши. — Ася, дорогая, пошли за Амалией, мне нужно с ней кое-что обсудить.

Все мы вышли из кабинета фрау Шульц с потерянными лицами, будто само приведение увидали. Ася первая пришла в себя, молча махнула нам рукой на прощание и быстрым шагом последовала в сторону спальни фройляйн Шульц.

— Тьфу! — громко выдохнула Ольга, всплеснув руками. — Так и знала, що она меня с первого дня невзлюбила. Карга старая, а! Це надо же надо такому случиться!

— Не гневи бога, Лëлька, — упрекнула Тата, деловито переплетая руки на груди. — Лучше переодягнися и на допомогу до хлопцев ступай.

Девушка злобно цокнула и, раздраженно выдохнув, направилась на первый этаж.

— Ну а ты що стоишь? — спросила Танька, взглянув на меня карими глазами, и зашагала вперед по длинному коридору, усеянному портретами членов семьи. — Пойдем покажу, где комната малого. В восемь утра у хлопчика завтрак, он ест без мамки. Все время до обеда проводит с профессором Шмидтом в беседке за учебниками. Обед около часу пополудни, иногда в два, тут он ест уже с матерью. После обеда либо дневной сон, либо прогулка на свежем воздухе в поле или в городе, по его желанию. Затем небольшой полдник, который Гертруда — наша повариха — всегда оставляет в панской столовой. До самого ужина он играет в комнате или же на заднем дворе. Ужин всегда строго со всей семьей в восемь вечера. Отбой строго в девять. За гигиеной молодого пана фрау следит сама, здесь, я думаю, твоя помощь не понадобится. Единственное, он ненавидит чистить зубы по утрам, а фрау очень строга к вопросам гигиены, поэтому здесь тебе придется его как-то уговаривать, ее он в этом вопросе не слухает, — Таня обхватила пальцами ручку двери и обернулась. — Если що я всегда в доме, подскажу чем смогу. Может Аська как-то будет помогать с переводом.

— Спасибо.

Я благодарно кивнула и вступила в комнату Áртура с полной уверенностью, что справлюсь с обыкновенным мальчишкой. В нашей деревне мне не раз приходилось оставаться с соседскими детьми от совсем грудничков, до семилетних оболтусов. Бывало, оставалась и с двумя, и с тремя одновременно и ко всем удавалось найти подход. Но, ступая в просторную детскую комнату, я даже и представить не могла с кем мне предстояло столкнуться…

Глава 6

Впервые приснилась мне родная бабка Аглая на третий день моего пребывания в усадьбе семьи Шульц. Женщина она была до жути лютая, властная, но справедливая до мозга костей. Боялись мы ее с Анькой и Ванькой знатно, опасались слово лишнее сказать, да взглянуть не так. Бабушка по непонятным причинам именно меня выделяла среди остальных внуков. Она без конца твердила, что не светит мне в молодости ничего хорошего, не выйдет из меня примерной хозяйки и жены, много страдать я буду, а любви и подавно не суждено мне ощутить, тем более в браке. Будучи шестилетней девочкой, я воспринимала ее слова за чистую монету и ревела на печке белугой днями и ночами. Я искренне не понимала, почему мне уготована такая судьба.

Мамке было вовсе не до меня. Она без выходных пахала в колхозе, а нас оставляла на попечение своей седовласой строгой матушки. Бабушка вторила как мантру, что мы с Анькой и Ванькой и вовсе не должны были родиться, судьба у нас у всех будет тяжелой и многострадальной. Она без конца и края бубнила, что внуки незаконнорожденного сына дворянина и простой няньки не должны появляться на свет, и что мама совершила опрометчивый поступок, когда связалась с нашим отцом. Он был незаконнорожденным сыном дворянина, и после его рождения от няньки его законнорожденного сына — бывшей крепостной девки — дед наш тотчас же признал его, но нарек не своей фамилией. После отец женился на простой деревенской девке и родились мы с Анькой и Васькой.

Померла она, когда мне было около семи лет, но ее хмурый суровый взгляд голубых глаз с опущенными строгими бровями, я не забуду никогда. После смерти своей ни разу она мне не снилась, а как только попала я в Германию к немецким помещикам, являться во снах ко мне стала довольно часто. И каждый сон с ее участием доводил меня до слез. Бабушка обвиняла меня во всех смертных грехах, кричала, что я предатель, родину свою продала за буханку хлеба и теплое местечко. Что я виновна в смерти мамки и намеренно бросила Аньку одну погибать в той чертовой прачечной.

После третьего или четвертого по счету сна с ее участием, я начала подозревать, что возможно в сны мои врывается моя собственная совесть под видом бабки Аглаи. Но я ничего не могла с этим поделать. Бабушка навещала меня раз или два в неделю, и дошло уже до того, что я и вовсе боялась засыпать.

* * *

Прошло уже более девяти месяцев, как я находилась в семье Шульц, работая негласной нянькой. За то время более-менее сносно подучила немецкий язык на бытовом уровне, понимала большинство слов и начинала увереннее отвечать не только Артуру, но иногда даже профессору Шмидту. Я потихоньку гордилась собой, ведь больше не являлась белой вороной среди девчонок, которая ни черта не понимает и недоуменно оглядывается по сторонам, в надежде на перевод.

На дворе стоял удивительно теплый декабрь 1942. Война, казалось, длилась бесконечно долго, и жили мы в полной неизвестности. Не знали, что происходило на Восточном фронте, не подозревали, как туго жили наши соотечественники, не знали когда вернемся домой, и вернемся ли вообще…

Позади был самый разгар сбора и продажи урожая, а также изнуряющая жара, от которой мы не знали куда деться. Ферма Розенхоф с переизбытком вырастила картофель, сахарную свёклу и пшеницу. Картофеля было настолько много, что мы ели его дважды в день: в качестве пюре, в запеченном виде, жареный, с лихвой добавляли его в супы, а также ели сытные пирожки, вдоволь им напичканные. Под конец лета я не только есть его не могла, но и видеть, хоть и понимала, что поступаю кощунственно, ведь в это время в Союзе голодали тысячи людей.

Все те месяцы в груди таился тяжкий груз — я не могла простить себе, что находилась в Германии и работала в тылу врага. Я работала на Третий рейх и отказаться от той работы означало буквально попрощаться с жизнью. А умирать в двадцать лет было страшно, очень страшно. Тем более, когда у хозяйки имелись близкие связи в лице оберштурмбаннфюрера — офицера полиции Алекса Мюллера, который осуществлял контроль за советскими пленными в рамках Мюнхена. Не без помощи Аси мы узнали, чем же все-таки была обусловлена связь фрау Шульц и Мюллера. За те месяцы она очень сдружилась с Амалией, они нашли много общего, и зачастую благодаря Аське мы и узнавали подробности жизни немецких помещиков и страны в целом. Амалия в более близкой беседе поделилась, что ее старший брат Áльберт Шульц и Алекс Мюллер до войны слыли хорошими друзьями, во многом благодаря тесному общению их семей. Перед тем, как Альберт ушел на фронт, Мюллер пообещал другу, что будет присматривать за фрау Шульц и ее детьми, помогая любым словом и делом, буквально заменив Альберта.

Узнав подробности о грозном офицере Мюллере, девчонки словно стали замечать, что и взгляд-то у него стал мягче, и чувств в его словах стало побольше и вообще… хороший он человек. Но я была непреклонна и не поддавалась под их сладкие речи. Мюллер продолжал быть тем, кто способствовал убийству наших граждан, и это подтверждали его погоны, офицерский чин и тем более злодейские и беспощадные руны на черных петлицах в форме двух угрожающих молний.

Оля была в восторге от подробностей жизни своего возлюбленного, и ее воздыхания по «Сашке» продолжились с новой силой, ведь теперь она могла небезосновательно идеализировать его поступок. Впрочем, после того как Генриетта послала ее работать в поле, жизнь Ольги изменилась, и не совсем в лучшую сторону. На протяжении нескольких недель мы видели Лëльку лишь по вечерам, когда она с трудом поднималась в спальню и без сил падала в кровать, проспавши в одной позе до самого утра. Она настолько уставала в поле, да еще и за остатками скота ухаживала, что ей не хватало сил на привычные ночные разговоры… Даже за столом, в прошлом неугомонной трындычихе, хватало сил обмолвиться лишь парочкой фраз.

Мы с Асей хорошо сдружились с Татой, Олей и остальными ребятами. Оказывается, Танька была старше нас на несколько лет — ей тогда уже было двадцать три года, и до войны в Одессе она училась на втором курсе педагогического института. А Лëлька по возрасту недалеко от нас ушла — ей едва исполнилось двадцать лет за пару дней до того, как нас привезли в Германию, а работала она до этого в местном колхозе под Одессой. Ванька да Колька, которым на тот момент не было даже семнадцати, работали в колхозе под Харьковом и учились в одной школе. Ребятам, можно сказать, повезло, в Германии они попали в родную стихию, и ничего кроме страны для них практически не изменилось.

Все прошедшие месяцы меня ни на минуту не покидала мысль об Аньке. Точнее, о ее спасении. Каждую ночь я мысленно захлебывалась слезами, потому как не позволяла себе расклеиваться при спящих девчонках. Меня одолевали тяжкие мысли, и я все гадала в каких условиях она проживала. Меня сжирало огромное чувство вины, что я находилась в теплом и сытном месте, а она могла пару раз в день давиться куском хлеба и драться за кружку воды в бараках прачечной, куда ее увели.

Впрочем, я не бездействовала и времени зря не теряла.

Благодаря выгодному положению в семье помещиков, меня не обделяли хорошим жалованием, которое было ровно вдвое больше, чем у остальных остарбайтеров в нашем доме. Я свободно прогуливалась по старинным улицам Эрдинга с Артуром, потакая его желаниям зайти в знаменитую пекарню или издали понаблюдать за играми местных ребят.

Стоит отметить и отношение фрау Шульц к нам, ее негласным рабам. Всех остарбайтеров в доме она не обременяла телесными наказаниями и не морила голодом, потому как понимала, что голодный и изможденный человек не способен полноценно работать. Нам было достаточно лишь ее строгого взгляда исподлобья и сокращения жалования. Перед наказанием фрау всегда ставила нас перед выбором: либо сократить провинившемуся жалование, либо выполнить дополнительную работу помимо основной. В случае с Ванькой и Колькой — прибавлялись два часа работы в поле утром и вечером, а в случае Таньки и Лëльки — ранний подъем на три часа раньше обычного, чтобы в наказание перемыть до блеска все кастрюли, сковородки и до раздражительного скрипа выдраить пол в кухне, даже если Гертруда об этом позаботилась еще с вечера. Меня и Аську эти наказания обходили стороной, ведь мы обе старались добросовестно выполнять свою работу. Но стоит признать, у практичной немецкой женщины не было ни одного наказания по ее собственной прихоти, плохому настроению или личной неприязни к кому-то из нас. Ребята получали по заслугам и виноваты в этом были только сами.

С виду всегда строгая и чопорная женщина с железной осанкой, она порою заботилась о нас наравне с родной матерью. Пару месяцев назад у Таньки страшно разболелся зуб, и опухоль от нижней челюсти переросла на половину лица. Бедняжка ни есть, ни пить не могла, пол дня загибалась от боли и в прямом смысле была готова лезть на стену. Фрау Шульц лично отвезла горничную к зубному, оплатив ей лечение. Татьяна с день полежала в нашей спальне, пока мы по очереди носили ей кашеобразную пищу, а после как ни в чем не бывало хлопотала по дому, забыв про ужасную зубную боль. То же самое было и с Ванькой, который обессиленно упал посреди поля во время знойного солнцепека, и с Колькой, который во время распилки дров едва не лишился двух пальцев. И даже со мной, когда мне вдруг поплохело в душной игровой Артура, и я едва не лишилась чувств.

Не обижала она нас и жалованием, платила обещанные суммы день в день. Завтраки, обеды и ужины у нас всегда были полноценными, хоть и не такими разнообразными как у хозяев. Если членам семьи на обед подавали четыре поварешки мясного супа, целую буханку хлеба, сливочное масло, салат из овощей и второе блюдо без мяса, то нас ставили перед выбором. Либо мы едим второе блюдо (а зачастую это было обыкновенное картофельное пюре без мяса) с тремя кусками хлеба для каждого и сливочным маслом сверху. Либо выбираем суп, но на жирном бульоне с аппетитными кусочками мяса, тремя кусками хлеба без масла и парочкой ложек овощного салата. По праздникам (к примеру, на наши дни рождения или именины кого-то из членов семьи) Генриетта и вовсе распоряжалась подавать нам макароны с жирным куриным бедром или тушеное мясо с овощами с грядки. В те моменты мы были по-настоящему счастливы, и накидывались на мясо словно голодные волки.

А двадцать второго ноября — на мой двадцатый день рождения — фрау и вовсе распорядилась испечь Нюрнбергский пряник. Это было необычайно вкусное и ароматное лакомство. Внешне оно напоминало большое овсяное печенье, украшенное миндалём. Ребята съели по одному кусочку, а мне, как имениннице, досталось целых три. Не знаю, как они, но я едва удержалась, чтобы не съесть собственные пальцы вместе с пряником. А после, когда уже все разошлись, наедине Генриетта вручила мне новое чудесное платье из плотной черной ткани в белый горошек. Воротник у него был белоснежным, а талию подчеркивал миниатюрный черный ремешок.

Помещица скрупулезно соблюдала все созданные ею же правила, это касалось всего: скотины, фермы, усадьбы, бухгалтерии и воспитания детей. В особенности, она не уставала делать мне замечания по поводу строгого распорядка дня Артура. Первое время я терялась во времени, пару раз одевала мальчика не в тот комплект одежды и даже однажды отправила его на обед вместо уроков, заставив профессора Шмидта одиноко ждать ученика в беседке.

Но были и моменты, когда фрау не уставала хвалить за мою излишнюю любовь к порядку. Эта привычка у меня сформировалась еще с детства: ровно застеленная кровать, одеяла сложены край к краю, в шкафу каждая полочка была строго выделена для определенного вида одежды, на учебном столе все стояло строго на своих местах; а уборку я проводила крайне тщательно до последней соринки, даже если приходилось перемывать все с пятого раза. Эта особенность со мной была с раннего детства, поэтому подобное поведение благополучно вошло в привычку, а вот фрау Шульц заметила это за мной в первые же дни. Она смеялась с добродушной улыбкой на лице и шутила, называя меня русской немкой, потому как лишь немцы настолько заморачивались наведением порядка. Артур же был в полном восторге, что в его шкафах отныне одежда была разложена строго по временам года и комплектам, была разделена на парадную, повседневную и домашнюю и аккуратно сложена без единого намека на складки. Лишь чуть позже я осознала, почему он восхвалял меня каждый раз за столь скрупулезный порядок…

Оценила фрау и мою тягу к врачеванию. Как только Артур получал незначительные царапины и ссадины, я тут же прибегала к нему на помощь. Знала каждое средство, что находилось в аптечке у семьи Шульц. А также умело промывала, обрабатывала и забинтовывала раны не только у членов семьи, но и у других остарбайтеров. Я заваривала различные успокаивающие чаи помещице, благодаря которым она тотчас же избавлялась от мигрени и крепче спала по ночам. Генриетта настолько поощряла во мне интерес к медицине, что подарила книгу по врачеванию из собственной библиотеки в ее кабинете. Правда книга та была от корочки до корочки на немецком, и чтобы прочесть и перевести парочку страниц, у меня уходило несколько дней, а то и недель… Без помощи Аси первое время было очень туго. Но я не унывала и была безмерно благодарна той информации, что попала мне в руки. В Свибло я бы точно не отыскала подобные книги, описанные немецкими учеными. И чем больше я понимала из написанного, тем увлекательнее становилось чтение. Немецкий язык мой подтягивался с удвоенной силой, не считая того, что я и так постоянно жила среди немцев.

Было и то единственное, что меня настораживало и напрягало. Фрау только мне запрещала выходить на улицу во время активного солнцепека без защитной одежды и зонтика. По началу я недоумевала, как в такую-то жару выходить в закрытой одежде! Но потом Ася разъяснила мне, что в Германии немецкой женщине было неприлично ходить с бронзовым загаром по всему телу, ведь настоящей арийке была свойственна лишь светлая кожа, наравне с волосами и глазами… и иного быть не могло. Такую женщину по ошибке могли тут же приравнять к цыганам или евреям и насильно отправить в лагерь смерти. А так как я якобы являлась дальней родственницей семейства Шульц, то и соответствовать оным была обязана. Но я все еще не понимала, почему должна была разыгрывать тот спектакль перед гостями фрау Шульц…

Стоит отметить и то, скольким полезностям нас научила Генриетта. И белье пастельное грамотно крахмалить, и разглаживать его новым для нас электрическим утюгом (гладить с ним было одно удовольствие), и даже рубашки с платьями крахмалить; и одежду из разнообразной ткани штопать аккуратно и, что примечательно, разными способами; и шторки подвязывать в пышные элегантные банты; и цветочки красивые высаживать перед домом, и за чистотой и порядком следить ежедневно. Познакомились мы в усадьбе еще с одним странным и новым для нас приспособлением — пылесосом. Это была необычная машина с длинным хоботом как у слона и гудящим мотором как у автомобиля, которая собирала всю пыль, волосы и крошки с ковров! Впервые опробовав его, мы с девочками каждый раз чуть ли не дрались, чтобы пропылесосить все ковры в доме. По началу это было весьма необычно, увлекательно и даже удивительно, но не зря говорят, к хорошему быстро привыкаешь. Хозяйка обмолвилась, что пользоваться они таким приспособлением начали еще с 1936 года, практически сразу же после того, как их пустили в производство в Германии.

Думаю, не только я, но и девчонки на примере нашей фрау убедились, насколько немки были хозяйственны, экономны и весьма практичны в быту.

Но не смотря на внешнюю идеальную картинку нашего быта, я была благодарна фрау Шульц за хоть и немногочисленные, но все-таки свободные прогулки по городу с ее сыном. Они были той кроткой частичкой свежего воздуха в жизни, которая последние несколько месяцев напоминала беспросветную холодную ночь.

Во время прогулок по Эрдингу никому из немцев не было до меня дела: я благополучно слилась в общем потоке дам со шляпками и элегантными платьями и мужчин в строгих деловых костюмах. Через парочку недель после моего назначения, фрау Шульц привезла из ателье три элегантных платья бордового, изумрудного и черного цветов, парочку миниатюрных шляпок им под стать, одну пару закрытых туфель на невысоком каблуке (благодаря которым я заработала кровавые мозоли), увесистое серое пальто на прохладную погоду и небольшую тканевую сумочку для достоверности. Раза с третьего я научилась правильно собирать волосы в изящный и аккуратный пучок: высокий для парадных выходов и низкий для повседневных. А также завивать волосы горячими щипцами, которые я могла одолжить в любой момент и у Амалии, и у Генриетты.

Первые разы мне было ужасно жутко выходить в люди в подобном одеянии. Казалось, каждый немец будет читать мои мысли и пытаться разглядеть унизительную нашивку «OST». А вальяжно расхаживающие конвои немногочисленной полиции будут бросать подозрительные взгляды и требовать показать документы, которых у меня не было. Но ничего подобного не возникало, что в первый, что в последующие разы.

На каждой послеобеденной прогулке с Áртуром, я скрупулезно считывала все указатели на немецком языке, изучала улицы, куда они вели и где находился тот или иной населенный пункт. Я не знала в какой стороне находится прачечная, куда увезли Аню, но хотя бы примерно понимала, как и на чем добраться до Мюнхена, и в каком направлении он находился. Пока мальчик молчаливо наблюдал за местными ребятами, я внимательно вслушивалась в разговоры прохожих, о чем они беседовали в пекарнях, в придорожных магазинчиках, что спрашивали у полиции. Была важна каждая зацепка, я не желала упустить ни одну деталь, которая могла оказаться решающей. Таким образом, я подтягивала свой немецкий, ведь без элементарных знаний языка я бы не смогла сдвинуться с мертвой точки. Но, к моему дикому сожалению, ни один немец в разговоре не упоминал ни остарбайтеров, ни каких-либо других военнопленных. Единственный раз одна женщина в очереди в пекарню поделилась с подругой новостью о новой партии пленных французов. Она упомянула, что их рассредоточат по всей Баварии, но ничего конкретного так и не сказала.

Я уже примерно понимала к кому из местных торговцев в случае чего прибегу за помощью, а кого стоило избегать за версту из-за нацистских настроений и более близкого общения с полицией. Обыкновенные офицеры полиции патрулировали улицы в темно-зеленой форме и без отталкивающих рун в виде двух букв «SS» на петлицах. Но все же имели нечто схожее с Мюллером — на рукаве кителя у них был все тот же черный манжет с двумя молниями и вышитой серебристой надписью «SS Polizei-Division».

Однажды во время третьей по счету прогулки по Эрдингу (кажется, это был сентябрь 1942), я по привычке разглядывала близлежащие старинные домики, завораживающие своей красотой, и одновременно считывала каждый указатель. Артур по обычаю держал меня за руку и перешагивал через каждую трещину на асфальте. Если вдруг он случайным образом наступал на небольшое расстояние между брусчаткой, то возвращался обратно на угол улицы и начинал все сначала. Так могло продолжаться два, три, а то и пять раз, и наша прогулка могла состоять только из подобных его своеобразных действий. Но тогда я еще не обращала внимания на звоночки в столь странном поведении мальчика.

Наконец, когда мы спустя целую вечность завернули на следующую улицу, я вдруг замерла на месте, не в силах пошевелиться. Возле входа в небольшое двухэтажное здание с двумя нацистскими флагами, стояли двое мужчин в разных военных формах, окруживших парочку автомобилей. Они курили, смеялись и беззаботно обсуждали очередную новость с фронта. Судя по вполне презентабельным кителям, все они являлись старшими офицерами, а красная повязка со свастикой на левой руке одного из них, подтверждала принадлежность к национал-социалистической партии Германии.

Среди них я практически сразу заметила до жути знакомое лицо. Алекс Мюллер не спеша потягивал сигарету, зажав ее между указательным и средним пальцами, и слушал рассказ товарища напротив. Я замедлила шаг, а затем и вовсе замерла на углу улицы, но Артур тут же потянул меня вперед, увидав друга семьи.

— Алекс! — закричал мальчик, чем опешил окружающих Мюллера мужчин. Они недоуменно оглянулись, и Артур тут же заключил офицера в дружеские объятия.

По телу пробежали мурашки, а спину обдало неприятным холодком.

— Юнгер манн, — ответил Алекс, тут же выбросив сигарету в ближайшую урну, и по-братски потрепал мальчика по волосам. Мне даже показалось, что он улыбнулся, но через мгновение, когда я уловила его обаятельную белозубую улыбку, уже ни капельки не сомневалась. — Как твои дела?

— Хорошо! Мы с Китти гуляем, не хочешь к нам присоединиться? — воскликнул Артур, заглядывая офицеру в глаза.

Я нервно сглотнула, когда мальчик указал рукой в мою сторону, и все окружающие их мужчины с красными повязками, как по команде с интересом оглянулись. Было глупо продолжать стоять посреди улицы как вкопанная, еще больше вызывая подозрения у немцев. Поэтому я собрала силы в кулак, выпрямила спину, как истинная немка, и подошла к Артуру и Мюллеру, неловко стискивая миниатюрную сумочку в обеих руках. Влажные пальцы нервно теребили ручку дамской сумки, пока я терпела унизительные и оценивающие мужские взгляды со стороны. Не знаю каким образом, но мне удалось скрыть от них дрожащие от страха руки.

Я боялась не их, а того, кто стоял напротив и знал о моем истинном положении в той стране. Положении пленного, положении раба Третьего рейха. Но Мюллер продолжал молча и сосредоточенно рассматривать мой новый внешний вид с головы до ног. Его синие, до жути глубокие глаза скользили по моим рукам, аккуратно уложенным волосам и тонкой талии, подчеркнутой легким светло-голубым платьем в белый горошек, оно едва прикрывало колени и практически полностью обнажало худощавые руки из-за знойной жары.

Щеки молниеносно вспыхнули, и я вдруг перестала дышать то ли от страха, то ли от неловкости и смущения, а мочки ушей загорелись предательским ярким пламенем. Его же лицо не выдавало ничего, что могло бы очернить его репутацию. Все тот же высокий лоб, впалые щеки, суженный подбородок. Но в тот момент мне казалось, что его хищный взгляд скользил по мне долго, чертовски долго.

Все, о чем я молилась тогда, чтобы Мюллер не вздумал соглашаться на совместную прогулку. Иначе я сошла бы с ума, сгорела от стыда и умерла бы от страха, находясь с ним в такой непосредственной близости. Страшно было представить, что со мной было бы, если бы он вдруг наказал меня за непослушание, ведь покидать рабочее место без полиции остарбайтерам было категорически запрещено. И уж тем более разгуливать на улицах без опознавательной и унизительной нашивки.

— Гутен таг, гер Мюллер, — изрекла я тоненьким зажатым голосом, когда его откровенное разглядывание начало, мягко говоря, смущать не на шутку.

— Добрый день… — спустя целую вечность произнес офицер. Он сделал небольшую паузу и неловко прокашлялся в кулак, — …фройляйн Штольц.

— Мюллер настоящий засранец, раз скрывал от нас столь чудесный цветок, — галантно произнес незнакомый мужчина в черном кителе с ярко-красной повязкой на левой руке. От его вкрадчивого голоса по спине пробежал неприятный холодок. Он вежливо поклонился и приподнял черную офицерскую фуражку, на которой был изображен пугающий человеческий череп. — Штандартенфюрер Кристоф Нойманн к вашим услугам.

Мужчина был худощавого телосложения, роста среднего, выше меня на пол головы. Лицо его было не отталкивающей наружности, но и не особо приятное: острые черты, прямой и ровный нос, глубоко посаженные глаза, впалые щеки и тонкие бледные губы. Одет он был в черный китель из легкой летней ткани, на погонах красовались две серебряные звезды, а на обоих петлицах вместо привычных рун были вышиты одинарные серебристые дубовые листья. Под кителем находилась белоснежная рубашка с черным галстуком. На поясе черный кожаный ремень с серебристой пряжкой, на которой был изображен имперский орел со свастикой — герб нацисткой Германии. Он же был вышит и на правом предплечье кителя.

Я не смогла сдержать улыбку и молилась, чтобы она не вышла слишком вымученной. Кристоф не сводил с меня любопытных и хитрых светло-зеленых глаз в сочетании с игривой улыбкой. И я уже хотела было ответить ему, как вдруг ощутила неожиданное прикосновение влажной руки Артура.

— Китти еще не очень хорошо говорит по-немецки, — предательски произнес мальчик по-детски обиженным тоном, и тут же дернул меня назад. — И вообще, моя кузина ни с кем не знакомится! Она дружит только со мной!

Офицер Нойманн коротко ухмыльнулся, с интересом глянул в сторону Мюллера и вопросительно вздернул бровь.

— Не говорит по-немецки? Она не немка? — с недоверием произнес мужчина лет тридцати пяти, а затем с подозрением сощурил зеленые глаза. Он с недоверием спрятал руки в карманы черных брюк галифе и взглянул в мою сторону уже совершенно другим взглядом. — А так и не скажешь…

Против воли я испуганно распахнула глаза и на мгновение перестала дышать. Но стоит отдать Артуру должное: он вовремя потянул меня назад, и офицеры увидели лишь мою спину, а не испуганное выражение лица.

— Ты же слышал, она его кузина. У меня нет причин не доверять фрау Шульц, — позади раздался убедительный голос Мюллера. Спасительный голос. — Ты хотел заехать в штаб в Мюнхене? Я могу подбросить.

После той встречи на душе остался неприятный осадок. В груди закралось ощущение, будто меня ударили под дых. Артур, как ни в чем не бывало, продолжил удерживать мою руку влажной ладонью и перешагивать через трещины на асфальте, но я все еще не могла отойти. Тот несостоявшийся разговор лишь доказал мне, что я была еще чертовски слаба и уязвима, чтобы сбегать из фермы «Розенхоф» на помощь Аньке.

— Китти! — позвал меня мальчик, дернув за руку. — Я уже говорил тебе, что красный цвет пахнет клубникой? Зеленый… он всегда был таким кислым, аж зубы сводит. А еще каждую букву из алфавита я вижу в разных цветах. Например, на той вывеске «Булочная» я вижу «б» как оранжевый, «у», «а» и «я» имеют красный цвет, а «л» и «н» ярко-желтого цвета. А ты буквы каких цветов видишь? А какой запах для тебя имеет буква «к»? Твое имя начинается на эту букву!

Я натянуто улыбнулась, разглядывая его восхищенные светло-голубые глаза. Не говорить же ему было, что вывеска «Булочная» для меня была одного цвета — черного — только потому, что раскрашена была черной краской. Не говорить же ему, что буквы алфавита я не разделяла на цвета, запахи и категории. Не говорить же ему, что я ни черта не понимала из того, что он мне рассказывал?

С каждым днем странности мальчика постепенно сводили с ума.

— Я тоже вижу буквы в этих цветах. Вот это совпадение, правда?

Я изо всех сил попыталась изобразить удивление.

— Вот это да! Я всегда знал, что мы похожи! — радостно воскликнул Артур, подпрыгнув на месте три раза. — Хочешь знать с каким цветом ты мне представляешься? С цветом неба. С таким теплым и бескрайним цветом, таким спокойным и убаюкивающим. Я люблю небо. Люблю смотреть, как оно меняется изо дня в день, люблю наблюдать за облаками, а также за тем, как солнышко постепенно прорывается сквозь серые тучи и согревает меня теплыми лучами. И тебя я тоже люблю, Китти-Митти.

Он обнял меня посреди улицы, а я обвела его руками в ответ, мягко погладив пшеничные волосы.

— А знаешь, понедельник и пятница имеют запахи пирожков с корицей, цифра три всегда желтого цвета, а цифра восемь коричневого, я его не люблю, — мальчик слегка отстранился от меня, на мгновение сомкнув губы. — А еще я люблю, когда маменька играет Моцарта на фортепиано. Почему-то его музыка всегда представлялась мне черным кругом, а романы Артура Дойля всегда были зеленым квадратом.

— Я тоже представляю вторник и четверг как синий, — я пыталась правдоподобно подыграть. — Лето зеленого цвета, как и апрель, а январь синего.

— Я так рад, что мы с тобой одинаковые! — Артур еще крепче обнял меня, словно боясь потерять. Боясь потерять во второй раз. — Родители, Амалия и Альберт никогда не понимали меня.

По дороге домой я не обращала внимания на странности мальчика, хотя они уже начинали откровенно раздражать. Я нянчилась с десятками детей разных возрастов, была невольным свидетелем взросления соседский ребятишек, но ни один из них не был похож на Áртура Шульца. Внешне он был весьма посредственным мальчиком с миловидной наружностью, который порою капризничал перед матерью и учителем. Но те ритуалы, которые он совершал ежедневно, сводили меня с ума. И не дай бог, если один из них не будет выполнен, то день не начнется, и мальчик будет срываться на всех членов семьи.

Первые недели Артур был особо не разговорчив. Вероятно, в силу того, что молчал больше трех лет и попросту разучился вести непринужденные беседы с родными. Но постепенно он начал привыкать к моему обществу. Тем более, если верить фрау Шульц, малыш был просто в восторге от моего появления.

Но я знать не знала, что у детей может быть подобное поведение…

Впервые я столкнулась с его необычными ритуалами в первый же день. Едва встав с кровати, он был обязан целых три раза пересчитать всех железных солдатиков, всех до одного, а было их ровно пятьдесят штук. Пересчитывая третий раз, он расставлял их в порядке возрастания, долго и скрупулезно выставляя в шеренгу словно по линеечке. И если вдруг он не досчитался одного миниатюрного солдатика в немецкой форме, мы переворачивали весь дом, пока он не окажется в руках кого-то из нас. Я засыпала уже на второй пересчет этих чертовых металлических солдат, но была вынуждена делать вид, что мне это было важно также, как и ему. А потом снова и снова я играла с ним в солдатики, и всегда на стороне русских, которые постоянно проигрывали в его импровизированной немецко-русской войне.

Следующий раз я подметила, как он уделял огромное внимание числу три или числам, кратным трем. Мальчик три раза мыл руки, ополаскивал рот, кивал, повторял понравившееся слово, три раза звал меня, даже если отзывалась я с первого, ел только три кусочка хлеба, а не два, и ровно три яблока срывал с яблони в саду. Каждый раз проходя мимо, он три раза щелкал настенные выключатели, из-за чего свет периодически горел днем в коридоре, гостиной, столовой и в его спальне.

Но на этом его странности не заканчивались.

Ложась спать, он был обязан пожелать спокойной ночи всем членам семьи вслух, глядя в потолок в кромешной тьме. Никто из родственников его естественно не слышал. Спускаясь по лестнице, он всегда и при любых обстоятельствах намеренно пропускал последнюю ступеньку, зачем-то перешагивая через нее. Книги на книжных полках у него всегда были расставлены строго по определенному порядку: нижний ряд был расставлен по алфавиту, средний по толщине и размеру, а верхний по цветовой гамме. Но цветовая гамма у него была шибко особенная, не как у обычного человека. Книги желтого и зеленого цветов могли стоять у него на одном ряду, а красный он и вовсе предпочитал игнорировать, называя его то желтым, то зеленым. Первое время мне казалось, что он все придумывает и живет в каком-то выдуманном мире, или он до сих пор был не в состоянии выучить названия цветов. Но фрау объяснила, что зрение у мальчика немного отличалось от нашего восприятием цветов. Тогда я впервые поняла, что она имела в виду, когда говорила, что он «особенный мальчик».

Следующий раз я удивилась на очередной прогулке в октябре. Когда термометр показывал около двенадцати градусов по Цельсию, у Артура вдруг пошли слезы. Нет, он не плакал и не ревел навзрыд. Он продолжал улыбаться и с интересом рассматривать узкие городские улочки Эрдинга, а слезы продолжали бесконтрольно бежать по щекам. Я запаниковала тогда, пытаясь успокоить мальчика и выяснить причину, чем же он был так расстроен. Но Артур спокойно сообщил мне, что у него с самого детства аллергия на холод. Я недоуменно покосилась на него, но значения не придала. Тогда на протяжении всей дороги он периодически вытирал надоедливые слезы, когда они уже окончательно перекрывали взор прозрачной пеленой.

Помню спросила тогда саму себя: разве существует аллергия на холод? Но с каждой прогулкой, и по тому, в какой степени учащались осенние дожди и понижалась температура за окном, я убеждалась в этом все чаще. Так жалко мне было бедного мальчика, ведь он не мог контролировать избыточное слезотечение и никак не мог противостоять ему, разве что и вовсе не выходить на улицу. Каждый раз при виде его заплаканного личика и светло-голубых глаз, утопающих в слезах, я сама едва сдерживала себя. С тех самых пор я никогда не выходила из дома без парочки хлопковых платков в сумочке.

Но некоторые ритуалы Артура не поддавались никакому объяснению и напрочь вводили в ступор. Прежде чем лечь в кровать, он обязательно должен был постучать три раза по изголовью, шесть раз по стене и девять раз постучать кулаком по изножью, а после проверить не спрятались ли под кроватью кровожадные монстры. Когда мальчик нервничал, он вставал на цыпочки и плавно перекатывался с носка на пятку несколько раз подряд (я никогда не считала сколько это длилось, но скорее всего он мысленно отсчитывал определенное количество, и число это наверняка было кратно трем), при том одновременно напевал мотив гимна нацистcкой Германии без каких-либо слов.

А любовь его к динозаврам была безгранична. Каждый день недели был строго расписан: в понедельник он читал вслух про мегалозавров, по вторникам и пятницам про гилеозавров, по средам и четвергам были игуанодоны, а все выходные занимало чтение романа Артура Конан Дойля «Затерянный мир». Он знал об этих гигантах все, что только можно, знал наизусть каждую строчку романа и восхищался тому, как прекрасно автор описывает хищников. Я же мысленно ужасалась подобному отталкивающему описанию кровожадных динозавров с упоминанием огромной кровавой пасти и безобразной кожи с нелицеприятными волдырями, а также тому, кого они предпочитали на обед.

С обучением у него и вовсе было туго. Бедный профессор Шмидт мог несколько часов подряд разъяснять Артуру наипростейший пример, а тот лишь глупо улыбался и ритмично постукивал подушечкой указательного пальца по столу. Терпению старика Шмидта можно было позавидовать. Но Артур Шульц был не так прост, как казалось, и несмотря на то, что простейшие примеры давались ему с непосильным трудом, то со сложными задачками и уравнениями он справлялся на раз два. Это удивительное явление ничем не подкреплялось и совершенно нам всем было непонятно. Как мог шестилетний мальчик за пять минут решить задачу, с которой обычный взрослый справляется только спустя несколько минут тяжелых подсчетов и долгих дум? Я практически сразу же заметила, что с неточными науками у Артура была беда, а вот к точным наукам он проявлял больший интерес, и уж тем более дружил с цифрами и как-то по-особенному с ними обращался.

Впрочем, он не воспринимал свои победы как радостное событие и не обращал внимания на похвалу учителя. А когда у него не получалось прочесть парочку страничек из учебника анатомии или истории, решить простейшую задачку или ответить на вопрос профессора — мальчика накрывало какое-то страшное безумие. Он рычал как зверь, мог встать и со злостью разбросать учебники по всему саду, разорвать ненавистные тетрадные страницы, а мог и вовсе начать биться головой об стол как умалишенный. Когда я впервые столкнулась с подобным его поведением, то замерла как вкопанная, совершенно не зная, что же нужно было делать. Но профессор Шмидт жестами подсказал мне заключить мальчика в объятия. И действительно, практически сразу же после моего прикосновения, Артур обнял меня в ответ, и стояли мы так на заднем дворе минут пятнадцать. Теперь же как только я слышала рев из комнаты или беседки, тут же подрывалась с места и бежала к мальчику. Стоит признать, что ни один член семьи не был в силах успокоить его в приступах гнева. Эта роль по странному стечению обстоятельств отводилась лишь мне одной.

Уже после недели, проведенной с Артуром, я начала подозревать, что он чем-то болен, вот только не понимала, чем именно. Задавать подобные неуместные вопросы фрау Шульц я не решалась. Мой немецкий оставлял желать лучшего, да и неизвестно как повела бы себя женщина в ответ на столь бестактные вопросы.

Первые несколько месяцев меня, откровенно говоря, настораживало, пугало, а иной раз и раздражало столь странное поведение Артура. Но ровно до тех пор, пока я окончательно не убедилась, что бедный мальчик болен какой-то неизвестной болезнью. Порою мне становилось настолько его жаль, что я ссылалась на недомогание и бежала в ванную комнату, чтобы как следует проплакаться. Он был настолько добрым ребенком, что сердце мое тотчас же сжималось от жалости и непонимания, почему судьба распорядилась ему родиться именно таким и страдать всю жизнь.

Он постоянно жалел дворовую собаку, стискивал в объятия соседских кошек, когда они прибегали к нам на ночлег. Ему было бесконечно жаль даже муху, которая вдруг угораздила в ловушку паука, и тут же принимался высвобождать ее из паутины. Мальчик мог часами наблюдать за муравьями, как пчелы опыляют прекрасные цветы на переднем дворе, как приставучие жужжащие мухи без конца окружали просторную белоснежную беседку, садились и нагло прогуливались по его учебникам и тетрадям. Он давал шанс на жизнь любому увядающему от знойной жары цветку, и до последнего не разрешал матери вырывать его.

Артур Шульц был невероятно добрым мальчиком с чистым сердцем и помыслами. Но порою в него словно вселялся бес, который тут же очернял все его добрые поступки.

Я начала подозревать шизофрению, но ведь я не профессор и не могла твердо в этом убедиться без знания характерных признаков. Было видно, как фрау осознавала весь ужас происходящего, но поделать ничего не могла. Она лишь слезно глотала его приступы гнева, уклонялась от предметов, которые он в нее кидал, и пыталась успокоить его, прижать к материнской груди и уберечь от посторонних злых глаз. Женщина прекрасно осознавала тот факт, что он вдруг заговорил спустя четыре года после моего появления — никак не умоляет и не решает кучу других проблем сына. Фрау Шульц сопровождала нас в самую первую прогулку по городу, чтобы показать мне районы, в которых разрешено было гулять Артуру, а в какие категорически нельзя было заходить. Генриетта также запрещала мне позволять мальчику общаться со сверстниками и незнакомыми взрослыми, вероятно, чтобы никто не углядел, что мальчишка отличался от обычных детей.

Общение со сверстниками у него тоже не задалось. Артур словно опасался их и наблюдал за ними лишь издалека. Я не вникала в подробности, не мое это было дело, да и, откровенно говоря, особо меня не интересовало. Я лишь должна была находиться с мальчиком с подъема и до позднего отбоя, следить за режимом дня, потакать желаниям и делать все возможное, чтобы он ни о чем не догадался. Чтобы он не догадался о том, что я не та, за кого себя выдавала. Впрочем, Артур не задавал много вопросов, и это определенно играло мне на руку.

Глава 7

Единственное свободное время у меня было во время занятий мальчика с профессором Шмидтом. Два с половиной часа перед обедом, иногда и три. Это время я могла посвятить отдыху, лежа на кровати, и бесцельно смотреть в высокий белоснежный потолок с лепниной. Но это было скорее редким исключением. Меня, как и Аську, в это время звала Тата, чтобы помочь похлопотать на кухне или зачастую постирать, накрахмалить и развесить постельное белье.

В тот день Танька позвала на кухню не только меня, но и Лëльку с поля, чтобы начистить ведро картошки и помочь разделать две курицы, которые ребята зарубили еще утром. Мясо на нашем столе было редким исключением даже для хозяев и его наличие означало одно — скоро прибудут гости. За все десять месяцев, что я там жила, гости нас посещали лишь дважды, не считая парочки коротких визитов офицера Мюллера. Полноценные визиты были нанесены знакомыми помещиками фрау Шульц, и лишь при них я бежала переодеваться в красивые дамские платья и наспех сооружать изящную укладку. Но даже при всем параде ни разу не была участником застолья.

Гертруда — горбатая седовласая старушка — уже вовсю хлопотала: мыла большое количество кастрюль, фарфоровых тарелок и чашек после завтрака и приводила кухню в порядок, а помещении вовсю раздавались немецкие песни по радиоприемнику. Когда я вошла, Танька только-только надела поварской фартук и спрятала густые черные волосы за тоненьким платочком в красный горошек. За мной тут же подоспела Ася.

— Вы как раз вовремя, — в спешке проговорила она, вручая нам потрепанные фартуки. — Нам нужно управиться за пару часов.

— К чему такая спешка? — недоуменно спросила я, завязав поварской фартук на талии.

— Що я пропустила? — воскликнула Ольга с легкой отдышкой в груди, наспех забежав в кухню. Благодаря постоянному пребыванию на солнце, ее загорелое лицо было усыпано светлыми веснушками, а в прошлом рыжеватые волосы превратились в отголоски светлой ржавчины. Она тут же подвинула старушку за раковиной и принялась намывать черные от земли руки. — Кстати, девки, мне нужна будет допомога одной из вас. Как тильки закончим с готовкой, так сразу побигти в сарай.

— Генри сказала, что к обеду прибудут гости, — сообщила Тата, поставив увесистое ведро картошки на лавку. — Кто именно не уточнила, но строго на строго приказала помочь Гертруде накрыть на стол.

Мы с Аськой взяли по ножику и принялись чистить картофель, Танька в это время уже общипывала курицу.

— Тю, ну що ти будешь делать, опять этот картофан! Когда он уже закончится наконец! — Оля недовольно всплеснула влажными руками, небрежно вытерла их об фартук и принялась разделывать вторую более крупную курицу. — Надеюсь, що Сашка нас решил навестить наконец. А то уж как месяц не был… Нет! Даже больше, уж как шесть недель!

При упоминании офицера Мюллера все внутри сжалось. Я еще не забыла нашу первую встречу в городе, где Артур привлек ко мне внимание, и я была вынуждена подойти к немецким офицерам. Мне оставалось только надеяться, что Мюллер не доложит об этом фрау Шульц…

— Ой, а ти-то все дни считаешь до приезда свого коханого, — упрекнула Танька, подавив смешок. — Лучше бы работой голову заняла, больше проку было бы.

— А я и так пашу как проклятая! — обиженно воскликнула Лëлька. — Все дни считала, коли основний сезон врожаю закинчиться. Сил моих бильше не було! А за скотиною прибирати кому понравится?!

— Добре, добре, верим мы тебе. Фрау же сказала, что на зиму отстраняет тебя от полевых работ, за скотиною будешь тильки прибирати, — спокойно разъяснила Тата. — А ближе к весне опять вернешься к хлопцам.

— Ох, як я скучала за хлопотами по дому! — устало выдохнула Ольга. — Тута все-таки работенка-то не пыльная, по вуха в грязи не стоишь. Все бы отдала, щоб на месте Катруси очутиться! Ходи себе с малым туди-сюди, потакай его желаниям, та в город виводь. Красота!

— А ты не обесценивай чужой труд. Мы твой не обесцениваем. Видим тебя уставшую без задних ног и все прекрасно понимаем, — отозвалась я, согнувшись над мусорным ведром с картофельными очистками. — У соседа всегда трава зеленее, да яблоки слаще.

— Вот-вот, — уклончиво согласилась Татьяна, закончив общипывать наседку.

— Ой, да що вы опять умничать начинаете! — отмахнулась Оля. — Не это я имела в виду и вообще… Ай, да ну вас!

Она махнула рукой в нашу сторону и молча продолжила общипывать добротную курицу, а мы с Таней и Асей тихо хихикнули в ответ.

— Знаете що я заметила? — спустя какое-то время спросила Ольга, словив наши заинтересованные взгляды. — Як бы це кощунственно не звучало, но я считаю, що наш принудительный труд в Германии ничем не отличается от добровольного в Союзе. Тот же двенадцатичасовой рабочий день и та же пропаганда в свободное от работы время, как и у самих немцев… К тому же условия работы здесь для нас як рабов лучше, чем в Союзе для обычных свободных людей. Работа на ферме лично для мене легше, чем такий же, рабский труд в колхозах. Поверьте, мне есть с чем сравнивать, я на колхозе все життя пропрацювала.

— Лëлька, ти как що ляпнешь, так хоть стой, хоть падай! — рассердилась Танька.

— А що це не так? Я не права? — удивилась Оля, вскинув руки.

— Я в поле не пахала, а училась себе спокийно в педагогичний институте, получала стипендию в целых пятьдесят рубликов, даже родителям деньги умудрялась пересылать. Жила соби в Одессе и горя не знала! — восторженно сообщила Танька. — Так що говори за себя, Лëлька!

— Ну, не знаю, мне нравилось жить в нашей деревне, — призналась Ася, беззаботно пожав плечами. — Я со всеми с удовольствием дружила и общалась. Мы ходили на мероприятия, гуляли, вместе собирались поступать в институты…

— Вот именно! Тильки дружила, а пахать в колхозе, не пахала! — тут же отозвалась Лëлька.

— Мы с сестрой с четырнадцати лет пахали в поле, — сообщила я. — Помогали больной матери справляться с тяжелыми нагрузками, чтобы она не надорвала спину. Пахали и никто из нас не жаловался. А по поводу пропаганды, так она везде есть. На верхах должны быть уверены, что ты за родину до последнего биться будешь.

— Яка ти, Картуся, всегда знайдешь що сказати! — упрекнула Ольга, укоризненно взмахнув указательным пальцем. — Знаешь чому ви с сестрою не жаловались? Та тому що життя иншого не знали!

— Хочешь сказать, после войны здесь останешься? — с недоверием спросила я, с подозрением сощурив веки.

— Тю, а шо такого? — удивилась Лëля, прижав ладонь к груди. — Выйду замуж за немца, и буду жити-поживати, та горя не знати!

— Да тебе, простой советской девке, немцы жизни не дадут здесь! — воскликнула я.

Ольга раздраженно махнула рукой в мою сторону как от надоедливой мухи, и как ни в чем не бывало продолжила общипывать курицу.

— Катька, у тебя есть сестра? А що ти молчала? — удивилась Тата, оглянувшись в мою сторону. — Неужто вас разлучили?

Я опустила голову и громко выдохнула, стараясь не разреветься об одном упоминании Аньки.

— Нас привезли сюда вместе, но ее увели на работы в прачечную, — призналась я, молясь, чтобы голос не дрожал.

— Та ти що?! Господь с тобой! — воскликнула Татьяна, прикрыв губы ладонью. — Когда мы приехали сюда, родных не разделяли. Либо всей семьей на производство, либо по одному на фермы.

Я отстраненно пожала плечами, продолжив гипнотизировать взглядом картофельные очистки в металлическом ведре.

— А ти що за ней не пошла? — поинтересовалась Оля.

— Представитель прачечной сказал, что заплатил за определенное количество человек и больше ни одного брать не намерен, — сообщила Ася, спасая меня от участи пересказывать события того страшного дня.

Я благодарно кивнула ей, и подруга расплылась в добродушной улыбке. Спустя какое-то время молчаливой работы, я набралась смелости задать девчатам вопрос, который интересовал меня все эти месяцы.

— Девочки, кто-нибудь из вас в курсе что за болезнь такая загадочная у Áртура? Я все никак не решаюсь спросить у фрау.

— Мы и сами не знаем, — призналась Тата, пожав плечами. — Не наше это дело.

— Та шизофреник он обыкновенный! Еще и шибко избалованный! — коротко заключила Лëлька. — У нас в деревне була парочка таких мужиков дивакуватих, так от них все шарахалися. Один був уж очень агресивний, чуть що за топор хватался, а другий наоборот був блаженний какой-то. Черт разберет, що у них в голове творилося.

— Що ты несешь, Лëлька? — раздраженно отозвалась Тата. — Ты своих деревенских алкашей-то с дитиною не путай!

— А що це не так?!

— Та ни що! — воскликнула Татьяна, бросив в сторону подруги укоризненный взгляд. — Работай давай!

— Ася, можешь как-нибудь осторожно поинтересоваться у Амалии? — тихонько спросила я так, чтобы Тата и Оля не услышали мой голос. — И, если получится, разузнай, что произошло с его кузиной, отчего она умерла? Это не срочно, но все же…

Подруга неуверенно кивнула и поджала губы, чем дала мне призрачную надежду приоткрыть наконец эту завесу тайны.

Спустя пару часов фрау Шульц спустилась к нам на кухню и лично мне приказала побросать всю готовку и отправиться в спальню, чтобы переодеться в платье и сделать подобающую немецкому обществу прическу. На недоуменные взгляды девчонок я лишь слабо пожала плечами и молча вышла из кухни. На все у меня ушло не больше двадцати минут: я успела смыть следы земли с рук и лица, переодеться в синее платье с длинными рукавами, которое так подчеркивало мои голубые глаза, и соорудить на голове аккуратный высокий пучок, хоть и с третьего раза. Обув туфли, которые являлись постоянным виновником моих мозолей, я направилась к овальному зеркалу в нашей спальне.

Ну чем не истинная немка?

За дверью послышались неторопливые короткие шаги, сопровождаемые непрерывным счетом. Я до сих пор гадала зачем Артур считал каждый свой шаг на территории дома. Недоумевала и тому, почему и другие действия он сопровождал счетом: сколько раз возьмет в рот ложку, откусит яблоко, расчешет пшеничные волосы, сколько понадобится коротких вдохов, чтобы полноценно восстановить сбитое бегом дыхание…

Я громко выдохнула, наспех поправила платье и последовала к двери.

— Китти, Китти, Китти! — раздался ожидаемый звонкий голосок Артура. — Китти-Митти!

— Что случилось? — спросила я, выходя из спальни.

Мальчик уже был при полном параде: коричневый пиджак, поверх белоснежной рубашки, такие же коричневые шортики на подтяжках и белые гольфы с черными туфлями. Вероятно, об этом уже позаботилась фрау Шульц.

— Маменька сказала, что нам пора выходить встречать гостей! — воскликнул Артур, перепрыгнув через последнюю ступеньку на лестнице. В конце он трижды похлопал рукой по поручню. — Они прибудут с минуты на минуту!

— Ты сегодня очень красивый, Артур, — честно сказала я, мимолетно улыбнувшись.

Мы шли по длинному коридору усадьбы, а Артур, по обычаю, удерживал мою руку своей влажной прохладной ладонью и перешагивал через какие-то только ему видимые препятствия на старинном паркете. Я и вправду желала хоть чем-то приободрить мальчика, ведь уже тогда осознавала, что ожидала его совсем не легкая жизнь.

— Спасибо, спасибо, спасибо, — пробормотал он и трижды кивнул, как наивный двухлетний мальчишка. — А ты всегда красивая, Китти-Митти. Я знаю, что ты многое из прошлого не помнишь, но ты всегда была такой.

Я искренне улыбнулась и слегка сжала его небольшую всегда прохладную и влажную ладошку. Было больно осознавать, что я выдавала себя за ту, кем не являлась, тем самым косвенно обманывая Артура. Но в то же время и вовсе недоумевала, как он узнал во мне ту самую горячо любимую кузину.

— Артур, Китти, скорее! — свойственным строгим голосом скомандовала фрау Шульц, когда мы вышли на крыльцо дома. — Господа уже здесь!

Я коротко кивнула Амалии, которая стояла по правую руку от матери в прекрасном воздушном платье из белого хлопка. В подобном одеянии и элегантным высоким пучком из пшеничных волос она была похожа на ангела, спустившегося с небес, не хватало разве что крыльев за спиной. Амалия держала спину ровно как солдат, за счет чего казалась еще выше, хотя она и была относительно высокого для девушки роста. Она одарила меня дружелюбной улыбкой и тут же принялась разглядывать приближающиеся машины гостей.

Два автомобиля, которые спешили к усадьбе по главной дороге, приближались с каждой секундой. В одном из них справа от водителя я уловила мужчину в черной офицерской форме с ярко-красной повязкой со свастикой на левой руке. Я уже хотела было ужаснуться, как вдруг одна из машин подъехала к дому, и из нее вышел офицер Мюллер. Он поправил привычный серый китель и одним движением руки опустил на голову фуражку с козырьком, на которой был изображен враждебный серебристый орел.

При виде него я опешила. Во-первых, была практически уверена, что к фрау вновь пожалуют местные помещики, никак не офицеры. А, во-вторых, уже давненько не видела Мюллера и пыталась забыть о его существовании после нашей последней встречи. И, в-третьих, все еще опасалась, что он расскажет нашей фрау о том, как я непозволительно поступила тогда в Эрдинге — осмелилась заговорить с офицерами на немецком языке посреди оживленной улицы.

Но мои худшие опасения подкрепились еще больше, когда из второй машины вышел Кристоф Нойманн — тот самый офицер в черном одеянии, член партии НСДАП, который чуть было не рассекретил мое истинное происхождение.

— Фрау Шульц, рад встрече, — поприветствовал Кристоф, окинув всех присутствующих коротким взглядом.

— Добрый день, фрау Шульц, фройляйн Амалия, юнгер манн… фройляйн Китти, — Мюллер отдельно обозначил каждого члена семьи и напоследок остановил любопытный взгляд синих глаз на мне.

— Здравствуйте, господа! — добродушно воскликнула фрау. — Рада, что вы почтили нас визитом! Гер Нойманн… штурмбаннфюрер, хочу представить вам свою дочь — Амалия Шульц. Пару недель назад она закончила школу невест.

Амалия коротко кивнула, выдавив натянутую улыбку. Офицер окинул ее оценивающим взглядом с ног до головы и позволил себе короткую усмешку.

— Рад встрече, фройляйн Шульц, — он кивнул ей в ответ, продолжив испепелять ее хищным взглядом бледно-зеленых глаз.

— А это мой сын Артур и племянница Китти.

Фрау указала в нашу сторону и любопытный взгляд Кристофа поутих.

— Ваш сын и племянница не нуждаются в представлении, — высокомерно выдал он, вздернув подбородок, и пряча руки за спиной. — Мы познакомились, кажется, несколько месяцев назад, верно, Алекс?

Он обернулся в сторону товарища и тот коротко утвердительно кивнул. А я нервно сглотнула слюну, ощутив, как из-под ног уходила земля. Еще с минуту я мысленно переводила его слова, но все они сходились к одному. Фрау недоуменно оглянулась в мою сторону быстро-быстро моргая, а на устах ее играла нервозная улыбка. Но женщина все же тактично промолчала.

— Что ж, тогда пройдемте в дом!

Она указала в сторону двери и первой вошла в дом, за ней последовали Амалия и мы с Артуром, а затем и офицеры, как по команде поснимавшие головные уборы.

— Маменька сказала ты будешь обедать с нами, — по секрету шепнул мне Артур, когда мы зашли в столовую.

Я испуганно округлила глаза и хотела было отказаться, как вдруг встретилась с настойчивым взглядом фрау Шульц, которая слегка кивнула головой в сторону стула, соседствующего с Артуром. Затаив дыхание, я впервые присела за стол помещиков, выпрямив спину по примеру Амалии.

Меня одолевали смешанные чувства: во-первых, я ощущала себя не в своей тарелке, а, во-вторых, было дико непривычно и боязно сидеть напротив Алекса Мюллера и Кристофа Нойманна по левую руку. Было жутко страшно лишний раз взглянуть в их сторону, а в особенности словить любопытный и будто бы в чем-то подозревающий взгляд офицера Нойманна. Ко всему прибавлялось еще и незнание самых простых правил немецкого столового этикета, которое могло выдать меня с потрохами. Поэтому я мельком поглядывала за членами семьи и повторяла за ними каждое движение.

Я старалась скрыть нервную дрожь рук, удерживая столовые приборы, и похоже, это заметила зоркая фрау. Об этом свидетельствовал ее строгий и хмурый взгляд в сочетании с едва заметным покачиванием головы. Она знала, что мне было страшно, но этот страх лишь выдавал мое истинное положение в немецком обществе.

Всю трапезу немцы молчали. В столовой раздавался лишь звон приборов и тихое тиканье напольных старинных часов позади. Я чувствовала себя настолько неуютно, что едва ли притронулась к запеченной в масле курице и жареному картофелю с небольшими кустиками брокколи. Подобная традиция немцев — молчать во время еды — никак не укладывалась в голове. Ведь во время завтраков, обедов и ужинов в нашей кухне стоял гул звонких голосов. Мы с ребятами делились анекдотами, рассказывали небылицы и просто приятно проводили время.

На протяжении всего обеда я ловила на себе хмурые и даже обеспокоенные взгляды офицера Мюллера. И хоть он взглянул на меня от силы раза три, мне было достаточно, чтобы провалиться сквозь землю от смущения. Нойманн также не отставал от товарища и поочередно оглядывал сначала Амалию, а затем и меня… словно какой-то товар на прилавке… И так на протяжении всего обеда. Сложно было пересилить себя и направить взгляд на белоснежную скатерть. А еще труднее было взять кусок мяса и тщательно прожевать его. В тот день я по-настоящему познала выражение «кусок в горло не идет».

Не обделял офицер вниманием и Артура, когда тот вытворял странные для неподготовленного человека вещи. К примеру, стучал кулаком три раза по столу перед едой, считал каждую ложку, которая отправлялась в рот, окружил себя шестью кусочками хлеба по три ломтика и ел поочередно каждый из них. Фрау тихо одергивала сына, оправдывая его поступки перед Нойманном обыкновенной детской шалостью.

Впервые Кристоф заговорил, когда Лëля унесла пустые тарелки, а Тата подоспела с чаем.

— Горничные у вас больно необычные, — подметил он, зорко наблюдая за Татьяной. — Остарбайтеры?

— Вы очень наблюдательны, гер Нойманн, — осторожно ответила фрау Шульц, убирая белоснежную салфетку с колен.

— Почему они не носят нашивки? — укоризненно спросил мужчина, прочистив горло. — Вы воспринимаете их за членов семьи, фрау Шульц, или хотите проблем?

Душа моя вмиг ушла в пятки после вопроса. Голос его звучал грубо и уверенно, от того он и производил впечатление человека, которому лучше не перечить.

Фрау тут же побледнела и смутилась, но виду старалась не подавать.

— Я подумала, что… что девочки работают не в городе, а на ферме и здесь…

— Вам не нужно думать, фрау Шульц, за вас уже все придумали. Правила на то и созданы, чтобы им подчиняться. А кто не подчиняется… сами знаете, что ожидает.

Женщина растерянно кивнула. Она опустила взгляд на стол и еще больше выпрямила спину. А спустя пару минут, решив сменить тему, тихо спросила:

— Как обстоят дела на Восточном фронте?

Кристоф показательно прокашлялся в кулак, и устремил твердый взгляд в сторону Генриетты.

— Давайте не будем терять время, фрау Шульц. В наши дни оно как никогда ценно, — настойчиво объяснился офицер Нойманн. — Исходя из этого, предлагаю перейти сразу к делу. Как вам известно, мою дивизию могут в любой момент отправить на фронт, поэтому я намерен жениться на вашей дочери в самое ближайшее время. Амалия из хорошей семьи, подходит мне по статусу, внешне весьма недурна, да и, к тому же, благополучно закончила обучение в школе невест.

Лицо фрау озарила тревожная и растерянная улыбка. Она нервозно поправила идеально уложенные волосы и вновь натянула дежурную улыбку.

— Но как же… как же так быстро… Ведь нужно подготовиться…

— Об этом не беспокойтесь, мои люди обо всем позаботятся, и разрешение на брак от партии будет у меня на руках в ближайшие пару недель, — уверенно изрек мужчина. — От вас будет требоваться красивая невеста в подобающем виде. И позаботьтесь, чтобы свадебное платье выглядело достойно, на церемонии будут лучшие фотографы Мюнхена, и наши фотографии будут печататься во всех газетах Баварии, как минимум неделю. К слову, вступим в брак мы не в церкви, а на новых церемониях, возглавляемых членами партии. Я позвоню вам, чтобы сообщить о дате и месте проведения церемонии.

Бедняжка Амалия была так бледна. На мгновение мне показалось, что она вот-вот лишиться чувств. Генриетта же старалась стойко держаться, как и подобает немецкой женщине. Воздух в помещении сгущался и накалялся каждую секунду. От напряжения он был такой плотный, что его можно было потрогать руками. От волнения я сжимала вилку в ладони с такой силой, что кулак тотчас же побелел, а мышцы руки изнывали от боли и напряжения.

— Полагаю, ваше молчание означает полное согласие, — заключил Кристоф, встав из-за стола и поправив черный офицерский китель. Вслед за ним встали и все присутствующие, включая меня. — Фройляйн Шульц, могу ли я надеяться на прогулку с вами по вашей чудной ферме? Я хотел бы поближе познакомиться и с вами, и с вашими владениями.

Бледная как лист бумаги, Амалия покорно кивнула и приняла руку офицера Нойманна. Вскоре они покинули столовую и фройляйн Шульц с громким вздохом сожаления обессиленно уселась на стул.

— Не думала, что так скоро буду выдавать дочь замуж, — сдавленно произнесла она. — Алекс, я очень надеюсь, что он достойная партия для нашей Амалии.

— Не сомневайтесь, фрау Шульц, — одобрительно кивнул Мюллер. — Кристоф он… один из самых влиятельных людей Баварии. К тому же, имеет хорошую репутацию в партии. С ним Амалия не пропадет.

— Маменька, ты обещала мне сегодня прогулку по Мюнхену! — вдруг спохватился Артур, который все это время не проронил ни слова.

— Ох, я и совсем забыла, — Генриетта обессиленно опустила голову на руки. — Алекс, дорогой, не мог бы ты сопроводить Артура и Китти в Мюнхен?

По спине пробежали неприятные мурашки, и я замерла в томительном ожидании.

— У меня сегодня внеочередной выходной, так что вполне могу отвезти их в город и привезти обратно, — произнес офицер так, словно отдал очередной приказ.

— Ура! Ура! Ура! — торжественно воскликнул Артур, подпрыгнув на месте. — Китти-Митти, мы едем в Мюнхен!

Я слегка потрепала мальчика по пшеничным волосам и выдавила слабую улыбку.

— Благодарю тебя, — выдохнула фрау, по-матерински погладив мужчину по спине. — Не знаю, что бы я делала, не будь тебя рядом.

— Вам нельзя думать о плохом, — отозвался Мюллер со слабой улыбкой на устах. — И чтобы хоть как-то приподнять вам настроение, хочу оповестить, что со дня на день ожидается корреспонденция с фронта.

— Бог мой, какая радость! Я буду с нетерпением ждать писем от Фридриха и Áльберта с хорошими вестями! — женщина одарила офицера сдержанной улыбкой, а затем приобняла меня и сына. — Пойдемте я провожу вас до машины.

Я едва успела поправить миниатюрную шляпку и надеть длинное серое пальто, как Артур тут же потянул меня за руку к выходу из дома. Мюллер помог залезть мальчику в закрытый автомобиль на заднее сиденье, и тут же протянул мне руку с раскрытой ладонью. Я гордо вздернула подбородок, схватилась за дверцу машины, и без чьей-либо помощи села рядом с Артуром.

— Китти, впредь не будь так безрассудна, особенно в городе! — упрекнула фрау. — У нас не принято отказывать в помощи, особенно в мужской! И надень перчатки, на дворе декабрь, женщины ходят в них еще с октября… И пальто не вздумай снимать, а то тело больно худощавое у тебя, много лишних глаз привлечешь!

Я послушно кивнула, достав из сумочки черные кожаные перчатки и, надев их, уловила короткую усмешку со стороны Алекса Мюллера. Нахмурившись, я отвела взгляд в сторону, и офицер сел за руль машины, на этот раз разъезжая без личного шофера.

— Будьте осторожны! — обеспокоенно крикнула фрау Шульц, когда в воздухе загремел рев мотора. — Мюнхен довольно большой город, не привлекайте к себе внимание! И Артур, не смей отходить от Китти и Алекса ни на шаг!

— Не беспокойтесь, фрау Шульц, я за всем прослежу, — убедительно изрек офицер.

Дорога до города заняла не больше получаса. Все это время я была как на иголках, а Артур не сводил восхищенного взгляда с местных окрестностей. Он продолжал удерживать мою руку, время от времени сжимая ее своей влажной ладонью. Мальчик то и дело восторженно тыкал пальцем в сторону красивых домов, конюшен, резвящихся в поле детей или мычащих коров. Я же натянуто улыбалась и дежурно кивала, с ужасом ожидая совместной прогулки с офицером полиции. Неизвестность поглощала с каждой секундой, проведенной в машине, и не оставляла никаких шансов на непоколебимое спокойствие.

Мюллер остановился на специальном участке, где стояли множество автомобилей, зачастую принадлежащих старшим офицерам. Артур выскочил из машины, как только мужчина едва затормозил, и офицер открыл дверь, протянув мне раскрытую ладонь с язвительной усмешкой на устах. В его глазах глубокого синего оттенка стоял некий вызов, ведь он прекрасно осознавал, что у меня не было иного выбора, и я буду вынуждена принять его помощь. Поэтому не упускал возможности подколоть моей бесправностью. Одной рукой я захватила длинное пальто, чтобы оно не мельтешило под ногами, а вторую, скрипя зубами, вложила в протянутую теплую ладонь Мюллера. Все то время, пока я спускалась, он не сводил с меня любопытных глаз с небольшой долей злорадства. Поэтому, едва ощутив землю под ногами, я показательно вырвала ладонь и поправила воротник пальто, чем только позабавила немца.

— Артур, возьми платок, у тебя текут слезы, — сказала я и заботливо вытащила из сумочки привычный хлопковый белоснежный платок с красной окантовкой.

— Китти, Китти, Китти! — воскликнул Артур. Он принял платок из моих рук, наспех вытер слезы и восхищенно оглянулся по сторонам. — Куда мы пойдем?

— На Одеонсплац, — тут же ответил Мюллер, поправив головной убор. — Заодно прогуляемся по историческим улицам.

В течение всего времени я наблюдала удивительные различия от привычных прогулок по небольшому и уютному Эрдингу. И тут же принималась скучать по нашим с Артуром беззаботным гуляниям.

Для меня тогда это была не увлекательная прогулка по красивому городу со старинными постройками, а самая настоящая пытка. Унизительной пыткой было идти рука об руку с офицером, который мог наказать меня за любую провинность. Я боялась его, ведь никогда не знаешь, чего ожидать от человека, в руках которого находились оружие, власть и судьбы сотни остарбайтеров.

Но похоже, опасалась его лишь я одна. Полицейские, патрулирующие улицы, мгновенно отдавали ему честь, некоторые подходили и о чем-то докладывали, простые граждане вежливо приветствовали, интересовались здравием его матушки и обстановкой на фронте, а некоторые дамы и вовсе позволяли себе загадочно улыбаться и строить глазки офицеру. Все то время, пока мы шли до Одеонсплац, я отчаянно желала раствориться в воздухе, слиться со зданиями или превратиться в незаметного и никому не нужного жучка, который ползал под ногами. Сделать все, чтобы не замечать тех любопытных, а зачастую оценивающих взглядов в мою сторону. И не будь по правую руку офицера Мюллера, я практически наверняка не стала бы объектом всеобщего внимания, в особенности женского. Зажиточные немки разглядывали мое одеяние с головы до ног, кто-то от праздного любопытства, а кто-то же с целью оценить мое положение в обществе или же попытаться узнать в моем лице кото-то из числа знакомых.

Я старалась держаться, ни коим образом не показывая, что меня вообще волнуют чужие взгляды. По наставлениям фрау Шульц, удерживала осанку с гордо вздернутым подбородком, и смотрела прямо перед собой, стараясь не замечать любопытных взглядов. Как выяснилось позже, очень даже зря я не позволяла себе разглядывать старинные улочки, где каждое здание несло в себе удивительную историю.

На дворе стояла середина декабря, и вся Германия потихоньку готовилась к празднованию католического Рождества. Его дух был в длинных гирляндах с разноцветными лампочками, в снежинках, вырезанных из различных бумаг, в красных носочках с белой каймой на дверях жилых домов. Повсюду красовался еловый венок, украшенный шишками и хвоей — его вывешивали на двери домов, магазинчиков и булочных. А на главной площади города, куда мы пришли, на наших глазах немцы старательно украшали ель — высокую красавицу и главный признак приближавшегося праздника. На той же площади чуть поодаль расположилась внушительная рождественская ярмарка с украшенными яркими палатками, продавцами, переодетыми в персонажей, чем-то схожими с нашим Дедом Морозом и настоящий парк развлечений для детей. Артур с восторгом смотрел на вертящиеся и крутящиеся карусели, а я, благодаря царящему духу Рождества, и вовсе позабыла, что находилась рядом с немецким офицером.

Палатки изобиловали аппетитными рождественскими блюдами, множеством сувениров и поделок на праздничную тематику. У меня разбегались глаза от ярких завлекающих вывесок, изобилия всего красного и зеленого, необычных каруселей, от которых захватывало дух, и от аппетитного аромата близлежащих крендельков и булочек. Народу было много, но не да такой степени, что нам было некуда вступить. В основном, это были резвящиеся дети и их матери, не спеша прогуливающиеся по площади.

В какой-то момент я тряхнула головой и вспомнила, где находилась.

Со стороны преддверие немецкого Рождества было похоже на пир во время чумы. Как они могли спокойно праздновать, когда в это время тысячи женщин, детей гибли от рук немецких офицеров? Как эти красные, зеленые побрякушки, аппетитные булочки и еловые веночки так просто могли закрыть им рты? Как так получилось, что они были полностью одурманены речами своего фюрера, поклонялись ему и воспринимали чуть ли не как господа бога?!

— Китти, Китти, Китти! — звонкий голос Артура возвратил к действительности. Он тянул меня за руку куда-то в сторону. — Китти-Митти, я хочу на карусели, пойдем со мной!

Я кинула беглый взгляд в сторону аттракциона, куда хотел усадить меня Артур, и ужаснулась. Мальчики и девочки лет десяти с визгами радости катались на непонятной железной конструкции, вскидывая руки вверх навстречу прохладному ветру. Их сиденья медленно вертелись вокруг своей оси и параллельно этому они крутились против часовой стрелки на довольно большом расстоянии, а время от времени взлетали и опускались словно птицы.

Офицер Мюллер, заметив мое побледневшее лицо, взъерошил мальчику пшеничные волосы и сказал ему что-то тихое и мне непонятное. Мало того, что он понизил голос, вокруг раздавались визги детей, а также бесконечный гул продавцов и покупателей с ярмарки, поэтому у меня не оставалось ни единого шанса распознать хотя бы слово.

Мальчик с офицером подошли к карусели, я тут же последовала за ними. Они терпеливо дождались, когда работник остановит конструкцию на положенной минуте, и только потом мужчина посадил Артура рядом с девочкой лет десяти. Плату за столь странный аттракцион, как оказалось, не взимали, и сей праздник был исключительно за счет администрации города. Артур помахал нам, как только карусель загудела, и улыбнулся самой искренней и довольной улыбкой, на которую был способен.

Мюллер вдруг встал в трех метрах от меня, продолжив с невозмутимым лицом наблюдать за восторгом Артура Шульца. А я вновь съежилась то ли от страха, то ли от смущения, что мы за все полгода не обмолвились даже парочкой слов. По этикету мы были обязаны перекинуться двумя бестолковыми словами о погоде, о здравии родителей или о ситуации в мире целом. Но Алекс Мюллер был ярым немцем до мозга костей, тем более являлся ярчайшим представителем СС, черная слава о которых ходила по Союзу еще с начала войны. А надо ли мне было с ним разговаривать? Только если бесчувственный немец с помощью оружия и угроз не попытается достать из меня хоть слово. Ведь с представителями немецкой «элиты», как и с остальными немцами, я не желала иметь ничего общего.

Пока Артур наслаждался попутным ветром и в буквальном смысле захлебывался новыми впечатлениями, на время позабыв обо мне, я решилась незаметно увильнуть от Мюллера. Всего в нескольких шагах от нас находился крайний ряд ярмарки, и я, не теряя времени, направилась посмотреть, что же продают и покупают немцы. Именно так это выглядело со стороны, но по-настоящему мой план был предельно прост — под видом молодой хозяйки, которая безгранично сочувствует остарбайтерам, я намеревалась расспросить местных дам в какой стороне находилась прачечная.

Я готовилась к этому долгие месяцы: изучала язык, манеру общения женщин, как себя нужно преподнести, чтобы не словить косые взгляды и что нужно сказать, если вдруг они расспросят меня про русский акцент.

Сначала я попыталась затеряться в толпе, что было довольно-таки непросто, учитывая небольшое количество людей. Затем приглядела парочку молодых женщин в элегантных пальто, которые некоторое время выбирали сувениры. Пару минут я прислушивалась к их разговору, и как только решилась сделать шаг в их сторону, меня в буквальном смысле парализовал низкий мужской голос, раздавшийся над ухом.

С каждым его словом приходило страшное осознание.

— А вы не так просты, как кажетесь, Катарина… — тихим хриплым голосом произнес Мюллер на чистейшем русском. — Все еще не упускаете шанс разыскать сестру?

Глава 8

Я опешила.

По началу казалось, что ослышалась. Не мог офицер вдруг ни с того ни с сего заговорить на чистейшем русском, практически без немецкого акцента. Затем меня посетила мысль, что я, стало быть, находилась в бреду. Что происходящее вокруг было всего лишь очередным дурным сном с участием Мюллера. Однажды он уже говорил по-русски в одном из моих снов. Или все-таки…

За мгновение горло лишилось влаги, голос пропал, а руки и ноги напрочь отказывались слушаться. Еще некоторое время я стояла как вкопанная, распахнув глаза от удивления, неожиданности и какого-то неизвестного, глубинного страха. Осознание приходило слишком медленно, и как только оно подавало сигналы в виде легких покалываний в подушечках пальцев, я приняла молниеносное решение — бежать. Бежать, куда глаза глядят. Бежать, пока в легких не закончится воздух, а позади не останется рождественская ярмарка. Бежать, пока грозный голос офицера не перестанет греметь за спиной, а его подчиненные не перестанут перекрывать улицы и пытаться выловить меня на каждом шагу.

Я сделала первый шаг. Он больно отозвался в коленях, но я сорвалась с места и, не оглядываясь, рванула что есть мочи. Под ногами мельтешило длинное пальто, и я уже сто раз пожалела, что вовремя не скинула его. Сердце беспомощно норовило выпрыгнуть из груди, кровь стучала в ушах попеременно с попутным ветром. Прохожие испуганно расступались передо мной, кто-то случайно выронил корзину с булочками, а мужик, торговавший неизвестными оранжевыми фруктами, крикнул неприличные ругательства мне вслед.

Я не знала, бежал ли он за мной.

Все было как в страшном сне. Меня поймали едва ли не с поличным как беспризорного мальчишку, и сработавший инстинкт самосохранения подсказал мне лишь одну идею — бежать. Завернув за угол близлежащей от главной площади улицы, я болезненно столкнулась с бородатым старичком, который торговал душистыми рождественскими пряниками на деревянной доске. Мы оба повалились на дорогу, мужик болезненно потер лоб и со вздохом сожаления разглядывал разбросанный повсюду товар, мысленно подсчитав убытки. Я же со сбитым дыханием попыталась встать с холодной брусчатки и побежать, но крепкая рука Мюллера, намертво схватившаяся за запястье, тут же остановила мой ход.

— Думаете, спасаться бегством в городе, где каждый полицейский подчиняется моим приказам, это лучшее решение? — тихо проговорил мужчина, устремив рассерженный взгляд синих глаз в мою сторону. Он находился ко мне слишком близко, и у меня перехватывало дыхание не столь от долгого бега, сколь от неприличной близости. От серой офицерской шинели веяло крепким табаком и вполне внушаемыми угрозами. Прямые брови собрались на переносице, а губы тотчас же сжались в одну плотную линию. — Вы хоть осознаете, какое наказание вас ждет за попытку побега? Такие, как вы висели на виселицах два месяца подряд во всех бараках, и служили неплохим элементом устрашения для остарбайтеров.

Он говорил по-русски с малой толикой акцента слишком тихо, и я уловила каждое слово. Но недостаточно громко, чтобы русскую речь услышал бедный старик, который повалился наземь по моей вине. Я нервно сглотнула слюну, продолжив глядеть в стеклянные глаза офицера, и даже не пыталась скрыть страх, бурлящий в крови. К счастью или, к сожалению, мы находились в самом дальнем тупике ярмарочной улицы, нас не окружали полицейские конвои и любопытные жители Мюнхена.

— Боже мой! Как же мне теперь торговать? — раздался досадный вздох со стороны старика. Кряхтя и пыхча он, стоя на коленях, пытался собрать все лежащие на брусчатке пряники с приятным ароматом.

— Можете не беспокоиться, я все оплачу, — заявил офицер на немецком, обратившись к бедному торговцу. — Фройляйн поможет вам собрать товар.

Он вновь вонзил в меня холодный взгляд, убедился, что мое испуганное выражение лица не представляло угрозы, и медленно разжал изнывающее от мужской силы запястье. Я тут же опустилась на колени и, сглотнув слезы, дрожащими руками принялась поднимать пряники в виде смешных человечков, посыпанных сахарной пудрой. Некоторые из них были безжалостно раздавлены подошвой, но основная масса была свободно разбросана на брусчатке. После унизительного сбора пряников под строгим контролем офицера, он расплатился со стариком моей месячной зарплатой и вновь устремил сосредоточенный взгляд в мою сторону.

— Пойдете сами или применить силу? — с издевкой спросил он, вскинув бровь. — Если вновь окажете сопротивление, одену наручники.

Он не стал дожидаться моего ответа и последовал вперед. Сделав несколько шагов, офицер оглянулся, и я тут же рванула вслед за ним, пытаясь отогнать мысли о побеге. Сложилось впечатление, что он читал мысли, знал каждую крупинку моей жизни и предугадывал каждое последующее действие с моей стороны…

Я не знала, кому довериться и что делать дальше.

От мысли, что Мюллер прямо сейчас повезет меня на виселицу, кожа покрывалась ледяными мурашками, а душа летела в пропасть.

Мы шли по ставшей уже знакомой ярморочной улице к каруселям и проходили мимо торговых палаток с ворохом аппетитных запахов. Шли практически рука об руку, делая вид, будто ничего не произошло. Люди продолжали тщательно выбирать рождественские поделки, откусывать традиционную немецкую выпечку в виде крендельков, и обмениваться свежими новостями.

— Пожалуйста… — вымолвила я продрогшим голосом. Я не знала, что говорить дальше, жалобное слово само слетело с уст, когда мы были на пол пути к аттракциону. Я не знала, как убедить его оставить меня в живых. — Пожалуйста… я должна спасти сестру. Ей плохо без меня…

Я шла и смотрела прямо перед собой, уловив, топот его черных кожаных сапог. Он долго и напряженно молчал, тогда я мгновенно схватила его локоть, сжав плотную шинель. Мюллер остановился и бросил короткий неоднозначный взгляд на мою руку, затем поднял сосредоточенные синие глаза в сочетании с нахмуренными бровями.

— Если люди вокруг что-то заподозрят, вам же хуже будет, — тихо проговорил он сквозь зубы, бегло оглядев мимо проходящих немцев.

Тогда я тотчас же разжала пальцы, но продолжила оттягивать плотный рукав его шинели, словно маленький ребенок, просящий у матери кусок сахара. Мне было совершенно плевать на людей вокруг. Единственный человек, который мог убить меня или, как ни странно, помочь мне с Анькой, стоял прямо передо мной. Я ничего не потеряла, если бы попросила помощи.

— Я готова… готова поменяться с ней мест. Она там не выдержит, я знаю, — пролепетала я дрожащим голосом. — В доме у фрау Шульц ей будет намного лучше… Я знаю, вы можете… отправьте меня в прачечную… прошу, пожалуйста…

Последние слова я произнесла шепотом, ощутив, как слезы прозрачной пеленой застилали взор. Он раздраженно выдохнул и крепко сжал челюсть, но все же избегал моего молящего взгляда до последнего. Я не знала, как мы выглядели со стороны, да и некогда мне было думать об этом. Мы наверняка, не вписывались в привычную скучную жизнь чопорных немцев, которые не выносили ссор из избы и натянуто улыбались друг другу.

— Вы же можете это сделать, правда? — все никак не унималась я, вновь дернув его за рукав. — Пожалуйста, помогите…

— Оберштурмбаннфюрер, добрый день! — веселым голосом воскликнул пузатый мужичок в компании дамы средних лет. — Давно не видел вас. Как здоровье вашей матушки?

— Спасибо, все замечательно, — с натянутой улыбкой ответил Мюллер, а я тут же отпустила его рукав под любопытным взглядом немецкой дамы.

— Не познакомите нас с невестой? — хихикнула женщина, стреляя глазами в сторону офицера.

Я же оцепенела, ощутив, как щеки зарделись красным пламенем, и тут же стыдливо опустила взгляд на каменную брусчатку. Мюллер прочистил горло, слегка опешив от неудобного вопроса, но тут же взял себя в руки.

— Фройляйн Китти сегодня немного… не в настроении. Как-нибудь в другой раз, — вежливо отказал он, натянув дежурную улыбку.

— Хорошо, гер Мюллер, будем ждать вас на ужин, — словил на слове пузатый господин с лучезарной улыбкой. На прощание он слегка приподнял шляпу, офицер ответил тем же жестом.

— До свидания, фройляйн Китти, — загадочно произнесла напоследок дама, озарив меня доброжелательной улыбкой.

Еще с минуту мы молча смотрели им вслед. После Мюллер тяжело выдохнул, на мгновение пустил в мою сторону привычный волчий взгляд, и зашагал вперед в сторону знакомого аттракциона.

— И зачем я только назвал ваше имя… — недовольно пробубнил он, пока я пыталась угнаться за его размашистым шагом. — Завтра уже пол города будут знать об этом… инциденте.

— Знать, что у вас есть невеста? Вас это так смущает? — удивилась я. — Я могу сказать всем, что это неправда… если вы поможете мне найти сестру и поменять нас местами…

— Вы не в том положении, чтобы ставить условия и уж тем более угрожать мне, — раздался его грубоватый надтреснутый голос.

— Я всего лишь хочу, чтобы нас поменяли местами! — воскликнула я, чем привлекла внимание мимо проходившей женщины. — Уверена, вам ничего не стоит…

— Я не буду это делать по одной простой причине, — Мюллер неожиданно остановился и из-за высокого роста будто бы навис надо мной, угрожая своим грозным видом. — Фрау Шульц и Артур не переживут вашего ухода. Мальчик вновь перестанет разговаривать и замкнется в себе, а у фрау слабое сердце, и оно не выдержит, если все повторится вновь. Ее супруг, гер Шульц, заменил мне отца, а Альберт стал мне как брат, поэтому их семья для меня как родная… и я не прощу себе, если с ними что-то случится. Особенно по моей вине.

Я стояла и растерянно хлопала глазами, вглядываясь в его лицо. Из его слов я уловила три главные вещи — он меня не убьет из-за малыша Артура и будет до последнего прикрывать мое истинное положение в обществе, но и помогать тоже не собирается. Означает ли это, что однажды я смогу воспользоваться положением и сбежать к Аньке?

Я вдруг невольно отвела взгляд в сторону карусели и ужаснулась: на ней каталась очередная партия десяти детишек, и Артура среди них не было. Даже когда я пересмотрела детские лица во второй и третий раз.

— Артура нет, — заключила я опустошенным голосом.

Мюллер пустил в мою сторону недоуменный взгляд, а затем и сам принялся рыскать по толпе людей, окруживших аттракцион. Как только он убедился в правоте моих слов, тут же выругался на немецком и рванул в сторону карусели. Мужчина разворачивал каждого ребенка, который восторженно наблюдал за аттракционом. Я бежала вслед за ним, пока он расспрашивал работников и близстоящих женщин о мальчике. Люди неопределенно пожимали плечами и растерянно оглядывались по сторонам. Тогда офицер созвал ближайший патруль полицейских и приказал передать остальным искать потерявшегося ребенка.

Я мысленно билась в истерике, подходя к каждому человеку, который попадался на пути.

— Светлые волосы и кожа, глаза голубые, шесть лет, зовут Артур, — как мантру вторила я, натыкаясь на растерянные лица людей.

Они махали головой, пожимали плечами, кто-то и вовсе молча обходил меня стороной, но ответ одной полноватой женщины и вовсе шокировал:

— Фройляйн, вы описали типичного мальчика арийского происхождения. Я могу указать на любого из них, и он будет точной копией вашего, — в открытую усмехнулась она. — Вы лучше за детьми следите, а не торгуйтесь на ярмарке.

Я растерялась, отступив от язвительной ухмылки женщины на два шага назад. Ощутив, как меня кто-то потянул за локоть, я сдавленно пискнула и через мгновение едва ли не врезалась в грудь офицера Мюллера.

— Вы идете со мной патрулировать близлежащие улицы. Патрули прочешут всю ярмарку, — скомандовал он на русском, уловив мое бледное от страха лицо. — И только попробуйте сбежать от меня в очередной раз. Артур потерялся по вине нас обоих, поэтому и расхлебывать будем вместе.

— Удивительно, что вы не обвинили меня во всех смертных грехах, — недоумение сорвалось с губ, прежде чем дошел смысл самих слов.

— Я не такой изверг, каким вы меня возомнили, — безразличным тоном ответил он, продолжив всматриваться в каждого ребенка на улицах Мюнхена.

«Но от вашего молчаливого согласия гибнут люди на моей Родине», — подумала я, но решила промолчать, чтобы не нагнетать обстановку. Вместо этого задала другой интересующий меня вопрос.

— Откуда вы так хорошо знаете русский?

— А я обязан перед вами отчитываться? — ухмыльнулся он, продолжив выглядывать знакомые черты мальчика в мимо пробегающих детях. — И только попробуйте сказать об этом кому-то из девушек. Особенно Ольге, она чрезмерно болтлива, в этом я уже убедился.

— Никто не знает о том, что вы говорите на русском? Даже фрау Шульц? — удивилась я, пытаясь угнаться за ним. — Очень жаль… Лëлька бы до потолка прыгала, если бы узнала вашу тайну…

Но он решил тактично промолчать в ответ на мое праздное любопытство. Около часу мы молча обходили две улицы, усыпанных старинными историческими зданиями. Никто из прохожих даже близко не видел Артура, и я уже начинала откровенно нервничать. Мое состояние тут же передалось и непоколебимому Мюллеру. Он несколько раз снимал серую офицерскую фуражку, нервозно запускал пальцы в волосы, взъерошив светло-русые концы, устало проводил ладонью по лицу, скурил три сигареты и всеми силами избегал моего взгляда.

И когда отчаяние уже подкатывало к горлу, вызвав неприятную тошноту, позади раздался долгожданный спасительный голос:

— Китти-Митти!

Артур радостно завопил что есть мочи на всю улицу, я молниеносно обернулась, и все внутри сжалось от неизвестности и ужаса. Мальчик бежал в нашу сторону в одной бежевой рубашке и коричневых носочках по влажной брусчатке в самый разгар декабря. Он тут же сжал меня до хруста костей, и я испустила тяжкий вздох, ощутив, насколько продрогли его руки.

— Артур, где…где твоя одежда?! — ужаснулась я, оглядев его с ног до головы. — Что… произошло?

— Юнгер манн, где твои шляпа, пальто и обувь? — обеспокоенно спросил Мюллер, сняв офицерскую шинель.

Через пару мгновений теплая серая шинель с двумя рунами СС уже свободно свисала на худощавых плечах мальчика, а офицерская фуражка красовалась на светлых волосах, свисая и едва не перегораживая мир вокруг. Мужчина, оставшийся в одном легком кителе, не раздумывая, тут же взял ребенка на руки, чтобы тот больше не наступал на холодную брусчатку босыми ступнями.

— Китти, Алекс, я познакомился с веселыми друзьями! — восторженно воскликнул Артур, похлопав по спине офицера три раза. — Вот они!

Мы с Мюллером как по команде оглянулись и обнаружили банду из пятерых мальчишек лет десяти-двенадцати за сотню метров от нас. После того, как Артур воскликнул и ткнул пальцем в их сторону, они заметно напряглись и еще быстрее рванули вперед с краденой одеждой ребенка в руках.

— Это не друзья, Артур, — рассерженно произнес офицер, не сводя с них глаз, и тут же громко оповестил ближайший патруль полиции. — Поймать воров!

Все то время, что мы шли до машины, мне было безумно горько и обидно за Артура. Обида затмевала разум и выходила в виде не поддающихся контролю слез. Я вытирала их тыльной стороной ладони и беззащитно шмыгала носом, чем только привлекала внимание мальчика. Пару раз в утешающем жесте он дотронулся до моего плеча, пока Мюллер нес его на руках, а я все недоумевала, как можно обокрасть и оболгать такого наивного ребенка…

Полиции не удалось догнать преступников и Артур остался без одежды буквально посреди улицы. Несмотря на то, что декабрь в Баварии был по-настоящему теплый в сравнении с нашими морозами и ежедневными снегопадами, погода на улице стояла такая, словно осень была намерена продолжаться ближайшие три месяца. Дожди были примерно три-четыре раза в неделю, но благодаря занимательным решеткам, встроенным в брусчатку на каждой улице, что в городах, что в пригородах, луж на дорогах не было. Все осадки чудесным образом стекали в эти решетки в неизвестном направлении.

Следующие два часа мы проездили по городу в поисках детской одежды в ателье — возвращать матери сына в подобном виде Мюллер категорически не хотел, да и вопросов ненужных возникло бы множество. А в том случае, если мы привезем Артура в целости и сохранности, то у фрау Шульц возникнут вопросы исключительно касаемо нашего позднего возвращения.

На поиск подходящей одежды, нужного размера, да и в целом, ателье, в котором был в наличии хоть один комплект, ушло еще около двух часов. Наконец, спустя бесконечное количество времени, Артур стоял перед нами в обновленном коричневом пиджаке, поверх которого было накинуто черное пальто, а на ногах красовались новенькие блестящие ботиночки темно-коричневого оттенка. Детской шляпы ни в одном ателье не оказалось, поэтому пришлось обойтись без нее. Офицер отдал приличную сумму, и вскоре мы уже ехали в машине в сторону Эрдинга.

За окном смеркалось. Об крышу автомобиля падали крапинки дождя, а на стеклах оставались лишь едва уловимые разводы. Как только Мюллер разгонялся, дождь с удвоенной силой барабанил по переднему стеклу машины, а как сбавлял скорость, он тут же затихал.

Артур заснул на моем плече, и я аккуратно уложила его себе на колени, чтобы уберечь от нескончаемой тряски. Я медленно поглаживала его пшеничные волосы и утирала мелкие слезинки с щек, некоторые из них падали на новую одежду мальчика, оставив небольшие темные круги. Ткань еще пахла новизной и на ощупь была весьма не из дешевых.

— Ни слова Фрау Шульц о том, что произошло, — вдруг раздался суровый голос офицера с водительского сиденья, отчего я испуганно дернулась. — Для нее мы загулялись на рождественской ярмарке.

Я коротко кивнула, хотя он продолжал смотреть на дорогу, даже не собираясь поворачивать голову в мою сторону. Мой молчаливый ответ его полностью устроил, и я решилась задать очередной интересующий вопрос.

— Что это были за мальчики и что они будут делать с одеждой Артура? — спросила я, надеясь, что за тарахтением мотора Мюллер услышит мой лишенный блеска голос. — Она ведь совсем им мала…

Я не видела его лицо, но готова была поклясться, что именно тогда он забавно ухмыльнулся.

— А вы не так глупы, — произнес он спустя минуту молчания. — Они… как это по-русски… беспризорники. Их родители почти наверняка евреи и погибли в лагерях… или доживают там последние деньки. Каким-то образом им удается убегать и прятаться от правительства. Выживают они благодаря подачкам сердобольных немцев. Но зачастую грабят людей, особенно на массовых мероприятиях. А костюмчик Артура уже наверняка продали за копейки какому-нибудь бедняку, который не может себе позволить купить своему ребенку новую одежду из ателье. Ну или выкрали ее для своих младших братьев и сестер, чтобы те не замерзли холодными ночами.

— Какой ужас… — пробубнила я, мысленно представив кошмар, в котором изо дня в день приходилось выживать бедным детям. — Зачем столько смертей? Ради чего…

Офицер заехал на территорию усадьбы семьи Шульц, заглушил мотор и развернулся в мою сторону с непроницаемым выражением лица. Его глубокие синие глаза в тот момент казались темного, практически черного кровожадного оттенка, и от этого я на мгновение перестала дышать.

— Вы спрашиваете это у того, кто носит немецкие погоны? — его глаза с сомнением сощурились. — Осторожнее с вопросами, не забывайте в какой стране вы находитесь…

Я испугалась его грозного голоса, но виду не подала.

— Артур, сынок! Боже мой, наконец-то! — с обеспокоенными криками выбежала фрау прямиком из дома. — Куда же вы запропастились? Я едва не сошла с ума!

— Все в порядке, фрау Шульц, Артур просто не хотел слезать с каруселей, а Китти не могла насмотреться на рождественскую ярмарку, — убедительно соврал Мюллер, предельно осторожно беря на руки спящего мальчика.

Я последовала за ними.

— Маменька… маменька… мы уже дома? — вдруг проснулся Артур со взглядом беззащитного слепого котенка.

Офицер тут же опустил мальчика на ноги и тот лениво потер глаза.

— Милый, пойдем, я уложу тебя спать, — ласково проговорила женщина, погладив ребенка по спине. — Пожелай Китти и гер Мюллеру доброй ночи.

— Доброй ночи! Мне очень понравилось с вами гулять, я обязательно еще раз попрошусь у маменьки в Мюнхен…

После того, как дверь за хозяевами захлопнулась, мы обменялись неловкими взглядами. Я посмотрела испуганно-настороженно, а он на меня с безразличной ухмылкой. Я подумала тогда, до чего же Мюллер противоречивый человек… Внешне выглядел как неприступная стена со стальной выдержкой и ничем не прикрытым безразличием, но при этом безмерно трепетно относился ко всем членам семьи Шульц, а значит умел любить и сострадать. Он был хорошо воспитан и к каждому относился по-человечески, но при этом служил в СС, имея офицерский чин. Он с хладнокровием соблюдал все законы Третьего Рейха, служа в полиции, но в буквальном смысле закрывал глаза на то, что остарбайтер свободно разгуливал по улицам города без хозяина и узнаваемой нагрудной нашивки.

Я настолько погрузилась в мысли, что и не заметила, как офицер подошел едва ли не вплотную и угрожающе наклонился к моему уху, чтобы тихо сказать напоследок:

— Надеюсь, вы больше не собираетесь сбегать, и мне не придется расставлять своих подчиненных на каждом углу. Доброй ночи, Катарина.

Я нервно сглотнула и очнулась, когда он уже завел мотор автомобиля и выехал на темную дорогу. От его тихого, хрустящего как гравий голоса по всему телу пробежались мурашки, а мочки ушей тотчас же загорелись ярким пламенем. Я даже и не пыталась понимать происходящее, а иной раз и вовсе отвергала его.

Как же так? Я не знала, что же делать: продолжать его бояться или считать своим негласным помощником, который сохранил мне жизнь, а не отвел на виселицу? Быть может, тот факт, что он не допустит моего побега не столь из-за наказания, сколь из-за Артура и фрау Шульц, мне стоило воспользоваться этим? В конце концов, моя смерть не выгодна этой семье, верно? Тогда и терять было нечего…

— Катруся, ты що оглохла?! — завопила Лëлька. Некоторое время она махала руками у меня перед носом. — Рассказывай що у тебя с лицом и що такого тоби мой Сашка наговорил.

Она и Танька с двумя хлопцами появились словно из ниоткуда перед крыльцом дома, и у меня закрались сомнения, что они видели все то, что происходило пару минут назад.

— А ты не видишь, Катька наша смущена, — хихикнула Таня, с широкой улыбкой разглядев меня с ног до головы.

— Та що ти несешь?! — Ольга махнула рукой в сторону подруги, а потом призадумалась. — А ну и вправду, що це до тебе он подходил так близко?

— Та що вы, дуры, несете? — вдруг смешался Иван, вглядевшись в мое лицо. — Катька, ты это… скажи, если он вдруг обижает тебя. Мы с хлопцами знаем как фрицев на место ставить, а то любят они руки распускать.

— Ой, та що вы там знаете? Знают они… ага… — рассмеялась Оля, переплетая руки на груди. — Герои нашлись…

— А ты, Лëлька, не встревай, — пригрозил Ванька хмурым взглядом. — А то умничать много стала. Ты уже год томно вздыхаешь по своему фрицу, а не думала, що он к Катьке приставать вздумал?

— Що ти свистишь тут? — оскорбилась Ольга. — Сашка благородна людина!

— Ага… до того благородна, що благородно наших убивает… — проворчал Колька.

— Он не на фронте, щоб наших убивать! — воскликнула Оля, взмахнув руками.

— Где Ася? — устало вымолвила я, пока ребята стреляли друг в друга возмущенными взглядами.

— Она Амалию успокаивает, — сообщила Татьяна. — Бедняжка весь вечер рыдает, не переставая. Ее замуж выдают за того мерзкого немца с красной повязкой. Ох, не нравится он мне… рожа противная у него шибко…

— Впервые згодна з тобою, Танька, тот еще скользкий мужик, — кивнула Лëля, поджав губы.

Я рванула к крыльцу усадьбы, чтобы проведать Амалию, и Ванька тут же последовал за мной.

— Кать, я провожу тебя, — вдруг сказал он, открыв мне входную дверь. Я удивленно уставилась в его стеклянно-голубые глаза, а он неловко почесал затылок со светлой копной. — Ты не подумай… я просто хочу провести время с тобой. Узнать тебя получше, как говорится… а то за все то время мы так и не поговорили толком наедине.

— О чем хочешь поговорить? — спросила бесцветным голосом, ступая по длинному коридору.

— Да так… ни о чем и обо всем одновременно, — загадочно ответил юноша, опустив смущенный взгляд.

— Вань, ты прости, я очень устала, — честно сказала я. Ноги болели от свежих мозолей и зудели от непрерывной ходьбы в неудобных туфлях. Но больше всего я устала от приключений на рождественской ярмарке и от откровений Мюллера. Мне определенно требовалось переварить произошедшее. — Давай потом?

Юноша проводил меня до второго этажа, понимающе кивнул и оставил один на один возле двери в спальню фройляйн Амалии. Я три раза постучала, прежде чем войти и, не дождавшись ответа, отворила дверь.

Бедняжка Амалия лежала на просторной двуспальной кровати и громко рыдала в подушку. Рядом с ней сидела Ася, заботливо поглаживающая спину девушки. После моего прихода, фройляйн подняла с подушки заплаканное одутловатое лицо с красными пятнами и вдруг бросилась крепко обнимать меня.

— Китти, прошу, поговори с маменькой! — сдавленно проревела она в плечо. — Она не слушает ни меня, ни Асю. Быть может, ты ее вразумишь…

— Я? Но как же она меня послушает… Мы же обычные слуги…

— Нет, прошу тебя, не отказывайся! Пожалуйста, попробуй с ней поговорить! Маменька очень зависит от тебя, потому что от тебя зависит состояние Артура! Твое мнение может стать решающим! — взмолила она, отрываясь от объятий. Красное лицо немки и потрепанные пшеничные волосы полностью отображали ее поникшее состояние. — Я не хочу выходить за Кристофа, он жестокий человек! Но маменька упорно продолжает твердить, что этот брак пойдет нашей семье на пользу… Мы заручимся поддержкой партии и в случае чего Артура не… Его не…

— Что? Что с Артуром? — испуганно спросила я, когда Амалия вновь горько зарыдала на моем плече.

Девушка шмыгнула носом и вытерла слезы тыльной стороной ладони, словно собираясь с мыслями, чтобы произнести это вслух.

— Маменька твердит, что я должна пойти на жертву… Выйти замуж за Кристофа Нойманна и заручиться поддержкой партии… потому как только в этом случае Артура не заберут у нас, как пять лет назад забрали Китти…

Глава 9

— Что значит не заберут? Как переводится это слово? — я испуганно дернулась, когда девушка рухнула на кровать, горько зарыдав в подушку. — Ася, я правильно перевела? Заберут?!

Каждый раз я с трудом сдерживала внутреннее раздражение, когда сталкивалась с незнакомым немецким словом или попросту плохо запоминала его. В тот момент было важно уловить каждое слово фройляйн Шульц и еще важнее правильно его трактовать.

Подруга коротко кивнула, молча вытирая слезы.

— Но зачем забирать Артура? — я подбежала к кровати Амалии и села на пол перед ее заплаканным лицом. — Кто, куда и почему забрал Китти?

— Только слепой не заметит, что Артур болен… — сдавленно произнесла девушка, громко выдохнув. — Только вот чем… ни один доктор Баварии не знает. У него есть всего один признак шизофрении, но все доктора, которых мы приглашали, единогласно исключили ее.

Она в очередной раз шмыгнула носом, дрожащими тонкими пальцами размазала слезы вокруг завораживающих светло-голубых глаз и устремила пустой взгляд в потолок. Неподдающиеся контролю рыдания все еще сотрясали ее грудную клетку, но внешне она выглядела намного спокойнее, чем была пару минут назад.

— Китти тоже была… не здорова? — осторожно спросила я, сама того не заметив, перейдя на шепот.

— Ее болезнь проявляла себя намного краше и чаще, чем нам бы того хотелось, — призналась Амалия. — Соседи и прохожие с улицы задавали много вопросов, а любопытные и косые взгляды сопровождали ее всю жизнь… куда бы она не шла. Доктора разводили руками, кто-то даже настаивал на изоляции ее от «здорового» общества, кто-то чуть ли не принудительно заставлял мою тетю подписать нужные бумаги и сдать ее в психиатрическую лечебницу, чтобы облегчить себе жизнь. Она долгое время не соглашалась и настал момент, когда Китти просто забрали, и моя тетя ничего не смогла сделать, кроме как устроиться сестрой милосердия в ту же лечебницу. Но… это вовсе не лечебницы… там идет полная зачистка людей с различными психическими отклонениями, шизофреники к примеру, или просто уродцы, которые угрожают испортить арийскую кровь, — Амалия болезненно вздохнула, уселась на край кровати и обессиленно уронила лицо в ладони. — Если бы не тетя, которая работала там, мы бы никогда не узнали, что на самом деле произошло с Китти…

По моей молчаливой просьбе Ася перевела мне половину из рассказа фройляйн, что я не сумела понять с первого раза.

— Господи… — невольно сорвалось с моих губ, когда я мысленно представила, каким образом в тех учреждениях погибают ни в чем неповинные люди.

Они ведь не выбирали рождаться такими, верно? Тогда в чем была их вина?!

От одной мысли, что Артур мог оказаться на их месте, меня обдало холодным потом.

— Почему тебя не выдадут замуж за офицера Мюллера? — вдруг спросила Ася, с детской наивностью похлопав светлыми ресницами. Ее карие глаза растерянно блуждали по лицу Амалии. — Он же тоже вроде как… он тоже имеет высокий офицерский чин и состоит в СС…

Девушка провела дрожащей ладонью по раскрасневшемуся от слез лицу.

— За Алекса? Я бы с радостью… хоть и отношусь к нему как к старшему брату, — фройляйн Шульц слабо улыбнулась, слегка пожав плечами. — Но не все члены СС состоят в правящей партии, к ним относится и Мюллер. А Кристоф… он в партии имеет огромное влияние. К тому же, его отец близок с самим Генрихом Гимлером — главой СС и одним из самых влиятельных людей после фюрера. Маменька твердит, что после свадьбы Кристоф, даже если и узнает о несуществующем диагнозе Артура, то оставит это в строгой тайне, чтобы не опозорить свою фамилию и весь будущий род…

— Но зачем их убивают? Людей с отклонениями. Они же не виноваты в том, что уродились такими, — недоумевала я.

— Я не… я не знаю… Говорят, что они наводят ужас на детей и портят гены здоровых арийцев, — Амалия обессиленно всхлипнула, уронив лицо в ладони. — Кого-то лишают возможности иметь детей путем страшной операции, а кого-то сразу безжалостно уничтожают… Они умирают тихо, даже не подозревая о том, что страна, в которой они родились, их не любит, и в один миг так просто от них отказалась…

— Какой ужас… бедные люди… — всхлипнула Ася. Она уселась на край кровати Амалии и молча обняла ее тонкими руками, не стесняясь слез.

Я, глядя на девушек, тоже не сдержала нахлынувшие чувства, и спустя несколько минут мы втроем жалостливо всхлипывали, вытирая слезы. Каждая из нас боялась разбудить других домочадцев, поэтому была вынуждена прикрыть губы ладонью, чтобы не взвыть. Со стороны наш плач выглядел так, словно мы оплакивали усопшего.

До того горько и мерзко я ощущала себя после откровенного рассказа Амалии, что не могла остановиться. Я представляла как беспомощных детей с внешними и внутренними недостатками, которые не вписывались в идеализированный Третий рейх, безжалостно убивали в психиатрических лечебницах… И что на месте любого из них мог оказаться мой маленький Áртур, который за столь короткий промежуток времени успел запасть в душу…

* * *

Я штопаю любимое белоснежное платье в черный горошек, с которым никак не желаю расставаться и намерена штопать его до последней заплатки. В воздухе раздается громкий дверной хлопок, и по твердым шагам и скрипящим половицам я сразу же догадываюсь кто вошел в дом.

— Анька! — кричит мать. — Анька, ты здесь?

Я не вижу ее, сидя в комнате, но прекрасно слышу, как она открывает шкафы, а дверцы отзываются протяжным скрипом.

— Аннушка! — голос мамы теплеет, но с тяжелым дыханием она продолжает искать старшую дочь по всему дому. — Где же ты?

Мне страшно. Сама не понимаю от чего, но сердце начало биться в груди как чумное, а иголка со звоном падает на пол, и на моих глазах ускользает сквозь старую половицу. Шаги матери на мгновение затихают, а я вдруг перестаю дышать.

— Анька, ты мне нужна! — разъяренно кричит мамка за дверью нашей спальни. — Пойдем со мной! Сколько можно прятаться?!

Я испуганно вскакиваю со стула, а платье в горошек летит на пол, ведь ко мне пришло страшное осознание — матери нет в живых уже больше года.

— Ее здесь нет! И не пойдет она с тобой! — кричу я изо всех сил, чтобы она наверняка услышала мой надтреснутый голос.

Дверь с грохотом распахивается, и на пороге стоит мать с привычным белоснежным платком на голове, под которым спрятаны ее русые волосы. Она грозно упирает руки в бока и смотрит на меня свойственным нам всем сердитым и хмурым взглядом исподлобья, а тонкие бледные губы намертво сжаты в плотную линию.

— А ты чего орешь, Катька?! — сердито спрашивает она. — Не тебя я ищу, значит и откликаться не надо! Ишь чего, разоралась… тут и без тебя криков хватает! А Аньку я сама найду, раз ты, непутевая такая, не смогла!

Я проснулась в холодной липкой ночной сорочке, с ужасом распахнув глаза в темноту.

На дворе стояло двадцать четвертое декабря 1942 года — католическое Рождество и день, когда мне впервые приснилась покойная мать.

Сон напугал меня не на шутку. Оставшийся час до подъема я молча прожигала взглядом белоснежный потолок с лепниной и размышляла. Думала о том, что мама пыталась забрать к себе Аньку — дурной знак. Возможно, это было глупо, но могло означать, что сестра была жива и как никогда нуждалась в моей помощи.

Меня трясло под одеялом, но вовсе не от того, что за окном было плюс три градуса и дом скудно отапливался. Челюсть дрожала, в ладонях скопился пот, а конечности превратились в настоящие ледышки. Сон с участием матери, впрочем, как и бабки Аглаи, давал мне мысленный пинок. Эти сны служили мне безжалостным напоминанием мне о том, что была Анька совсем одна, она была напугана и нуждалась во мне. Страшно было представить, через что она прошла за десять месяцев нашего пребывания во вражеской стране…

— Гертруда обмолвилась, що фрау на обед приказала подать всем айнтопф — рождественский мясной суп, а еще сладкие булочки с корицей! — восторженно воскликнула Ольга, подперев рукой щеку с мечтательным видом.

— Ти про самое главное забула, — усмехнулась Тата, отхлебнув чай со струящимся паром. — На ужин Гертруда состряпает традиционный немецкий пирог… ой, кажется штоллене называется. Пирог из дрожжевого теста с изюмом, украшенный сахарной глазурью. Правда здорово? Эх, соскучилась я за сдобными пирогами…

— Сегодня потребуется наша помощь на кухне? — невзначай поинтересовалась Ася.

— Естественно! Ведь сегодня на рождественский ужин приедет Сашка! — радостно воскликнула Лëлька, томно улыбаясь.

При первом упоминании офицера Мюллера, я вдруг вскинула взгляд в сторону довольной Оли. Он не навещал фрау Шульц и Артура больше двух недель, это означало, что вечером у меня появится шанс подробнее расспросить его про болезнь мальчика и что ему угрожает, а также осторожно спросить про прачечную, где работает Анька. После размышлений я мысленно улыбнулась. Вдруг Мюллер в честь Рождества сжалится надо мной и выложит все как на духу?.. Ведь не спроста же он знает русский… Грех было не воспользоваться этим.

— А тебе паночка прям так и отчиталась, що Сашка твой наведается? — с издевкой спросила Танька, и ребята поддержали ее коротким смешком.

— Она же сказала, що гости приедут, а кто еще самый близкий у наших панов, а? — в ответ съязвила Оля.

— По-моему, тот Кристоф, що к Амальке нашей сватается, скоро будет самым близким из всех гостей, — с ноткой интриги проговорила Таня.

— Жаль мени ее… — со вздохом сожаления произнес Николай, понуро ковыряясь в тарелке с кашей. — Не любить вона його… а он ее не достоин!

— А кто ее достоин? Ти чи що, Колька? — усмехнулась Лёлька. — Даже и не мечтай, ти для нее раб обыкновенный.

— А я и не!.. Я и не мечтаю! — по-детски возмутился Коля. — Просто несправедливо це замиж без любови виходити!

— Не нам их судить, свои у них обычаи и правила, — отозвался Иван и тут же вскинул светло-голубые глаза в мою сторону. — Катька, не хочешь сегодня вечером по саду прогуляться?

— Да, давай, — я слегка улыбнулась и беззаботно пожала плечами. — Мы сегодня с Артуром наряжаем елку в гостиной после обеда. Как нарядим, можно прогуляться по саду… если фрау будет не против.

Оля и Таня обменялись подозрительными взглядами.

— Що-то вы вдвоем часто пропадать стали, — усмехнулась Лëлька. — То Ванька вдруг срывается Катрусе допомагати, то Катруся вызывается на допомогу в поле… Ничего не хотите нам рассказать?

— Мы просто хотим прогуляться по саду. Разве это запрещено? — спросил Ваня, с вызовом вздернув бровь. — Или ти во всем шукаэшь любовний пидтекст?

— Ладно, ладно, голубки, — отозвалась Оля с довольной улыбкой на устах. — Эх, мне бы так с моим Сашкой по саду-то гулять…

В доме царила предпраздничная суета, а за окном сыпали крупные хлопья снега, словно подарок на Рождество. Фрау вскользь упомянула, что подобного снегопада не было у них уже давненько. Я глядела в окошко и наблюдала, как сырая земля постепенно накрывалась снежной шапкой, и мысленно ликовала. Было дико непривычно ощущать приближение нового года без морозов, буранов и хрустящего снега под ногами.

С лица фрау Шульц не сползала добродушная улыбка, Артур весь день скакал довольный как заяц, постоянно кружась со мной в танце. И только Амалия ходила по дому бледная как приведение, вероятно, опасаясь скорого замужества, которое могло случиться со дня на день по велению Кристофа.

Парочка здоровых мужчин еще с самого утра привезли в гостиную пушистую рождественскую красавицу, высотой по самый потолок. А потолки в усадьбе были как в царских дворцах — высокие, метров по пять-шесть, не меньше. После обеда принялись мы с Артуром под рождественские немецкие песенки на радио наряжать елку красивыми стеклянными игрушками, да подарки упакованные подкладывать под нее.

Ближе к вечеру по дому витал непередаваемый аромат свежей выпечки, вперемешку с пряной корицей. Рождественская елка уже была наряжена, а Артур и профессор Шмидт приступили к очередному уроку немецкого языка в комнате мальчика. Я же успела помочь Тане и Оле на кухне под томные вздохи последней о немецком офицере, и когда до конца урока Артура оставалось около часа, я поспешила на помощь к Ивану. Ребята ухаживали и прибирали за скотом, и я вызвалась Ваньке на помощь, чтобы он поскорее освободился, и мы прогулялись по заснеженному саду.

— Тоже скучаешь за сугробами и суровыми морозами? — с улыбкой спросил он, когда мы вышли на улицу.

Парень поднял голову к хмурому небу и наслаждался крупными хлопьями снега. На лице у него осталась застывшая серая грязь, а в светлых волосах затерялись едва уловимые ниточки соломы.

— По морозам нет, а вот по снежным забавам точно, — я коротко улыбнулась, вспомнив, как мы с девчонками устраивали деревенские игрища.

— Помню, как мы с сестрами не вылезали с горок ледяных, которые сами же и заливали, — Ванька грустно улыбнулся, провалившись в детские воспоминания. — Батька загонял нас, когда мы были уже с синими губами… все мокрые, но шибко довольные. Забегали в хату, на ходу скидывали одежу, на печку забирались и грелись там до самого утра. И так каждый день до первых подснежников…

— Ты не рассказывал про свою семью, — сказала я, опомнившись, что он-то, как раз и знал все о моих родных.

— А що там рассказывать? — парень как-то неопределенно пожал плечами. — Нас, как и всех война раскидала кто куда. Батька меня и три старших сестры растил один. Мамка умерла, когда мне еще и пяти годков не было… почти и не помню ее. А когда война началась, он сразу на фронт ушел, старшая сестра Олеська замужем была уже, средняя Дуська как батьку проводила на фронт, так сразу с женихом сбежала… А вот мы с Машкой в Германию поехали, — рассказывал он с тоской в голосе. — Да только не доехала она. После Польши сразу и померла от тифа… Що с моей семьей сейчас и где они, я не знаю.

— Значит ты тоже один остался в неизвестности, — заключила я, грустно улыбнувшись.

— Та разве приятно говорить о грустном в праздник? Ты, кажется, упомянула, що соскучилась за снежными забавами?..

Иван широко улыбнулся, присел на корточки и собрал горсть свежего снега, придав ему форму снежка. Недолго думая, он замахнулся и кинул его в мою сторону, едва задев волосы. Я с театральным вздохом возмущения принялась в ответ собирать холодный снег с пожелтевшей травы и мастерить снежки. Ванька же, не теряя время, отбежал на несколько шагов назад и тоже принялся лепить снежки со скоростью света.

Влажный снег с легкостью поддавался лепке, поэтому бой ни на минуту не прекращался, а лишь набирал новые обороты. Наш звонкий смех разлетался по заднему двору поместья, прерываясь возмущенными возгласами, когда кто-то из нас попадал противнику за воротник. Я подбежала к белоснежной беседке, использовав ее как временное укрытие от Вани, чтобы слепить как можно больше «снарядов» и вывести из строя противника. Но парень использовал запрещенный ход и, незаметно подкравшись к беседке, атаковал меня всем своим весом, повалив наземь.

Я заверещала от неожиданности, чем только вызвала смех у Ваньки, и он продолжил нависать на до мной, тяжело дыша. Шапки наши отлетели на пару шагов, и мои волосы распластались по всему снегу, намокая с каждой секундой. Парень с интересом разглядывал мое лицо светло-голубыми глазами, а на устах его играла легкая улыбка. Его лицо находилось всего с нескольких сантиметрах от моего, но на достаточном расстоянии, чтобы я не запаниковала от столь неожиданной близости. Спустя мгновение мы затихли, осознав произошедшее. Тяжело дыша, мы боялись пошевелиться, чтобы не смутить друг друга.

— У тебя солома в волосах, — тихо произнес Ваня и тут же принялся осторожно вынимать ее.

Я смутилась, но виду не подала, и терпеливо дождалась пока он аккуратно вытащит частицу сена из спутанных влажных волос. Парень уже хотел было помочь мне подняться, как вдруг со стороны дома раздался строгий голос фрау:

— Китти, почему ты еще не одета? К нам уже приехал гер Мюллер! А Артур тебя обыскался!

Мы с Ванькой как по команде вскинули головы и обнаружили возмущенную фрау Шульц на заднем крыльце дома. Она выбежала на улицу в одном закрытом сером платье, а поверх наспех накинула изящный изумрудный платок. Рядом с ней стоял офицер Мюллер в непривычном парадном черном кителе со свойственным ему сосредоточенным выражением лица. У него всегда был волчий взгляд, будто в каждом кусту он искал затаившегося врага. С немым вопросом на лице офицер вскинул бровь, разглядев нас, резвящихся на снегу, и невозмутимо поправил черный кожаный ремень на кителе с серебристой пряжкой, на которой сверкал вражеский орел.

Меня в миг одолело чувство стыда. Со стороны мы казались не резвящимися подростками, а парочкой влюбленных, которые урвали долгожданные свободные минуты, чтобы провести их вместе.

— Китти, живо! — уходя в дом, вновь нетерпеливо воскликнула фрау.

Ванька быстро помог мне подняться на ноги, и я в спешке отряхнулась от липкого снега, краем глаза наблюдая, как Мюллер зашел в усадьбу вслед за немкой.

— У тебя будут проблемы? — поинтересовался Иван, когда мы вбежали в дом.

— Не думаю, — невзначай ответила я, попытавшись на ходу расчесать непослушные волосы, влажные от снега. — Завтра Генриетта влепит выговор, что мне нельзя уклоняться от расписания Артура и бросать его средь бела дня.

— В любом случае… было весело, — Ванька широко улыбнулся, наблюдая, как я в спешке поднималась по лестнице. — Спасибо тебе.

Я лишь успела обернуться и одарить его искренней улыбкой, как на него тут же набросилась Танька:

— Где вы ходите? Фрау вас обыскалась и вообще… що за внешний вид? Быстро приведи себя в порядок и спускайся в гостиную, вас вдвоем все заждались. Генри объявила, що мы разделим с панами рождественский ужин!

— Серьезно? Не шутишь? — раздался удивленный голос Вани с первого этажа.

— Да делать мне больше нечего! Бегом переодеваться!

Мне хватило около пятнадцати минут, чтобы принарядиться в приличное платье, сделать более-менее сносную прическу и в целом привести себя в порядок на скорую руку. Как оказалось, Ваньке времени понадобилось вдвое меньше. Я вошла в гостиную в числе последних, когда парень слегка махнул мне рукой и предложил сесть между ним и Артуром. Извинившись за долгое отсутствие, я пожелала всем приятного аппетита и присела между мальчишками, мельком оглядев присутствующих.

За праздничным столом встретились все: собранная и строгая фрау, веселый Артур, Амалия с поникшим лицом и совсем не рождественским настроением; офицер Мюллер, бросавший беглые взгляды в сторону меня и Ваньки; также девчонки-горничные со счастливыми лицами, Колька им под стать и даже кухарка Гертруда почтила нас своим визитом.

Стол был усыпан различными яствами, которые в обычные дни для нас были скорее редким исключением. Меня окружали пряные булочки с корицей, сдобный пирог, украшенный сахарной глазурью, который в утреннем разговоре упомянула Тата; традиционный рождественский мясной суп, знаменитые немецкие копченые колбасы, а также тушеная картошка с жареными до золотистой корочки куриными крыльями и бедрами. От непривычного разнообразия блюд и аппетитных запахов на мгновение закружилась голова и пустой желудок завыл с удвоенной силой.

— Желаю всем приятного аппетита! — торжественно произнесла фрау Шульц, оглядев каждого присутствующего за столом.

Несмотря на то, что мы с ребятами привыкли есть и бесконечно делиться различными историями, в то Рождество мы безмолвно накинулись на еду, отдав дань немецкой традиции молчать за столом. Я мельком наблюдала за девчонками: Оля периодически косилась в сторону Мюллера с глупой влюбленной улыбкой на устах и постоянно шептала на ухо Аське что-то нечленораздельное. Та отстраненно пожимала плечами и спокойно ела, время от времени прислушиваясь к шушуканью Лëльки. А Танька и вовсе делала вид, будто не замечает неугомонную подругу и сидела с таким размеренным выражением лица, словно ела подобные блюда три раза на дню.

Когда основная часть гарниров была съедена, Артур первый подал голос:

— А когда мы будем дарить друг другу подарки?

— Милый, уже совсем скоро, — мягко утешила Генриетта. — Алекс, как поживает гер Нойманн? Почему же он не почтил нас визитом?

— Кристоф просил извиниться. Ему необходимо было отъехать в командировку по срочному и безотлагательному делу. Но как только он вернется из Берлина, тут же сообщит вам дату свадебного торжества, — невозмутимо ответил Мюллер, бросив обеспокоенный взгляд в сторону побледневшей Амалии. — Также он упомянул, что рейхсфюрер одобрил кандидатуру Амалии.

— Безусловно, дела партийные… мы понимаем, — учтиво ответила фрау. — Что ж, приятно слышать, что сам гер Гиммлер одобрил кандидатуру моей дочери, и что свадьба состоится нынче же.

Я не могла смотреть на фройляйн Шульц… до того жалко мне ее было. Девушка весь вечер не поднимала взгляд выше тарелки. До негласной помолвки с Нойманном, она принимала огромное участие по хозяйству, помогала матери вести бухгалтерский учет и проводила время с Артуром. После же, из нее будто выбили дух. Весь документооборот фрау Шульц лег на хрупкие плечи Аси, а Амалия словно почувствовала, что в скором времени родная усадьба перестанет быть ее домом, и возможно, после замужества она будет редким гостем в родительском доме.

— Прошу меня извинить, — на ходу произнесла Амалия, в спешке выбежав из гостиной.

— Милая, куда же ты? — растерянно бросила фрау ей вслед. — Ты едва притронулась к еде. С тобой все в порядке?

Неужели она не замечала, отчего ее Амалии было так плохо? Неужто Генриетта так сильно любила сына, что была готова пожертвовать счастьем собственной дочери?! Я устало провела рукой по лицу, укоризненно покачала головой и откинулась на спинку стула. Мое отношение к развернувшейся обстановке не осталось незамеченным Мюллером.

Ася неловко прочистила горло и встала из-за стола.

— Я приведу ее, — коротко сообщила подруга и, бросив в мою сторону последний испуганный взгляд, быстро удалилась из помещения.

Фрау Шульц нервозно убрала с воротника белоснежное бумажное полотенце и мельком оглядела всех присутствующих, натянув дежурную улыбку.

— Думаю, пора начинать дарить подарки.

На протяжении получаса счастливый Артур поочередно доставал из-под елки коробки, обернутые в разноцветную упаковочную бумагу. В основном, большинство подарков были адресованы ему, но и нам достались презенты на Рождество от щедрой фрау. Девчонкам она вручила по шали цвета слоновой кости со старинными узорами. Она была сшита из тонкой шерсти, вытканной из козьего пуха. Хлопцам достались добротные белоснежные рубашки из хлопка, под стать тем, что ежедневно носили немецкие мужчины.

Мне же Генриетта подарила очаровательный белоснежный пиджак с широкими плечами и тонким поясом в тон, который безупречно подчеркивал талию. К нему в комплекте шла расклешенная черная юбка из плотной шерсти для холодной погоды, едва прикрывавшая колени. Дополнением к наряду служила белая плоская шляпка-колесо с узкими полями, на ней также красовалась черная атласная лента. Девушки тут же окружили меня, с восторгом разглядывая ткани, а Лëлька даже успела выхватить шляпку у меня из рук и примерить.

Я была благодарна фрау Шульц за столь щедрый подарок, но прекрасно понимала, что одаривала она меня приличной одеждой лишь ради сына и репутации семьи в целом… Была ли нужна мне эта модная одежа? Нет. Дарила ли мне она ее, будь я обыкновенной горничной? Опять мимо.

Артур все это время с восторгом осматривал миниатюрный фотоаппарат «Leica III» последней модели, который вручил ему офицер. Мужчина с полчаса объяснял ему принципы работы столь небольшого, я бы даже сказала карманного аппарата, и мальчик с жадностью впитывал каждое его слово. Этот агрегат прямоугольной формы действительно отличался от тех фотоаппаратов, которые я повидала за всю свою жизнь, и помещался буквально в двух руках.

— Я хочу сфотографировать вас! — вдруг заявил Артур к тому времени, когда Ася и Амалия уже вернулись в гостиную. — Маменька, ну встаньте же!

— Хорошо. Давайте… ох, давайте на фоне камина, — растерялась фрау Шульц.

Мюллер тут же поставил один стул возле камина. На него присела фрау со свойственной ей строгой осанкой, а подле нее встала Амалия со сдержанным и неулыбчивым выражением лица. Она опустила левую ладонь на спинку стула и направила безучастный взор в сторону младшего брата. Мальчик аккуратно преподнес аппарат к лицу, сощурил второй глаз, и спустя мгновение в воздухе раздался едва уловимый щелчок затвора. Он значительно отличался от того громкого щелчка, который мы все привыкли слышать от массивных фотоаппаратов.

Артур радостно подпрыгнул три раза и изъявил желание, что намерен запечатлеть всех присутствующих в доме. Старушка Гертруда окрестилась от этой затеи и, под предлогом чая, тут же сбежала в кухню. Ребята же напротив, воспользовались шансом получить бесплатные памятные фотокарточки, еще и с помощью подобного современного аппарата. Следующие полчаса каждый поочередно позировал на фоне старинного камина, лишь я и Мюллер безучастно оставались в стороне. Как-то мне не прельщало развлекаться, не было желания запечатлевать тот период жизни во вражеской стране. Да и настроение для фотографирования, честно говоря, было совсем не подходящее. Присутствовала я лишь на трех фотокарточках: на групповом фото, когда Мюллер поставил фотоаппарат на треногу и нажал на парочку кнопок, чтобы аппарат запечатлел всех присутствующих; где мы стояли вчетвером с девчонками и где Артур буквально с силой заставил меня сфотографироваться с ним.

Наконец, когда пленка закончилась, большинство присутствующих облегченно выдохнули. Восхищенный Артур угомонился лишь когда офицер пообещал проявить все получившиеся кадры и как можно скорее привезти их мальчику. К тому времени Гертруда уже заварила душистый чай, и Таня с Олей сновали туда-сюда, освобождая стол от пустых тарелок, чтобы наполнить его различными вкусностями.

В один момент во время всеобщих разговоров о рождественских традициях я подметила, как Мюллер коротко обмолвился с фрау парочкой слов и вышел из гостиной, направившись к крыльцу дома. Выдержав минуту, я тут же вышла из-за стола под предлогом уборной, и выскользнула в коридор. Как только убедилась, что за мной никто не наблюдал, тут же прошмыгнула в сторону выхода, предварительно накинув пальто.

Улица встретила прохладным воздухом, белоснежным паром изо рта и плотным запахом сигарет. Мюллер стоял спиной ко мне на длинном крыльце усадьбы, служившим небольшой верандой. Он не спеша потягивал сигарету, глядя в темную даль, и не заметил, как я вышла вслед за ним… или специально не обратил внимание.

Скудное освещение веранды и ниспадающий свет с окон дома помогли мне получше разглядеть его парадный китель. Он был сшит из высококачественного черного сукна и обрамлен широким кожаным ремнем вокруг талии. Еще в гостиной под ним я заметила табачно-коричневую рубашку и черный галстук. Погоны и петлицы были все те же, что и на обычном сером кителе, на левом рукаве красовался тот же черный манжет с двумя молниями и вышитой серебристой надписью «SS Polizei-Division». А с правой стороны висела уже привычная кобура с оружием, угрожающая одним своим видом.

— Так и будете молчать? — вдруг раздался его тихий голос с непривычной русской речью, отчего на мгновение я замерла то ли от страха, то ли от неожиданности. Он медленно выдохнул серый табачный дым и оглянулся через плечо, на долю секунды встретившись с моими испуганными глазами. — Или вы случайным образом вышли подышать воздухом вслед за мной?

— Как вы узнали, что это я?..

Я не узнала собственный голос. Он вышел зажатым и слегка дрожащим, чем-то схожим с писком трусливого зайца, прижатого к стенке. Я тут же прочистила горло и гордо вздернула подбородок, хотя мужчина даже и не собирался смотреть в мою сторону. Отчего-то меня задевала моя уязвимость и трусливость перед ним… Я не желала показывать страх, ведь такие как он наслаждались чужой болью и упивались властью, которую имели над нами. Я наотрез отказывалась доставлять ему подобное удовольствие.

— Кому еще понадобится идти за мной? — Алекс ухмыльнулся, глядя в темную даль. Он говорил тихо, чтобы не услышали лишние уши, при этом его голос звучал с низкой тональностью и легкой хрипотцой. — Фрау Шульц и Амалии точно нет, да и друзья ваши не осмелятся… вы единственная в этом доме, кто знает, что я говорю на русском.

Меня чертовски раздражала его манера «я все знаю, я тут главный и самый умный». Поэтому я на мгновение сжала челюсть, вдохнула полной грудью и сказала то, что намеревалась сказать весь вечер:

— Помогите мне… пожалуйста. Разузнайте про мою сестру, и тогда я останусь единственной, кто будет знать ваш маленький секрет.

Он тихо рассмеялся и выдохнул табачный дым, чем только вызвал нарастающее раздражение.

— Вы всерьез думаете, что на меня подействуют ваши маленькие угрозы? — Мюллер развернулся. Его синие, практические черные глаза встретились с моими уже упертыми и решительными. Его взгляд искрил забавными искорками, он все еще ухмылялся моим словам, вероятно, настолько они позабавили его. — Забыли, что не в том положении, чтобы ставить мне условия, Катарина…

Я взорвалась. Меня раздражало в нем все: манера разговора, его бесконечная ухмылка, направленная в мой адрес, холодный высокомерный взгляд, непроницаемое лицо и даже то, что он говорил на моем родном языке практически без намека на акцент! Мне настолько претило иметь что-то общее с таким как он, что я была не в силах контролировать чувства, разрывавшие изнутри.

Но я знала, что он не причинит мне вреда. Этот факт был единственным спасением. Он был единственной надеждой на спасение сестры. В противном случае, я бы не простила себе, если бы не воспользовалась подобным положением.

— Какой же вы напыщенный… — сквозь зубы процедила я, но вовремя остановилась. Он с удивлением вскинул бровь, ожидая от меня дальнейших слов. — Да вам даже и пальцем шевелить не нужно, за вас и так все сделают. Я прошу просто узнать! Узнать, жива ли она, работает ли в прачечной… Она у меня одна осталась! Больше у меня нет здесь никого… И я… я не прощу себе, если с ней что-то случится.

Я с силой сжала губы, как только ощутила слезы, крадущиеся по пятам. Они постепенно заполонили взор, отчего ровные черты лица Мюллера слегка расплылись.

— С чего я должен помогать вам? — его голос в миг похолодел, от прежней ухмылки не осталось и следа. Он отвернулся, устремив взгляд куда-то в даль, показательно не обратив внимания на мои слезы. — Забыли о своем положении в стране? Забыли с кем разговариваете, у кого просите о помощи? Или красивые шляпки с сумочками имеют свойство стирать память?

— Какие же вы, немцы, высокомерные… Жалость и сострадание вам не знакомы! Да и к чему они, когда вы привыкли изо дня в день бездушно выполнять любые приказы! — отчаяние и боль вырвались из груди и растворились в сером табачном дыме.

Меня трясло от злости и осознания собственной беспомощности. Он не произнес ни слова после моей выходки. Просто стоял спиной ко мне и продолжал как ни в чем не бывало равнодушно потягивать сигарету, словно мы вели непринужденную беседу о погоде. Я потеряла счет времени, вытирая влажные от слез щеки, и шмыгая замерзшим носом. В воздухе ощущался не только тяжелый запах сигареты, но и напряжение, нарастающее с каждой молчаливой секундой.

— Герр Мюллер, чай уже давно… — Ольга неожиданно ворвалась на веранду, распахнув входную дверь. На мгновение девушка замерла, раскрыв рот, а янтарные глаза растерянно округлились. — Катруся… а ти що здесь… То есть, э-э-э… Герр Мюллер, вас все заждались.

— Мы уже идем, Хельга, — хладно бросил офицер, даже не взглянул в ее сторону.

Лëлька послушно кивнула и молча удалилась, прикрыв дверь. Только в тот момент ощутила, насколько я была напряжена при ее появлении. Как только дверь за ней захлопнулась, меня словно приковали к полу. Не пошевелиться сил не было, ни слово сказать. Я лишь растерянно раскрывала и закрывала рот словно рыба.

Мюллер докурил сигарету и направился к двери. Но остановился на пол пути и на миг развернулся в мою сторону. Между нами оставалось расстояние всего в несколько сантиметров, и он угрожающе навис надо мной из-за более высокого роста. Офицер произнес то, отчего страх с самых кончиков пальцев поднялся по всему телу, отдаваясь неприятными мурашками. Его голос прозвучал тихо, но вполне уверенно и властно, отчего на мгновение у меня перехватило дыхание:

— Умейте держать боль внутри. Всем плевать на ваши чувства. Особенно сейчас.

Глава 10

Никогда мне еще не было так больно и горько на душе. Настолько паршиво, что весь оставшийся вечер я ни слова вымолвить не могла, ни посмотреть в его сторону. В тот момент руки мои опустились окончательно, а глаза наконец распахнулись, чтобы по-другому взглянуть на окружающий мир.

Неприятный осадок после разговора с Мюллером оставался еще надолго. Его слова встали поперек горла и лишь подтвердили, что в той стране стоило надеяться только на себя. Они подтвердили мои худшие опасения — помогать мне он был не намерен и изначально действовать нужно было по старому плану.

— Катя, все в порядке? — шепотом поинтересовалась Ася.

Она поймала меня в коридоре после того, как рождественский ужин подошел к концу. Мы с ней относили всю оставшуюся посуду в кухню, Таня заботливо намывала ее, а Оля мыла полы в коридоре по указанию фрау Шульц. Сама же хозяйка позволила мне отдохнуть и впервые за несколько месяцев сама уложила Артура спать. Но я не могла пойти в комнату. Холодные одинокие стены давили, отчего я тотчас бы разрыдалась от обиды и непонимания происходящего. Когда руки заняты работой, разум постепенно отходит от опьяняющих чувств.

— Да, я… все хорошо.

Подруга тут же обняла меня, заботливо погладив по спине.

— Лëлька весь вечер трындит, что видела тебя с Мюллером наедине. Скажи честно, он угрожал тебе, говорил что-то плохое… обвинял в чем-то? Ты только скажи, я тут же передам все Амалии, она поговорит с ним!

Я устало улыбнулась, в ответ крепко обняв Асю. Мне было стыдно признать, что все, что она перечислила, делала я, а не он в мой адрес.

— Я просто вышла подышать свежим воздухом, но поздно опомнилась и столкнулась с ним на улице. Не переживай, ничего особенного, — убедительно соврала я. — Ты же знаешь, как Оля любит преувеличивать… особенно что касается ее жениха.

Ася понимающе кивнула. Я любила ее за это. Она всегда и при любом раскладе была на моей стороне, поддерживала и веселила даже если сама была на грани истерики.

— О, Катруся! — воскликнула Лëлька с ведром грязной воды. — Раз уж ти стоишь тут без дела, допоможи мени пидлоги помити. А то снег як пишов, так сразу грязюки полным-полно.

Ася коротко улыбнулась и пошла в сторону гостиной уносить остатки посуды, а я принялась помогать рыжеволосой девице. Она вручила мне половую тряпку, и мы вместе принялись драить полы возле входной двери с кучей земли и мокрого снега. Я опустилась на колени, задрав юбку одного из любимых платьев, которые приобрела мне фрау — темно-синее с белоснежным воротником и тонким поясом на талии, оно выгодно подчеркивало мои голубые глаза. Я сразу подумала о том, как сильно разозлилась бы Генриетта, увидев меня в подобном положении, но тут же отвела подобные мысли, ведь не было ничего плохого в том, что я помогла Оле побыстрее разделаться с работой и лечь спать.

— Помнится ти говорила, що сестра у тебя в прачечной работает, — вдруг с осторожностью заговорила девушка, выжав половую тряпку. Я молча кивнула, продолжив драить полы. — А ти не думала к ней податься?

— Что ты имеешь в виду? — я с подозрением покосилась в ее сторону, на мгновение замерев.

— То й маю… не думала пойти за ней и привести ее сюди? Мне кажется, фрау буде не проти, роботи тут непочатий край, — Ольга непринужденно пожала плечами, полоская тряпку в ведре. Она как бы показывала всем своим видом, что это так просто, словно за хлебом сходить в соседний прилавок.

— Да кто же меня отпустит? — спросила я, выжав тряпку в ведре с ледяной отрезвляющей водой. — Или предлагаешь тайком пробраться в прачечную, минуя охрану, забрать ее и также благополучно добраться до фермы?

— Ти задаешь такие глупые вопросы, Катруся, — усмехнулась девушка. — В твоем распоряжении хорошая одежда для приличной нимецькой жинки и какое-никакое знання нимецько мови. Можна що-небудь придумати.

— С чего это ты вдруг принялась помогать мне? — с недоверием спросила я.

— Жалко мени тебе… не можу я дивитися на страждання дивчини, — призналась Ольга, с грустью выдохнув. — Тим бильше ридня це святе. У мене ось никого не осталося, и на твоэму месте я б вже давно побежала сестру свою спасати.

Я задумалась, и благодаря размышлениям даже и не заметила, как перемыла добрую половину коридора целых три раза. Как только собралась встать на ноги, поблизости раздался звук падающего ведра, и на меня вдруг обрушился поток ледяной воды. Черная жидкость тут же пропиталась подолом любимого синего платья, которое в миг превратилось в грязное месиво, а тело покрылось неприятными мурашками от ледяной воды.

— Ой, Катруся! Дурья моя голова! — Лëлька схватилась за голову, подорвавшись с места. — Я не рассчитала и задела ведро ногой… Ты прости меня! Такое платье испоганила!

— Да ты пол вытирай, я сама справлюсь! — воскликнула я, когда она подалась ко мне на помощь.

Колени дрожали, пока я сидела в грязной холодной жиже, расстроенная испорченным нарядом. Наблюдая, как девушка наспех собирала остатки воды с пола, я выжала подол до последней капли.

— Катруся, ты не обижаешься на меня? — обеспокоенно затараторила она. — Я ж не нарочно! Снимай, я сама постираю его.

— Не стоит. Думаю, оно уже не отстирается, — с грустью в голосе ответила я.

— Я все равно попробую, выкинуть всегда успеется!

Лёля поднялась на второй этаж вместе со мной и помогла снять несчастное платье, превратившееся в сплошное грязное месиво. Она еще с пол ночи отстирывала его, и я была ей благодарна, потому как, признаться честно, у меня совершенно не было на это сил.

Но несмотря на произошедшее, слова девушки пришлись мне как никогда кстати и послужили своеобразным пинком, которого мне так не хватало. К тому же, Мюллер в тот день прозрачно дал понять, что на его помощь можно было не рассчитывать. Я гадала, если заручусь поддержкой в лице девчонок, быть может, у меня все получится… Что если в себя буду верить не только я одна?

Рождество 1942 года послужило отправной точкой моего плана по спасению Аньки.

* * *

Наступил январь 1943 года. Конец войны лишь снился.

Как оказалось, в Германии было не принято отмечать Новый год с размахом, как мы привыкли на Родине.

После того злополучного разговора я не видела Мюллера больше трех недель. Он всегда появлялся также неожиданно, как и исчезал. Мог не приезжать в усадьбу неделями, а после появляться каждые выходные, чтобы привести вести с фронта, помочь фрау с делами фермы или поиграть с Артуром.

Я испытывала смешенные чувства, когда он не появлялся долгое время. С одной стороны, в груди все еще теплилась надежда, что он мог мне как-то помочь, ведь он практически в совершенстве знал русский, а значит имел хоть что-то общее с Союзом. Но, с другой стороны, я чертовски злилась на него и не хотела иметь с ним ничего общего, даже говорить на одном языке, уж тем более на родном. На тот момент он был для меня жестоким и равнодушным солдафоном с холодным убийственным взглядом, одним из большинства ему подобных. И я искренне не понимала, куда подевались их сострадание и человечность.

С самого Рождества Лëлька помогала мне разрабатывать подробный план побега из усадьбы в прачечную, а также каким образом мне предстояло проникнуть в жилые бараки остарбайтеров. Мы приняли обоюдное решение не рассказывать Асе о моих намерениях, чтобы не тревожить ее лишний раз, а Танька осудила меня и с самого начала была против той безумной затеи, но ни разу не препятствовала.

День, когда я впервые получила одну единственную зацепку о сестре, начался обычно.

Утренний туалет Артура, скрупулезный пересчет всех игрушек, завтрак, урок литературы с профессором Шмидтом, затем обед и повторение вчерашнего изученного материала по арифметике. После обеда я отвела мальчика к профессору Шмидту, а сама ускользнула на очередную прогулку с Ванькой по одинокой фермерской дороге.

На улице стояла середина января, рождественский снег давно растаял и на смену ему пришли затяжные дожди и хмурое пасмурное небо. Под ногами болталась сырая земля с полей, ее остатки были размазаны даже по брусчатке от проезжающих мимо машин, поэтому полы в усадьбе девчонки мыли чуть ли не по три раза в день. Поместье семьи Шульц, как и ферма «Розенхоф» находились в открытом поле, в трех километрах от города Эрдинг, что в десяти минутах езды на автомобиле, и в тридцати семи километрах от Мюнхена.

Мы с Ваней прогуливались по пустой брусчатке, ведущей в Эрдинг. Казалось бы, еще каких-то сорок минут пешком, и мы уже в городе. Но ослушаться помещицу и тайком убежать в город мы не желали. Слишком уважали нашу фрау Шульц, а она в ответ доверяла нам, отпуская на небольшие прогулки вокруг фермы.

— Похоже война кончится не скоро, — с грустью в голосе произнес Иван.

— Почему ты так думаешь? — поинтересовалась я, нахмурив брови.

— Еще в начале войны говорили, що для победы нужно дойти до Берлина. Война почти два роки идет и, судя по слухам, нашим только предстоит Ленинград освобождать. А на это уйдет не один день.

— Ты же сам говоришь, на это не один день уйдет. Скоро и мою область освободят, а может и уже освободили, — я пожала плечами, опустив взгляд на брусчатку. — У нас страна большая и физически невозможно за один день освободить оккупированные области… Но я все же верю, что этот кошмар скоро закончится.

— Я вот что подумал, — Ванька вдруг взял мою ладонь и мягко погладил костяшки моих пальцев. Его светло-голубые глаза отыскали мои, а на устах мелькала робкая улыбка. — Кать, мы не знаем, що буде завтра… Ты мне нравишься, да и ты вроде как тоже проявляешь ко мне интерес… В общем, давай поженимся?

Мои глаза против воли удивленно округлились. Я глупо улыбнулась, подправив обдуваемые ветром волосы. Иван мне нравился, от него исходило какое-то тепло, такое доброе и родное… он напоминал мне отчий дом и соседских мальчишек. Мы приятно проводили время, разговаривали обо всем на свете, вспоминали родные края и мирную жизнь. Но я и думать не могла о том, чтобы построить с ним семью. Тем более здесь, во вражеской стране.

— Вань… ты серьезно? — я смутилась, но виду старалась не подавать, боясь задеть его своим равнодушием в романтическом плане. Боялась потерять хорошего друга и единственную здешнюю поддержку, помимо Аси.

— Ну а що? Колька говорит, що на соседних фермах наши остарбайтеры уже вовсю семьями обзавелись, кто-то даже детей родил. Поженились не на бумаге, но все же… какая разница? Разве какая-то бумажка может помешать счастью двоих? Я думаю, нет. К тому же, по сравнению с другими нашими, мы на ферме еще очень даже неплохо устроились. Да и фрау будет не против нашего союза, — он слегка сжал мою ладонь, взглянул с надеждой и улыбнулся. — Я не тороплю тебя, у нас есть время. Обдумай все хорошенько, я буду ждать ответ.

Вдалеке раздалось тарахтение приближающегося автомобиля. Мы с Ванькой как по команде повернули головы и отошли в сторону, чтобы пропустить машину. Я с ужасом замерла, когда сквозь переднее стекло автомобиля уловила знакомое лицо Мюллера, он был в плотной шинели, сшитой из серого сукна. На черном воротнике красовались все те же руны СС, на левом предплечье был вышит серебристый орел, а чуть ниже на рукаве знакомый черный манжет с надписью «SS Polizei-Division». Но еще больше оторопела, когда немец плавно остановился в нескольких метрах от нас. При появлении оберштурбаннфюрера, Иван упрямо продолжал удерживать мою руку, а когда я попыталась вырваться, он лишь крепче сжал ладонь едва ли не до хруста костей.

— Катарина, собирайтесь. Вы с Артуром едете в Мюнхен, — хладно скомандовал Мюллер, с пренебрежением разглядев нас с Ванькой.

Меня чертовски раздражала его манера раздавать приказы. Он совсем не учитывал тот факт, что мы не его подчиненные солдаты и присягу не давали.

— Можно в этот раз без меня? — я нахмурила брови, направив взгляд точно в его синие-синие глаза с хищным прищуром.

— Я бы с удовольствием, но Артур не поедет без вас, — высокомерно произнес мужчина, с безразличием отводя взгляд на дорогу. — У вас есть пятнадцать минут на сборы.

Я с огромным усилием подавила желание закатить глаза и вместо этого громко выдохнула, проследив, как он уезжал в сторону усадьбы.

— Все хорошо? — обеспокоенно спросил Ваня. — Выглядишь утомленной.

Да, я была утомлена присутствием в моей жизни такого наглого и высокомерного человека как Алекс Мюллер.

Я безучастно помотала головой, и мы молча пошли в сторону дома.

— Каждый раз, когда ты бываешь с ним наедине, ты будто сама не своя. Глаза на мокром месте, да и не разговорчивая особо, — сказал парень, взволнованно запустив пятерню в волосы. — Скажи честно, он обижает тебя?

— Не обижает, но и не особо любезничает, — честно призналась я. — Давай не будем уделять его персоне столько внимания.

— Добре. Просто… — Ванька неловко почесал затылок. — …я волнуюсь за тебя. Никто не знает, чего ожидать от этих фрицев. Ты же знаешь, мы здесь бесправные…

Было приятно, что он беспокоился обо мне. Да и в целом, приятно, когда есть люди, которые волнуются за тебя — чудесное чувство. Чувство важности. Чувство, что ты нужен кому-то кроме себя самого.

По привычке собралась я за считанные минуты: переоделась в темно-коричневое платье плотного кроя, скрывавшее колени, расплела две косы и заколола несколько ниспадающих светло-русых прядей на затылке, оставив русые волосы красоваться легкой волной на спине, а сверху закрепила от ветра привычную черную шляпку-таблетку.

— И не забудьте заехать на почту за свежей корреспонденцией! — в третий раз оповестила нас фрау Шульц, проводив до машины. — Артур, веди себя хорошо и не доставляй проблем Алексу.

— Не беспокойтесь, фрау Шульц, — твердо произнес офицер, усаживаясь за руль.

— До свидания, маменька! — радостно воскликнул мальчик, махая ладонью на прощание.

Дорога до Мюнхена показалась мне вечностью. Артур то и дело тыкал пальцами в окно, с восхищением разглядывая унылые дождливые пейзажи. Я же с натянутой улыбкой кивала на каждое его слово — сил на полноценный диалог не было. Присутствие Мюллера и предстоящая прогулка в его компании не прибавляли настроение, а напротив, забирали оставшиеся силы.

На середине пути я вдруг вспомнила про излишнюю слезоточивость мальчика на холоде. А затем мигом достала белоснежный хлопковый платок из сумочки и вложила во внешний карман его коричневого пальто.

— Смотри, Китти-Митти, там пони! — воскликнул Артур, прижавшись к окну автомобиля. — Правда, они милые? Они всегда представлялись мне красного цвета. Однажды я увидел белого коня и удивился. После этого в моей голове они делятся на красных и белых.

— Ты прав, Артур, пони очень милые, как и все детеныши животных, — произнесла я с усталой улыбкой на устах и мельком поглядела в зеркало заднего вида, где тут же словила сосредоточенный взгляд офицера.

— Алекс, а ты знал, что твое имя белого цвета? — неожиданно спросил Артур, чуть пододвинувшись к водительскому сиденью. — Такого, как безобидные белые облака на небе.

Уст Мюллера коснулась призрачная тень улыбки, схожая с привычной ухмылкой. А у меня промелькнула мысль — умел ли он вообще улыбаться?

— Спасибо, что осведомил, Артур, — донесся его невозмутимый голос с водительского сиденья. — А твое имя?

— Мое имя всегда было цвета спелой малины, — признался мальчик, тоскливо вздохнув. — Мне не нравится этот цвет, но ничего поделать с этим я не могу.

Мюллер удовлетворенно кивнул, а спустя минуту задал вопрос, от которого я на мгновение опешила:

— А что на счет фройляйн Китти? Какой цвет имеет ее имя?

Его хищный взгляд тут же направился в зеркало заднего вида, встречаясь с моим робким и растерянным.

— У Китти особенный цвет — небесно-голубой, — с гордостью сообщил Артур. — Такого нет ни у одного человека, которого я знаю.

— Под стать ее глазам? — вдруг спросил офицер, и я удивилась, что он вообще обратил внимание на цвет моих глаз.

— Можно и так сказать, но не обязательно, — с видом важного профессора сказал мальчик. — Китти, я всегда тебя представлял в голове как бескрайнее голубое небо. Такое теплое и гостеприимное… на него хочется смотреть вечность, не отрываясь ни на секунду… О, мы уже приехали?

— Сначала почта — потом развлечения, — строго скомандовал Мюллер, заглушив мотор. — Зайдете со мной и постоите у входа. За мной ходить не нужно, но и выходить из здания тоже.

— Почему мы приехали именно на эту почту? — недоумевал Артур. — В Эрдинге есть свое отделение!

— Потому что только сюда привозят корреспонденцию с фронта и из других стран, — безучастно ответил офицер. Он любезно открыл дверь и пропустил нас вовнутрь.

«… из других стран». После его слов в голове созрела безумная мысль.

Мы вошли в очередное старое здание с пресловутой вывеской «Почта». Народу в помещении было полно, но Мюллера это не остановило. Он подозвал к себе пожилого мужчину за стойкой, они обменялись парочкой любезностей, и офицер и назвал полное имя фрау Шульц. Старик в коричневом костюме из плотной ткани послушно кивнул и удалился в подсобное помещение.

Несколько человек из очереди тихо поздоровались с Мюллером, тот учтиво кивнул каждому, пока мы с Артуром молча стояли у входа. Через некоторое время какая-то полноватая женщина в шляпе с пером окликнула офицера, и у них завязался непринужденный разговор.

Я решила воспользоваться случаем. Оставила Артур у двери, настоятельно сказав не отходить от нее ни на шаг, а затем незаметно подбежала к мальчонку лет пятнадцати в серой рубашке, вероятно, тот был местным почтальоном. Парень только-только прибежал с улицы и рылся в сумке, полной корреспонденции.

— Извините, вы не поможете мне? — обратилась я, перейдя на полушепот.

Воровато оглянувшись на Мюллера, я убедилась, что он был занят разговором, и вновь повернулась к оторопевшему парню. Он вскинул на меня испуганные серые глаза, а рука его так и осталась в сумке с бумагами.

— Не подскажите, есть ли письма на имя Богдановой Екатерины Васильевны? — спросила я и, понизив голос до шепота, продолжила. — Из СССР… России…

— Я не… — парень испуганно попятился назад, но я твердо ухватила его за запястье.

— Пожалуйста… я прошу вас, посмотрите. Мне очень важно знать, — настойчивее повторила я, опасаясь, что он в любой момент убежит или того хуже, закричит на все помещение, что я напала на него. — Буду вам очень признательна.

Как только в моей руке сверкнула парочка немецких марок, мальчик задумчиво нахмурился и боязливо оглянулся в сторону людей.

— Могу я… ммм… взглянуть на ваши документы? — юный почтальон с недоверием оглядел меня с ног до головы, вероятно, пытался отыскать отличительную нашивку «OST» на груди.

Я вдруг ощутила клокочущее сердце, которое вознамерилось выпрыгнуть из груди. Поэтому в спешке прибегла к лжи.

— Понимаете, я хочу получить письмо на имя своего работника из России… остарбайтера, — попыталась соврать я, на ходу придумав легенду. — Она работает у меня горничной. Но я только сейчас осознала, что совсем забыла документы дома, а путь обратно предстоит не быстрый. Возможно, вы не знаете, но я являюсь невестой оберштурбаннфюфера Мюллера. Он может лично подтвердить … я могу его позвать…

— Не стоит! — мальчишка нервно остановил меня, когда я оглянулась в сторону офицера, на что я и рассчитывала. Он оглянул Мюллера каким-то обеспокоенным взглядом. — Лучше… лучше повторите имя еще раз, у меня плохая память на… русские имена.

Я произнесла свое полное имя чуть ли не по слогам, благодарно кивнула парню, и он удалился в подсобку. Вернувшись к дверям, я застала Артура, который увлеченно перешагивал через трещины на потасканном паркете, и выдохнула с облегчением. Мюллер же в это время направил сосредоточенный взгляд в нашу сторону, убедившись, что мы на месте. Я растерянно вскинула ладонь и нервно улыбнулась ему, чем только выдала волнение. Он же недоуменно нахмурился в ответ и отвернулся к женщине в забавной шляпке с белоснежным пером, продолжив вести непринужденную светскую беседу.

Я уже начала было нервничать, когда прошло около десяти минут, а мальчонка все не было. Зато седовласый старик притащил Мюллеру на прилавок целую кипу писем с фронта и принялся тщательно просматривать каждого адресата. Нервно закусив губу, я метала взгляд то в сторону торчащей бледно-серой фуражки офицера, то на деревянную дверь в подсобное помещение, местами с облупленной белой краской. Я боялась, что юный почтальон испугался и сбежал от меня, или что Мюллер получит письма намного быстрее. В обоих случаях я могла остаться ни с чем, и с каждой секундой оба варианта угрожали перерасти в действительность.

Наконец, я выдохнула с облегчением, когда мальчишка незаметно проскочил мимо старика и направился в мою сторону. Я тут же рванула к прилавку, оставив Артура на пару минут, но испуганный взгляд почтальона меня до боли смутил.

— Это письмо лежит у нас больше трех месяцев, — шепотом сообщил он, протянув мне помятый и потрепанный временем конверт. Я мельком взглянула на отправителя и, заметив имя родной тетушки, тут же спрятала письмо в широком рукаве пальто. — Скажите вашей… горничной, чтобы она приходила на почту вовремя. В противном случае, мы уничтожаем всю корреспонденцию, за которой не пришел адресат. Ей повезло, письмо затерялось и не подверглось уничтожению.

Он все понял. Ну, конечно, он понял кто я на самом деле!

— Спасибо, большое спасибо! — искренне поблагодарила я и незаметно вручила ему деньги, с трудом контролируя себя, чтобы не взвизгнуть от радости.

— Уходите… у меня будут проблемы… — угрожающе пробормотал он, направив обеспокоенный взгляд куда-то за мою спину. — Уходите!

Как только я хотела еще раз поблагодарить его, парень шустро нырнул в подсобку, а позади раздался суровый голос Мюллера:

— Я велел не отходить от двери.

— Я всего лишь хотела пообщаться с местными… — я глупо улыбнулась, развернувшись к нему лицом, и столкнулась с его непроницаемыми ледяными глазами глубокого синего оттенка.

По его хмурому взгляду я поняла, что мое оправдание прозвучало намного глупее, чем секунду назад звучало в мыслях, поэтому тут же направилась в сторону выхода навстречу Артуру. Сделав пару шагов вперед, я оцепенела, потому как мальчика там не оказалось. Но куда он мог деться за столь короткое время?

Я испуганно обернулась в сторону офицера, едва не столкнувшись лицом с его грудью.

— Он только что был здесь… — прошептала я, сама не заметив, как перешла на русский.

— Что непонятного в словах «не отходите от дверей»? — сквозь зубы процедил Мюллер на русском языке так же тихо, чтобы не услышали присутствующие. — Насколько мне известно, вы хорошо понимаете немецкий, Катарина…

Было заметно, как он сдерживал себя, чтобы не наговорить лишнего при посторонних людях. Его желваки нервно играли, пока он особо тщательно разглядывал каждый уголок почты. Я же бездумно следовала за ним по пятам, едва сдерживая слезы от несправедливости. Неужели чтобы получить то несчастное письмо от тети, я должна была пожертвовать Артуром?

Я категорически отказывалась верить в это и отчаянно хваталась за ускользающие ниточки надежды.

Глава 11

Вышла из почтового отделения под недоуменные взгляды горожан, и меня окончательно накрыло. Мы с офицером стояли посреди оживленной и влажной от осадков улицы, каждый думая о своем. Я нервно всхлипывала, прикрыв губы ладонью, и уже не скрывала вырывающиеся наружу слезы. Мюллер же молча зажег сигарету, вдохнув привычный табачный дым.

Вокруг царила обыкновенная обстановка Мюнхена. Люди не спеша следовали по своим делам, мимо проезжали шустрые велосипедисты, которых было едва ли не больше пешеходов. Прежде я никогда и не задумывалась, что велосипед был самым распространенным транспортом в Европе. Прежде я вообще мало что знала о европейских странах…

На дорогах было удивительное скопление машин, парочка из них проезжали мимо меня буквально каждые пять-десять минут, а то и две сразу. За все то время, что я находилась в Германии, не могла привыкнуть к оживленным дорогам с автомобилями. Удивительно, как много их было в городе! Не могла привыкнуть и к тому, что в любой момент меня мог сбить один из них, задумайся я хоть на минуту.

— Клянусь… я отошла на мгновение, и он… — я подавила очередной всхлип, пытаясь донести до офицера правду. — Я найду его… Пусть на это уйдет вся ночь… Но… но я буду его искать.

— Отставить слезы, — хладно скомандовал он, выдохнув облако табачного дыма, которое тут же окутало мои волосы. — Нужно приниматься за поиски мальчика с холодной головой. Как там русские говорят… слезами горю не поможешь?..

Хоть внешне Мюллер и не показывал истинные чувства за привычной непроницаемой маской, но я была почти уверена, что он едва сдерживался, чтобы не накричать на меня… или впаять какое-нибудь изощренное наказание.

Спустя пару минут офицер собрался с мыслями (чего нельзя было сказать обо мне) и раздал поручения всем патрулям, которые мы встретили на пути. Помощник в поисках мальчика из меня был никакой. Я еле волочила ноги, едва поспевая за мужчиной по влажной от дождя брусчатке. Пальцы дрожали, и в миг я осознала, что меня знобит, но не от тоскливой январской погоды, а от страха за Артура.

Мюллер был не разговорчив. Он скурил уже бог знает какую по счету сигарету, и любые мои попытки заговорить пресекались его угрюмым молчанием. Первое время он избегал моего взгляда, но единственный раз, когда наши глаза встретились, я задрожала от страха в полной уверенности, что он ударит меня… Настолько он был зол, что я оставила Артура без присмотра. И в этом он был чертовски прав — пропажа мальчика лежала полностью на моих плечах.

— Что с вами не так, Катарина?

Я вздрогнула, услышав его грозный голос спустя час безуспешных поисков Артура. Он продолжил избегать моего взгляда, шагая по маршруту, известному лишь ему одному. Я промолчала, боясь своим ответом подлить масло в и без того пылающий огонь.

— Сначала вы каким-то странным образом очаровываете Артура и фрау Шульц. Затем за столь короткий срок изучаете немецкий… Но как только выходите в большой город, не можете уследить за ребенком в трех квадратных метрах?

Я молчаливо хлюпала носом, стараясь не обращать внимание на колкости Мюллера. Пару минут пыталась сосредоточиться на поисках Артура, но его слова задели за живое. То ли от того, что я была чертовски подавлена пропажей мальчика, то ли от того, что долго сдерживала гнев на офицера, отчего любое его слово и действие вызывали во мне раздражение.

— Прекратите обвинять меня! — возмутилась я, плотнее укутавшись в пальто от пронзительного городского ветра. — Да, я виновата, и признаю это. Но я не позволю унижать себя только лишь потому, что вы носите погоны и имеете… какое-то там звание. Унижая меня, вы не найдете Артура быстрее.

— Прекратите строить из себя жертву, — прозвучал грубый голос Мюллера. — Вас никто не унижает… И более того, фрау Шульц к вам относится по-человечески, я бы даже сказал, что она… как это по-русски… перегибает палку. Вас никто не избивает, не насилует и голодом не морит. Вы еще не осознаете, насколько вам повезло. И я не обвиняю вас, а всего лишь констатирую факт — вы не уследили за ребенком.

Я возмущенно выдохнула, пождала губы и с силой стиснула кулаки.

— Ах, я еще и избалованная остарбайтерша, по-вашему?! — оскорбленно воскликнула я. — Я должна сказать вам спасибо, что меня не изнасиловали и не заморили голодом?!

Он раздраженно выдохнул, ускорив шаг, а затем произнес крайне безразличным голосом:

— Мне также неприятно находиться рядом с вами, но давайте не будем устраивать цирк у всех на глазах.

Отчего-то меня задели его слова.

Это ему было неприятно находиться рядом со мной?! Что о себе возомнил тот высокомерный немец? Да мне было вдвойне неприятнее находиться рядом с тем, кто в любой момент мог придумать мне изощренное наказание… К тому же, он служил в той стране, солдаты которой убивали мой народ! Отчего мне должно было быть приятно находиться в его обществе?

— Ох, как я могла забыть! Вы же так заботитесь о своей безупречной репутации, не правда ли, господин оберштурмбаннфюрер? — с издевкой произнесла я, остановившись посреди улицы, дав понять, что дальше не пойду. С недовольным видом переплела руки на груди, буравя спину офицера хмурым взглядом.

— Запомнили мое звание… ну хоть на что-то годитесь…

Я возмущенно раскрыла губы, не зная, что и ответить на столь откровенную грубость.

Мюллер нехотя развернулся в паре шагов от меня, зажимая сигарету в зубах, и скользнул по мне ленивым и уставшим взглядом. Я уже вознамерилась возразить в ответ, как вдруг он молниеносно подскочил в мою сторону. Его руки ловко обхватили мою талию и одним резким движением подтолкнули в сторону здания, подальше от проезжей части. Мимо нас тут же сиганул автомобиль. Он проехал на том месте, где я только что стояла, и от осознания этого у меня пересохло во рту.

Мысленно выругала себя, что никак не могла привыкнуть к бешеному движению в Мюнхене. А потом очнулась, когда офицер одной рукой все еще сжимал мою талию, а другой удерживал рукав, где находился конверт с письмом от тетушки.

Я вскинула испуганный взгляд. Сердце бешено колотилось в груди, а в нос молниеносно ударил терпкий запах сигарет, которыми пропахла его серая шинель. Взгляд его не изменился. Синие непроницаемые глаза глядели на меня сверху вниз в сочетании с привычной хмурой морщинкой на межбровье. Над левой бровью я вдруг заприметила едва заметный шрам, пересекающий середину брови. Он был настолько светлый и неприметный, что нужно было сильно сосредоточиться, чтобы издалека заметить заживший рубец. Я разглядывала его лицо с идеально ровными немецкими чертами всего пару мгновений, но почти сразу же спохватилась.

— Уберите… уберите от меня… руки, — пробубнила я, боясь пошевелиться, находясь на столь близком расстоянии от немецкого офицера.

— Было бы лучше, если бы вас сбили? — усмехнулся он. — Или это вы так благодарите?

Мужчина не упускал шанса съязвить и лишить себя удовольствия с легкой ухмылкой на лице разглядывать мое смущение. Но почти сразу же спохватившись, быстро отпустил меня, словно пальто мое было сплошным раскаленным железом. Вот только рукав с письмом не оставил его равнодушным, поэтому он тут же грубо засучил его и вытащил конверт.

— Это чертово письмо было ценой пропажи Артура?!

Его взгляд вмиг переменился. От хмурого и непроницаемого выражения лица не осталось и следа, и на смену ему пришел взгляд разъяренного хищника, готового в любой момент напасть на свою жертву.

Меня обдало холодным потом. Я не знала, чего от него ожидать. Я боялась, что он с яростью разорвет письмо на мелкие кусочки, чтобы мне не удалось воссоединить его. Я боялась, что он достанет из кармана зажигалку и показательно подожжет потрепанный конверт, с нескрываемым удовольствием наблюдая за моими страданиями. В миг даже промелькнула мысль, что он вот-вот ударит меня, поэтому я испуганно уронила лицо в ладони, ожидая любой участи.

— Я всего лишь хотела… — я сдавленно пискнула, но запнулась, так и не закончив предложение. — Это единственная ниточка, которая связывает меня с родиной. Прошу, не забирайте!.. Я целый год ждала хоть что-то…

— Вам никто не запрещает отправлять и забирать корреспонденцию, Катарина, — раздался на удивление спокойный и уверенный голос Мюллера без единого намека на привычную ухмылку. — В следующий раз вы можете пойти на почту в сопровождении полиции и показать свои немецкие документы, которые вам вручили в распределительном центре.

Я медленно раскрыла лицо и с опаской приняла конверт из рук офицера. Затем сложила его пополам и наспех засунула в миниатюрную сумочку.

— Алекс? Алекс, это ты? — вдруг послышался звонкий голос молодой женщины. — Не думала, что застану тебя здесь… Значит слухи не врут…

К нам подошла девушка в элегантном черном пальто с утягивающим поясом, с помощью которого она демонстрировала осиную талию. Оно едва прикрывало ее худые колени, а воротник у пальто имел изящную треугольную форму. На шее красовался белоснежный шелковый шарф, при одном взгляде на который можно было разориться. Ее серые пронзительные глаза скользнули по мне сверху вниз; губы, накрашенные алой помадой, искривились в натянутой улыбке, а тонкие кисти в белых кожаных перчатках, крепче стиснули ручки дорогой кожаной сумочки квадратной формы. Едва ли не сразу я подметила ее тонкую темную родинку над верхней губой и холодные стеклянные глаза, за которыми скрывалось высокомерие.

Как только она закончила откровенно разглядывать меня, тут же поправила миниатюрную черную шляпку на блестящих каштановых волосах, которые легкой волной лежали на плечах, а затем подняла любопытный взгляд в сторону знакомого офицера.

— Все еще веришь слухам, Лиззи? — с ноткой пренебрежения ответил Мюллер.

— Ты же знаешь, в моем положении обмениваться слухами — это единственное развлечение, — с ухмылкой ответила Лиззи. — Не поделишься сигареткой?

Мужчина тут же достал из кармана позолоченный портсигар и поделился зажигалкой с девушкой. Она, не снимая кожаные перчатки, с не скрывающим наслаждением вдохнула табачный дым, и на белоснежной сигарете остался ярко-красный след от ее помады.

— Ну и как звать твою подружку?

Девушка лет двадцати пяти выдохнула очередную порцию облака серого дыма, а затем вопросительно подняла бровь, вновь принимаясь оглядывать меня с ног до головы.

— Лиззи, прекрати, она не…

— Китти Штольц, — представилась я, слегка склонив голову, не давая Мюллеру ни единого шанса на правду. — Приятно познакомиться…

— Лиззи Хоффман… взаимно, — фройляйн горделиво вздернула подбородок. — Не видела вас прежде, фройляйн Штольц.

Мою выдуманную фамилию девушка произнесла медленно, смакуя с особым наслаждением, словно пробовала на вкус.

— Я приехала погостить к родственникам в Эдинбург, — я попыталась изобразить подобие искренней улыбки. — Тетушка радушно приняла меня. Я помогаю ей с моим кузеном, пока она занимается делами фермы и трудится на благо рейха.

Я изо всех сил старалась скрыть русский акцент, и от волнения с силой сжала ручки шелковой сумочки.

— Ваша тетушка случайно не фрау Шульц? — вдруг спросила Лиззи, с вызовом вскинув бровь. — Неужели вы та самая Китти, про которую мне рассказывал гер Нойманн?

Я нервно сглотнула, услышав упоминание Кристофа, а затем украдкой взглянула на Мюллера. Все это время он равнодушным взглядом гипнотизировал здание напротив, крепко сжав челюсть. Его играющие желваки на скулах лишь подтверждали нервозность, словно он опасался, что я скажу что-то лишнее, а девушка узнает это и использует против нас двоих.

Впрочем, фройляйн Хоффман вовсе не выглядела простушкой: ее внешний вид, экстравагантная алая помада на губах, которую не использовала бóльшая половина немок, и то, с какой вольной интонацией она обращалась к офицеру, все это лишь пестрило о том, что она входила в круги немецкой элиты.

— Приятно слышать, что такая значительная фигура как гер Нойманн рассказывал обо мне кому-то, — солгала я, изобразив искреннюю улыбку.

От подобной мерзкой лжи скрутило желудок, и я была практически уверена, что сегодняшний обед через пару минут окажется на прекрасном пальто фройляйн Хоффман.

— Да, он упомянул, что вы являетесь дальней кузиной его невесты, — Лиззи коротко кивнула, в очередной раз затянувшись сигаретой.

Мюллер плотно сомкнул губы, а руки спрятал за ровной спиной. Общество фройляйн Хоффман ему было явно не по нраву.

— Нас ждут неотложные дела. Мы вынуждены тебя покинуть, Элизабет, — наконец изрек он, когда я была уже не в силах изображать милую фройляйн Штольц.

— Как жаль… а мне так хотелось побеседовать с Китти, — тоскливо вздохнула девушка, направив взор на офицера. Она подошла к нему чуть ближе, пару раз цокнув каблуками, и свободной рукой с показательной заботой стряхнула не существовавшие пылинки с его шинели. — Папенька жалуется, что ты уже который раз отклоняешь его просьбы о совместном ужине, ссылаясь на работу. В чем дело, Алекс? Фройляйн Китти занимает все твое свободное время?

Мюллер резко схватил ее запястье и грубо отпрянул в сторону. Его лицо было непроницаемым, но лишь по недружественному жесту я поняла, что он не особо радует Лиззи. И мне вдруг жутко захотелось узнать причину.

Но после я мысленно дала себе пощечину. Какое мне было дело до отношений той странной парочки? Пусть эти немцы сами разбираются…

— Генерал Хоффман вошел в мое положение, и мы уже назначили дату следующего совместного ужина, — хладно отчеканил мужчина. — До встречи, Лиззи.

— Ох, мне всегда нравился твой официоз, — усмехнулась девушка, расплывшись в язвительной улыбке. — Буду ждать тебя и Китти, мы еще не все обсудили!

Она выкрикнула последние слова нам вслед, когда Мюллер грубо схватил меня за запястье и повел от нее прочь. Мы шли так быстро, что я едва успевала переступать с ноги на ногу: за считанные минуты у меня сбилось дыхание, а в правом боку вдруг болезненно закололо. Так продолжалось до тех пор, пока мы не перешли на соседнюю улицу.

— Зачем вы заговорили с ней? — мрачно спросил офицер на русском, наконец отпустив мое запястье.

Он по-прежнему избегал моего взгляда.

— Рано или поздно она все равно бы…

— Вам было велено всего лишь сопровождать Артура, — сквозь зубы процедил Мюллер. — Но вы и здесь прокололись, причем дважды.

— И какой запрет я нарушила на этот раз? — недоумевала я, подавив желание закатить глаза.

— Открыли рот, — безразличным голосом отчеканил Алекс Мюллер. — Лиззи — дочь генерала СС и главная сплетница Баварии. Через пару часов весь Мюнхен будет знать, что я таскаюсь с вами по городу. Будь Артур с нами, объясниться было бы гораздо проще.

Я громко выдохнула, пытаясь не взорваться в ответ на его колкости.

— Что ж, если я вам так осточертела, и вы подрываете из-за меня свою безупречную репутацию, то прикажите сопровождать нас с Артуром другому полицейскому.

Мюллер остановился посреди улицы, устало провел рукой по лицу и тихо произнес:

— Обязательно… как только отыщем Артура, так сразу…

— Оберштурмбаннфюрер… Хайль Гитлер! — со сбитым дыханием подбежал один из молодых полицейских, на ходу отдав честь. — Штурмбаннфюрер Шрёдер ожидает вас в штабе для доклада.

Мюллер выругался на немецком и раздраженно выдохнул.

— Передай штурмбаннфюреру, что я буду на месте с минуты на минуту. Как только узнаете что-либо про пропавшего мальчика — немедля сообщайте мне. До утра я буду в штабе. Ориентировка на его розыск у вас имеется?

— Так точно, — подтвердил парень, вытянутый как струна.

— Свободен, — равнодушно произнес Мюллер и зажег очередную сигарету. Его мрачный взгляд рассредоточено скользил по улице.

— Хайль Гитлер! — торжественно воскликнул полицейский, отдал честь и спустя мгновение растворился в общем потоке горожан.

— Что это значит? — растерянно спросила я, следуя за офицером. — Какой штаб? Что значит вы будете там до утра? Как же… как же Артур? Он ведь совсем один… он… Разве вы не помните, что случилось с ним на рождественской ярмарке?

Мюллер молчал. Он сосредоточенно вдыхал табачный дым от зажженной сигареты и шагал по улице, пропустив мои вопросы мимо ушей. Мужчина даже не оборачивался, чтобы убедиться, что я не сбежала и следовала за ним. А я решила не быть надоедливой канарейкой, которая щебечет целыми днями, привлекая к себе внимание.

Дорога до штаба заняла от силы десять минут. Это было обыкновенное здание из темного кирпича, подобное многим старинным постройкам Мюнхена. На крыльце и на крыше развивался красный флаг со свастикой в белом кругу, а на входе сидел заспанный рядовой в темно-зеленой форме. Он тут же вскочил на ноги, выпрямился как струнка при виде вошедшего в помещение Мюллера, и отдал честь. Алекс же прошел мимо молодого парнишки с угрюмым выражением лица, а рядовой до последнего провожал меня недоуменным взглядом.

Мужчины, находившиеся в здании на тот момент, все как один восклицали «Хайль Гитлер», и чем меньше был их чин, тем сильнее они выпрямлялись, отдавая честь оберштурмбаннфюреру. Но неизменным оставалось одно — все они молча разглядывали меня, кто-то с недоумением, а кто-то откровенно пялился, до последнего прожигая взглядом мой затылок. Как только в узких длинных коридорах раздавался торопливый цокот женских каблуков, особо любопытные мужчины выглядывали из кабинетов, чтобы проводить меня удивленным взглядом. Все это не могло меня не смутить. Было предельно ясно — женщина в подобном учреждении была для них необычайной редкостью и скорее приятным исключением.

В одном из кабинетов нас встретил мужчина средних лет со схожей с Мюллером формой. На нем сидел все тот же серый китель, на левой петлице красовались те же руны «SS» в виде двух молний, на правой были изображены те же четыре серых звезды. Отличие было лишь в погонах с плетением «Гусеница»: у незнакомого мужчины красовалась желтая подкладка, вместо зеленой Алекса и отсутствовали какие-либо звезды.

Незнакомый офицер с темными усами «щеточка» над верхней губой отдал честь, как только мы вошли в помещение. Мюллер холодно поприветствовал его в ответ, и в тот момент я поняла, что его гость имел меньшее звание, чем хороший знакомый фрау Шульц. Мужчины обменялись парочкой слов и отправились в коридор. Но перед тем, как выйти, Мюллер напоследок бросил в мою сторону укоризненный взгляд, в котором буквально читались слова «только попробуй сбежать отсюда».

Я сняла пальто и мельком огляделась.

Нетрудно было догадаться, что это просторное помещение было его кабинетом. Там было вовсе не жарко, потому как оно не отапливалось, но и не шибко холодно. Через пару минут я уже пожалела, что сняла пальто и зябко поежилась.

Посередине кабинета со стены на меня смотрел портрет Адольфа Гитлера, а прямо над ним располагался широкий стол из дорогого красного дерева с высоким деревянным стулом, обшитым темной кожей. На столе лежали целые кипы бумаг и папок с неизвестным содержимым, на самом краю стоял громоздкий стационарный телефон черного цвета, а также парочка фотографий в неприметных рамках.

На одной из них была изображена семья из четырех человек: отец в строгом костюме, мать с красиво уложенными волосами и закрытом черном платье, сын лет пяти в забавных темных шортах, белой рубашечке и небольшим медведем в руке, и маленькая дочь двух-трех лет в кружевном платьишке со светлыми кучеряшками. Позади них красовался далеко не бедный интерьер гостиной и, тщательно приглядевшись в лицо мальчика, я узнала в нем юного Мюллера. А на следующей фотокарточке был запечатлен портрет молодой женщины с пронзительными светлыми глазами и сияющей улыбкой, вот только платье мне показалось черезчур старомодным. Возникло стойкое ощущение, что фотография была сделана более тридцати лет назад, когда в Германии, как и в России правили императоры…

В непосредственной близости от стола располагались два деревянных стула, с высокого белоснежного потолка свисали две скромных люстры, а стены в помещении были выполнены из краски приятного песчаного оттенка. Напротив стола, подперев стену, стояли старинные напольные часы с гиревым механизмом и дубовой отделкой светло-коричневого цвета. Их громкий «тик» и «так» раздавался по всему помещению. Возле просторного окна стояла мягкая софа, рассчитанная на пару-тройку крепких мужчин, и в метре от нее находился напольный торшер с тканевым абажуром бежевого оттенка. Но самую большую площадь кабинета занимали три высоких книжных шкафа. Практически все полки были до отвала забиты книгами со старыми переплетами различной толщины.

Я осмелилась подойти к центральному шкафу и удивилась — на полках не было ни одной пылинки. Усмехнувшись немецкой педантичности, я осторожно взяла в руки первую попавшуюся книгу — Иммануил Кант «Kritik der reinen Vernunft», издание 1861 года. Название сочинения я перевести не смогла. От книги в темно-синей плотной обложке исходил запах старины, она прекрасно сохранилась в библиотеке Мюллера и в то же время манила неопределенной загадочностью.

Аккуратно провела пальцем по толстому корешку и открыла первую страницу, где была описана краткая биография автора. Мельком пробежалась глазами по знакомым немецким словам, которые осилила перевести — автором был немецкий философ, родился в апреле 1724 года в Кенигсберге, умер там же в феврале 1801 году. Задумчиво подняла взгляд к потолку, я и знать не знала географию Германии, поэтому недоумевала, где находился тот город. Описание его жизни уместили всего в несколько предложений, и разобраться во всем остальном было гораздо труднее, чем я ожидала. Все же немецкий разговорный давался многим легче. Прежде мне и не приходилось сталкиваться со старинной немецкой литературой. Книга, которую вручила мне фрау, вышла в печать не более пяти лет назад и язык в ней был во многом схож с разговорным.

Когда в воздухе раздался громкий звонок телефона, я испуганно дернулась и обернулась в сторону стола. Телефон настойчиво трещал около минуты, черная трубка слегка подрагивала, а неприятный звон раздавался в голове еще столько же. Я не решилась к нему подойти, да и другие офицеры, в том числе и Мюллер, не спешили. Вскоре, когда он затих, сама не заметила, как с книгой в руках присела на стул Мюллера, продолжив увлеченно листать страницу за страницей. Я находила знакомые немецкие слова, которые прежде встречала на рекламных вывесках в Эрдинге и Мюнхене и на уличных указателях. А также находила знакомые по звучанию слова, которые успела уловить по радио, когда помогала Гертруде на кухне. Медленно полушепотом пыталась их прочесть и радовалась, когда из всего предложения понимала хоть пару-тройку слов.

Увлеченная чтением (если это можно было назвать таковым), я не заметила, как в кабинет тихо вошел молодой офицер в темно-зеленом полицейском кителе с небольшим серебряным подносом в руках. На левом рукаве красовался черный манжет с той же надписью, что и у Мюллера — «SS Polizei-Division». На правой черной петлице вышиты руны СС, а на левой были изображены поперек два ряда двойного сутажного шнура светло-серого цвета. На правой руке выше локтя находилась нарукавная нашивка в форме буквы «V», в виде равностороннего треугольника черного цвета с двумя рядами алюминиевого галуна.

Я тут же испуганно подорвалась с места, как только увидела, как он приблизился в мою сторону, и растерянно опрокинула книгу на пол.

— Добрый вечер, фройляйн Китти, прошу прощения, если напугал, — слегка растерянно произнес парень с ярко-зелеными изумрудными глазами. Он аккуратно поставил поднос на стол и мгновенно кинулся поднимать упавшую книгу. — Иммануил Кант? Хороший выбор.

Растерянно приняла книгу и медленно положила ее на стол поверх двух папок с документами.

— Оберштурмбаннфюрер приказал принести вам горячий чай с выпечкой, — доложил он с мелькнувшей улыбкой в глазах с яркой зеленцой. — Приятного аппетита, фройляйн Штольц.

— Спасибо, — хрипло ответила я.

Он коротко кивнул и последовал в сторону двери, но я вовремя окликнула его.

— Постойте… как вас зовут?

Он растерянно оглянулся, будто не ожидал подобных вопросов с моей стороны, но тут же взял себя в руки и натянул привычное непроницаемое выражение лица.

— Роттенфюрер Макс Вальтер, — отчитался парень.

— Гер Вальтер, вам известно куда ушел гер Мюллер и как долго мне его ждать? — неуверенно пролепетала я, тщательно проговорив каждое слово.

Изумрудные глаза всего на пару секунд недоуменно метнулись в сторону, а брови хмуро встретились на переносице.

— Не могу знать, фройляйн. Оберштурмбанфюрер не докладывает о подобных вещах.

Я изобразила нечто, схожее с улыбкой, и коротко кивнула. Он повторил за мной и быстрым шагом последовал к двери, а затем скрылся также быстро, как и появился. Я бросила любопытный взгляд на небольшой серебряный поднос: на нем стояла кружка чая из белого фарфора со струящимся паром и парочка необычных крендельков с крупной солью, бережно завернутых в салфетки. Как только взяла в руки один из аппетитных мягких крендельков, желудок тут же отозвался ноющей болью. Со всеми навалившимися событиями я и вовсе позабыла о существовании голода.

И где только пропадал Мюллер? Наверняка ушел ужинать по-человечески с тем мужчиной в здешнюю столовую, а меня оставил здесь доедать остатки соленого кренделька.

— Даже не знаю, что вам понравилось больше: брецель… сидеть в моем кресле или читать немецкую литературу, — в какой-то момент раздался надменный голос Мюллера.

Глава 12

Я едва не подавилась вторым крендельком и совсем потерялась во времени с книгой, когда офицер неожиданно нагрянул в кабинет.

— Бреце… что? — опешила я, подорвавшись со стула.

— То, что вы с аппетитом умяли, — он подошел к столу, положил офицерскую фуражку с металлическим орлом и устало выдохнул. — Традиционная немецкая выпечка еще со времен четырнадцатого века.

— Похож на русский калач, — я смутилась его внезапному визиту, но виду не подала. Лишь встала с места Мюллера с книгой в руках и поспешила присесть на софу. — Но вы же пришли не о выпечке поговорить?

А брецель и правда был вкусный. Я впервые пробовала что-то подобное.

Он коротко ухмыльнулся, устремив взгляд куда-то перед собой, и устало расстегнул пуговицы на серой шинели одну за другой. Затем повесил ее вместе с кителем на спинку стула и остался в серых брюках галифе и белоснежной рубашке с черными подтяжками. Мужчина хотел было что-то сказать в ответ, но вдруг заприметил книгу, которую я удерживала в руках, и взгляд его в миг стал хмурым.

— Я не разрешал вам брать книги, Катарина, — строгим голосом произнес он, расстегнув удушающую верхнюю пуговицу на воротнике рубашки. — Нарочно выбрали «Критику чистого разума»?

— Я не… Мне просто понравилось изучать язык подобным способом! — я возмущенно поджала губы. — Вы оставили меня одну на целых три часа в этом кабинете. Что мне оставалось делать? Вы хотите сказать, что, прежде чем сделать шаг, мне следует спросить у вас разрешения?!

— Достаточно не трогать вещи, не привлекать к себе излишнее внимание и не допрашивать моих подчиненных, — равнодушным тоном проговорил Мюллер, усаживаясь за стол.

— Допрашивать?! — я возмущенно подскочила с софы. — Я всего лишь уточнила у него… и вообще… Да как вы… Не привлекать внимание? Да мое появление здесь это уже сплошное привлечение внимания! Вы видели, как они смотрели на меня? Словно у меня выросла вторая голова!

— Это вынужденная мера, — он устало выдохнул, принявшись листать папки с бесконечными листами бумаги. — К тому же, их тоже можно понять. Никто не предупредил о вашем визите, да и женщины дальше КПП в большинстве своем не проходят… особенно столь юные, — мужчина с грохотом захлопнул картонную папку и поднял взгляд в мою сторону, вопросительно вскинув бровь. — Или вас смущает, что на вас смотрят мужчины? Что ж, ничем не могу помочь. Вы здесь в первый и последний раз… можно и потерпеть.

Я раздраженно громко выдохнула, показав свое пренебрежение к развернувшимся событиям. Подошла к книжному шкафу и показательно громко задвинула книгу на первую попавшуюся полку. По кабинету раздался тупой стук, и я развернулась в сторону офицера, с вызовом переплетая руки на груди.

— Я не понимаю, что я здесь делаю. Артур может в любую секунду подвергаться опасности.

— У меня много работы, Катарина, и я не могу прохлаждаться на улице посреди ночи, — безучастным тоном ответил он, делая пометки карандашом. — Отпустить к фрау Шульц я вас тоже не могу, возникнет много вопросов и ненужной паники. Я усилил поиски по всему городу, мои люди прочесывают каждый угол, допрашивают местных жителей и уже напали на след мальчика. Ближе к рассвету его уже найдут. В «Розенхоф» вы вернетесь только с Артуром. А пока вы можете прилечь на софу и вздремнуть. Дальнейшее продолжение диалога считаю бессмысленным.

Бессмысленным? Да что возомнил о себе тот высокомерный немец?!

Я сглотнула комок возмущения и опустилась на софу.

— Но фрау Шульц, верно, беспокоится о…

— Я обо всем позаботился, — убедительно произнес он, не отрывая взгляд от бумаг. — Она уже осведомлена, что мы задержались в Мюнхене, и моя матушка любезно пригласила Артура и его кузину остаться переночевать из соображений безопасности.

— Но мы не ночуем в вашем доме, — недоуменно протянула я, бросив в его сторону хмурый взгляд. — Я нахожусь в каком-то штабе и сижу на неудобной софе, на которой мне предстоит провести ночь в одном помещении с вами!

— Ничем не могу помочь. Это единственный диван во всем штабе, — равнодушно отозвался он, все еще избегая моего настырного взгляда. — Могу предложить жесткие скамьи за решеткой, где удерживают преступников до решения суда. Но что-то мне подсказывает, вы будете против.

Мюллер определенно получал необъяснимое удовольствие, издеваясь надо мной. Он определенно любил власть, которая находилась в его руках… И меня это чертовски раздражало, но поделать я ничего не могла.

Я возмущенно выдохнула, опустилась на софу и прилегла, положив голову на подлокотник. Офицер продолжал делать вид, что меня не существует: все так же сосредоточенно листал бумаги, делал пометки карандашом, а синие глаза мельком пробегались по документам в сочетании с хмурыми бровями. Пару раз он откидывался на спинку стула, устало выдыхал, проводил ладонью по лицу, взъерошив кончики светло-русых волос, но снова и снова возвращался к работе.

В ушах раздавалось лишь раздражающее тиканье часов, шелест бумаг и доносились едва уловимые шаги дежурных рядовых за дверью. Время, казалось, покинуло стены и тянулось мучительно долго. Я прикрыла глаза, но, не смотря на усталость, заснуть не смогла.

Я лежала и думала. Думала о том, как можно быть таким равнодушным и бессердечным человеком как Мюллер. Думала о том, почему каждое слово его и действие вызывали во мне бурю негодования и большое количество противоречивых чувств. Но самой большой загадкой для меня было то, как он, знающий русский язык, очутился в рядах СС? Как так получилось, что он вообще говорил по-русски? Какая история за этим стояла? Что с ним будет, если вдруг высшее руководство узнает, что он говорит на языке врага? Погладит по головке и отправит на восточный фронт общаться с пленными советскими офицерами или лишит всех званий, чинов и отправит гнить в тюрьму? Или еще хуже — приговорит к расстрелу.

Я распахнула глаза, когда с последнего разговора прошло около двух часов. Уснуть не удавалось, поэтому я решила первой разрушить оглушающую тишину в кабинете.

— Не могу уснуть, — тихо произнесла я хриплым голосом.

Глаза буравили белоснежный потолок, а руки были переплетены на груди.

— Ничем не могу помочь, — равнодушно отозвался Мюллер, не спуская взгляда с бумаг.

— Расскажите об остарбайтерах, которые работают в прачечной, — я медленно уселась на софе, поправив распущенные волосы. — Мне действительно важно знать. Пожалуйста.

Мюллер не ответил. Все призрачные надежды в миг испарились. Во второй раз.

Он продолжил бегло просматривать документы, ставить подписи, и ни один мускул на его лице не дрогнул после того, как я подала голос. Без зазрения совести начала пристально рассматривать его. Все то же гладковыбритое лицо без единого намека на щетину, впалые щеки, ярко выраженные скулы, сосредоточенный взгляд с межбровной морщинкой, высокий лоб и суженный подбородок. Челка с короткими русыми волосами небрежно растрепана, что видеть было весьма непривычно, учитывая, что офицер всегда был собран с иголочки. Глубокие синие глаза при свете люстр выглядели темными и весьма устрашающими.

В тот момент я признала — Лёлька была права. Немцы и впрямь обладали ровными чертами лица: все как на подбор статные, с греческим профилем, большими глазами, светлыми волосами и аристократической бледностью. Никаких горбатых носов, пухлых губ, миндалевидных карих глаз и рубцеватой кожи. Изъяны во внешности у них были скорее редким исключением, чем закономерностью.

И как бы мне не хотелось это признавать — Мюллер и впрямь был красив. Он обладал той притягательной внешностью и харизмой, за которыми женщины охотились годами. Плюсом ко всему любого мужчину украшала военная форма, и Алекс Мюллер не был исключением. Но черствый характер в сочетании с надменным хмурым взглядом перечеркивали его внешние достоинства. Только из-за одного его взгляда, пробирающего до неприятных мурашек на затылке, мне не хотелось иметь с ним ничего общего.

Наконец, он не выдержал и, продолжив удерживать карандаш в руках, в какой-то момент поднял усталый взгляд из подобья в мою сторону. Он смотрел на меня долго, будто пытался что-то разглядеть в моем лице. Быть может отыскать ответ на вопрос на кой черт я ему сдалась, и он носится со мной по всему городу, подвергая опасности свою репутацию? Я не знала, мне оставалось лишь догадываться. Но упрямо продолжала недовольно глядеть на него, хоть и ощущала тонкий укол смущения от его долгого и немигающего взгляда.

В какой-то момент он нарушил тишину и произнес тихим хрипловатым голосом:

— Если хотите знать находится ли ваша сестра в прачечной, то да, она продолжает там работать. Все? Теперь вы уснете наконец?

Я мгновенно подорвалась с места с глупой улыбкой на устах.

— Нет, конечно же нет! Как я могу уснуть после этого? Я только что узнала, что моя сестра жива!

Мюллер тяжело выдохнул и устало провел ладонью по лицу.

— В каких условиях их содержат? Могу ли я передать ей то, в чем она нуждается? Как мне отправить ей письмо? — затараторила я, задавая вопрос за вопросом.

При упоминании корреспонденции, я вдруг вспомнила, что в сумочке меня ожидало письмо от тетушки, и это воспоминание в очередной раз согрело сердце. Я сделала мысленную пометку: как только мы с Артуром приедем домой, сразу же прочту его в одиночестве.

— Нет, — угрюмо ответил офицер, и лицо его, по обыкновению, не выражало никаких чувств.

— Что нет? — удивилась я, нервозно улыбнувшись.

— На все вопросы нет, — повторил мужчина, с важным видом переплетая руки на груди.

— Но отчего же? Что в этом секретного? — я недоуменно похлопала ресницами, стоя напротив стола.

— Вы действительно не понимаете в каком положении находитесь? — он с подозрением сощурил веки, синие глаза насторожились. — Вы не имеете права задавать вопросы. А то, что я вам озвучил про вашу сестру… вы должны спасибо мне сказать. Но больше никаких вопросов. Если будете чрезмерно любопытны, я могу в любой момент отправить вас ночевать в одну камеру с преступниками.

Я угрюмо нахмурилась и с вызовом сложила руки на груди, повторив за ним его же жест.

— Вы не сделаете этого.

— Могу и сделаю, — хладно отчеканил он.

По его интонации можно было сделать вполне естественный вывод — я наскучила ему, и уже начинала раздражать, мешая работе своими бесполезными, по его мнению, расспросами.

— Можете, не отрицаю. Но в таком случае вы же сами опорочите свою репутацию, ведь у всех на глазах я ваша негласная невеста, ведь так? Что-то мне подсказывает, что заботливые женихи не запирают своих невест в камеры с убийцами.

Он устало выдохнул и несколько раз молча постучал обратной стороной карандаша по столу.

— И врагу не пожелаю иметь такую невесту, — сквозь зубы процедил он, в упор глядя мне в глаза.

Я с силой стиснула зубы, изобразив натянутую улыбку.

— Тогда я прямо сейчас могу выбежать из вашего штаба и каждому встречному рассказывать, что я остарбайтер и вы меня прикрываете, ведь так? Или лучше рассказать, что вы говорите со мной на русском и закрываете глаза на то, что я выхожу в город без опознавательной нашивки? — я театрально задумалась, устремив взгляд в потолок.

Он с силой хлопнул рукой по поверхности стола, отчего стационарный телефон и несколько папок вздрогнули. А я испуганно сглотнула, чудом не дернувшись с места.

— Да как ты смеешь шантажировать меня?

От холодного голоса Мюллера стало зябко. Настолько, что я даже не сразу заметила, как он перешел на «ты». Взгляд синих пронзительных глаз выворачивал наизнанку, и я отчетливо ощутила дрожь на кончиках пальцев.

— Ты не оставляешь мне выбора! — в сердцах воскликнула я, все еще боясь его грозного взгляда. — Хватит вести себя как… как бесчувственный самоуверенный офицер, который считает, что может выиграть войну в одиночку! Я же видела какой ты с Артуром и Амалией… Я отказываюсь верить, что все вы поголовно бессердечные животные! Так быть не может… так… так быть не должно!

В глазах моих застыли слезы, но я приложила все усилия, чтобы окончательно не расчувствоваться.

— Идет война, Катарина, — он медленно поднялся со стула, а голос его звучал на удивление спокойно, на тон мягче. — Не забывай, мы находимся по разные стороны, и я не обязан…

— Издеваться над людьми — это не война! — с болью в голосе воскликнула я.

— Чего ты хочешь добиться подобными провокационными заявлениями? — его голос звучал напряженно, а синева в глазах сгущалась не на шутку.

Обстановка с каждым словом накалялась, но я мужественно сжала пальцы в кулак.

— Мы с тобой оба варимся в этой каше и если сдашь меня Гестапо, то и себя поставишь под удар. И ты это прекрасно понимаешь… — я с подозрением сощурила веки, понизила голос и двумя руками облокотилась об стол всем своим весом. — Поэтому я просто хочу, чтобы ты мне помог вытащить сестру… только и всего. Тебе ведь… тебе ведь это ничего не стоит…

Мюллер громко выдохнул, отвел тяжелый взгляд в сторону и неловко прочистил горло. Он знал, что я была права, но никак не мог смириться с этим. Не мог смириться из-за своей гордости или же потому, что пред ним стояла простоя русская девушка, которая смогла загнать его в тупик… Быть может и все сразу. Наверняка до этого момента он считал себя неуязвимым, особенно перед какой-то там женщиной. И вдруг жизнь внесла щепотку разнообразия…

Еще с минуту мы упорно глядели друг на друга исподлобья, но в какой-то момент мужчина угрюмо схватил серый китель со стула и рванул в сторону двери. После громкого дверного хлопка, я поежилась и обхватила себя руками.

Измеряя кабинет шагами, я вдруг осознала, что отчаянно хочу подышать ночным воздухом. Старые напольные часы пробили час ночи. Я взяла пальто с софы и выбежала из кабинета, на ходу надевая верхнюю одежду. Шла я по длинным мало освещенным коридорам на память. Первые пару раз натолкнулась на тупики, но на третий раз мне все же удалось пробежать мимо засыпавшего дежурного на КПП и ускользнуть на улицу. Пронизывающий ветер мгновенно пробрался сквозь пальто, и я инстинктивно поежилась, переступая с ноги на ногу на крыльце штаба.

— Повздорили?

Вдруг раздался знакомый мужской голос позади. Я испуганно дернулась, озираясь на Макса Вальтера, который не спеша докуривал сигарету, всем весом опираясь на бетонное ограждение крыльца. Яркий огонек его сигареты был первым, что я увидела, обернувшись назад.

— Извините, не хотел вас напугать…

Его уст коснулась едва заметная улыбка, и он без особой на то надобности поправил козырек темно-зеленой кепи. В тот момент он выглядел более расслабленным и склонным к разговору, нежели несколько часов назад.

— Ничего… просто думала, здесь остались только дежурные рядовые… Вы же не рядовой, верно? — я с глупым сомнением на лице покосилась в сторону парня лет двадцати пяти. — Простите, я… не разбираюсь в…

— Мне, конечно, приятно, что вы приняли меня за офицера… но я всего лишь роттенфюрер… пока что. У меня в подчинении всего пять человек, но до унтер-офицера осталось немного. Вы и не обязаны разбираться в званиях, фройляйн Штольц, — заметил Вальтер, вальяжно выдохнув серые клубы дыма в небо. Под тусклым светом уличных фонарей его изумрудные глаза казались бледными. — Тем более, когда ваш будущий муж оберштурмбаннфюрер, верно?

Я коротко кивнула, пряча за глупой улыбкой злобу на Мюллера, и плотнее закуталась в пальто.

— Я несколько не разделяю его… позицию по одному вопросу… — я постаралась уклончиво ответить, опустив растерянный взгляд.

— Я достаточно знаю Мюллера, поэтому как никто другой понимаю вас, — признался Макс, выдохнув сигаретный дым. — Он весьма принципиален в некоторых вопросах. Я единственный из всего штаба нахожу с ним общий язык. Не переживайте, пройдет полчаса, и он отойдет.

Я вновь натянула улыбку, мельком оглядев парня. Теперь он не казался равнодушным солдафоном, бездумно выполнявшим приказы, а его безумно притягательные бирюзовые глаза с интересом разглядывали мое лицо. В них я успела уловить чуточку добра и ни капли злобы и ничем не обоснованной агрессии.

Удивилась я тогда, увидев его добродушную улыбку и чувственность во взгляде, а не привычный хмурый взгляд исподлобья Мюллера и скупое выражение чувств. Надо же, им не запрещают улыбаться! Они не все жестокие солдафоны, лишенные чувств!

— Признаться честно, я был удивлен, когда узнал о вашем существовании… — тихий голос Вальтера внезапно разрушил городскую тишину, но он тут же неловко прочистил горло. — Если быть точнее, когда узнал, что у Мюллера ни с того ни с сего появилась невеста. Я удивился… поскольку он убежденный холостяк… по крайней мере до прибытия на фронт точно.

— Его отправляют на фронт? — я в ту же секунду удивилась, чего сама от себя не ожидала.

Удивление для рядового Вальтера не осталось не замеченным.

— Не сейчас, но… в скором времени вполне возможно. Полицейские дивизии с соседних земель уже отправили в самое пекло. Разве он вас не предупредил? — Макс недоуменно покосился на меня, затем сделал глубокую затяжку и с наслаждением выпустил дым. — Тем более, учитывая, что наши потери… А впрочем, не важно. Я не привык разговаривать с женщинами о политике… уж простите… Кстати, у вас необычный акцент, фройляйн Штольц. Вы из Восточной Пруссии?

Я неловко прочистила горло, робко улыбнулась, и коротко кивнула. А затем и вовсе решила немедленно сменить тему со столь щепетильной на вполне обыденную.

— Скажите, как Мюллер с его чином общается с простым рядовым?

Он надменно хмыкнул, устремив взгляд в здание напротив.

— В этом и отличие СС от службы в Вермахте. У нас нет того официоза и жесткой дисциплины. Мы нередко обращаемся к офицерам на «ты», не называем их господами, как в Вермахте, а в свободное время зовем друг друга камерад. В дивизиях мы все друг другу товарищи, — рядовой Вальтер вновь затянулся сигаретой, выпустил серый дым в небо и продолжил. — Мы познакомились с Мюллером, когда он был еще унтер-офицером и только-только получил звание унтерштурмфюрера. Уже тогда он отличался от других тем, что общался со своими подчиненными на равных, всегда помогал и шел им навстречу. Может быть это из-за относительно молодого возраста… Поскольку офицеры его чина… подполковники и полковники в Вермахте относятся к своим рядовым едва ли не с презрением. Будто с офицерскими погонами забываются те времена, когда они были рядовыми…

— Я покажусь чересчур любопытной, если задам вам еще один вопрос? — я вопросительно вскинула брови.

— Никак нет, фройляйн Штольц, — Макс покачал головой с забавной улыбкой на устах, и я вдруг отчетливо ощутила, что он отличался от чопорных и официозных немцев. От него веяло какой-то необъяснимой теплотой.

— Почему вы так странно вели себя несколько часов назад?

Парень удивленно вскинул брови, сделав затяжку. Спустя несколько секунд он медленно выдохнул клубы дыма и ответил тихим голосом:

— Как «странно», как и положено уставу? — он усмехнулся и поднял два изумруда к звездам. — Понимаете, фройляйн Китти, я опасался, что вы окажетесь такой же высокомерной особой, как… впрочем, как и все женщины, чьи отцы и мужья имеют высокие чины. Но после нашей встречи я понял, что вы отличаетесь от них. Надо признать, Мюллеру чертовски повезло…

— Благодарю вас, — я коротко кивнула ему в ответ.

— За что? — искренне удивился рядовой.

— За откровенность, — призналась я с улыбкой на устах.

Макс расплылся в добродушной улыбке, обнажив зубы. Он хотел было что-то сказать, но вдруг откуда не возьмись прогремел суровый голос Мюллера:

— Китти, в кабинет. Живо.

Мужчина с расстегнутым кителем и без офицерской фуражки поднялся на крыльцо и быстрым шагом прошел мимо нас в здание, оставив меня в полном недоумении. Вальтер успел выпрямиться перед старшим по званию, но продолжил как ни в чем не бывало докуривать сигарету. Мы переглянулись, как только входная дверь за Мюллером захлопнулась: я испуганно поджала губы, а парень непринужденно пожал плечами, мимолетно улыбаясь.

Я побежала вслед за офицером, догнав его, когда тот уже вошел в кабинет.

— Не смейте сближаться с Вальтером, — хладно заявил Мюллер, не оглядываясь.

Он равнодушно сложил руки на груди с недовольным видом, и некоторое время глядел на меня исподлобья.

— Это приказ или угроза? — с вызовом спросила я, прикрыв дверь.

— Если вы не понимаете, насколько вам опасно сближаться с солдатами, Катарина, то я вынужден вам об этом напомнить, — невозмутимо ответил офицер, разглядывая мое лицо. — Рядовые не прикроют вас, в случае опасности. И вообще, никто в этом здании не заступится за вас, вы же понимаете?..

Я сняла пальто и не глядя бросила его на софу, куда и уселась следом.

— Я всего лишь поддержала беседу с рядовым Вальтером. Он показался мне довольно милым и не сверлил меня хмурым и вечно недовольным взглядом. По крайней мере, он хотя бы умеет улыбаться… в отличие от вас! — я громко выдохнула, подавив желание закатить глаза. — Да и вообще… если вы ты сказали это в более вежливом тоне, я бы восприняла ваши слова всерьез.

— Бесполезно… Вы хуже маленького ребенка, — Мюллер раздраженно выдохнул. — Вам стоит повзрослеть.

— А вам научиться разговаривать с людьми не в приказном тоне! — обиженно воскликнула я, переплетая руки на груди. — И я сама разберусь с кем мне сближаться, а с кем отдаляться! Я не обязана подчиняться вашим приказам!

— Вы имеете право сближаться только со своими соотечественниками. А впрочем, в этом вы уже преуспели… — офицер вяло ухмыльнулся. — Как его зовут… Иван, кажется? Судя по тому, как сегодня он вцепился за вас словно за спасательный круг, вы ему небезразличны. И вам он скорее всего тоже приглянулся… ведь он умеет улыбаться и веселиться, так?.. Я же говорю, ребенок!

— Не ваше дело, господин Мюллер, с кем я провожу время! — оскорбилась я. — Да на вашем фоне даже самые закоренелые солдафоны выглядят паиньками!

— Невероятно! — он высокомерно хмыкнул и сел в кресло, облокотившись локтями об стол. — Мы говорим с вами на двух языках, но не на одном из них не можем понять друг друга… Я уже жалею, что заговорил с вами на русском. Наивно полагал, что это как-то поможет нам сотрудничать, но сейчас понимаю, что сделал только хуже…

Он устало провел рукой по лицу, а затем небрежно взъерошил кончики волос.

— Да, господин Мюллер, этим вы поставили под удар самого себя, — я не упустила шанс позлорадствовать. — Но… мне все же интересно, откуда вы знаете русский?..

— Опять вопросы? — мужчина вздернул бровь, направив усталый взгляд в мою сторону.

— Да бросьте! — воскликнула я. — Я уже не усну, а смотреть, как вы с отстраненным видом перебираете бумажки — чересчур скучно. Если только… — я выпрямила спину, пытаясь заглянуть на кипу документов. — Если только вы позволите мне помочь с ними…

Офицер самодовольно хмыкнул и одним усталым жестом потер лоб.

— Это не какие-то бумажки, а важные документы. И вы серьезно полагаете, что я подпущу вас к ним? — он оглядел меня с ног до головы оценивающим взглядом. — Не будь вы остарбайтером, я бы подумал, что вы советская разведчица.

— Вы почти раскусили меня, — я похлопала в ладоши, стреляя в него язвительным взглядом, а затем натянуто улыбнулась. — Боитесь наших разведчиков, господин оберштурмбаннфюрер?

— Русские диверсанты куда хуже, — тихо пробормотал он, поправив ворот белой рубашки.

— Так откуда у вас такой хороший русский? — вновь поинтересовалась я.

Мюллер громко выдохнул и позволил себе расслабленно откинуться на спинку стула. На мгновение, всего на пару секунд мне показалось, что уст его коснулась короткая едва заметная улыбка.

— Похоже, вы так просто не отстанете… — пробубнил он. — Я отвечу на ваш вопрос, но для начала мне нужно разобрать парочку важных документов.

Я удивленно вскинула брови и ощутила, как губы расплылись в улыбке. Неожиданно, но Алекс вдруг пошел навстречу. Или это были только слова?..

— Хорошо. Я пока… пока полюбуюсь вашей библиотекой, — я шустро встала с софы и направилась к книжным полкам. — Или мне нужно ваше разрешение?.. Обещаю, ни одна книга не пострадает от моих необразованных русских лап.

Ответом мне послужил его короткий укоризненный взгляд. После мужчина вновь приступил разбирать несчетное количество папок с бумагами, а я мельком пробежалась по корешкам книг, слегка склонив голову на бок.

Перед глазами мелькали сотни иностранных фамилий и немецких слов, добрую половину из которых я мысленно переводила и смаковала несколько минут. В какой-то момент глаза остановились на толстой книге с темно-зеленым переплетом под названием «История медицины». Я пролистывала страницу за страницей, медленно шагала по кабинету, сидела на софе, но ни на секунду не отрывала взгляда от книги — настолько она завлекла меня. Она пестрила кучей незнакомых терминов и немецких слов, и чем больше у меня получалось переводить на русский язык, тем увлекательнее становилось чтение.

— Интересуетесь медициной, госпожа Богданова? — вдруг раздался тихий голос Мюллера за спиной.

Я и не заметила, как он закончил с документами и молча подошел ко мне. Испугавшись его голоса, я от неожиданности резко обернулась и едва ли не натолкнулась на его белую рубашку и небрежно расстегнутый серый китель. Офицер стоял всего в метре от меня, пряча руки в карманы брюк галифе, а синева в его глазах сгущалась с каждой секундой. Он был расслаблен и непривычно спокоен: брови образовывали одну сплошную линию, а не хмурую межбровную морщину, губы не были сомкнуты, челюсть не стиснута и желваки, по обыкновению, не вытанцовывали на ярко выраженных скулах. Не могла разобрать его взгляд в тот момент: в глазах не отражалась ни та привычная ухмылка и ни то свойственное ему высокомерие. Офицер впервые глядел на меня со скрытым интересом в устрашающих синих глазах.

И я пока не поняла, что пугало меня больше: привычная мания величия или же запертая человечность, которая осторожно выглядывала и проявлялась время от времени в его глазах с глубокой пронзительной синевой. Именно она убедила меня в первый же день довериться и вложить свою ладонь в протянутую им руку, чтобы благополучно выбраться из вагона.

Я мгновенно прижала книгу к груди то ли от неожиданности, то ли от испуга… И уставилась на него пустым стеклянным взглядом, пряча нарастающее напряжение в намертво сжатых ладонях, которые стискивали желтые страницы.

— Откуда вы… откуда вам известна моя фамилия…

В моем тихом голосе полностью отсутствовала вопросительная интонация. Это было больше похоже на мысли вслух, нежели на заданный вопрос.

— Глупый вопрос для… как это по-вашему… подполковника.

Мюллер привычно усмехнулся, и я мысленно выдохнула, радуясь, что он вновь натянул маску самодовольного фрица. Мне было стыдно признаться самой себе, но я боялась воспринимать его как обычного человека, умеющего сочувствовать. Ведь это означало бы одно — я постепенно начала бы доверять ему и в той или иной степени сближаться, позабыв про его происхождение, и закрыв глаза на то, какие погоны находились у него на плечах.

Он был прав, глупо было спрашивать это у того, кто заведовал всеми остарбайтерами Мюнхена.

По крайней мере, я узнала, какому званию приравнивался оберштурмбаннфюрер в Красной Армии. Больно непонятные были у немцев чины в СС, разобраться кто кому и как соответствовал было и вправду трудно.

— Здесь не принято отвечать вопросом на вопрос… это вам на будущее, — заметил он спустя минуту моего молчания. В его голосе на удивление отсутствовали привычные издевательские нотки.

— На какое будущее, господин Мюллер? — фыркнула я, продолжив сверлить его хмурым взглядом. — Мое будущее определенно поджидает меня в другой стране… и принадлежит тем людям, что там живут.

— Вы уходите от ответа, госпожа Богданова.

— Как и вы, господин Мюллер, — тут же ответила я, крепче прижав книгу к груди. — Мой вопрос про ваше прекрасное владение русского языка, остается открытым.

— Какая упертая… — он вновь усмехнулся, на мгновение отвел взгляд в сторону и отстраненно покачал головой.

— Если вам действительно интересно, то я отвечу. Бабка моя много лет назад целительницей прослыла в деревне нашей. Много кто к ней за помощью обращался в борьбе с телесными недугами. А она и помогала всем… просто так. Кто-то буханку хлеба подкинет, кто-то парочкой курей не обидит, мужики было и дров наколят, да по хозяйству помогут. Мы с сестрой с рождения находились под ее попечением. Я знала название и предназначение каждой травы и снадобья бабушки, делала вместе с ней мази заживляющие, да чаи ароматные успокаивающие умела варить. Нравилось мне разбираться во всем этом, да и людям помогать. С самого детства видела благодарные и счастливые лица наших соседей, когда они от бабки моей уходили… еще тогда решила, что людей лечить хочу. Даже в мединститут поступать хотела в сорок первом, на лечебно-профилактический факультет… да не успела.

Мюллер едва заметно кивнул, глядя куда-то сквозь меня, но практически сразу сфокусировал глаза на моем лице. Взгляд его сосредоточенно скользил по моим рукам, волосам, одежде, на пару мгновений задержался на темно-зеленой книге и вновь поднялся к моему лицу. Под его любопытным взглядом я отчего-то почувствовала себя голой. Щеки предательски запылали, а ладони, что все это время удерживали книгу, начали покрываться потом, комкав старые страницы.

— Не ожидал, что расскажете, — признался он таким тихим и спокойным голосом, что первые пару секунд я думала, что мне показалось.

— А мне нечего скрывать, господин Мюллер, — заявила я, гордо вздернув подбородок. Я нервно сглотнула смущение, стараясь делать вид, что ни его поведение, ни внешний вид с расстегнутым кителем и полу растрепанными волосами, меня не волновал. — Теперь ваша очередь.

Мужчина долгое время молчал, продолжив разглядывать меня. В его взгляде не было откровенной пошлости, злобы, презрения или агрессии. Напротив, он словно изучал меня и пытался найти ответ на какой-то только ему известный вопрос. Возможно, он размышлял стоило мне довериться или нет… Я могла лишь догадываться. Холодные синие глаза сосредоточенно и задумчиво рассматривали каждый участок моего тела… медленно и с предельной осторожностью.

Отчего-то я не желала разрушать тишину, так неожиданно воцарившуюся между нами. Было в ней что-то такое… таинственное. Не было неловкости и того недоразумения, что, по обыкновению, испытывают собеседники во время пауз в разговоре. Тишина та казалась совершенно безусловной, обыденной и лишенной всякого напряжения.

Все то время он стоял неподвижно, впрочем, как и я. В ушах звенела мертвая тишина, и лишь напольные часы своим тиканьем напоминали о том, что я не оглохла и все еще могла распознавать звуки.

Но все мое спокойствие вмиг улетучилось, когда он подошел ближе.

Я вдруг вспомнила, кто на самом деле стоял передо мной… кого я должна была опасаться и держаться подальше. А затем остро ощутила разницу в нашем росте. Он казался намного выше и сильнее, отчего я ощущала себя маленькой и беззащитной. Глядя на меня сверху вниз, он шагнул вперед. Я инстинктивно подалась назад и спиной вжалась в деревянный книжный шкаф. Я не знала, чего было ожидать от мужчины, который имел едва ли не безграничную власть надо мной, еще и подошел настолько близко, что воздух в легких в одночасье закончился.

Сердце мгновенно подскочило, кровь застучала в ушах, а ладони стали потеть с каждой секундой все больше. Я нервно сглотнула и уставилась на него испуганно, часто-часто моргая, словно трусливый заяц, загнанный в угол.

— Книгу… — тихо произнес он с легкой хрипотцой.

— Что? — растерянно пробормотала я.

— Книгу верните, — повторил он настойчивее.

Офицер протянул руку вперед, хватаясь за старый переплет, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Я испуганно вздрогнула от столь неожиданного прикосновения мужчины, но все же позволила вызволить книгу у меня из рук. А после тут же сомкнула ладони, пряча испуг в намертво сжатых кулаках.

Как только книга очутилась в руках Мюллера, в воздухе раздался громкий телефонный звонок, разрезающий тишину. Он отрезвил нас обоих, заставил встрепенуться. Мы как по команде обернулись в сторону разрывавшегося телефона с дрожащей трубкой, и обменялись хмурыми взглядами. Мужчина тут же собрался, натянув прежнее непроницаемое выражение лица, а я тряхнула головой, словно очухиваясь ото сна. Не знаю сколько мы так простояли, молча разглядывая друг друга, но в тот момент мне казалось, что телефонный звонок пробудил меня от оцепенения… словно все то время я находилась под гипнозом.

— Мюллер, — офицер ответил на звонок, и вновь на лбу у него появилась хмурая межбровная морщинка. — Понял. Выезжаю.

Глава 13

Не помню, как схватила пальто и выбежала на улицу вслед за мужчиной. Звон каблуков эхом проносился по длинным коридорам штаба. Я едва поспевала за ним, на ходу застегивая большие толстые пуговицы на сером пальто. Улица встретила ярким рассветом и прохладным влажным воздухом.

Всю дорогу до автомобиля Мюллер упорно молчал. Он не удосужился даже застегнуть шинель, успел лишь на ходу накинуть ее и захватить головной убор. Я не решалась заговорить первой. Казалось, в тот момент любые слова были излишни. Не хотела признаваться, но все же в какой-то степени я побаивалась его. Судя по его сосредоточенному взгляду, об который я кололась каждый раз, когда пыталась посмотреть на него, вести сообщили ему весьма нехорошие. От подобных мыслей меня затрясло, зуб на зуб не попадал. Ведь если с Артуром и вправду что-то случилось, я не переживу.

В полной тишине мы проехали три пустующих улицы и остановились у входа в антикварный магазин. По дороге я не встретила ни единого человека в столь ранний час, да и мысли мои были заняты лишь Артуром. У входа нас встретили два полицейских, они отдали честь и доложили Мюллеру о том, как отыскали мальчика.

Я с замиранием сердца вошла в антикварную лавку и испуганно обернулась, когда о моем приходе оповестил небольшой навесной колокольчик. Внутри встретил душный воздух и запах старины. Вокруг были рассредоточены полки и витрины с предметами обихода германцев различных эпох: какие-то сохранились в привычном состоянии, а какие-то были весьма потрепаны временем.

— Вы фройляйн Штольц? Меня зовут Бертольд.

Мужской дряхлый голос, прозвучавший из ниоткуда, поначалу заставил испуганно остановиться. Но когда из-за очередного прилавка выглянул горбатый седовласый старик, я тут же пошла ему навстречу.

Почему-то я была не удивлена, что старик узнал мое «немецкое» имя. Вероятно, Артур все рассказал.

— Да, я… я Китти, — неуверенно подтвердила я, убрав с прохода висящий талисман причудливой овальной формы. — Артур… он у вас?

— Т-с-с… — прошипел старик, осторожно поднося к губам указательный палец. — Мальчик только недавно заснул. Не хотелось бы его тревожить.

Бертольд добродушно улыбнулся, а его сморщенная ладонь оперлась на трость.

— Но мы приехали за ним, как только… Его мама… она очень волнуется, — жалобно пискнула я. — Пожалуйста, мы должны его забрать.

Мужчина метнул взгляд серых морщинистых глаз на дверь позади меня.

— «Мы» это вы и тот бравый офицер, что разговаривает на входе? Кажется, сам гер Мюллер к нам пожаловал.

— Что стряслось, Берти?

Сначала раздался сонный старушечий голос, а затем в проходе появилась бабушка невысокого роста с добродушными чертами лица. Морщинистыми ладонями в нездоровую крапинку она не спеша пригладила прядь пепельных волос и с интересом оглядела меня бледно-зелеными, выцветшими глазами.

— Фройляйн Китти пришла за малышом, — сообщил старик уставшим голосом.

— Я уже поняла, Берти, — мягко ответила она, улыбнувшись ободряющей улыбкой. — К чему такая спешка, милая? Всего без четверти шесть! Заходи к нам на чай, нам есть что обсудить.

— Если только на пять минут…

Отчего-то я доверилась милой старушке, и обеспокоенно обернулась в сторону выхода. Мюллер продолжал без особого энтузиазма выслушивать доклады полицейских. Затем вновь оглядела странную седовласую парочку. Бабушка медленно кивнула, покрепче укутавшись в шерстяной платок, а дедушка, хромая, последовал к одному из прилавков.

— Меня Гретель зовут, но ты можешь звать меня Ургус, — произнесла старушка, отводя меня в жилое помещение.

Я нахмурилась, пытаясь понять, что означало «Ургус» на немецком, но тут же послушно кивнула и огляделась. Она привела меня в просторную комнатушку без окон с большой двуспальной кроватью у стенки. На ней под двумя одеялами сладко сопел Артур, свернувшись калачиком. Я мысленно выдохнула с облегчением, как только заприметила его светлую макушку.

Помещение выглядело просторным за счет светлых стен, но обставлено мебелью было до последнего. Большой деревянный шкаф, пропахший стариной, парочка зеркал на стене, круглый обеденный стол с белоснежной скатертью, окруженный тремя стульями, и открытый патефон.

— Ты проходи, не стесняйся, — Гретель кивнула в сторону стола, а сама принялась разливать чай в чашечки из белоснежного фарфора. — Не переживай. Мальчик в целости и сохранности. Он долго смотрел на наши витрины, не решаясь зайти, вот мы и заприметили его. Берти тут же пригласил мальчонка, а он нам и рассказал, что потерялся.

— Спасибо, — прохрипела я, ладонями обволакивая чашку со струящимся паром, и вдохнула нотку знакомого аромата. — Это зверобой и мелисса? Очень приятный тонкий вкус.

Ургус присела напротив, направила в мою сторону бледно-зеленые глаза и медленно кивнула.

— У себя на Родине ты наверняка заваривала и не такие травы.

Я вскинула на нее удивленный взгляд с малой толикой испуга и мгновенно затаила дыхание.

— Как бы ты не старалась скрыть русский акцент, он все равно проявляется, — мягко сообщила бабушка с добродушной улыбкой. — Не волнуйся, я никому не скажу. У меня девяносто лет за плечами прожито, и губить молодые судьбы напоследок я не желаю, — она по-матерински накрыла мою холодную ладонь своей теплой и морщинистой. — Артур пол ночи говорил о тебе, знал, что ты с тем молодым офицером за ним вернешься. Мальчик он больно необычный, но светлый как ангел. Беречь его надо, нынче таких не жалуют…

Женщина развернула мою руку и принялась что-то внимательно рассматривать на внутренней стороне ладони. Некоторое время она медленно водила тонким сухим пальцем по изгибам ладони и мимолетно улыбалась.

— Я не… простите, я не знаю, что сказать… — растерянно промямлила я, продолжив ощущать тепло ее шероховатой старческой руки.

— Вижу беспокоит тебя что-то. Не зря судьба тебя ко мне привела. Знаешь что-нибудь о скандинавских рунах? Они могут тебе помочь.

Старушка не спеша встала со стула, болезненно схватившись за поясницу, и поплелась к шкафу. В воздухе раздался скрип двери, и через несколько секунд она вернулась за стол, кладя на скатерть коричневый мешочек.

— Мать моя имела шведские корни, вот и научила помогать себе и другим с помощью рун.

Я покачала головой, дав понять, что и знать не знала о чем говорила Ургус.

— Правильные руны сами просятся в руки, милая, — заговорщически произнесла бабушка, звонко помешав мешочек с неизвестным содержимым. Она высыпала на стол круглые деревяшки размером с монету, на которых были выгравированы неизвестные символы. — Возьми каждую руну в руки и перемешай их. Да только все то время не переставай думать о своих проблемах. Формулируй вопросы настолько четко, насколько хочешь узнать ответ.

Я сделала все в точности, как и сказала Гретель. Затем сложила все деревяшки обратно в мешочек и вытащила ровно три, положив их перед собой. Ургус тщательно рассмотрела их вблизи, чтобы лучше разглядеть, с минуту покачала головой и одарила меня вымученной улыбкой.

— Что-то не так? — обеспокоенно спросила я.

— Первая руна слева показывает твою личность, дитя. Она раскрывает то, как ты относишься к жизни, к окружающим тебя людям и показывает одну сторону вопроса, который тебя одолевал в тот момент, когда ты доставала руну, — дрожащими от старости пальцами она медленно взяла ее в руки и пару секунд повертела в воздухе. — Вторая олицетворяет испытания, с которыми ты сталкиваешься изо дня в день. А третья руна повествует о результате, к которому тебе нужно стремиться.

Она подняла на меня тяжелый мрачный взгляд, и по всему телу тотчас же пробежалась холодная дрожь.

— Что… что меня ждет? — с опаской пискнула я, затаив дыхание.

— Тяжелая судьба тебе с детства еще была уготована… Не должна была ты родиться, все вокруг твердили об этом, — тихо произнесла Гретель, сея панику в моей душе. — Но ты сильная девочка, справишься. Господь не посылает испытаний, которые нам не по силам. Не переживай, уедешь ты отсюда, дитятко. Вот только… только сердце свое здесь оставишь…

Я ахнула, затаив дыхание. Откуда было знать простой немецкой старушке о моем детстве? Я ведь видела ее впервые! Да и руны те обладали каким-то магическим ореолом, что аж дурно становилось от правды той.

— Сердце? — удивилась я, отчего-то перейдя на шепот. — Как я могу здесь сердце свое оставить?

Но старушка словно не слышала меня, продолжив считывать неизвестные закорючки на рунах.

— Недалёко ты уедешь… Не так скоро, но и ждать недолго осталось, а кровь родная с тобой будет рука об руку идти… Жить будешь на чужбине, но чужаков там не будет, все свои, родные окружать будут. Много будет там людей, что по-русски говорят.

Я испуганно дернулась, едва не перевернув чашку с остывшим чаем. А после подорвалась с места, как только услыхала приближающиеся шаги Мюллера и его знакомый командный голос.

— Сядь. Супруг мой задержит его, — убедительно изрекла Ургус, даже не взглянув на меня, что я послушно и сделала. — Руны говорят… всю жизнь рука об руку будет с тобой человек воинственный… возможно в погонах. Любимец женщин он будет. А любить ты его будешь до последнего дня своего, но по-свойски любить, как дитя свое оберегать.

— Но я не спрашивала об этом… — я неловко прочистила горло, боязливо оглядев бабушку.

— Руны все видят и все знают, дитя. Значит думаешь ты об этом часто, боишься, что полюбить не успеешь, да семьей обзавестись, — она наконец взглянула мне в глаза, накрыв мои дрожащие ладони своими сухими и шероховатыми. — Успеешь все… всему свое время, милая. Доживешь ты до седых волос.

Я с сомнением и опаской оглядела деревянные руны, раскиданные по столу. Отчего-то в голове промелькнула мысль, что не всю ту информацию, что изложила мне женщина, сказали ей руны. Стало быть, передо мной была необычная старушка, торгующая старинными находками?..

— Доброе утро, — раздался тихий голос Мюллера за спиной. Старушка приветственно кивнула, а я вздрогнула и оглянулась, уловив его хмурый взгляд. Он по привычке снял офицерскую фуражку и поймал мои обеспокоенные глаза. — Китти, нам пора.

С его появлением в помещении стало тесно. Он мельком огляделся, недоуменно рассмотрел разбросанные по столу скандинавские руны, и остановил взгляд на мирно сопящем Артуре. Немедля, офицер тут же направился к мальчику и с предельной осторожностью взял его на руки, а тот даже не проснулся. Как только они вышли из комнаты, я мгновенно поднялась со стула.

— И еще кое-что… — Гретель требовательно схватила меня за запястье, заставив обернуться. — Передай той девице, что замуж нынче выходит — судьба ее ждет нелегкая. В могилу сведет ее жених непутевый, на вечное страдание обречет. Не любит он ее…

Я удивленно распахнула глаза, принимаясь часто-часто моргать. Вокруг бледно-зеленых, практически прозрачных глаз старушки скопились морщинки, а седые брови угрюмо сошлись на переносице.

— Это руны вам сказали? — с сомнением спросила я.

— Удачи тебе, дитя, — бабушка по-матерински заключила меня в объятия, нежно похлопав по спине, и тактично оставила вопрос без ответа. — Недолго тебе осталось отмучиться. Но какие бы трудные испытания тебе не послала судьба — помни всегда, что это временно, и ты обязательно выкарабкаешься. Если бог даст мне пожить еще немного, может свидимся еще.

Я кивнула, крепко обняв старушку в ответ, и молча помчалась прочь из странного магазинчика, догоняя Мюллера. Офицер уложил крепко спящего мальчика на заднее сидение автомобиля и встретил меня привычным сосредоточенным взглядом. Я молча подсела к Артуру, с осторожностью уложив его голову себе на колени. Мужчина завел грохочущий мотор, и мы двинулись с места.

— Все в порядке? — вдруг раздался его голос спустя несколько минут дороги. Сквозь зеркало заднего вида, я уловила его обеспокоенный взгляд. — Что наговорила та бабушка?

Только в тот момент я осознала, что все то время неподвижно смотрела в одну точку, мягко поглаживая светлую копну волос Артура. Было трудно переварить все, что сказала мне Гретель. Слишком уж много информации я получила за столь короткий промежуток времени.

— Она… она сказала, что Амалии не стоит выходить за офицера Нойманна, — честно призналась я, решив утаить подробности моей жизни от Мюллера.

Мужчина самодовольно хмыкнул, продолжив глядеть на дорогу.

— Этот вопрос решать точно не ей. Кристоф приедет из Берлина в любой момент и свадьбе определенно быть. К тому же, разве вы хотите подвергать Артура опасности? Думаю, нет. А Кристоф в силах защитить не только мальчика, но и всю семью Шульц.

— Если вы в нем так уверены…

— Безусловно. Мы знакомы более десяти лет, я знаю его вдоль и поперек, — тут же отозвался офицер, вновь устремив хмурый взгляд с холодной синевой в мою сторону. — Вам повезло, Катарина, Артур жив и здоров. Вы легко отделались. Если бы не ваша значимость для фрау Шульц и Артура, вас бы непременно ждало пренеприятнейшее наказание.

— Я поняла, фрау Шульц и остальным ни слова.

Мюллер удовлетворенно кивнул и молча продолжил вести автомобиль.

* * *

Вернулись мы в «Розенхоф» в аккурат к завтраку.

Фрау Шульц пол дня обеспокоенно хлопотала над Артуром, бесконечно доставая его расспросами. Мальчик проснулся, когда мы подъезжали к ферме, и мы с Мюллером успели объяснить ему, что он провел ночь в доме офицера, а забавные старик со старухой ему лишь приснились. Не задавая лишних вопросов, Артур поверил.

Девчонки и хлопцы встретили меня с квадратными глазами и все никак не могли понять, по какой причине я не ночевала в усадьбе впервые за все время. У меня не было сил объясняться, поэтому я отмахивалась от их вопросов как от надоедливых мух. Тот день и ночь выжали из меня все соки, а последней каплей стала встреча со старушкой Гретель и ее шокирующей информацией. Я жутко хотела спать и буквально валилась с ног, но стойко пережила остаток дня, по обыкновению, занимаясь с Артуром. Ведь для всех домочадцев я всю ночь сладко спала в гостях у Мюллера, а не провела бессонную ночь в штабе и не поехала ни свет ни заря забирать пропавшего мальчика.

Лишь одна мысль грела душу и держала меня на плаву на протяжении всего дня — письмо тетушки. Уложив Артура спать, я терпеливо дождалась пока все девчонки и хлопцы отправятся в спальни, а сама потихоньку спустилась в столовую, крепко удерживая письмо в руках. В тот же момент уловила, как фрау поднялась к себе в кабинет и тихо прикрыла за собой дверь.

Устроившись за обеденным столом, я собралась с духом и раскрыла потрепанный конверт.

— Катруся, ти що спати не йдеш? — вдруг раздался тихий голос Ольги, выглядывающей из коридора.

Я раздраженно выдохнула, опустив конверт на стол.

— Письмо от тетки пришло… хочу прочесть, — честно призналась я. Сил придумывать ложь не было.

— Да ти що! — удивилась Лёлька, приложив ладонь к груди. Она тут же поспешила присесть за стол напротив меня. — Ось же повезло тоби як! А ми думали, що це все сказки… думали неможливо це, письма от ридних получить з Союзу.

Я направила на нее усталый взгляд, а она подперла двумя руками подбородок, облокотившись об стол, и ее янтарные глазки с рассыпчатыми веснушками по всему лицу принялись с любопытством разглядывать меня.

— Ты что-то хотела? — я изо всех сил старалась не выдавать раздражение в голосе, чтобы не обидеть девушку.

— Та хотила узнать у тебе… Який он, дом у Сашки мого? Большой? Як у фрау або поменше? А з мамкою его познайомилася? Расскажи, Катруся, мени так интересно… будь ласка!

Она часто-часто моргала невинными глазками, пытаясь вызвать во мне сочувствие. Я на мгновение устало потерла виски и громко выдохнула.

— Ты прости, но я очень устала, — искренне ответила я. — Весь день думала о письме. Давай завтра расскажу на свежую голову… а то вдруг чего забуду.

Лёлька грустно улыбнулась и томно вздохнула.

— Эх… понимаю тебе. Тогда добранич.

— И тебе спокойной ночи, — в ответ прошептала я ей вслед, мысленно радуясь ее удаляющейся копне рыжих волос.

Мне предстояло снова настроиться к прочтению письма. Я мысленно пыталась подготовить себя к любой информации, которую прочту, независимо от того, какой она будет. В тот раз меня никто не потревожил, поэтому я с воодушевлением распахнула одинарный листок, исписанный мелким почерком с двух сторон. Мельком увидев торопливый и неправильный почерк тетушки, я едва сдержала слезы.

29.09.1942

Здравствуйте, родные мои, Катюша и Анечка. Как вы там?

В июне месяце от соседки вашей узнала, что тебя, Катерина, вместе с Аней угнали в Германию. Сердце болит за вас, родные мои. Очень надеюсь, что дойдут до вас мои письма. Аннушке я уж как два письма отправила, а тебе, Катерина, уже третье пишу, да все ответа не дождусь.

Дорогая моя Катенька, сердечно поздравляю тебя с днем рождения, который будет через два месяца. Молю бога, чтобы ты получила это письмо как можно скорее. Почта наша медленная, а как уж у немцев с ней дела обстоят не ведаю и подавно. Катюша, тебе уже двадцать лет исполнилось, ты теперь совсем взрослая девушка! Желаю тебе всех благ, не болей и возвращайся крепкой и здоровой на Родину нашу. Она тебя и Анечку очень ждет, как и все мы.

Не знаю, где вы и как вы там живете, вместе ли… Все ли у вас хорошо? Добротно ли кормят? Не издеваются над вами изверги эти? Удалось лишь разузнать, что отправили вас на какую-то Баварскую землю… не без подачек немцам, конечно же…

Родная моя, эстонские полицаи проклятые две деревни ваши соседские до тла сожгли. Жителей, кто по моложе, насильно в Германию угнали, а совсем детишек и стариков расстреляли прямо в собственных домах. В нашем селе немцы поспокойнее будут… шибко молодые они еще, но не бесчинствуют и не грабят. Время от времени мы стираем их форму за банку немецкой тушенки… а куда деваться? Благодарствуем, что хоть что-то взамен дают и не приказывают стоять у реки с винтовкой за спиной. Только командир у них шибко кровожадный… любит издеваться над местными ребятишками. Дразнит шоколадом и бросает в их сторону объедки как собакам голодным, а затем с довольной улыбой наблюдает, как они дерутся за кость с остатками мяса. Эдакое развлечение нашел, прости Господи! Но фашисты разные у нас здесь, кто-то едва ли не с презрением нас обходит стороной, а кто-то, напротив, детишкам хлеб кидает под видом, что собак своих кормит. Видать жалко им ребятишек исхудалых, свои небось их дома-то ждут, вот и подкармливают. Так детки и выживают у нас.

Ты знаешь, Катенька, порою партизан мы больше боимся, нежели немчуг… всякий люд среди них бродит. Они ведь не подчиняются никому, да и не боятся, для них законы не писаны. Бывает нагрянут посреди ночи под шумок, еду всю заберут, да вещи, что потеплее… благо, что не насильничают. В доме через две улицы парочка партизан над девкой молодой надругались как-то раз…

Но немцы тоже не отстают… нет-нет, да и насильничают кого-то кто помоложе. Но их-то хоть командиры наказывают за эдакие злодеяния, дескать им запрещено вступать в связи с нами. Мы многие ухищрения проворачивали, чтобы не попасться в лапы фрицам: и старухами наряжались, и навозом мазались, и стриглись налысо, говоря, что тиф у нас. Немцы ох как тифа боятся… за три версты обходят. Надька моя до сих пор слезы роняет по своим густым длинным волосам… обрезали мы их месяца через два как фашисты оккупировали нас. Но есть и среди нас те бабы с маленькими детьми, что немцу за сухпаек отдаются. Они им и тушенку с крупами дают, да сладости всякие, что посылками с Германии приходят… Вдобавок защищают этих баб от других фрицев, еще и угонять на земли немецкие не позволяют. Тяжело им, беднягам, тащить на себе целую свору маленьких едва ли не грудных детей… вот и решаются женщины на такой отчаянный шаг. Все все понимают и слова грубые в их адрес не кричат.

Катюша, мы не знаем кому довериться. Боимся мы и немчуг проклятых, и партизан. Непонятно кто из них защитит, а кто вещи сворует, надругается и убьет. Солдаты наши бравые воюют где-то… а мы вот такую ношу несем! Никто не защитит нас стариков и детей.

Два месяца назад приехали к нам две выжившие семьи из Свибло. Они и рассказали про вашу нелегкую судьбу, мои хорошие. Поговаривают, что и вашу-то деревеньку родную тоже сожгли до последнего дома. А я так хотела на могилке вашей матери побывать, да попрощаться. Ее уж год как нет…

Катенька, Господа бога молю, чтобы у вас все было хорошо. Чтобы вы вернулись на Родину целехонькие. Очень хочется вас крепко обнять и расцеловать, родные мои. У нас все хорошо, живы, здоровы. Вы за нас не переживайте, выживем как-нибудь… мы на своей Родине находимся, матушка-земля нас и прокормит. Вы главное о себе заботьтесь, помогайте друг другу по возможности, вы ведь совсем одни там на чужбине немецкой.

С начала 1942 потихоньку письма приходят от тех, кого также, как и вас насильно угнали фашисты. Девочки просят переслать теплые вещи… настолько туго у них с одеждой. Ты напиши мне, не стесняйся, в чем вы нуждаетесь? Я последний кусок ткани отдам, лишь бы вы, мои родные, там не продрогли и хворь никакую не подцепили… Кто ж о вас там заботиться будет, милые мои?

Письма те вылизаны до последней буквы, многие слова исправлены. Мы думаем, что немчуги их знатно фильтруют, оттого и хорошо все в письмах тех. Но наши девочки стараются писать между строк, говорят, что кормят их как в Украине в 1933. А тогда, как знаешь, был голод страшный… Вот и поняли мы, что рабская жизнь в Третьем рейхе для советских граждан вовсе не сказка, как указано на агитационных фашистских плакатах.

После того, как узнала я об этом, так сердце-то мое и заболело за вас, родных моих девочек. Уж больно мне жалко вас, молодых, невинных… жить бы да жить с мирным небом над головой! Верю, что попались вам хорошие немцы, не глумятся над вами и не обращаются как со скотом. А ежели так, то бог вам в помощь, мои дорогие. Буду молиться за вас денно и нощно…

В скором времени эвакуируемся мы в Литву. Как только все закончится, ждем вас в городе Кедáйняй. Точный адрес сказать не могу, укажу в следующем письме. Буду очень вас ждать, мои родные!

Катенька, очень надеюсь, что сидишь ты сейчас крепко…

На той неделе получила похоронку на Ваську нашего. Погиб мальчишка под Ленинградом… без вести пропал… Я нынче же в храм сходила, свечку за упокой поставила, да вам с Анютой за здравие заодно… И ты, моя хорошая, помолись. Али возможность появится и в храм ихний сходи… вера-то в Господа… она у всех одна. Он не побоялся в шестнадцать лет свои пойти Родину от фашистов защищать… героем погиб, с честью!

Столько хочется сказать тебе, поделиться, поговорить по душам… все не уместишь, да и бумага заканчивается. Ее сейчас днем с огнем не сыщешь. Моя Надюша пламенный привет вам передает, очень скучает и переживает за вас.

Береги себя, Катюша! Крепко и несчетно целую тебя с Анечкой.

Всех благ и до встречи!

Тетка твоя Клавдия

Я перечитывала письмо десятки раз. Заплаканные и уставшие глаза до дыр зачитывали беглый размашистый почерк тети — он был единственной весточкой с Родины. Казалось, даже пожелтевшая бумага пахла чем-то до боли родным. Не знала от чего ревела больше: от того, что держала в руках письмо родной тетки… или от осознания того, что младший брат погиб в бою, и никогда мы с ним не увидимся…

Я ревела от счастья, что с оставшимися родными — теткой и двоюродной сестренкой — все было хорошо. Немцы их не притесняли, не расстреливали и не сжигали заживо в собственных домах. Я была бесконечно рада, что их эвакуировали в Литву, хотя неизвестно было как обстояли дела в оккупационном Вильнюсе…

Я плакала от скорби и от собственного бессилья, ведь не имела возможности попрощаться с братом и похоронить его по-человечески. В последние минуты жизни он был совсем один. Думал ли он о нас в тот момент? А чем в это время занималась я? Сидела в теплом немецком доме и восхищалась чудо-пылесосом?!

Меня разрывало в клочья от злости, так внезапно одолевшей. Он ведь был еще совсем мальчишкой! Мог пойти учиться, построить дом, создать семью. Я еще могла понянчиться с племянниками… обучить врачеванию и окутать их лаской и заботой.

Немцы отобрали у меня мать и брата… и я не могла позволить, чтобы они отобрали еще и сестру…

По пальцам, прижатым к губам, текли горячие слезы. Голова моя ходила кругом. Много впечатлений в нее вместилось. Слишком много событий на себя взяли последние два дня. Я не могла себе позволить реветь навзрыд, как неимоверно хотелось. Поэтому уронила лицо в ладони и нервно всхлипывала, опасаясь издать лишних звук, который мог привлечь лишние уши.

Сидела я так долго, хлюпая носом как обиженный на весь мир ребенок. После прочла письмо еще раз, а затем снова и снова… и так продолжалось до того момента, пока я не уловила тяжелый скрип ступенек и половиц в коридоре. Затаив дыхание, я молилась всем богам, лишь бы человек, решивший посреди ночи спуститься на первый этаж, не заглянул в столовую со включенным светом.

— Китти! — раздался удивленный шепот фрау Шульц. — Китти, что?.. Все хоро…

На мгновение я испугалась, завидев хозяйку, проходящую в столовую. Она остановилась на полуслове, и сердце мое пропустило удар, когда я взглянула на нее. На ней не было лица. Всегда строгая и скупая на эмоции немецкая помещица с ровной осанкой, в ту ночь была полной своей противоположностью. В какой-то момент я вдруг вспомнила свой первый день в «Розенхоф», когда фрау слишком ярко восприняла тот факт, что сын ее наконец заговорил, и еще долгое время не могла успокоиться.

В ту ночь хозяйка ничем не отличалась от меня: красное одутловатое от слез лицо, зареванные глаза, потрепанные волосы, потерянный и безысходный взгляд… и парочка бумаг в дрожащих руках. Тогда я вспомнила, как Мюллер передавал Генриетте корреспонденцию с фронта…

— Фрау Шульц, я… я все объясню… — всхлипывая, произнесла я, медленно встав со стула. — Мой брат… я узнала, что он…

Помещица молча оглянула мой внешний вид и потрепанное письмо в руках. Не проронив ни слова, она вдруг подбежала ко мне и заключила в объятия. Моя грудная клетка сотрясалась от рыданий, фрау же в ответ пыталась утешить меня нежными поглаживаниями по спине, но сама едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. В конце концов, она не выдержала, и мы вместе принялись рыдать друг у друга на плечах.

Сквозь рыдания она бормотала что-то бессвязное на немецком. А я вжималась в ее трясущиеся плечи, облаченные в темно-синее платье из плотной ткани, и пыталась выплеснуть все, что накопилось на душе за последний год. В таком положении мы простояли долго, но достаточно для того, чтобы от души наплакаться и прийти в себя. В какой-то момент Генриетта повела меня в свой кабинет на втором этаже. Я была не против, лишь бы не оставаться в оглушающей тишине один на один с разрушающими мыслями.

— Я получила последние письма от Фридриха и Альберта вместе с их похоронками… Что может быть ужаснее?.. — фрау болезненно выдохнула и любезно предоставила мне белоснежный платок, которым я тут же воспользовалась. — Что может быть ужаснее, Китти, как читать последние мысли людей, которые погибли буквально через несколько часов, да и ответить им возможности нет?.. Нет больше в этом доме мужчин…

Я тактично промолчала, наблюдая за ней. Женщина достала из шкафа припрятанную бутылку со светло-коричневым содержимым, а затем принялась разливать ее в две заранее припасенные рюмки.

— Выпей, милая, легче станет, — убежденно сказала она, протянув рюмку.

Я тут же выпила до дна все содержимое, жидкость резко обожгла горло и пищевод. Я поморщилась и невольно закашляла.

— Это яблочный шнапс… чем-то похож на вашу русскую водку, — сообщила Генриетта, украдкой наблюдая за мной. В какой-то момент она лениво усмехнулась, восседая в кресле за столом напротив меня. — Знаешь, а я думала, что вы, русские, водку чуть ли не с пеленок пьете. А ты еле как одну рюмку шнапса осилила.

— Это неправда, — всего лишь смогла изречь я, избавившись от приступа кашля.

Женщина промокнула слезы белым хлопковым платком с красной окантовкой и хлюпнула носом. Она подняла глаза необыкновенно светло-голубого оттенка к потолку, а по щекам ее скатывались молчаливые слезы.

— Мне жаль, фрау Шульц, — тихо прохрипела я, ерзая на стуле. Глядя на ее слезы, я едва сдерживала себя, чтобы вновь не разрыдаться.

— Катарина… — одними губами прошептала она, по-прежнему глядя в потолок с надеждой во взгляде. — Ты хорошая девочка… я так благодарна тебе за Артура! Но и я за всю свою жизнь и мухи не обидела, никого не обделяла ничем, не обманывала. Работала на благо семьи, воспитывала детей, хранила верность супругу. Чем мы, женщины, заслужили подобное? Отчего у нас ноша так тосклива и тяжела? — Генриетта со вздохом сожаления откинулась на спинку стула, чего никогда боле не позволяла в присутствии посторонних. — Муж мой, кого я пол жизни любила, погиб. Сын мой, кого я выносила, в муках родила и воспитала настоящим мужчиной, тоже больше не вернется в наш дом. Амалия со дня на день замуж выйдет, и я останусь одна с маленьким сыном, который болен неизлечимой болезнью. Которого я до конца жизни вынуждена скрывать ото всех, ведь в любой момент и его могут отобрать… — женщина вдруг вскинула на меня испуганный взгляд, граничащий с безумным. — Только никому не говори… не пришло еще время. Пусть поживут Амалия и Артур спокойно, зная, что все хорошо… Все хорошо…

Я нервно сглотнула, когда фрау упомянула Амалию. В мыслях гремели слова старушки Гретель, но отчего-то я трусливо промолчала. Лишь понуро опустила голову, стиснув зубы, и надеялась, чтобы слова бабушки не оказались пророческими.

— Но ведь… фройляйн Шульц в скором времени подарит вам внуков, и вы будете безгранично счастливы, не так ли? — тихо произнесла я, с опаской подняв взгляд на хозяйку.

Она отчаянно опустила лицо в ладони и сдавленно промычала.

— Дитя… отчего же ты так добра ко мне?

От ее жалобного тона у меня затряслись коленки, а горло лишилось влаги. Мне стало бесконечно жаль женщину, что в ту же минуту из глаз градом покатились слезы. Я бросилась на пол, обнимая ее колени, и окончательно разрыдалась. Она по-матерински поглаживала мои руки, растрепанные волосы и осторожно прощупывала каждый позвонок на спине сквозь плотное платье. В моменты тихого отчаяния я улавливала ее дрожащий голос, нашептывающий убаюкивающие ласковые слова. От них я ревела еще хлеще, но уже не от горя, а от той материнской заботы, которая была мне незнакома… которой мне так отчаянно не хватало и в которой я так остро нуждалась. Знала ли я, что получу ее от чопорной немки, которая год назад взяла меня на работу? Судьба бывает жестока, но еще чаще страдает несправедливостью…

Общее горе сблизило нас в ту ночь. И не важно, что находились мы по разные стороны. Что народ наш убивал друг друга… что погибли наши родные и от немецких, и от советских пуль. Потеря любимых людей — горе всеобщее и всегда одинаково болезненное. Я нашла утешение в объятиях немки, а она, в свою очередь, в объятиях обычной русской девки, что насильно угнали в Германию.

Понимали мы друг друга с полуслова… язык был нам не нужен. В перерывах между горькими рыданиями я сообщила как лишилась матери и как погиб мой брат. Фрау Шульц с материнской заботой обнимала меня и утешала приятными словами насколько было в ее силах. Объятия ее, медленная тихая речь и неторопливые поглаживания окутывали меня каким-то необъяснимым теплом и даже в одночасье убаюкивали.

Ощутила я в тот момент, что рушилось во мне что-то устойчивое и каменное. Что-то, что внушали мне долго, твердо и упорно, и обострилось оно с самого начала войны. Кто такие были эти немцы? Отчего вдруг кто-то из них за столь короткий срок проник в самое сердце, а кто-то вызывал неимоверную злость и отвращение?..

Не подозревала я, что именно тогда начала отказываться от твердых убеждений о германцах. Вот только чего мне это будет стоить после, никак не задумывалась…

Глава 14

Прошло уже больше года, как находилась я во вражеской стране.

На дворе стоял теплый май 1943. Еще с начала апреля мы поснимали верхнюю одежду из-за непривычно теплой погоды. Всю зиму снега как такового не было. Поэтому, как только температура за окном перевалила за десять градусов по Цельсию, природа вокруг тотчас же позеленела. Трава, деревья, цветы… все цвело и благоухало. Посевная началась едва ли не с конца марта, поэтому дел у хлопцев и Лёльки было невпроворот.

Жизнь текла своим чередом. Да только после прочтения тетушкиного письма, я не могла отделаться от мысли, что Аньку нужно было срочно спасать. Не могла я потерять еще и ее. Ночами мне снились ужасные кошмары, где расстреливали сестру у меня на глазах. Я видела ее смерти десятки раз. Почти во всех снах фигурировал Мюллер, именно он руководил всеми расстрелами. Практически всегда я набрасывалась на него с рыком злости, обуреваемая горем и безысходностью… настолько я ненавидела этого высокомерного немца.

Моей целью тогда было вызволить Аньку из прачечной и привести ее в «Розенхоф». Там же дождаться окончания войны, а потом уже добираться на родину своим ходом. Люди в городе поговаривали, что боятся наступления русских на Германию. А мы, все остарбайтеры, молились, чтобы нас всех освободили наши солдаты…

Но тогда же я столкнулась и с другой проблемой — мне решительно не хотелось покидать семейство Шульц. Настолько я привязалась к малышу Артуру, его необъяснимым ритуалам и тому, как он увлеченно объяснял мне нечто простейшее… Я цвела каждый раз, когда его маленькие тонкие ручонки обвивали мою шею, как он улыбался мне самой наивной детской улыбкой и как признавался в искренней любви… Я отчетливо осознавала, что без меня Артур пропадет и вернется к прежнему бессмысленному существованию. Но оставаться в «Розенхоф» и бросить сестру на произвол судьбы я тоже не могла.

К тому же, после ночи, когда мы с фрау Шульц узнали о смертях наших родных, ее отношение ко мне переменилось. Не сказать, что до этого момента она плохо относилась ко мне… вовсе нет. Вероятно, что-то щелкнуло в ней, и она более не относилась к нам только как к прислуге. Отныне помещица интересовалась нашим самочувствием, частенько спрашивала о семьях и о жизни в Союзе в целом, хлопцам и девчатам начала давать два выходных в месяц поочередно. Мальчикам и Лёльке повысила жалование за столь масштабный и кропотливый труд, тут же освобождала от работы при малейшем подозрении на плохое самочувствие, разрешила ребятам выходить раз в неделю в Эдинбург в сопровождении полиции. А каждый раз, когда фрау Шульц возвращалась из Эдинбурга и Мюнхена, она каждому привозила различные вкусности, начиная от местных брецелей с крупной солью, заканчивая заварными пирожными с кремом, о которых мы могли лишь слышать. Возможно, по нашим рассказам Генриетта понимала, что в Союзе в деревнях и селах мы жили не богато, а то и бедно, ели самую простую еду, годами носили одну и ту же одежду. Она пыталась хоть как-то облегчить наше пребывание на чужбине, осознавая, что нам было и без того худо находиться во вражеской стране.

А глядя на бедняжку Амалию у меня каждый раз сжималось сердце. Она жила в ужаснейшем ожидании собственной свадьбы, которая должна была запомниться как едва ли не самый счастливый день в ее жизни. Последние пару месяцев она отдалилась ото всех. Мы с Лёлькой и Татой не решались тревожить ее лишний раз, лишь Ася все еще могла подбодрить безутешную невесту.

Но как-то раз она все же обратилась ко мне. Это было через неделю после того, как я пережила очередное приключение в Мюнхене. В тот день фрау и фройляйн решили прогуляться по Мюнхенскому рынку, а Артур как не кстати приболел. Я несколько дней провела подле его кровати, развлекала и следила за его лечением. А после обеда Амалия встретила меня в коридоре первого этажа и вручила сверток, который по форме своей напоминал книгу.

— Алекс просил передать тебе, — сообщила она с грустной улыбкой на устах. — Правда я настаивала, чтобы он передал тебе лично… но он был непреклонен. Все ссылался на занятость.

Я вскинула на нее изумленный взгляд и пару секунд стояла как вкопанная с передачкой в руках.

— Но я не…

— Китти, ну не возвращаться же мне обратно! — хихикнула Амалия, слегка похлопав меня по плечу. — Конечно, это личное дело вас двоих… но мне безумно интересно, что Алекс тебе передал. Он упомянул, что тебе понравилась какая-то книга в его библиотеке.

— Да… была одна книга… она не оставила меня равнодушной, — призналась я, от волнения забыв немецкий на ходу.

— Ох, если это скучные медицинские трактаты или философские сочинения, то изволь избавить меня от подробностей! Они действуют на меня подобию снотворного! — девушка недовольно сморщила небольшой острый носик, похлопала меня по плечу и мигом побежала в спальню.

Еще с минуту я с интересом вертела бумажный сверток в руках, но все же не решалась раскрыть его в коридоре. Поэтому тут же отправилась в нашу спальню, чтобы сорвать бумагу, мельком оглядеть книгу и спрятать ее в тумбу подальше от лишних глаз.

— Катруся, стоять! — скомандовала Лёлька, преградив мне путь в комнату. Ее властный голос напугал меня, и я невольно прижала передачку к груди. Она с недоверием покосилась на бумажный сверток и угрюмо переплела руки на груди. — Що це тоби Сашка мий передав?

Я недоуменно пожала плечами, пытаясь сделать шаг вперед, но Ольга вновь перегородила дорогу.

— З яких пир он тоби вообще щось передает? — рыжая с подозрением сощурила хитрые янтарные глаза. — А ну дай подивитися!

Не успела я опомниться, как девушка тут же вырвала передачку из рук, на ходу разорвав упаковочную бумагу. В руки ей выскользнул старый переплет, на котором были выгравированы золотистые русские буквы: Иммануил Кант «Критика чистого разума». Я едва сдержалась, чтобы не подпрыгнуть от радости. Это была книга! На русском языке! Та самая, что первоначально приглянулась мне в отсутствие Мюллера. Но с чего вдруг он передал ее мне? Неужто просто так?

— Тю… це що за книга така? — Оля разочарованно повертела ее в руках, пытаясь отыскать ответ на прозвучавший вопрос. Девушка надула бледные, засохшие от ветра губы, и уставилась на меня скучающим взглядом. — Откуда у нього книга росийською мовою?

— Наверняка изъяли у пленных офицеров.

Я беззаботно пожала плечами, силясь делать вид, что мне совершенно была безразлична передачка офицера. А затем вырвала книгу из любопытных рук Лёльки и направилась в спальню под ее недоуменный взгляд.

Мюллер же с января месяца словно избегал меня после нашего приключения в Мюнхене. Во время редких визитов в «Розенхоф» лишь коротко здоровался и тут же выходил прочь из помещения, как только я появлялась. Поэтому я удивилась, когда он передал книгу не лично мне, а через Амалию. Поведение его казалось совершенно мне непонятным, но и разбираться в причинах не было ни времени, ни сил. С одной стороны, я выдохнула с облегчением. Ведь человек, который устрашал всем своим видом, да еще и имел возможность в любой момент испортить мне жизнь, наконец держался от меня подальше. Но, с другой стороны, засело во мне некое смятение, что терзало и мучило душу на протяжении четырех месяцев. Понять, что это, я была не в силах… однако легче не становилось.

С того месяца он больше не сопровождал нас с Артуром в Мюнхен, вместе него это делали его подчиненные. Иногда это был рядовой Макс Вальтер, с ним прогулки наши становились намного веселее. Он знал каждый уголок, где продавался фруктовый лед и другие различные детские сладости; знал и местоположение всех развлекательных и других мест, завораживающих своей красотой. По непонятным мне причинам, Мюллер неохотно отправлял рядового Вальтера сопровождать нас в Мюнхене, но те редкие прогулки были для нас с Артуром настоящим праздником! Признаться честно, я и сама словила себя на мысли, будто знаю Макса всю свою жизнь… настолько он покорил наши сердца. Артур был от него в восторге!

Но однажды я и сама не заметила, как словила себя на безумной мысли о том, что впервые ожидаю приезда Мюллера на нашу ферму. В тот момент мне вдруг стало страшно… и на мгновение поплохело. Мысль та тяжелым камнем легла на грудь, отчего не вздохнуть было, ни выдохнуть… Я тут же отогнала те дьявольские мысли и заняла себя работой. Но с того дня вольно-невольно начала разглядывать в каждом пребывающем госте Алекса, убеждая себя в том, чтобы сказать ему спасибо за подаренную книгу. Наряжалась я перед приездом всякого, кто был вхож в дом фрау Шульц, но каждый раз это был не Мюллер. И как только я осознавала это, тут же ощущала внутри пустоту и горькое смятение.

С того момента, как сочинение Канта попало мне в руки, я едва ли не каждую свободную минуту читала: по ночам, во время занятий Артура, а также его игр и дневного сна. Но первое, что я обнаружила, когда открыла книгу — год издания и город, в котором была она напечатана — Санкт-Петербург, 1902. Книга была не нова, но сохранилась достаточно хорошо для прожитых лет. Удивилась я тогда, узнав, что издали ее еще в царской России. Но откуда она была у немецкого офицера?

Отбросив всякие мысли, я увлеченно проглатывала каждую страницу. Интересные цитаты даже подчеркивала, делала небольшие заметки карандашом, который одолжила у Артура. Что-то не понимала сразу, тогда перечитывала десятки раз, пока понимание слов не было четким и ясным как день.

Не забывала я и о книге о врачевании на немецком языке, что подарила мне фрау. С ее помощью я хоть и медленно, но улучшала свой немецкий, пополняла словарный запас и заодно узнавала много нового из медицины. Я боялась упустить каждую секунду, поэтому сразу же хваталась за книги, как только Артур засыпал.

Мое новое увлечение не понравилось ребятам. Они поначалу подшучивали надо мной и совершенно меня не понимали. Как только у них появлялась свободная минута, они мигом бежали на кухню, чтобы набить брюхо и языками почесать… или валились с ног в кровати, чтобы отдохнуть и опять-таки пошептаться.

Я не обижалась на них. У хлопцев и девчонок была работенка куда посерьезнее и труднее моей, и им не нужно было бежать спасать родню свою на фабрики и заводы. Они говорили по-немецки на бытовом уровне, понимали хозяйку, та понимала их и всех все устраивало. Но как бы я добралась до прачечной, зная лишь парочку немецких слов? Путь предстоял длинный и нелегкий… на протяжении всего пути я должна убеждать немцев, что я свой человек, и что мне нужна помощь с дорогой. И как же мне сделать это без элементарного знания языка и с дичайшим русским акцентом?

Аська была единственной, кто защищала меня всегда и при любых обстоятельствах. Она ведь даже и не подозревала, какой план я вынашивала, но все равно была на моей стороне, когда мальчишки упрекали меня.

Один раз я даже повздорила с Ванькой на этой почве.

— Ну полно тебе! Не надоело еще в книжках копаться? — устало выдохнул Иван, стоя на пороге нашей спальни. — Зачем ты читаешь эту фашистскую книгу?

Ванька прошел вглубь комнаты и с отвращением кивнул в сторону книги о врачевании, мирно лежащей на тумбе.

Время было позднее. Хозяева уже легли спать, а я тихонько устроилась на кровати, зачитываясь сочинением Канта. Ребята же в то время решили собраться на кухне веселой компанией.

— Она не о фашизме, а о том, как людей лечить, — тихо произнесла я, продолжив глядеть в книгу. — Немецкий язык не виноват, что на нем фашисты разговаривают.

Парень лениво фыркнул, пряча руки в карманы брюк.

— Та все одно и то же. Все немцы фашисты… и книги их все об одном только… А що це ти немцев защищать стала?

Я громко выдохнула, но промолчала. Понадеялась, что Ванька в скором времени уйдет, не дождавшись моих ответов. Но он, напротив, сел на край моей кровати у самых ног и направил пристальный сощуренный взгляд в мою сторону.

— Катька, что случилось? С каких пор ты предпочитаешь книги нашей компании? Мы волнуемся за тебя…

Его голос прозвучал надтреснуто, и я тут же поняла, что из всех ребят больше всего волновался за меня именно Ванька. Я испуганно вздрогнула, когда он вдруг нащупал сквозь одеяло мою щиколотку и тут же требовательно сжал ее. Я мгновенно опустила книгу, бросив на него изумленный взгляд.

— Отпусти, — одними губами прошептала я, опираясь ладонями об матрас.

— Дай угадаю… с тех самых пор, как начала ёшкаться с тем офицериком? — Иван понизил голос и крепче сжал мою щиколотку сквозь тонюсенькое одеяло.

Я болезненно промычала и дернулась, но его это не остановило.

— Отпусти меня! — требовательнее повторила я. — Не неси чушь… Ты же знаешь, что я даже смотреть не стану в их сторону!

— А що я должен думать, Катька? — он изумленно вскинул брови, и в больших голубых глазах я впервые уловила гневные нотки. — Ты как заночевала у фрица того, так третий месяц избегаешь меня, ответа про женитьбу нашу не даешь. По уши в книгу зарылась, що он подарил тебе. Может вы оба лишь прикрываетесь малым и под видом прогулки с ним ёшкаетесь по углам?! Що… стыдно признаться? Совесть гложет, що фашиста полюбила?!..

— Что ты несешь?! Я не узнаю тебя! — возмущенно воскликнула я, подрываясь с кровати. — Отпусти меня!

— А що дальше, Катенька? К нему жить переедешь и официально немецкою подстилкой станешь? — Иван злобно ухмыльнулся, и сердце мое вмиг подскочило, застучав в ушах. Он сильнее сжал мою ногу, отчего я мгновенно ощутила нервную пульсацию вокруг щиколотки и осознала, что кровь постепенно перестала циркулировать в том месте. — Ну, конечно, он же боевой офицер! И машина имеется, и дом наверняка большой! Не то, що я, бедный паренек из-под Харькова, денно и нощно работающий как раб на галерах!.. Ты пойми, его жизнь… она не для тебя! Он же поиграется тобой и выбросит, а потом найдет другую глупую остарбай…

Я замахнулась и влепила ему звонкую пощечину. Ладонь тотчас же стала изнывать от боли после соприкосновения с его щекой. Я тяжело дышала, глядя на него с нескрываемым отвращением. От неожиданности он резко схватился за больное место с ошарашенными глазами, и отпустил наконец мою пульсирующую щиколотку.

— Що тут случилося? — раздался недоуменный голос Лёльки. Она остановилась в дверях, ошарашенно оглядев нас с Ванькой. — Ви що учудили? Хочете фрау розбудити?!

Иван громко выдохнул, гордо шмыгнул носом, и, в последний раз бросив на меня укоризненный взгляд, молча удалился из комнаты с раскрасневшейся щекой. Девушка проводила его, изумленно хлопая ресницами, а потом тут же присела на мою кровать.

— Катруся, за що ти його так? — Оля сочувственно погладила меня по руке. Я тут же отдернула ладонь как от раскаленного железа, и улеглась на подушку, накрывшись одеялом до подбородка. — Любить он тебе, не видишь разве? Ну сжалься ти над ним. Он же ж як Алекса мого видит, так його тут же трясти от злости начинает. Ревнует Ванька тебе до нього…

— Насильно мил не будешь, Лёлька, — понуро промычала я.

— А ти не рубай с плеча-то. Поговорити вам треба толково, объясниться. Страждает ж хлопець, — девушка мягко поглаживала меня по руке, накрытой одеялом. — Ти поясни йому для чого тоби книги-то нимецьки читати надобно. Про сестру розкажи. Он ведь хлопець не дурний, все поймет…

— Без моих объяснений уж как-нибудь обойдется, — тут же ответила я неприветливым тоном. — Не нужна мне любовь такая… да и не люблю я его вовсе. Ты же знаешь, мысли у меня другим совершенно заняты. Не могу я время терять на потехи, да на интриги любовные…

— Добре, добре, Катруся. Утро вечера мудренее. Небось одумаешься еще, — Ольга устало выдохнула и медленно поднялась на ноги. — Як в себе прийдеш, дай знати. Мы с тобою ще не до конца маршрут твой до прачечной пропрацювали.

* * *

Разработка моего побега внезапно отошла на второй план, когда в середине июня в «Розенхоф» раздался звонок. Впервые за все время моего пребывания в Германии. До этого личный стационарный телефон фрау был использован исключительно для исходящих вызовов. По лицу Генриетты мы сразу же поняли — Кристоф назначил дату свадьбы.

После звонка Амалия заперлась в комнате и не открывала дверь на протяжении всего дня. Фрау Шульц непринужденно отмахивалась рукой и списывала поведение дочери на предсвадебное волнение. Но Ася заметила, как женщина весь день витала в мыслях: то подпись не там поставила, то на полсотни ошиблась, то никак руки дрожащие унять не могла.

Пока еще фройляйн Шульц, Амалия наотрез отказывалась ехать в Мюнхен для примерки свадебного платья. Поэтому Генриетта действовала решительно: пригласила домой целый штат, состоящий из главной портнихи, двух ее помощниц и саму начальницу ателье. Как оказалось, слухами о скорой свадьбе Кристофа Нойманна был полон весь Мюнхен, да и вся Бавария в целом. Это еще раз подтверждало тот факт, что его персона была влиятельной в местных кругах.

Но чем выше и влиятельнее мужчина в нацисткой Германии, тем более хитер, беспощаден и опасен он был. И, судя по тому, с каким рвением Амалия стремилась выйти за него замуж, она знала об этом не понаслышке.

Наконец, тот роковой день настал — 13 июля 1943 года.

Солнце светило тогда чрезвычайно приветливо и душно, а на небе не было ни облачка. Мы с Асей помогали плачущей невесте одевать белоснежное подвенечное платье с кружевным верхом и рукавами. Подол был лишен пышности и опущен строго в пол, но это лишь прибавляло Амалии элегантность и простоту. Платье выгодно подчеркивало ее тонкую талию, и в целом девушка выглядела в нем как хрупкий и нежный цветок, к которому боишься притронуться, чтобы не навредить.

— Он старше меня на восемнадцать лет… — тихо пробормотала Амалия, глядя в зеркало со стороны.

— Возраст не так важен, как взаимопонимание и поддержка, — утешила Ася, затянув корсет потуже на ослиной талии девушки.

— Я делаю это ради Артура… — невеста не моргала, отчего создалось впечатление, будто она превратилась в фарфоровую куклу.

— Благодаря тебе, с ним все будет в порядке, — я мягко улыбнулась и поймала ее пустой взгляд в зеркале, продолжив разглаживать метровый шлейф.

— Он не любит меня… — девушка обессиленно пожала плечами, поджав тонкие, бледные как у покойника губы. — И никогда не полюбит. Разве… разве он знает, что такое любовь?

— Уверена, когда он узнает тебя поближе, ты ему понравишься, — добродушно улыбнулась Ася, выглянув из-под спины будущей фрау Нойманн.

— Я должна родить ему… Обязана подарить фюреру ребенка. Мои дети будут носить его фамилию…

Амалия отстраненно помотала головой каким-то своим мыслям, гипнотизируя отражение в зеркале. Но мы утешали невесту как могли, даже если и были с ней полностью согласны.

Специально нанятая женщина соорудила Амалии объемную свадебную прическу из волнистых волос, собрала их в высокий элегантный пучок и на самом затылке зацепила длинную во весь рост белоснежную фату. Фрау была в восторге от наряда дочери, чего не скажешь о фройляйн. Казалось, девушке было совершенно все равно платье какого фасона на ней одето, все ли хорошо сидит и продержится ли прическа до конца церемонии. На ее безучастном лице опечаталась вся молчаливая боль, плавно перераставшая в неизбежное и ненавистное принятие.

Я в составе девочек и хлопцев вышла на веранду, провожать невесту и ее мать до машины Мюллера, который к тому времени выходил из знакомого автомобиля в парадном черном кителе.

— Маменька, ну почему Китти не может поехать с нами? — Артур закапризничал, когда офицер подошел к веранде дома. Вероятно, мальчик понимал, что прямо сейчас нам с ним предстоит расстаться.

— Милый, Китти не приглашена на церемонию, — тихо ответила Генриетта, на мгновение наклоняясь к сыну, чтобы поправить его коричневый пиджак.

— Но почему?! — возмущенно воскликнул он в ответ. — Ведь Китти наша кузина, как же мы можем оставить ее?

Офицер Мюллер неловко прокашлялся в кулак и в привычном жесте заложил руки за спину.

— Собственно, именно поэтому я и приехал без шофера, — с ноткой интриги в голосе начал он, мельком оглядев всех присутствующих. В какой-то момент его пронзительные синие глаза остановились на мне. — Фройляйн Китти приглашена на свадьбу… вот только в качестве моей невесты.

От растерянности я уставилась на него испуганным взглядом, часто-часто моргая, а позади раздался досадный выдох Лëльки. Первые несколько секунд я все еще надеялась, что ослышалась. Я надеялась, что все происходящее было кошмарным сном. Я надеялась, что прямо сейчас проснусь, выдохну с облегчением, и мы все вместе приступим подготавливать Амалию к свадьбе.

Но этого не произошло ни через минуту, ни через пять минут, а недоуменная тишина вокруг лишь удваивала напряжение.

— Алекс… — фрау выдержала паузу, прежде чем задать интересующий нас всех вопрос. — Это правда?..

Офицер подтвердил слова коротким кивком и вновь устремил взгляд в мою сторону, мельком оглядев привычное платье горничной.

— У вас есть около пятнадцати минут на сборы, после мы отъезжаем.

Глава 15

Первое, о чем я подумала тогда — пятнадцать минут это ведь чертовски мало. Мы собирали Амалию без малого три часа, а что я успею сделать за это время? Как только я раскрыла рот, чтобы наотрез отказаться, фрау Шульц взяла себя в руки, развернулась ко мне и твердо произнесла:

— Вот и появился шанс выгулять наряд, который я тебе подарила на Рождество.

— Я не… я никуда не поеду… — растерянно ответила я, от волнения забывая на ходу немецкий.

— Нас неоднократно видели вместе и появиться одному на столь масштабном мероприятии — дурной тон, — со стальным выражением лица произнес Мюллер. — Примите это как приказ. Возражения не принимаются.

Я возмущенно вдохнула воздух в легкие и с силой сжала кулаки.

— Приказ? Но я не твой солдат!

Позади послышались испуганные вздохи девушек.

Выражение лица офицера мгновенно переменилось. Брови хмуро сошлись на переносице, взгляд потяжелел. Синие глаза, казалось, потемнели на два тона, но вовсе не от моего упрямства и дерзости, а от того, что я вдруг посмела ответить ему на русском в присутствии посторонних.

— Она никуда не пойдет! — вдруг возмущенно воскликнул Иван на немецком, подбегая к нам. Он окинул фрау Шульц и Мюллера презрительным взглядом и прикрыл меня спиной. — Вы все… вы не имеете права таскать ее по вашим… вашим фашистским свадьбам!

— Ванька, дурак! Ты-то куда лезешь! — громко закричала ему вслед Таня.

— Ты что себе позволяешь?! Проштрафиться захотел? — оскорбленно вскрикнула фрау, дернув его за руку, но тот не спешил сдаваться без боя. — Сейчас же вернулся в усадьбу! Немедленно!

— Плевать мне на ваши штрафы, фрау! И так гроши получаем… — парень громко и возмущенно дышал, а голубые глаза вмиг вспыхнули от ярости. Он тут же требовательно схватил меня за руку, не смотря на мое сопротивление. — А Катька… она моя! Не пущу ее веселиться с этим фашистом под руку!

— Ваня! — испуганно вскрикнула я, вырываясь из его мертвой хватки. — Хватит! С чего ты решил, что я тебе принадлежу?! Я сама могу… сама могу постоять за себя!

Но Иван не обращал внимания на мои жалостливые крики и продолжал испепелять взглядом Мюллера. Между ними воцарилось напряженное молчание, и я впервые затаила дыхание, опасаясь за жизнь Ваньки.

С минуту они продолжили смотреть друг на друга: Мюллер исподлобья со стальным спокойствием, а Ваня с нескрываемым презрением и ненавистью. В какой-то момент офицер сдержанно поправил черную офицерскую фуражку и молча отошел в сторону автомобиля. Иван с рыком злости последовал за ним, но я тут же преградила ему путь, опираясь руками об его разгоряченную грудь.

— Успокойся! — выкрикнула я ему в лицо. — Чего ты добьешься этим? Если продолжишь себя так вести, фрау вмиг тебя на завод отправит работать. Ты этого хочешь?!

Парень озлобленно поджал губы, а взгляд его напоминал разъяренного быка. Он возмущенно провел рукой по лицу и вытер сухие губы ладонью.

— Этот фриц шибко много себе позволяет. Мне надоело смотреть, как он без конца уводит тебя куда-то! Но быть в качестве его невесты на фашисткой свадьбе… это перебор, Катька!

— Я сама могу о себе позаботиться, — упрямо заявила я.

Фрау в это время грубо схватила меня за локоть и быстрым шагом повела в дом под растерянные взгляды Амалии и остальных ребят. Оглянувшись на мгновение, я уловила, как Ванька мгновенно набросился на Мюллера. Боевой офицер молниеносно обезвредил удар и одним движением руки схватил Ивана за шею, угрожающе нависая над ним. Стиснув зубы, Мюллер что-то говорил ему, а Ваня сквозь боль вынужденно кивал. Хлопцы и девчата с криками побежали их разнимать, чтобы хоть как-то помочь беззащитному Ивану, ведь у офицера под рукой был заряженный пистолет. Внутри вмиг все похолодело. Но как бы сильно я не хотела последовать за ними, помещица крепко удерживала меня обоими руками.

— Не реви! Не реви, кому сказала? — прошипела она, когда мы миновали коридор. — Не обижайся, Китти, но я не позволю испортить репутацию Алекса! Он мне как сын… а терять сына еще раз я не намерена…

Переоделась я за считанные секунды не без помощи помещицы и кухарки Гертруды. Генри аккуратно поправила белоснежный приталенный пиджак и туго затянула тонкий поясок на талии, отчего у меня перехватило дыхание. На протяжении пяти минут она наспех укладывала мои волосы в высокий пучок без завивки и намертво закрепила небольшую плоскую шляпку в черный горошек с помощью дюжины тонких заколок. Когда женщина предложила мне маленькие черные туфли на танкетке, принадлежащие Амалии, я обреченно вздохнула. Мысленно представила, как уже через пару часов буду изнывать от свежих мозолей. Дополнением к наряду послужили серьги с каким-то белоснежным сверкающим камнем (я не вникала в подробности, да и не разбиралась в украшениях), темно-коричневые перчатки из кожи, а также черная плоская сумочка из плотной ткани странной прямоугольной формы, еще к тому же и без ручек.

Взволнованная фрау Шульц не отпускала мою дрожащую ладонь и всю дорогу до машины тараторила какие-то правила, которые я благополучно пропускала мимо ушей. Я была напугана и взволнованна не меньше ее, а то и вдвое больше. Я не знала, чего мне ожидать, да и на кой черт мне проводить весь день рука об руку с человеком, которого я терпеть не могла?..

— Будешь делать все, что он скажет… И не забывай про осанку, она тебя может выдать! Не смей отходить от него и уж тем более говорить с кем-либо без его присутствия, русский акцент не сыграет тебе на руку. В ресторане старайся делать вид, что разглядываешь помещение, откровенно пялиться на приглашенных гостей не нужно, этим лишь привлечешь внимание. А лучше всегда и при любом раскладе непринужденно улыбайся. От немок требуется немногое: выглядеть подобающе, не участвовать в разговорах про политику, быть всегда в приподнятом настроении и вести непринужденные беседы с другими женщинами про детей и церковь. Дети, кухня, церковь. Дети, кухня, церковь. Запомнила?! Для всех ты не разговорчивая кузина Амалии и Артура. А по поводу документов… никто у тебя их не будет спрашивать, пока ты ходишь под руку с Алексом, так что по этому поводу можешь не беспокоиться.

— Мне нужно будет весь день ходить с ним за руку? — с удивлением спросила я.

— Китти, только не говори, что ничего не знаешь об отношениях мужчины и женщины, — разочарованно произнесла Генриетта, выводя меня на улицу. — Мельком поглядывай как будут вести себя окружающие пары и потихоньку повторяй. В остальном слушайся гер Мюллера.

Я нервно сглотнула слюну. Говорить, что я действительно ничего не знала об отношениях мужчины и женщины, я посчитала неуместным и глупым. Что поделать, если у меня не было соответствующего опыта? Да и к нахождению в обществе немецкой элиты меня никто не готовил. Я даже подумать о таком не могла!

Ошеломленные взгляды девчонок и хлопцев напугали меня еще больше, чем сама новость о приглашении на свадьбу. Они восхищенно разглядывали каждый сантиметр моего тела, и только Оля с Ванькой хмуро пялились с недоверием, переплетая руки на груди. Было радостно видеть, что Иван больше не набрасывается на немецкого офицера так глупо и безрассудно.

— Будь осторожна! — раздался обеспокоенный голос Аси за спиной.

— Погуляй там за всех нас, Катька! — радостно завопила Танька.

— Катя… ты очень… ты прекрасно выглядишь… — смущенно и растерянно бросил мне вслед Иван.

Я обернулась и одарила его мимолетной улыбкой на комплимент, а затем и вовсе едва не натолкнулась на широкую грудь Мюллера. Он расслабленно докуривал сигарету, опираясь об дверь машины. Офицер мельком оглядел мой наряд и удовлетворенно кивнул, принимаясь помогать Амалии сесть на заднее сидение с длинным шлейфом. Я разозлилась на его кивок… что это значило? Что он одобрил то, как меня нарядила фрау? А если бы ему что-то не понравилось, хватило бы ему совести отправить меня обратно?

— Ура, Китти, ты едешь с нами! — воскликнул Артур, разглядев меня с ног до головы. — Тебе очень идет эта шляпка. Но ты ведь не собираешься замуж? Ты мне нужна! Пожалуйста, не покидай нас!

Мюллер высокомерно хмыкнул, закрыв дверь за невестой.

— Артур, что ты такое говоришь! — неловко воскликнула фрау, усаживаясь на заднее сидение автомобиля вслед за сыном.

Его детский обеспокоенный взгляд вызвал во мне невольную улыбку. Как только я хотела поблагодарить его за комплимент, офицер тут же распахнул дверь переднего пассажирского сиденья. Он выжидающе кивнул в сторону машины и предложил свою руку. Я подхватила подол черной юбки, приняла его протянутую ладонь, облаченную в белоснежную перчатку, и благополучно устроилась на переднем сидении.

Мюллер остановил машину спустя час у внушительного мюнхенского здания с высокими колоннами. Везде где только можно была изображена нацисткая символика: начиная от красно-бело-черного флага и рун СС, заканчивая гербом с изображением имперского орла. Мне вдруг стало не по себе от количества мужчин в черной униформе с кровавой повязкой на левой руке. Они скопились у входа в здание внушительных размеров. Женщин в элегантных шляпках и новомодных платьях различных фасонов, сопровождающих их, было едва ли не вдвое меньше. А фотографы, сновавшие туда-сюда, словно съехались со всей Баварии — настолько непривычно много их было в тот день.

Кристоф Нойманн, в привычном черном кителе с белоснежной рубашкой, одним галантным жестом руки помог будущей супруге благополучно выйти из автомобиля. При виде без пяти минут фрау Нойманн все вокруг заулюлюкали, кто-то даже присвистнул, а парочка мужчин среднего возраста радостно похлопали в ладоши. Молодожены плавно последовали к пузатому и седовласому мужчине с изогнутыми усищами в черной форме СС и внушительным списком наград. У него было доброе лицо с таким выражением, будто тот собирался сказать что-то смешное. По всей видимости, мужчина был генералом и, по совместительству, отцом Кристофа. Потому как фрау Шульц тут же подбежала к нему, а тот оставил аккуратный поцелуй на кисти ее руки.

— Не спускай с них глаз, — позади раздался очередной приказ Мюллера. — Церемония продлится не больше часа.

Привычным жестом он надел черную офицерскую фуражку, кинул на меня и Артура последний хмурый взгляд, и направился за всеми остальными в здание.

Я растерянно оглянулась, продолжив удерживать влажную руку Артура.

— Добрый день, фройляйн Штольц, — послышался знакомый голос Макса Вальтера. Он в шутливой форме отдал нам с мальчиком честь и улыбнулся во все зубы. — Прекрасно выглядите.

— Здравствуйте, Вальтер, — я коротко кивнула. — От чего же нас не пускают на церемонию?

Я мельком оглядела женщин, оставшихся на крыльце здания, кто-то стоял и разговаривал на ступеньках, а кто-то одиноко дожидался своих мужей в сторонке. Вот только фрау Шульц нигде поблизости не было.

— О, не переживайте на этот счет, — убедительно ответил Макс. В тот день от тоже был одет в парадный черный китель. — Свадебные церемонии членов СС проходят в закрытом формате. Туда пускают только родителей молодоженов и всех, кто вступил в ряды СС. Но совсем скоро состоится пышный банкет, где все будут веселиться, танцевать и распивать шнапс. Вы разве не знали?.. Вас ведь тоже ожидает нечто подобное.

Неужто нас не пригласят вовнутрь? А как же ж они без венчания? Что же за закрытые свадебные церемонии такие у нацистов проходили? Какие же странные они были… эти немцы.

Я наивно улыбнулась, как и советовала фрау Шульц, чтобы не вызывать лишних подозрений и никому не нужных вопросов. И, судя по ответной улыбке рядового, этот прием сработал.

— Пройдемте прогуляемся, если вы не против, — невзначай предложил Вальтер.

— А там будет фруктовый лед? — с интересом спросил Артур, подавшись вперед.

— Конечно, юнгер манн, и не только! — Макс тихо рассмеялся и легонько похлопал мальчика по спине.

Рядовой Вальтер повел нас на ближайшую городскую площадь с добротным фонтаном. Прохожие и гости города по какой-то странной традиции кидали в него монетки, а вокруг рассредоточились резвящиеся дети, гоняющиеся за голубями. Макс рассказал о необычайных свойствах этого чудного фонтана: вокруг него в любое время суток всегда полно голубей, они чересчур ручные, людей не боятся и еду берут прямо-таки с рук, точно ручные попугаи.

Рядовой угостил Артура мороженым и прикупил парочку булочек для кормления птиц. Мы с восторгом наблюдали, как голуби осаждали людей с едой: садились на плечи, руки, сумки и даже на голову, лишь бы отхватить протянутый кусок. Так мы резвились довольно долгое время, скормив ненасытным птицам около четырех сдобных булок. Пока, в конце концов, они не закончились, и позади нас раздался голос Мюллера в привычном командном тоне:

— Вальтер, я же просил не уводить их далеко.

— Виноват, оберштурмбаннфюрер. Но… посмотрите, как юнгер манн радуется!

Макс провел рукой по воздуху, указывая на резвящегося мальчика с птицами на руках, и расплылся в довольной улыбке.

— Нам пора. Банкет начнется через час, — бесцветным голосом произнес Алекс, щурясь от солнечных лучей.

Он молча подошел ко мне и согнул руку в локте. Пару секунд я недоуменно взмахнула ресницами, но тут же собралась и взяла его под локоть, как и полагало приличной немецкой невесте. Мы попрощались с рядовым и спустя несколько минут уже оказались в машине. Мюллер молча вез нас по многолюдным ухоженным улочкам. А я то и дело отдергивала Артура каждый раз, когда он намеревался облизать липкие от мороженного пальцы.

Фрау Шульц с нами не было, но и спросить о ней смелости у меня не хватало. Слишком уж молчалив и угрюм был Мюллер, а пальцы его с силой сжимали руль автомобиля. Мы толком не виделись на протяжении четырех месяцев, и я уже было отвыкла от его общества. Но, с другой стороны, мне было чрезвычайно трудно признаться самой себе, что рядом с ним я ощущала себя в относительной безопасности. Я уже не воспринимала офицера как врага, который в любой момент мог навредить мне. Теперь же напротив, я четко осознавала, что если он рядом, то никакая опасность со стороны немцев мне не угрожала. Безусловно, трудно было назвать гарантом моей безопасности немецкого офицера, но… к сожалению, никто больше не был в силах защитить меня. Даже если и делал он это ради Артура и фрау Шульц…

— Не задавай никому лишних вопросов. Не подходи к взрослым без надобности, старайся всегда быть рядом с маменькой… — вторила я Артуру вот уже третий раз, когда мы подъезжали к шикарному ресторану. — И пожалуйста, никаких ритуалов за столом. Это может смутить гостей. Ты же не хочешь подвести Амалию?

Артур молниеносно покачал головой, промычав что-то нечленораздельное. Как только офицер затормозил подле роскошного ресторана с красной ковровой дорожкой посреди ступенек и позолоченной яркой вывеской, мальчик тут же принялся с восхищением рассматривать все вокруг. Мы благополучно выбрались из автомобиля, обходя других многочисленных гостей у входа, и я мгновенно схватила Артура за руку. Он прыгал на месте от восторга с забавной улыбкой на устах и по обычаю перешагивал через трещины на брусчатке.

— Если что-то понадобится, ты всегда можешь подойти ко мне и гер Мюллеру, слышишь? — пыталась достучаться я до мальчика, но он продолжал изумленно хлопать глазами. — Артур, здесь много гостей, ты можешь потеряться.

— Надо же, вы умеете быть ответственной, — съязвил офицер Мюллер, неожиданно подхватив меня под локоть на глазах у любопытных гостей. Я смутилась и вздрогнула, но виду старалась не подавать. — Не пугайтесь вы так. Нам весь день предстоит ходить рука об руку.

— Артур, сынок! — окликнула фрау Шульц у самого входа в ресторан. Она подняла руку, чтобы мы уловили ее среди бесконечной толпы гостей. — Иди скорее ко мне!

Мальчик тут же вырвался из моей ладони, мельком помахал на прощание и побежал к матери. Вокруг творилось что-то непонятное. Гул голосов не прекращал раздаваться в ушах. Гости то и дело выходили из автомобилей и толпились у входа в ресторан. Кто-то, напротив, выходил, а кто-то долгое время не мог войти в помещение из-за огромного количества людей, столпившихся у входа. Незнакомые лица менялись один за другим. Я едва поспевала разглядывать элегантные шляпки немецких дам, ощущать тонкие нотки их парфюма и наблюдать, как они выкуривали одну сигарету за другой.

— О, гер Мюллер, чрезвычайно рад видеть вас и вашу… невесту! — раздался радостный мужской голос откуда-то сбоку. — Патрик Вебер. Приятно познакомиться, фройляйн Штольц…Вы прекрасны!

Секунда, и перед нами оказался мужчина средних лет с темными закрученными усами на пол лица. На голове у него была черная шляпа котелок, а одет он был в темно-синий смокинг с черной бабочкой на шее. Он тут же галантно поклонился, с особой аккуратностью взял мою кисть и оставил неторопливый поцелуй на тыльной стороне ладони, облаченной в белоснежную перчатку.

— Спасибо… гер Вебер, — тоненьким голоском ответила я, сдержанно кивнув в ответ на его любезность.

Щеки мои тут же раскраснелись от смущения и от столь непривычного обращения в мой адрес. Все никак я не могла свыкнуться с тем, что меня считали дамой знатной, будущей женой офицера, еще к тому же и кисть целовали каждый раз. Алекс не оставил мои пылающие щеки без внимания. Он тут же неловко прочистил горло и произнес безразличным голосом, разглядев впередистоящих людей:

— Добрый вечер, Патрик. Что за столпотворение у входа?

— Ох, гер Мюллер, вы не знаете? Гер Нойманн младший изволил запечатлеть каждого гостя на входе. Так сказать… на память, — мужчина провел рукой по воздуху, кивнув в сторону фотокамеры у входа. — Фотографируются целыми семьями или парами. Все фотокарточки оплачены женихом и будут присланы вам по почте в самое ближайшее время. Так что вы можете смело пользоваться услугами фотографа.

Мы с офицером обменялись напряженными взглядами. Он хмуро оглянул меня, а я растерянно взглянула в его пугающие синие глаза, в которых зарождалось беспокойство.

— Мы можем отказаться от этого? — тут же спросил он, крепче стиснув мою руку. — Моя дорогая… Китти всегда беспокоится перед фотографированием из-за неудачных фотокарточек. Мы же с вами знаем, как вредно женщинам излишне нервничать… К тому же, здесь столько гостей, что задерживать фотографа было бы ужасно некрасиво.

— Э-э… нет, гер Мюллер. К сожалению, мне велено проследить, чтобы каждый гость был запечатлен для истории, — неловко сообщил Патрик с нервной улыбкой на устах. — Да бросьте, сегодня же, можно сказать, историческое событие! К тому же, ваша дама прелестно выглядит! Не беспокойтесь, фройляйн Штольц, вы сегодня очаровательны!

Я одарила мужчину растерянной улыбкой и выдохнула с облегчением, как только он покинул нас, отвлекаясь на других высокопоставленных гостей:

— Штурмбаннфюрер? Вот так встреча! Не познакомите с вашей супругой…

— Что-то не так? — прошептала я на русском, привставая на цыпочки, чтобы офицер наверняка услышал.

— Все не так, Катарина, — сухо отозвался он. — Кристоф не просто так выслал для вас приглашение в последний момент… теперь еще и эти навязанные фотокарточки…

— Что же в этом странного? — искренне удивилась я. — Я ведь якобы являюсь кузиной невесты. Наверное, он посчитал, что было бы несправедливо не пригласить на свадьбу родственников своей будущей супруги.

— Только не в его случае, — угрюмо проговорил Мюллер, хмуро оглядев впередистоящих людей, которые болтали без умолку. — Судя по вашему спокойствию, вы еще не знаете, что Кристоф — офицер Гестапо… Такие как он никогда не делают что-то просто так.

Его слова окатили ледяной водой. Я ощутила нарастающую дрожь в самых кончиках пальцев, и тут же сжала их в кулак.

Гестапо. Вот почему Кристофа знала каждая собака Мюнхена. Знала… и чертовски боялась. Отныне все стало на места. В тот день я, наконец, осознала, почему свадьба Кристофа и Амалии проводилась с подобным размахом.

— Вам не стоит волноваться, — спустя целую вечность вдруг тихо произнес офицер, словно читая мои мысли. Наверняка, моя бледность не осталась для него незамеченной. — Рядом со мной вам ничего не угрожает. Советую не отходить от меня на протяжении всего вечера… на всякий случай.

Я неуверенно кивнула, распознав его тихий голос в бесконечном гуле гостей. Каждую секунду вокруг раздавался непринужденный женский смех, щелчки фотокамер, обрывки мужских голосов о войне и детский визг резвящихся в очереди ребятишек.

— О чем шепчетесь?

Откуда не возьмись, перед нами возникла фройляйн Хоффман с хитрой лисьей улыбкой на устах. Она не спеша докуривала сигарету, удерживая ее тонкими белоснежными перчатками, и с нескрываемым любопытством разглядывала мой наряд. Я же, в свою очередь, мельком оглядела ее приталенное платье, едва прикрывающее изящные колени, и полностью обнажающее плечи. Оно было сшито из легкой ткани смелого голубого оттенка, а на поясе красовался тонкий белый ремешок. На голове у нее была закреплена белоснежная шляпка-таблетка с пушистым пером, чем-то схожая с моей, а блестящие каштановые волосы средней длины были аккуратно завиты и уложены изящной волной на плечи.

Сомнений не было, она выглядела изумительно. Да и милое личико, не лишенное природной красоты, прибавляло ей шансов охмурить всех холостяков вечера.

— Чего тебе, Лиззи? — бесцветным голосом отозвался Мюллер, мельком бросив взгляд в ее сторону.

— Китти, прелестно выглядишь, — девушка скользнула холодными серыми глазами по моему лицу, и тонких алых губ коснулась половинчатая улыбка. Я сдержанно кивнула и старалась молчать, понадеясь, что в скором времени она нас покинет. — А ты, Алекс, снова… не в духе. Но тоже выглядишь отлично… впрочем, как и всегда.

— Брось все эти любезности. Ты же сама их ненавидишь, — офицер раздраженно выдохнул, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза.

— О, мой дорогой Алекс… а тебе все также нравится нарушать правила… — Лиззи коротко усмехнулась, вздернув тонкую бровь, и с наслаждением выдохнула табачный дым. — Вы уже поздравили новобрачных? Я все никак не могу пробраться к ним сквозь толпу. Это просто неслыханное издевательство — заставлять каждого гостя фотографироваться перед тем, как зайти в ресторан! По-моему, Кристоф слишком заработался… и теперь в каждом жителе города подозревает шпиона…

Фройляйн Хоффман надменно хмыкнула, снова сделав глубокую затяжку. А меня передернуло от ее слов.

— Его действия небезосновательны, — Мюллер вдруг решил поддержать разговор. — Советская разведка не дремлет. На прошлой неделе обезвредили двух диверсантов, а сколько разведчиков бродит среди нас — никому неизвестно.

— Фи, избавь меня от этих скучных подробностей! Вам, мужчинам, лишь бы о войне поговорить! — Лиззи вскинула ладони, с отвращением морща аккуратный носик со вздернутым кончиком. — Китти, ты лучше скажи, когда же вы придете отужинать к нам? Мы с папенькой очень вас ждем.

— От меня ничего не зависит, фройляйн Хоффман, — тут же ответила я, с поддельной нежностью глядя на офицера Мюллера. — Как только у Алекса появится свободный вечер, мы сразу придем.

Мужчина удовлетворенно кивнул, словив мой взгляд.

— Ну и скучные же вы, господа. Китти, ты не успела замуж выйти, а Алекс уже построил тебя под себя. Настоящий офицер! — девушка надменно хихикнула, пряча улыбку за кистью руки. — Ладно, встретимся в ресторане. Мне еще папеньку предстоит отыскать…

— Сколько же здесь гостей? — спросила я, перейдя на немецкий для конспирации, когда между фотографом и нами оставалось около пяти человек.

— Вас это напрягает? — удивился Мюллер, но голос его по-прежнему не выражал никаких чувств.

— После ваших слов про Гестапо — да, очень напрягает, — тихо пробормотала я, крепче сжав ладони в перчатках.

Офицер надменно хмыкнул и поправил черный китель с несколькими неизвестными наградами. А затем наклонился к моему уху и произнес по-русски то, чего я никак не ожидала услышать:

— Человек редко думает при свете о темноте, в счастье — о беде, в довольстве — о страданиях и, наоборот. Перестаньте волноваться на пустом месте… и постарайтесь чаще улыбаться, иначе люди вокруг что-то заподозрят.

Я удивленно уставилась на него.

— Это же цитата из сочинения Иммануила Канта!

— Верно, — подтвердил Мюллер. Он направил сосредоточенный взгляд вперед, но на устах его я успела уловить промелькнувшую улыбку. — Рад, что вы открыли «Критику чистого разума».

— Шутите?! Да я ее почти… — удивилась я и запнулась от изумления.

— Следующий! — воскликнул фотограф, уловив наши лица.

На фотографирование ушло всего около трех минут. Мюллер по-хозяйски притянул меня за талию, а я от неожиданности затаила дыхание. Мы находились друг к другу настолько близко, что плечо мое упиралось ему в грудь. От его парадного кителя веяло приятными воздушным нотками. Парфюм обладал мистическим лесным ароматом с примесью травяных и мускусных нот. И, как это ни странно, действовал на меня успокаивающе…

Я натянуто улыбалась, стараясь не обращать внимание на любопытные взгляды гостей. Все они пялились на меня так, будто я была каким-то цирковым уродцем. Казалось, все они давно прознали, кем я была на самом деле… И с нескрываемым интересом наблюдали, как же буду вести себя в неестественной среде.

Это жалкое унижение закончилось, едва мы зашли в ресторан. Поначалу его богатое убранство и огромные размеры удивили меня. Помещение можно было сравнить с размахами бального зала в царских дворцах Ленинграда. После я обратила внимание на общее количество гостей. Их в ресторане было ровно столько же, сколько толпилось за дверями. Вокруг длинного стола сновали слуги в белых рубашках, преимущественно молодые парни. Гости же стояли подле стола и беседовали на разные темы, пока в воздухе играла забавная танцевальная мелодия в исполнении незнакомой немецкой певицы. Женщина средних лет в вызывающем красном платье и распущенными светлыми волосами с пышной укладкой, сладко распевала под аккомпанемент большого белоснежного рояля.

Я огляделась и натолкнулась на сплошную красную нацистскую символику: на огромных старинных колоннах, на стенах… даже салфетки на столах имели алый оттенок. На белоснежной скатерти были расставлены десятки тарелок с различными закусками: фрукты, овощи, сыры и традиционные немецкие колбасы. Слуги подавали салаты, аккуратно пододвигая шнапс, которого было едва ли не больше всей еды вместе взятой.

Подобные размахи меня пугали и поражали одновременно.

В один момент я словила на себе строгий взгляд фрау Шульц. Она стояла в окружении двух незнакомых женщин и отца жениха. Укор в ее глазах буквально заставил меня сильнее выпрямить спину, как и подобало всем дамам.

— О, мой дорогой Мюллер, рад тебя видеть! Надеюсь, сегодня ты наконец выпьешь со мной за наше счастье! — воскликнул на всю залу Кристоф, на ходу раскинув руки в сторону для объятий. — Ты все же привел свою невесту… Фройляйн, бесконечно рад вашему визиту.

Его звонкий голос эхом прокатился по всему помещению, и все гости тотчас же метнули любопытные взгляды в нашу сторону. Я внутренне сжалась от подобного унизительного внимания, но Мюллер тут же одним взглядом приказал натянуть улыбку.

Новоиспеченный жених с показательной вежливостью поцеловал мою руку, обрамленную в перчатку, и удовлетворенно улыбнулся, заглянув мне в глаза.

— Вы прелестно выглядите. Алекс, сегодня тебе придется побороться за свою невесту. Ты же знаешь, у нас в партии много холостых… — Кристоф коротко рассмеялся, и в его изумрудных глазах я впервые уловила искренность. Неужто он был так рад свадьбе? — Фройляйн Штольц, вам предстоит отбиваться от моих бравых офицеров. Судя по их ненасытным взглядам, они намерены пригласить вас на танец… и даже не один! Если вы, конечно, позволите. Быть может, после этого вы передумаете выходить замуж за Мюллера…

Мужчина рассмеялся, а я смущенно опустила взгляд, улыбнулась и еще крепче прижалась к плечу Алекса.

— Ну что же вы, не скромничайте! — продолжал жених непривычно веселым голосом.

— В таком случае, Кристоф, твоим бравым офицерам придется пройти через меня, — Мюллер коротко усмехнулся в ответ на неуместные шуточки друга.

— Не думал, что ты такой ревнивец.

Офицер Нойманн вновь рассмеялся без причины и по-дружески похлопал Алекса по плечу. А затем взгляд его ярко-зеленых глаз похолодел, едва он увидел очередных вошедших гостей.

— Ты пригласил полковника Кляйна? — удивился Мюллер, оглянувшись назад. — У тебя же кровь вскипает, как только ты видишь офицеров Вермахта.

— Как сказал Сунь Цзы — держи друзей близко, а врагов еще ближе. Пусть посмотрит какие мы свадьбы устраиваем. Им в Вермахте такое и не снилось… — с презрением произнес Кристоф бесцветным голосом, искоса наблюдая за полковником. — Полковник Кляйн! Я знал! Я знал, что вы примете приглашение…

Я обернулась, уловив, как Нойманн пожал руку полковнику с лицемерной улыбкой на устах. Мюллер проследил за мной и словил мой хмурый взгляд.

— Честно признаться, я думала, что Вермахт и СС это одно и то же, — растерянно изрекла я на русском, потому как рядом с нами не было лишних ушей.

— Только Кристофу это не говорите… Он вас тут же в лагерь отправит из-за незнание элементарных вещей. Сразу же сдадите себя с потрохами, — безразлично отозвался офицер. — Вермахт — это постоянные вооруженные силы любой страны. К примеру, как ваша Красная Армия. А СС это…

— Как наше НКВД? — наивно предположила я.

Мюллер усмехнулся, и я удивилась, словив его редкую улыбку.

— НКВД можно сравнить разве что с Гестапо. А СС это что-то вроде… элитных военных подразделений. Между нами имеет место быть некая вражда и парочка разногласий. Офицеры Вермахта поголовно думают, что наши дивизии находятся на особом счету… Это, конечно же не так, и мы также воюем плечом к плечу с Вермахтом. Вот только физическая подготовка у нас многим лучше, да и оружие… — мужчина запнулся, словно осознал, что взболтнул лишнего. — А впрочем… я и так уже многое вам пояснил. Немки никогда не интересуются оружием, войной и политикой. Так что будьте аккуратны, Катарина. Ваше любопытство может пагубно сказаться на вашем и без того шатком положении.

Я задумчиво кивнула, пока в голове не созрел еще один вопрос:

— Вы же полиция, так? Почему же обычная полиция входит в ряды СС?

— Это что, допрос, гражданка Богданова? — на полном серьезе спросил офицер, направив в мою сторону холодные синие глаза с глубокой пронзительной синевой.

— Конечно же нет! Разве это является секретной информацией? — я удивленно захлопала ресницами, подняв голову, чтобы взглянуть на него. — Просто удивительно… вы полицейский и не состоите в партии, но имеете это странное и труднопроизносимое звание СС.

— Нашу дивизию сформировали еще в 1939 из личного состава полиции порядка, — сообщил Мюллер, все еще глядя мне в глаза с забавной усмешкой на устах. — Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство?

Его глаза излучали искреннюю улыбку и какую-то необъяснимую теплоту. Вероятно, настолько позабавили его мои глупые вопросы, которые мог задать лишь немецкий ребенок. От подобного его взгляда я смущенно опустила глаза и дважды кивнула.

— Алекс, Китти! — вдруг воскликнула Амалия, быстрым шагом направляясь к нам.

Невесту несколько раз окликнули ее трое подруг, которые не смогли удержать длинный шлейф платья. Девушка за считанные секунды оказалась возле нас с букетом роскошных белых роз в руках и легкой отдышкой в груди.

— Боже мой, как же я рада вас видеть! — выдохнула она, приобняв Мюллера. — Вокруг столько незнакомых лиц, суеты и лицемерных поздравлений, что я…

— Тебя уже можно поздравить, фрау Нойманн? — с усмешкой спросил офицер, кивнув в сторону обручального кольца.

Я удивилась, обнаружив кольцо на безымянном пальце левой руки. Больно непривычно было видеть его не на правой руке. Странные обычаи были у этих немцев… все в точности до наоборот.

— Не издевайся, Алекс! — обиженно воскликнула невеста, крепко обняв меня. — Китти, боже, как только я увидела тебя, мне сразу же полегчало на душе. Так горько и грустно было уезжать из родного дома. Неизвестно теперь, когда я приеду в родительскую усадьбу… и приеду ли вообще.

— Не глупи. Ты в любой момент можешь навещать маменьку и всех нас. Разве фрау Шульц будет против? — тут же утешила я, разглядев бледное худощавое лицо новоиспеченной супруги. — Мы с ребятами будем по тебе скучать…

— Маменька конечно же будет не против, но… — Амалия коротко оглянулась в сторону супруга, который встречал последних гостей, и тоскливо вздохнула. — Даже в свадебный день я одна… что же будет после?

— Дамы и господа! — вдруг торжественно воскликнул Кристоф Нойманн и захлопал в ладоши на всю залу, отчего беседующие гости с интересом уставились в сторону жениха. — Прошу вас занять положенные места! Торжество начинается!

Глава 16

Во всем остальном немецкие свадьбы ничем не отличались от других. Все то же застолье, бесконечные разговоры, сплетни, анекдоты, поздравления молодоженов, тосты через каждые десять минут, и конечно же танцы. Я была на десятках свадеб в нашей деревне. Но по вполне понятным причинам у нас не устраивали такие пиры, и танцы там были под баян и гармошку, вперемешку с бородатыми анекдотами и однотипными частушками. Все весело проводили время, и никто и подумать не мог о том, как он выглядит и в какой момент нужно подтянуть осанку, а в какой улыбнуться и говорить только на определенные темы.

Гостей не переставала развлекать немецкая певица — Эльза Кох. Ее тонкий, чарующий и мелодичный голос ласкал слух каждого, кому выпала честь оказаться на свадьбе штандартенфюрера Нойманна. А томный взгляд серых пронзительных глаз и утонченная фигура с пышным бюстом, как магнитом притягивали холостых офицеров к небольшой сцене.

В перерывах между фройляйн Кох публику развлекали четыре музыканта в строгих смокингах, играя на скрипке, виолончели и контрабасе внушительных размеров, включая мужчину за роялем. Никогда прежде мне не удавалось воочию наблюдать за игрой музыкантов и уж тем более слышать исполнение струнных инструментов. Но особенно мое внимание привлек рояль — пол вечера я с удовольствием слушала плавные и удивительно красивые мелодии, пропустив мимо ушей пение Эльзы Кох. Я наблюдала, как мужские пальцы плавно танцевали на клавишах, в какой момент музыкант нажимал на педали, и с каким наслаждением он играл на инструменте столь внушительных размеров.

Торжество длилось уже четвертый час. Салаты, первые блюда и все горячее уже благополучно съедено, а шнапс практически весь был уничтожен немецкими офицерами. Мы равнодушно пропустили два медленных танца, и я была бесконечно благодарна Алексу, что он не принуждал меня к этому унизительному занятию. Находясь за столом в окружении местных сплетниц среднего возраста и их мужей с погонами, я начинала откровенно скучать. А когда кто-то в очередной раз кричал тост «за фюрера!», «за великую Германию!», «за тысячелетний Третий Рейх!», я подавляла желание закатить глаза. Мюллер время от времени что-то обсуждал с мужчинами. Женщины же не прекращали щебетать как канарейки о новой модели пылесоса, старом женихе бедной фрау Фишер, а также о том, насколько неприлично откровенным было декольте певицы фройляйн Кох.

Я попробовала на вкус апельсиновый и грушевый шнапс, а также все ближайшие незнакомые закуски, и со скучающим видом пропускала мимо ушей обрывки женских разговоров.

— Слышала Картеры взяли к себе одну русскую…

— Да вы что? Они же громче всех кричали, что не впустят в дом никого, кроме немцев!

— Вероятно, унтерштурмфюрер и его супруга не справляются с хозяйством…

— Зато Фридрих Шварц жалуется, что у них всего четверо русских девиц и больше им не дают!

— Глупости какие! Зачем ему столько? Они же не умеют ничего. Да и неопрятные к тому же! Я слышала, что русские даже не знают, что такое пылесос! Вы можете себе представить, как они живут при коммунистах?..

Я раздраженно выдохнула и прочистила горло, запивая нарастающую злость стаканом холодной воды. Мюллер сразу же напрягся, как только женщины затронули болезненную для меня тему. Поэтому тут же накрыл мою ладонь своей на пару секунд и сжал, чтобы я не высказала что-то грубое им в ответ. Прикосновение его руки обожгло мою кожу и испугало неожиданной близостью. Но я была настолько зла на немок, что благодаря их разговорам, тотчас же позабыла об том инциденте.

— Взяла я полгода назад одну девку русскую. Так ей всего пятнадцать лет оказалось, не умела она толком ничего делать по хозяйству. Даже столовые приборы натирать до блеска не умела! Пришлось всему обучить… Зато сейчас немецкий подучила, дома чистота и порядок. К тому же и денег уходит на таких едва ли не в три раза меньше, чем на прошлую прислугу.

— Говорят, эти русские не моют руки перед едой…

— Какая дикость!

— А мне знаете какая гордая попалась? Обижается, что я русской ее называю! Все кричит, что не русская она… А я посмотрю: волосы белокурые, глаза светлые, лицо в веснушках. И говорю ей: какая же ты не русская, если и говоришь по-русски, и выглядишь, и из России приехала? А она мне: из Украины я, украинка! А по ночам песни красивые распевает… вроде русские, но в то же время и не похожи на русский…

— А вы, гер Мюллер, взяли к себе русскую? У вас дом большой… наверняка маменька ваша взяла парочку девиц…

— И невеста ваша что-то молчалива и не пьет почти. Неужто стесняется?

Офицер тактично прокашлялся в кулак и улыбнулся.

— В нашем доме, как и до войны, работают пять помощниц немецкого происхождения. Я в состоянии содержать семью, дом и платить достойное жалование обычным немецким женщинам… а не экономить и нанимать людей из России.

Парочка женщин возмущенно раскрыли рты, двое других ахнули от неожиданности, а одна неловко прокашлялась в салфетку. Я отчетливо ощутила, как мои губы расплылись в торжественной улыбке.

— Фройляйн Штольц, вы не возражаете, если я украду у вас Алекса на пять минут?

Я не сразу уловила мужской голос, раздавшийся над ухом. Мюллер мгновенно узнал кому он принадлежал, поэтому тут же вскочил с места, и я последовала его примеру. Глаза словили добродушную улыбку отца Кристофа — генерала СС Нойманна. Он сложил руки на уровне солнечного сплетения на выпирающем животе. Черный китель был до отвала усыпан наградами, а одна из них — черный крест в петлице — бросилась в глаза в первую очередь.

— Китти, познакомься — группенфюрер Нойманн — отец жениха, — сообщил Мюллер, вытягиваясь как струна перед старшим по званию.

— Для милой фройляйн можно просто Вильгельм, — отозвался мужчина, поправив закрученные седые усища. Мужчина улыбнулся по-отечески доброй улыбкой и принялся с любопытством разглядывать меня бледно-зелеными глазами.

— Приятно познакомиться, — как можно четче произнесла я, избавляясь от акцента.

Я мельком кивнула и протянула руку для рукопожатия, но вместо этого генерал с особой осторожностью преподнес мою кисть к губам всего на мгновение.

— Так вы не против? — переспросил группенфюрер, сверкнув в мою сторону бледно-зелеными глазами.

— Нет… конечно нет.

Напоследок Мюллер бросил на меня обеспокоенный взгляд и кивнул в сторону стола. Я тут же села обратно, уловив на себе любопытные взгляды окружающих женщин. Поерзав на месте, я выпрямила спину, ощутив сгущение лицемерия и неловкости вокруг.

— Милая Китти, вам невероятно повезло с женихом…

Знала бы она, что у меня было совершенно противоположное мнение на тот счет.

— Да, оберштурмбаннфюрер настоящий патриот!

— …и весьма хорош собой. Знали бы вы, дорогая, как девицы на выданье расстроились, когда стало известно о вас!

— Говорят, вы недавно к нам прибыли? Как вам Бавария?

— Бавария прекрасна, фрау, — я улыбнулась, впервые заговорив с незнакомками. — Вот только здесь непривычно жарко.

— Бросьте! Это неизменный плюс Баварской земли!

— Милая Китти, у вас необычный акцент. Позвольте узнать, откуда вы к нам прибыли?

Я мысленно выругалась, поочередно уставившись на чересчур любопытных женщин. Поняв, что больше не вывожу, я подскочила со стола, скрипнув стулом, и виновно улыбнулась.

— Извините… здесь слишком душно… я… я вынуждена отойти…

— Вам помочь?

Вопрос прилетел мне в спину, и я поспешно удалилась из огромной залы, оставив его без ответа. Нервно стиснув сумочку в руках, я обходила нетрезвых немецких офицеров, стараясь оставаться незамеченной. Они столпились возле сцены, пока молодая певица исполняла очередную чарующую песню. Кто-то из мужчин осмелился схватить меня за запястье с мерзкой улыбкой на устах, но каким-то чудесным образом мне удалось вырваться без последствий и убежать в поисках уборной.

Слуги сновали мимо меня, выбегая из длинного коридора. Я не решалась спросить в какой стороне находился туалет, поэтому последовала в тот коридор со множеством комнат. Там музыка уже не звучала столь оглушающе громко, и звонкий голос фройляйн Кох уже не раздавался в ушах настолько близко. Чем дальше я уходила вглубь коридора, тем больше стук каблуков заглушал плавные ноты рояля.

— Я не всесилен! Ты хоть представляешь, что будет? Что будет если Кристоф обо всем узнает?!

Я замерла посреди коридора, вдруг услышав мужской голос из соседней двери.

— Я отдаю отчет своим действиям, — последовал незамедлительный ответ другого мужчины. В этом неторопливом и невозмутимом голосе я узнала Мюллера.

Прикрыла губы ладонью, чтобы не издать ни единого звука. Казалось, мое учащенное дыхание слышали все вокруг.

— Твой отец был хорошим человеком и во многом мне помог… — произнес генерал спокойным тихим голосом. — И я до последнего буду выполнять данное ему обещание. Но ты прекрасно знаешь характер Кристофа… и такие вещи он просто так не оставит! Я не смогу его остановить, ты же понимаешь?..

— Не нужно опекать меня, Вильгельм, я больше не пятнадцатилетний мальчишка, — процедил Мюллер. — Я осознаю, чем все может кончиться. Но и иначе поступить я тоже не могу. Фрау Шульц…

— Фрау Шульц с этого дня находится под попечением нашей семьи! Они более не нуждаются в твоей опеке! — воскликнул группенфюрер Нойманн, но в его голосе не было ни капли злости и агрессии. Скорее наоборот, он словно намеревался вразумить Алекса. — Ты больше не будешь появляться с этой девчонкой у всех на глазах…

Я затаила дыхание, когда осознала, что речь шла обо мне. Сердце тотчас же подступило к горлу, кровь застучала в ушах, а весь праздничный ужин вдруг вознамерился выйти наружу, болезненно скрутив желудок.

Генерал Нойманн знал о моем истинном положении и так непринужденно целовал мою кисть у всех на виду?.. Чем же закончится все это? Как же сам генерал СС не пресечет все на корню? Почему он продолжает прикрывать Мюллера?

— При всем уважении, группенфюрер, но я сам решу с кем мне появляться в обществе…

— Не упрямься, Алекс! Ты не оставляешь мне выбора! — строго воскликнул генерал. — Либо с завтрашнего дня ты подаешь запрос на вступление в партию, либо…

— Либо что?! — сквозь зубы процедил Мюллер, не скрывая раздражения.

— В ближайшие дни объявляешь о помолвке, — заявил Вильгельм, выдержав долгую паузу, а я от изумления выпучила глаза. — В твоем возрасте и звании уже неприлично быть холостым. Свадьбу сыграем быстро и не с таким размахом. Все как ты любишь. Обергруппенфюрер Хоффман уже спит и видит, как ты женишься на Лиззи. К тому же, это твой шанс продвинуться по службе, не уезжая на фронт… — он замолчал на мгновение, и в помещении раздались неторопливые шаги. — Пятую дивизию отправили на русский фронт четыре месяца назад… Наша пропаганда говорит об одной победе за другой… но что в итоге? Половины личного состава нет, другая половина искалечены до нельзя… Офицеры каждый третий без пальцев рук и ног от несносных морозов. Ты хочешь повторить их судьбу, Алекс?!

— Я предпочитаю более честные способы продвижения по службе… — угрюмо отозвался Мюллер.

В помещении раздались тяжелые шаги. Я тут же испуганно побежала вперед по коридору, уловив грозный голос генерала:

— Александр! Я еще не закончил! Вернись и…

Позади раздался громкий дверной хлопок, и я ускорила шаг.

— Китти! — Мюллер окликнул меня, и сердце мое болезненно сжалось. — Как долго ты…

Он догнал меня, нетерпеливо схватив за запястье.

— Я не должна была подслушивать, извини, — честно ответила я на русском, и развернулась, чтобы взглянуть ему в глаза. — Но я… мне… Мне противно быть участником этого праздника лицемерия. Генерал прав, мне здесь не место… как и в этой стране.

Я попыталась высвободить руку, но он сжал ее сильнее. Глаза его — по обыкновению такие синие, тихие и спокойные, будто гладь морская — в тот момент отображали целую бурю чувств: смятение, страх и какую-то призрачную ускользающую надежду.

— Я не позволю тебе уйти, — всего лишь изрек он полушепотом, продолжив стискивать мое запястье теплой рукой.

Но взгляд его тогда был сильнее любых прикосновений.

— Мюллер, Китти, вот вы где! — раздался звонкий голос Кристофа, отзывающийся эхом в длинном пустом коридоре. Судя по расслабленному взгляду, широкой улыбке и сигарете, небрежно зажатой меж зубов, трезвый ум постепенно покидал его. Мужчина подошел ближе, вклинился между нами и одним дружеским жестом опустил тяжелые руки нам на плечи. — Я вас везде обыскался. Алекс, пойдем выпьем уже наконец за мою невесту!

С каждой секундой находиться рядом с пьяными немецкими офицерами становилось жутко. Я не знала, что взбредет в их нетрезвую голову. Все поголовно были вооружены пистолетами в поясных кобурах, и нисколько не скрывали этого. Мужчин в парадном черном кителе, которые трезво стояли на ногах, можно было пересчитать по пальцам обоих рук. К моему счастью, Мюллер входил в их число. За столом он пропускал половину тостов намеренно, или же делал вид, что страшно увлечен беседой со знакомым эсэсовцем.

Мне было дико наблюдать за генералом, вероятно отцом Элизабет Хоффман, который в пьяном угаре приставал к немногочисленным слугам женского пола, а также пускал пошлые шуточки в адрес незамужних дам. Единственным высокопоставленным лицом, который держал себя в руках, был группенфюрер Нойманн. Он бесконечно извинялся за своего хорошего друга, когда тот в очередной раз разбивал стакан с алкоголем или щипал служанок за ягодицы. На протяжении всего вечера генерал Нойманн пытался привести в чувство генерала Хоффмана, но тот категорически отказывался прекращать празднование, едва ли не залезая на стол. Не помогали уговоры и родной дочери. После того, как отец грубо послал ее во второй раз, Лиззи прекратила любые попытки затащить генерала Хоффмана в машину.

— Предлагаю тост. За мою молодую жену! …И наших будущих детей!

Кристоф вынул недокуренную сигарету изо рта и небрежно кинул ее в фужер с шампанским мимо проходящего слуги. А затем взял три пустых прозрачных стакана и налил в них жидкость мутноватого оттенка, чем-то схожую с нашим привычным самогоном. Я не спеша приняла стакан в руки, мельком улыбнулась и словила сначала веселый взгляд новоиспеченного жениха, а после обеспокоенный Алекса.

— Тебе действительно повезло с супругой, друг мой, — Мюллер выдавил из себя улыбку, приподняв стакан со шнапсом.

— О, да. Надеюсь, все мои ожидания оправдаются в первую брачную ночь, — рассмеялся офицер Нойманн, вновь по-свойски обняв друга за плечи.

— За Амалию, — я приподняла стакан с выпивкой, стараясь сделать вид, что меня нисколечко не смутила его откровенная пошлая шутка.

Через секунду наши стаканы со звоном соприкоснулись и каждый принялся пить свою порцию алкоголя. Жидкость неприятно обожгла горло и пищевод. Я поспешила допить остатки апельсинового шнапса, а после поморщилась и приложила тыльную сторону ладони к губам, сдержав приступы кашля.

— Алекс, похоже тебе еще предстоит научить свою невесту пить шнапс, — с издевкой сказал Кристоф, кивнув в мою сторону. Он голыми руками подцепил со стола кусок копченой колбасы и закусил им.

— Я не любитель алко…

— Я шучу, Китти… Конечно же это была шутка! Я ценю, что ты не отказалась выпить за мою супругу. Это похвально, фройляйн!

Нойманн вновь усмехнулся и пару раз с силой похлопал меня по плечу, словно вознамерился вбить в паркет. А затем широко улыбнулся и одним указательным пальцем игриво коснулся кончика моего носа. Я инстинктивно сделала шаг назад, упираясь в стол, и испуганно уставилась на него. Мюллер заметил это и тотчас же потянулся в мою сторону, но мое положение спасла плавная мелодия рояля. Она внезапно раздалась во всем помещении, отвлекая Кристофа. Он тут же похлопал в ладоши, привлекая внимание, и громко воскликнул:

— Вальс, господа! Танцуют все без исключения! Где же… где же жена моя?..

Уловив удаляющуюся спину жениха, я облегченно выдохнула. Его походка была уже не столь грациозна для танца, но несмотря на это, он продолжал искать Амалию. А затем резко развернулся, едва пошатываясь в сторону, и направил указательный палец точно на Мюллера.

— Алекс, и ты тоже! Пригласи уже наконец свою даму на вальс! Вы пропустили уже черт знает сколько танцев…

Амалия мгновенно подбежала к нему, отвлекая от нас, и жених неуклюже закружил ее в танце, едва не порвав длинный белоснежный шлейф платья. Среди оставшихся за столом немногочисленных гостей, я уловила обеспокоенный взгляд фрау Шульц. Одним укоризненным жестом руки она приказала мне выпрямить спину и кивнула в сторону танцующих пар.

— Нет. Я ни за что… — выдохнула я, когда натолкнулась на протянутую ладонь Мюллера.

— Хотя бы один танец, — угрюмо ответил офицер. Судя по его невозмутимому выражению лица, он тоже был не в восторге от этой идеи. — Вы умеете танцевать вальс? Если нет, то… просто старайтесь не отдавить мои туфли.

Я с силой поджала губы, мельком оглядев танцующие пары. А после не глядя вложила ладонь в протянутую руку. Меня разозлила сама мысль, что он усомнился умею ли я танцевать! И положа руку на сердце, я приняла его приглашение только по той причине, чтобы доказать ему, что мы — русские — знаем и умеем многое и не хуже немцев. К тому же, не зря я часами оттачивала вальс с Петькой Смирновым перед последним звонком.

Он аккуратно повел меня к остальным парам и остановился едва ли не посередине зала. Мы встали друг напротив друга. Вокруг сгущался ореол неловкости. Мюллер обнял меня за талию и привлёк к себе по-командирски властным жестом. Я растерялась на мгновение то ли от подобного жеста, то ли от столь непривычной близости, что даже не сообразила вовремя опустить руку ему на плечо. В нос ударил приятный успокаивающий аромат его парфюма. Я положила одну руку на его крепкое плечо, и погоны тут же защекотали внутреннюю сторону ладони. Вторую руку я слегла согнула в локте и вложила в его большую теплую ладонь.

— Вам бы не помешало поучиться у знакомых офицеров как обращаться с собственной невестой.

— А вам бы не помешало поучиться у Ольги смотреть влюблёнными глазами на своего жениха, — он привычно усмехнулся, глядя куда-то вдаль.

Каков нахал! Я возмущённо вздохнула, но молча проглотила очередную его усмешку в мой адрес.

Мюллер вел уверенно, с воодушевлением, но со свойственной ему сдержанностью. Его безучастный взгляд скользил по помещению, по гостям и ни разу не коснулся меня. Но когда спустя минуту танца он наклонился и тихо произнес с низкой хрипотцой, я опешила:

— Прости, если обидел.

Он впервые взглянул на меня. В пронзительных синих глазах, спокойных и глубоких как море, впервые промелькнуло сожаление. Я бросила на него беглый взгляд, удивляясь неожиданной теплоте, прозвучавшей в его голосе, но он не отвел от меня глаза даже в тот момент. Я смутилась и на мгновение оступилась, едва не наступив ему на туфли. Но он уверенно удержал меня и теперь уже мягче привлек за талию.

В тот миг меня одолевали совершенно противоречивые чувства. Внешне Мюллер казался невозмутимой глыбой льда и грубым солдафоном с непроницаемым выражением лица. Мне всегда трудно было понять его чувства: он зол, радуется или ненавидит?

И в тот момент его лицо не отображало ничего, что свидетельствовало бы о его чувствах и ощущениях. Но, ощутив его сильную руку на талии, я была уверена, что он поддержит, не даст запнуться или упасть. И не только потому, что вокруг находились сотни глаз, следящих за нами, и его небрежное отношение ко мне тотчас бы скомпрометировало его репутацию… Он поддержал бы меня просто потому, что… хотел это сделать. Просто потому, что возможно я ошибалась, и он был вовсе не бесчувственным солдафоном, а обычным человеком, умеющим сопереживать, сострадать и доверять…

Я была покорной партнершей и позволяла себя вести в любую сторону, доверяясь офицеру. В тот момент мысли были заняты вальсом в самую последнюю очередь. Танец в прямом смысле вскружил мне голову, и я тотчас же дала себе мысленную пощечину. Какого черта я вдруг стала оправдывать его неотесанную грубость и обидные словечки, летящие в мой адрес?!

— С каких пор тебе есть дело до чувств русской рабыни?

— С тех самых, когда одна из них вдруг заделалась моей невестой, и я вынужден с ней таскаться.

Что этот немец о себе возомнил?! Я угрюмо сжала губы и насупилась, направив взгляд куда-то сквозь чёрный офицерский китель.

— Не обижайся. Этот твой убийственный стеклянный взгляд… Он далеко не похож на тот, с каким молодые девушки смотрят на своих женихов. Он может вызвать ненужные подозрения, которые испортят мою репутацию.

Да что он заладил? Репутация, репутация…

— Может, потому что ты не мой жених, и я плохая актриса?! И раз уж ты так заботишься о своей репутации, почему не спросишь у партии на ком тебе жениться? Вы же все так делаете? Тогда и вопросов лишних возникать не будет.

— Согласен, трудно изображать любовь при ее полном отсутствии. А спрашивать на ком мне жениться я ни у кого не обязан. Я не состою в партии… по крайне мере пока, — он выдержал недолгую паузу, чуть сильнее сжал мою кисть и словил мой хмурый взгляд. — Я уже извинился перед тобой, не заставляй меня делать это ещё раз. Я не хотел тебя как-то задеть или обидеть. Просто… твой хмурый взгляд иногда напоминает мне мой собственный… — Мюллер усмехнулся. — Но я не кисейная барышня, я офицер, у которого в подчинении находятся сотни человек личного состава, и в моем случае он оправдан. А вот в твоём…

— Кисейная барышня с тобой не согласна.

Его губы в какой-то момент оказались настолько близко к моему уху, отчего щеки в миг запылали.

— Еще бы. Я был бы удивлен, услышав от тебя согласие, — прошептал он, и тут же слегка отстранился на прежнее и без того близкое расстояние.

Тем самым дав мне отдышаться, ведь каждый раз, когда он проделывал подобные штуки, я невольно задерживала дыхание. А после опасалась, что неровен час могла бы лишиться чувств от недостатка воздуха.

То ли от действия алкоголя в крови, то ли от моего смущенного взгляда и раскрасневшихся щек, Мюллер не смог сдержать улыбку. И это была не привычная колючая усмешка и не дежурная натянутая полуулыбка, а полноценное проявление искренних чувств. От осознания этого я тут же стыдливо опустила глаза, в очередной раз едва не натолкнувшись на его блестящие черные туфли. А затем поспешно сменила тему.

— Все эти месяцы я хотела сказать вам… хотела сказать вам спасибо. За книгу. Но вы постоянно избегали меня, даже здоровались лишь изредка.

От волнения я и не заметила, как вновь перешла на «вы». А затем ощутила, как в моей ладони, находящейся в его, начинал скапливаться пот. От этого мне становилось еще дурнее, чем от мысли о том, с кем я танцевала тогда.

Мюллер вновь расслабленно улыбнулся, продолжив разглядывать меня, и предположение о влиянии алкоголя уже не было простым предположением. В свою очередь, я перестала ощущать мир вокруг. В тот момент под влиянием шнапса я глядела лишь на его лицо, а все, что находилось за ним, чудесным образом расплывалось. Я замечала только его синие пронзительные глаза, которые в тот вечер сверкали так ярко и по-настоящему.

Мужчина вновь наклонился к моему уху, и от волнения, распирающего грудь, я нервно прикусила нижнюю губу.

— А вы все это время ждали меня?

На мгновение я уже и позабыла, о чем шла речь, и о чем же он меня тогда спросил. Поэтому спустя секунду приказала себе собраться, но из-за странного расслабленного состояния получилось не сразу.

— Я… не то, чтобы…

Я запнулась и с удивлением обнаружила, что вальс наконец закончился, и в воздухе заиграла подвижная мелодия. Мы все еще продолжали стоять посреди зала, разглядывая друг друга. Одна рука его по-прежнему покоилась на талии, а другая стискивала мою потную ладонь. Танцующие пары вокруг уже давно рассеялись, и я натолкнулась на несколько лиц, которые с нескрываемым интересом и интригующими улыбками наблюдали за нами.

Меня вдруг охватил внезапный страх, вперемешку с нестерпимым стыдом. Словно я вновь очнулась от оцепенения… От того гипноза, который охватил нас обоих еще в штабе. Я дала себе мысленную пощечину и выскользнула из его рук, направившись к выходу из ресторана. Он выкрикивал мое выдуманное имя мне вслед и бросился было бежать за мной. Но в какой-то момент его остановил Кристоф, который был уже изрядно выпивший, но все еще стоял на ногах.

О чем я только думала?! Он же немец, офицер… эсэсовец, в конце концов! Он — враг. Как я могла ослабить хватку и нюни распустить? Подумаешь… книгу на русском подарил! Подумаешь… защищает от других немцев! Он делает это не от чистых помыслов и благородства души, а ради собственной выгоды! Да! Лишь для выгоды. Судя по разговору, генерал Нойманн уже давно говорил ему жениться. Вот он и нашел фиктивную невесту в моем лице только ради того, чтобы общество оставило его в покое… Ну и фрау Шульц заодно подыграл в их спектакле с Артуром в главной роли.

Как я могла вляпаться в их интриги?! К черту! Пришла пора заканчивать это представление!

Мне отчаянно не хватало воздуха, в ушах стучала кровь, а сердце порхало в груди словно ошалелая птица в клетке. Я бежала вперед, не оглядываясь, и наспех расстегивала удушающий ворот белоснежного пиджака. В какой-то момент до меня дошли недовольные возгласы девушки, голос которой я нашла знакомым. Судя по интонации и бранным словам, она явно не желала, чтобы какой-то мужчина касался ее.

Я незамедлительно бросилась ей на помощь, застав фройляйн Хоффман в нежелательных объятиях какого-то малознакомого офицера. Он зажимал ее в непримечательном углу словно какую-то дешевую проститутку, пока девушка отчаянно отпихивала его от себя. Я подалась вперед и лишь с третьего раза оттащила мужчину за воротник кителя. Судя по его пьяному мычанию, ему не особо понравилась моя затея, но он был изрядно пьян, поэтому не смог возразить мне ни словом, ни делом. Лишь злобно махнул в мою сторону рукой, выругался на немецком и, держась за стены, побрел обратно к гостям.

— Вот же ублюдок, — выругалась Лиззи.

Дрожащими руками она наспех достала сигарету из белоснежной шелковой сумочки. Лишь с третьего раза ей удалось зажечь ее позолоченной зажигалкой. Девушка сделала долгожданную затяжку и расслабленно облокотилась об стену.

— Спасибо, Китти, — поблагодарила она, выдохнув серый табачный дым. Ее рассеянный взгляд все еще блуждал по коридору.

— Как же… как же он не боится гнева твоего отца? — растерянно спросила я, изумленно похлопав ресницами.

Элизабет надменно хмыкнула и дрожащими руками поднесла сигарету к алым губам.

— Эти придурки ничего не боятся после двух бутылок шнапса. Их не останавливают ни погоны, ни положение моего папеньки. Ничем не отличаются от своих неотесанных рядовых… — девушка осуждающе покачала головой, а затем кивнула на сигарету. — Куришь?

Я вежливо отказалась, и в тот же момент мы обе развернулись в сторону зала на звук разбитого стекла и нервного женского вскрика. Мужчины тут же подсуетились, судя по громким шагам и торопливым переговорам, и спустя мгновение раздалось чье-то недовольное мычание.

Лиззи раздраженно закатила глаза.

— Настоящий цирк, — она медленно сделала глубокую затяжку и с наслаждением выдохнула со словами: — ненавижу свадьбы. Это еще одна причина, по которой я не выхожу замуж.

— Можно пожениться более скромно, — предположила я, спиной облокотившись об холодную стену.

— В моем случае это практически невозможно. Отец — генерал СС… муж со стопроцентной вероятностью тоже будет эсэсовцем. Такие свадьбы не проходят без шума и высокопоставленных гостей, — фройляйн Хоффман коротко усмехнулась и вновь принялась пачкать белоснежную сигарету алой помадой. — Видела бледную невесту? Бедняжка… Кристоф ее не достоин. Он уничтожит ее.

— Конечно видела, она моя кузина, — я глупо улыбнулась, пытаясь убедить себя в искренности сказанных слов. — Постой… что ты имеешь в виду под…

— То и имею, Китти. Я знаю Кристофа едва ли не всю жизнь — он тот еще пьяница и хулиган… К тому же, еще и развратник. Да и женщин он ни во что не ставит. Я с самого начала не завидовала его будущей супруге, но как увидела бедняжку Амалию…

— Все будет хорошо, — убедительно произнесла я, скорее утешив себя, чем девушку.

Она недоверчиво хмыкнула в пустоту и вдруг повернула голову в мою сторону.

— А ты что? Почему сбежала из зала? Я мельком поглядела, как вы с Алексом танцевали… и, признаться честно, я даже немного позавидовала.

— Там очень душно… мне не хватает свежего воздуха, — соврала я, непринужденно пожав плечами.

— Любишь его?

Вопрос ее прозвучал слишком неожиданно, а пронзительные серые глаза стрельнули в меня по самую душу. Она вопросительно выгнула бровь и выжидающе глянула на меня исподлобья.

— Только правду скажи, мне важно знать, — твердо предупредила она, отрывая от меня взгляд. — Мы знакомы еще со школьной скамьи. Он хороший человек… по крайней мере, отец Кристофа всегда ставил Алекса ему в пример. Крис страшно злился, но не переставал общаться с ним. Поэтому… поэтому мне важно убедиться, что я оставляю его с достойной женщиной.

От столь неожиданной откровенности в горле образовался ком. В голове проскользнула мысль, что она была неравнодушна к Мюллеру. От мысли той мне стало дурно и неприятно. Выдержав долгую молчаливую паузу, я было вознамерилась соврать ей, но в коридоре послышались торопливые спасительные шаги.

— Лиззи, милая, твой отец… — раздался обеспокоенный голос генерала Нойманна. Он запнулся, как только увидела меня, но тут же продолжил. — Твой отец уснул за столом. Мои ребята посадят его в машину. Ты поедешь с ним домой или останешься?

— Черт… — пробормотала она и, раздраженно выдохнув, быстрым шагом направилась в сторону зала.

Отец Кристофа тут же поспешил за ней, перед этим бросив на меня сожалеющий взгляд.

Я выскочила на улицу и вдохнула долгожданный свежий воздух. Была уже глубокая ночь, но из-за знойной жары духота еще имела место быть. Ветра почти не было, а брусчатка под ногами еще не успела полноценно остыть после солнечных лучей. Возле входа в ресторан стояли несколько офицеров: кто-то курил как паровоз, парочка мужчин уже не могли стоять на ногах и подпирали стену, а один из них громко смеялся, в открытую обсуждая приглашенных на свадьбу женщин.

Я вскинула голову к звездам, стараясь не обращать внимание на шум. В тот день их было необычайно много. Казалась, если протянуть ладонь, можно было забрать одну из них с собой. Я фантазировала, что если дотронуться до одной звезды и взять ее, то своим свечением она укажет мне путь до сестры, а затем и до дома. Бавария и вправду была удивительна — весной и летом ночное небо там было как на ладони. Я наблюдала за свечением звезд, за их падением, сравнивала их по размерам и делила на молодые яркие и старые потухшие.

Позади раздалось шуршание и мужской мычащий голос.

— Папенька, осторожно, ступеньки! — предупреждающе воскликнула Элизабет. Она сопровождала отца до автомобиля, пока два офицера выводили генерала из ресторана. — О, Китти, до встречи! Мы с тобой еще не договорили, так что жду вас завтра с Алексом на завтрак. Возражения не принимаются.

Я молча улыбнулась ей, вскинув руку на прощание.

— Да, Китти… мы вас… мы вас ждем… — натянуто пробормотал генерал Хоффман, усаживаясь в машину. — А кто… кто такая Китти?..

Я хихикнула, прижав ладонь к губам, и взглядом проводила отъезжающий автомобиль семейства Хоффман. Краем глаза заметила, как несколько офицеров молча зашли обратно в ресторан, а оставшаяся парочка мужчин вдруг медленно окружили меня.

— От чего же такая прекрасная фройляйн одна? — вкрадчивым подпитым голосом поинтересовался один из них.

Я не ответила, и даже не удосужилась глянуть в их сторону, продолжив стоять на месте.

— Погоди… я ее знаю… — вдруг отозвался второй, едва пошатываясь на месте. А у меня вдруг перехватило дыхание. — Эта же та… ну которая с оберш… обершту… ну с Мюллером.

— Разве стал бы он отпускать свою невесту на улицу одну? — ухмыльнулся более трезвый мужчина, обойдя меня.

Его бесстыдные глаза откровенно разглядывали меня, отчего я испытала невероятное отвращение… и страх. Одно мгновение, и он схватил меня за запястье, с силой притянув к себе. Я вскрикнула, ощутив тошнотворный запах перегара вперемешку с тяжелыми сигаретами. Тут же попыталась высвободить руку, но он лишь сильнее сжал ее до боли, а второй ладонью резко схватился за шею.

— Отпустите меня! — испуганно закричала я, но мужчина лишь болезненно сжал руку на шее.

— Ммм… какие глазки… И где же только Мюллер нашел тебя?.. — томно промычал он, разглядев меня на неприлично близком расстоянии. — Да не дергайся ты!

— Уверен, он не против поделиться с товарищами, — засмеялся второй, едва не свалившись с ног из-за выпитого шнапса.

Я завопила что было мочи, когда меня с силой повели в укромный угол, прочь от ресторана, где не бродила ни одна душа. Мои губы грубо накрыли потной ладонью, пропахнувшей табаком. Я извивалась и отпиралась как могла, и за это получила смачную болезненную пощечину и полетела вниз на жесткую брусчатку, разодрав ладони в кровь. Сердце колотилось настолько быстро, что, казалось, было громче моих криков. Накатил настоящий страх. Страх за собственную жизнь, и дикая паника, захлестнувшая с головой. Благодаря чему я даже и не заметила боль в разодранных до крови ладонях и пульсирующую от удара щеку.

Яростно отбивалась от мужчин как могла. Каблуки ударялись об их ноги, руки, живот, на время обезвреживая противников. Но мои жалкие попытки высвободиться лишь забавляли их, вызывая издевательский смех и неуместные пошлые шуточки. В конце концов, им надоело забавляться, и самый трезвый из них требовательно схватил меня за запястья. Он с силой поставил меня на ноги, а второй мужчина зажал рот потной и липкой ладонью, пропахшей сигаретой. Я с силой зажала глаза, чтобы не видеть похотливое лицо первого офицера. Как только ощутила его холодную ладонь, с силой сжимающую мое бедро, всхлипнула от отвращения и боли.

Спустя пару минут, когда я уже отчаялась сопротивляться, в воздухе прогремел грозный мужской голос:

— Что здесь происходит?!

Пьяницы тут же отпустили меня и испуганно оглянулись. Увидев перед собой генерала Хоффмана и оберштурбаннфюрера Мюллера, офицеры выпрямились. У одного это получилось сделать, а второй едва удержался на ногах.

— Унтерштурмфюрер Вебер и оберштурмфюрер Франк, что вы себе позволяете?! — рассерженно прокричал Мюллер. — Вдвоем накинуться на беззащитную фройляйн, по-вашему, это поступок офицеров?..

Я вздрогнула от его непривычного громкого голоса. Синие глаза источали холодное равнодушие, но одновременно обжигали яростью. За считанные секунды он преодолел расстояние между ним и тем офицером, который совсем недавно болезненно стискивал мои бедра, и с силой ударил его по лицу. Оберштурмфюрер Франк из-за опьянения не удержался и спиной ударился об стену, болезненно схватившись за лицо. Не прошло и минуты, как из носа офицера просочилась кровь. Та же участь ожидала и унтерштурмфюрера Вебера. Он был порядком пьянее своего товарища, поэтому с тихими стонами тут же повалился наземь. Пару раз он харкнул кровью, чем только вымазал старинную брусчатку.

Я испуганно вскрикнула и вжалась в стену, невольно прижав разодранную ладонь к губам. Лишь в тот момент заметила, как сильно дрожали руки, а по щекам непрерывно текли горячие слезы.

— Оберштурмбаннфюрер, держите себя в руках! — сердито произнес группенфюрер Нойманн, с укором взглянув в его сторону.

— Виноват. Не сдержался, — невозмутимо ответил Мюллер, с холодным равнодушием поправив черный китель.

— Какого черта вы позорите свою форму?! — возмутился генерал. — Вас пригласили на свадьбу не для того, чтобы вы напились и приставали к женщинам! Вы оба уже третий раз позорите свою дивизию. Завтра же жду вас в штабе! Комиссия будет решать, что с вами, недоумками, делать. А сейчас живо по домам!

Провинившиеся офицеры кивнули невпопад и пробубнили что-то нечленораздельное. Затем под строгим взглядом генерала, оба побрели в сторону пустующей улицы.

— Китти, с вами все в порядке? — Вильгельм вдруг обратился ко мне, обеспокоенно оглядев меня с ног до головы. — Не переживайте, я лично прослежу за их наказанием.

Я не ответила, лишь продолжала пускать испуганные взгляды в сторону своих спасителей. Челюсть не слушалась, я вся дрожала, словно во время самой страшной лихорадки. Если бы у меня получилось выговорить хоть слово, то я бы непременно стала заикаться.

Генерал Нойманн молча кивнул, бросил короткий взгляд на Алекса и оставил нас наедине. Мюллер все это время держал некую дистанцию между нами, словно боялся прикоснуться. Его глаза отображали полное смятение, страх и ничем неприкрытую злобу. Наверняка он злился на пьяных офицеров… но больше всего на самого себя.

— Катарина…

Я бросилась бежать прочь, не дослушав его. По дороге нервно всхлипывала и прижимала ладонь к лицу, чтобы окончательно не разрыдаться. К счастью, мало освещенные улицы были полностью пусты, поэтому мой нервный срыв остался без свидетелей. Вот только неровная брусчатка, туфли на каблуках и подкашивающиеся ноги не играли в мою пользу. Поэтому спустя пару минут бега я споткнулась об очередной бугорок и полетела вниз, болезненно приземляясь на разодранные ладони. Именно в тот момент я ощутила боль, которая все это время преследовала по пятам. Кожа на ладонях и локтях была разодрана, но недостаточно для сильного кровотечения. Я обессиленно уселась на холодную брусчатку, хлюпнув носом, и тыльной стороной ладони вытерла горькие слезы.

Мюллер тут же подоспел и с осторожностью попытался поднять меня. Как только я ощутила твердую землю под ногами, тут же отпрянула от него так, будто его руки были сплошным раскаленным железом.

— Не трогай… не трогай меня! — сквозь слезы прокричала я. В моем голосе закрался страх и болезненная обида. От осознания происходящего я все еще заикалась, а губы панически дрожали. — Как же я… ненавижу вас всех… всех вас, немцев!.. Да вы… вы все одинаковые! И ничем… ничем не лучше других!

— Катарина, прошу тебя… я не причиню тебе вреда, — Мюллер вскинул руки, согнув их в локтях в доказательство своих слов. — Нам нужно уезжать… Твои ладони…

— Не подходи ко мне! — воскликнула я, отходя от него на пару шагов. Нервные всхлипы сотрясали грудную клетку. — Я никуда… с тобой не поеду! Вы все… все мерзкие чудовища! Ты такой же, как и те… те пьяные фрицы! Это они убили… убили мою мать… они! Убили… всех женщин просто так… ни за что! Мерзкие похотливые…

Лицо мое исказилось в гримасе боли, а слова постепенно превратились в отдельные слоги и переросли в нечто неразборчивое. Мюллер смотрел на меня долго и неотрывно, боясь подойти, прикоснуться и сказать что-либо в противовес моим словам. В глубине его пронзительных синих глаз затаилась тревога, горечь, смятение… и чертовски много чего еще.

В какой-то момент он потянулся к пистолету и вытащил его из кобуры, а я испуганно дернулась назад. Но офицер сделал то, что поставило меня в тупик — он оставил пистолет на поверхности ладони и протянул его мне. Его низкий голос с легкой хрипотцой сообщил мне:

— Стреляй. Если тебе станет легче… стреляй.

Глава 17

Я недоуменно покосилась сначала на него, а затем и на оружие в его ладони.

— Что ты…

— Давай, ну же. Не тяни. Ты же хочешь отомстить? — он кивнул на пистолет с непроницаемым выражением лица. — Мне нечего терять, Катарина. У меня за плечами лишь долгие годы службы… ни семьи, ни детей. Никто даже слезинки не проронит. Так чего же ты тянешь?

Я мгновенно взяла оружие в руки. Прохладный корпус пистолета подействовал отрезвляюще. Правая рука все еще дрожала, но мне удалось поднять дуло в сторону Мюллера. Он улыбался. Глаза его были такого спокойного и глубокого синеватого оттенка, словно тогда перед ним был не пистолет, а фотоаппарат, который намеревался запечатлеть его улыбку. Я подошла еще ближе, и с того момента дуло плотно упиралось ему в грудь.

Губы дрожали, и я нервно стиснула их. Слезы катились по щекам, отчего взор был затуманен, а лицо его — такое спокойное, с ровными чертами — расплывалось от прозрачной пелены. Силы покидали меня, а дыхание все еще было частым, не восстановившимся от бесконечных рыданий. Ладонь подрагивала вместе с оружием, а пальцы опасались нащупать курок.

— Да пошел ты… — небрежно бросила я, роняя пистолет.

Он звонко ударился об брусчатку, и я обессиленно полетела вслед за ним, но Мюллер вовремя подхватил меня. Его сильные руки сомкнулись на моей талии, крепко придерживая спину. Я обмякла в его объятиях, совершенно без сил уронив голову ему на грудь. Руки мои болтались в воздухе, как у сломанной куклы, коленки периодически подкашивались, а он продолжал молча удерживать меня, осторожно поглаживая спину.

Не знаю, сколько мы простояли в таком положении. Я разрыдалась еще сильнее, отчего его черный парадный китель промок от моих бесконтрольных слез. В какой-то момент я не выдержала и двумя руками приобняла его за плечи, чтобы прочно устоять на ногах. Разодранные ладони все еще изнывали. И как только я прикоснулась к его кителю, разразились новым пожаром боли.

Спустя какое-то время офицер повел меня в сторону автомобиля. Я не сопротивлялась, а напротив, находилась в каком-то оцепенении: сил не было ни слово вымолвить, ни пошевелиться. Свадьба Амалии в буквальном смысле выжала из меня все соки. Как только глаза высохли от горьких рыданий, накатила невероятная усталость, граничащая с изнеможением.

Мюллер осторожно усадил меня в машину и сел за руль. Я окончательно обмякла на переднем сидении и с огромным усилием повернула голову в его строну. Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в сон — следы едва уловимой запекшейся крови на костяшках его пальцев.

* * *

В голове раздавалась удаленная плавная мелодия фортепиано. Такая чистая, невинная и таинственная. За ней хотелось идти, бежать, касаться и еще целую вечность наблюдать со стороны. Я была практически уверена, что она мне снится, пока не распахнула глаза в полумраке.

Это был не сон. Мелодия продолжала приглушенно звучать даже после того, как я окончательно проснулась.

Меня окружала незнакомая комната, освещенная одной лишь тусклой настольной лампой с желтым абажуром. Я очнулась на широкой двуспальной кровати, накрытая приятным махровым пледом молочного оттенка. Сонно потерла глаза и еще раз оглянулась.

В комнате я была одна. Меня окружали прикроватные тумбочки из светлого дерева, туалетный столик с овальным зеркалом и громоздкий старинный шкаф из того же дерева, что и вся остальная мебель в помещении. Не смотря на небольшие размеры, комната имела высокие потолки с богатой лепниной, точно во дворце, высокие двери и целых два окна, наглухо задернутых темными шторами.

Я попыталась судорожно вспомнить события последних часов, чтобы прояснить ситуацию и понять, где же я находилась. Но когда воспоминания начали наваливаться один за другим, я вдруг осознала, куда меня привез Мюллер.

Дверь была приоткрыта. Сквозь нее просачивался едва уловимый свет из коридора и плавные нотки фортепиано, хоть и приглушенные. Хотела было встать с кровати, но ноги тут же натолкнулись на что-то мягкое и теплое. Я испуганно спрыгнула с кровати, а нечто это недовольно мяукнуло и лениво распахнуло свои ярко-зеленые глазки. Сердце бешено забилось от испуга, но он тут же сменился умилением.

— Эй, привет. Ты напугал меня.

Серый пушистый котик с безумно красивой мордочкой пробрался на самый край кровати и влажным носиком потерся об мою ладонь. Я невольно улыбнулась, почесала его за ушком, уловив ласковое мурчание, и осторожно взяла животное на руки. Пушистый комочек продолжал мурчать и с наслаждением прикрывать глазки, пока я плавно поглаживала его спинку.

В таком положении он прошел со мной на руках до коридора. Мы вместе с маленьким серым разведчиком последовали за звуками фортепиано, которые раздавались из самой дальней комнаты огромного длинного коридора. Наконец нам удалось приоткрыть завесу тайны и узнать, кто же музицировал в столь поздний час.

Я была ни капли не удивлена, застав за музыкальным инструментом Мюллера. В помещении одно из трех окон было открыто нараспашку, впуская душную летнюю ночь. И царил такой же полумрак, что и в той комнате, в которой я проснулась — горел тусклый торшер с красным абажуром. Возле пианино находилась мягкая софа с цветочным орнаментом преимущественно красных оттенков, и парочка удобных кресел ей под стать.

Я застыла в дверях, плечом облокотившись об дверной проем, и молча наблюдала. Офицер находился в обыкновенной табачно-коричневой рубашке с черными подтяжками и без привычной офицерской фуражки поверх уложенных светло-русых волос. Его пальцы плавно скользили по клавишам, взгляд был полностью сосредоточен на них. А из-за того, что находился он ко мне полу боком, выражение его лица я уловить не могла.

В какой-то момент котик вяло мяукнул, развалившись у меня на руках, и продолжил расслабленно мурчать. Но тонкий слух Алекса мгновенно подметил присутствие посторонних. Поэтому на мгновение его пальцы застыли в воздухе, а в ушах образовалась непривычная тишина. И я вдруг осознала, где находилась на самом деле. А может Мюллер опасный хищник, и я оказалась в его берлоге?.. Оказалась в его логове не по своей воле…как и в этой стране.

— Вижу, ты уже подружилась с Оскаром, — раздался его привычный бесцветный голос.

Он даже не обернулся в мою сторону. Лишь молча прикрыл крышку черного лакированного инструмента и встал с квадратной банкетки.

— Он спал у меня в ногах, — ответила я, продолжив прижимать сладко мурлычащего котика к груди. — Оскар? Какое… необычное имя для кота.

— В честь Оскара Уальда, — пояснил он, но, уловив мой недоуменный взгляд тут же добавил, — известного ирландского писателя, — он достал позолоченный портсигар из кармана кителя, взял сигарету и тут же зажег ее. — Почему не спишь?

— По той же причине, по которой ты играешь на фортепиано посреди ночи, — усмехнулась я, разглядев его силуэт в полумраке.

Он развернулся лицом к окну и спрятал левую руку в карман черных брюк галифе, с наслаждением выдохнув табачный дым.

— Музыка успокаивает меня. Иногда по ночам я включаю патефон или играю на пианино и представляю, что никакой войны нет. Это… великолепное чувство, — сообщил он тихим голосом, и его неожиданная откровенность смутила меня. Он развернулся ко мне, сделав очередную затяжку. — Раз уж ты не спишь, нужно обработать твои ладони.

— Зачем ты привез меня сюда? — тихо спросила я, последовав за ним в другую комнату. — Фрау Шульц, вероятно, обыскалась…

— Фрау Шульц я уже оповестил, что ты ночуешь у нас дома… А если быть точнее, позвонил в «Розенхоф» и распорядился, чтобы Ольга передала фрау, как только та вернется домой, — ответил мужчина, сосредоточенно копаясь в небольшом сундучке с ватой, бинтами и различными микстурами.

— Лёлька знает, что я ночую здесь?! — неожиданно пискнула я так, что Мюллер тут же поднял на меня недоуменный взгляд. Я обессиленно присела на ближайший диван, и Оскар выскочил у меня из рук, устраиваясь поблизости. — Боже… теперь все знают, что я тут у тебя…

— У тебя будут проблемы с твоим женихом? — надменно усмехнулся Алекс, искоса поглядев на меня. Он расстегнул рукава рубашки и закатал их по локоть. — Думаю, он бы разозлился, если бы я оставил тебя одну посреди незнакомой улицы. И к тому же, мой дом был порядком ближе, чем ферма…

— Никакой он мне не жених! — обиженно воскликнула я, вскочив с дивана.

Столь бурный ответ с моей стороны лишь позабавил офицера. Он подошел ко мне с кусочком ваты, промоченным в спиртовом растворе. Я с недоверием глянула на него, вопросительно вздернув бровь, а мужчина кивнул в сторону дивана, на который я тут же покорно села. Он с осторожностью принялся обрабатывать мои ссадины с запекшейся кровью, присев напротив меня на одно колено.

— По-моему, Иван так не считает, — вдруг раздался его тихий голос, когда я резво отдернула ладонь от саднящей боли в ссадинах. — Сегодня он, можно сказать, ценой своей жизни добивался, чтобы ты не поехала на свадьбу. Это был глупый, но… чертовски храбрый поступок.

В ту же секунду я снова обратила внимание на костяшки его пальцев правой руки, которые были частично запачканы кровью; только вот неизвестно чья это была кровь: его или тех пьяных офицеров… Алекс словил мой изучающий взгляд, и спокойная синяя гладь вдруг коснулась моего лица. Привычный колючий взгляд вмиг смягчился, рассматривая меня. Но он по-прежнему не улыбался, словно лишний раз под угрозой расстрела опасался проявить человечность.

Лишь в тот момент я осознала, насколько близко мы находились друг к другу. Я слышала его размеренное дыхание и глядела как завороженная на ровные черты лица. Глаза запечатлели все: хмурую межбровную морщинку, густые светлые ресницы, тонкие и сосредоточенно поджатые губы, ярко выраженные скулы и правую бровь, которую рассекал едва уловимый тонюсенький шрам. А также большие синие глаза, излучавшие непоколебимую решимость и готовность идти до последнего.

Я не ответила. То ли от неприятного пощипывания, то ли от смущения и неловкости, вдруг охватившей меня в тот момент. Мюллер аккуратно промачивал вату со спиртом об каждую кровавую ссадину, а я стискивала зубы и ждала, когда боль прекратится.

— Спиртом обрабатывать раны довольно болезненно. Можно использовать сок алое, — констатировала я по окончании процедуры. Мужчина ничего не ответил и принялся молча упаковывать медицинские принадлежности в небольшой ящик. Испытав еще большее смущение, я вдруг вознамерилась сменить тему, чтобы избавиться от ореола неловкости между нами. — Фройляйн Хоффман перед отъездом пригласила нас на завтрак…

В воздухе раздался резкий хлопок. Я невольно вздрогнула, едва не подпрыгнув с софы. Мюллер захлопнул небольшую аптечку и развернулся ко мне, по-командирски переплетая руки на груди.

— Завтра Эмма принесет в вашу спальню завтрак, а после… мой водитель отвезет вас на ферму. Старайтесь избегать встречи с моей матерью и сестрой, они и так бьются в догадках из-за слухов, что же за невеста у меня появилась. К Хоффманам я поеду один… Нам ни к чему появляться вместе так часто.

Снова «вы» и прежний беспристрастный официоз…

От его холодного тона между лопаток пробежали мурашки. Взгляд с синевой вмиг лишился теплоты и той снисходительности, которую он позволил проявить ко мне во время танца на свадьбе…

— Но Лиззи… она…

— Катарина, вы осознаете какой опасности себя подвергаете? — бесцветным голосом произнес он, вопросительно вздернув бровь. — Что произошло бы, если бы мы с Вильгельмом не вышли в тот момент из ресторана? Неужели вы вдруг забыли в каком состоянии я вас вывез оттуда…

— Забудешь такое… — тихо пробормотала я, понуро опустив взгляд на паркет.

Офицер провел рукой по волосам и тяжело выдохнул.

— Простите, я… — он устало потер виски и направил взгляд в сторону распахнутого окна. — Вильгельм прав, я не должен… С завтрашнего дня я больше не буду сопровождать вас с Артуром в Мюнхен и буду как можно реже посещать «Розенхоф», чтобы отвести ненужные подозрения.

Я взглянула на него, изумленно похлопав ресницами.

— По той же причине все эти месяцы вы так редко приезжали на ферму?

Мужчина поднял на меня тяжелый мрачный взгляд.

— Я не сделаю вам плохого, Катарина… но и хорошее вряд ли смогу. И сегодняшний вечер доказал это. Артур и фрау Шульц жутко расстроятся, если вдруг с вами… что-то случится…

Он тут же выскочил из небольшого помещения, едва успев договорить. Я бросилась вслед за ним, застав его в музыкальной комнате с подожженной сигаретой в руке. Молча вступила в просторное помещение, беззащитно обняв себя руками. Я долгое время стояла за ним, нас разделяли всего несколько шагов. Мюллер продолжал молча курить, устремив немигающий и задумчивый взгляд в открытое нараспашку окно. Его резкие движения, рассеянный взгляд и некая загадочность в словах — все твердило о том, что его что-то терзало. Быть может, это были последствия алкоголя в крови. А быть может и все сразу…

Когда молчать стало невыносимо, я неловко прочистила горло и тихо произнесла:

— Хотела сказать вам спасибо… я про тот инцидент в ресторане. Вы в очередной раз спасли меня, а я… я снова забываю поблагодарить вас, — от волнения я болезненно закусила нижнюю губу. — А еще я должна извиниться… за слова, что наговорила вам после того, как вы спасли меня. Признаться честно, я вовсе так не считаю! То есть… до приезда в Германию я считала, что все немцы поголовно фашисты и ненавидят людей других национальностей. Но, познакомившись с фрау Шульц и ее детьми, я вдруг поняла, что ошибалась. А сегодня я, наконец осознала, что ошибалась и на ваш счет. В первую встречу вы показались мне совершенно черствым солдафоном с отталкивающим взглядом, которому были чужды сострадание и человечность… Благодаря вашему примеру я осознаю, что не все немецкие офицеры такие… такие бездушные нелюди, что вступили на нашу землю.

Мюллер развернулся. На лице его застыло удивление, а кисть с зажженной сигаретой медленно опустилась на уровень солнечного сплетения. Я нервно сглотнула слюну, не в силах выдержать его озадаченный взгляд.

— Вам повезло — фрау Шульц не заразила расовая теория Гитлера. Она и до войны с глубоким уважением относилась ко всем людям, не разделяя их на классы, религии и национальности, — ответил он спустя пару минут молчания. — А что касается меня… Об этом еще сам Кант писал — люди бежали бы друг от друга, если бы всегда видели друг друга совершенно открыто.

— А вас? Вас заразила расовая теория? — вдруг спросила я, и неожиданно для самой себя шагнула вперед.

— Полагаете, если бы я был одержим той теорией, то беседовал бы с вами так открыто? — он привычно ухмыльнулся и сделал глубокую затяжку. — К тому же, брезговал бы находиться рядом с остарбайтером… и уж тем более делать вид, что одна из них моя невеста…

Я растерянно улыбнулась и медленным шагом подошла к распахнутому окну. Ощутив на себе изучающий взгляд офицера, который прожигал мне спину, я старалась сохранять самообладание.

— Приятно слышать, что не все немцы ненавидят русских. Я прочла письмо тетушки… там говорится о многих злодеяниях солдат, которые оккупировали нашу область.

Я не видела его выражение лица, но отчетливо услышала, как он сделал глубокую затяжку и медленно выдохнул табачный дым.

— Вашу деревню оккупировала сорок первая пехотная дивизия Вермахта, — констатировал Алекс тихим голосом, и я распахнула глаза от его неожиданной осведомленности. — На их счету много нарушений, в том числе пьяные драки и безосновательный расстрел рабочего населения… Я сочувствую вашей утрате… Виновные уже давно понесли наказание.

Где-то поблизости стрекотали сверчки, едва уловимый ночной ветерок обдувал лицо, а звезды на небе, как и всегда светили спокойным завораживающим сиянием.

Я покачала головой, стараясь не разреветься, и пожала плечами то ли от безысходности, то ли от нарастающего раздражения.

— Что мне их наказания? Тех, кого они убили уже не вернуть.

Мюллер долго и напряженно молчал. До меня доносился лишь ненавязчивый запах табака. В какой-то момент за спиной раздались неторопливые шаги, и боковым зрением я обнаружила, как он остановился всего в паре шагов от меня. Левая рука у него была спрятана в карман, вторая орудовала недокуренной сигаретой, а взгляд скользил по шелестящей листве многолетнего дуба, что находился во дворе дома.

Наши плечи находились в нескольких сантиметрах друг от друга, и от осознания того я тотчас же затаила дыхание. Но отчего-то в тот момент мне не хотелось испуганно отдернуться назад, как это обычно бывало, а напротив…

Мужчина заговорил спустя несколько минут тихим и рассудительным голосом в сочетании с легкой хрипотцой:

— Когда я вступил в ряды СС, совершенно случайно попался мне на глаза трактат Канта «К вечному миру». Он написал одну интересную мысль: «der Krieg ist darin schlimm, dass er mehr böse Menschen macht, als er deren wegnimmt — война дурна тем, что создает больше злых людей, чем их забирает».

— Странно слышать от офицера, что он читает трактат «К вечному миру», — усмехнулась я, мельком поглядев на него.

Он мгновенно словил мой взгляд, и уст его коснулась загадочная легкая улыбка.

— Полагаете, все офицеры поголовно зачитываются военными трактатами? — Мюллер вопросительно вздернул бровь. Я сдержанно улыбнулась и отвела взгляд в сторону окна, продолжив ощущать его изучающий взгляд на своем лице. — Вы глубоко заблуждаетесь. Ни один здравомыслящий человек не захочет пойти на войну… только если не подвержен беспощадной пропаганде. Как в случае гитлерюгенда… Я знаком с десятками парней, которых там морально испортили и уничтожили в них все человеческое. Домой они возвращаются совершенно неузнаваемыми… А пропаганды всякой везде хватает, что здесь, что там… В Союзе она не слабее здешней, уж поверьте… — он выдержал недолгую паузу и сделал глубокую затяжку. — Это необычная война, Катарина, — это война идеологий. Наши предки бились за новые территории, а мы… боремся за чье-то мнение. У каждой страны имеются свои идеологии. Только ни одна из них не догадывается, что спорить и тем более воевать из-за того бессмысленно. Надеюсь, наши потомки будут гораздо умнее. Они будут учиться на наших ошибках и выносить из них определенные уроки.

Я нахмурилась, переплетая руки на груди.

— На свадьбе я уловила обрывки разговоров. Вы с офицерами обсуждали открытие второго фронта американцами. Значит совсем скоро конец войне. Конец всем мучениям, смертям и горю.

— Это всего лишь разговоры, Катарина. Американцы любят попусту болтать. Они говорят о нем едва ли не с начала войны, — холодно отозвался Алекс. — Уж поверьте, они рады Союзу не больше, чем Германии.

— Мне плевать на ваши пропаганды, немцев, американцев… плевать на всю эту политику. Я домой хочу. Просто хочу домой… здесь мне не место. Легко вам говорить, когда вы на родине находитесь и к себе домой каждый вечер возвращаетесь…

Мюллер совершенно ожидаемо усмехнулся в ответ на мои слова, опустив сигарету в стеклянную пепельницу на близстоящем столе.

— Вы правильно делаете, что избегаете эту тему. Политика — это всегда грязь. Женщины не должны купаться в грязи и тем более становиться ее жертвами, — тихим голосом проговорил он, и тут же подавил короткий смешок. Я мельком глянула на него, наблюдая на его лице расслабленную улыбку. — Пытаюсь представить ваше лицо, когда скажу, что у нас с вами одна родина на двоих…

— Что?! — удивленно протянула я, ошарашенно разглядывая его лицо. Два синих глаза смотрели на меня с улыбкой. — Поэтому вы так хорошо владеете русским?

— Именно так я себе это и представлял, — констатировал он, с интересом разглядывая меня. Он выдохнул табачный дым, и легкая улыбка все еще украшала его лицо. — Вот только родился я не при советах, а при царе. И советская Россия для меня совершенно иное государство, нежели царская. Мне было около пяти лет, а сестренке не было еще и трех, когда в семнадцатом году отец успел эвакуировать нас с матерью к родственникам в Германию. В 1900 году он переехал из Мюнхена в Санкт-Петербург работать в посольстве Германии. А дед мой по материнской линии был не последним человеком Петербурга — министром императорского двора. Имел хорошие отношения с царской семьей, был лично знаком едва ли не с каждым членом императорской фамилии, был приглашен на все балы Петербурга… В общем, был одним из тех, кого ненавидели и презирали большевики.

Я внимала каждому слову Мюллера, как завороженная, и не могла поверить собственным ушам. Что сподвигло его на такую откровенность — шнапс или… нечто иное?..

— Значит, ваша мама… она… русская? — осторожно спросила я.

Мужчина коротко кивнул.

— Самая что ни на есть — княжна Мария Воронцова. Была в хороших отношениях с княгиней Ириной Юсуповой — племянницей царя и супругой Феликса Юсупова. Они даже встречались в двадцатых годах во Франции, но после 1933 связь с ними оборвалась… впрочем, как и со всеми русскими аристократами. А деда звали Александр Воронцов… собственно, в честь него меня и назвали.

— А отец? Он был немцем? Фрау Шульц ни разу не упоминала о нем…

Алекс сделал глубокую затяжку, пока взгляд его сосредоточенно скользил по светлеющему горизонту. Я не знала, который был час, но по плавно надвигающемуся рассвету предположила, что было не более трех часов ночи.

— Мой отец был герцогом Георгом фон Мюллером, — голос офицера внезапно похолодел, и мне даже показалось, что он стиснул зубы. — Его, как и дедушку с бабушкой по материнской линии убили большевики. Еще в 1918, в Петербурге. Просто так… без суда и следствия. Как и других титулованных людей, работавших на империю. Впрочем, как и тех, кто имел хоть какие-то титулы по праву рождения. Моей семье повезло… мы уехали из России до начала гражданской войны. Боюсь представить, что было бы, если бы мы остались с отцом… — он сделал глубокую затяжку, выпустил облако ядовитого дыма и стряхнул сигарету в пепельницу. — Они построили новое государство на крови моих родных. По их мнению, я не обязан жить, если родился в семье русских аристократов. На мой взгляд, глупое и ничем не обоснованное мнение. Они вдруг позабыли, что я не выбирал в какой семье родиться, также как и они не выбирали рождаться в рабоче-крестьянской… Надеюсь, у вас не осталось вопросов почему я не восхваляю политику большевизма и коммунизма.

Все слова утешения вмиг улетучились из головы. На протяжении нескольких минут я не могла привести мысли в порядок после столь откровенного рассказа Алекса.

— Я… мне… Я сочувствую вам, — пролепетала я, запинаясь чуть ли не на каждом слове. — Я родилась в самом конце гражданской войны, поэтому не знаю всех ее тонкостей и последствий. А в школе нам рассказывали лишь о доблестной рабоче-крестьянской армии, которая творила новый мир и освобождала угнетенный пролетариат от зажравшейся буржуазии. А многочисленные смерти оправдывали тем, что ни одна революция не вершится без крови. В особенности, если та кровь голубая…

— Я не ради сочувствия вам это рассказал, Катарина. Но мне приятно, что вы выразили его, — признался он. В тот момент Мюллер повернул голову в мою сторону, и колючий взгляд его в тотчас же смягчился. — Но при этом, если вы думаете, что я ненавижу весь Советский Союз и все народы, проживающие там, то опять-таки глубоко заблуждаетесь. Я не привык разделять мир только на черное и белое — это как минимум инфантильно, а как максимум приводит к узкому кругозору и ярому отвержению всего нового. Исходя из того, я не отрицаю, что товарищу Ленину и Сталину удалось-таки построить империю Советов на руинах царской России. Как не отрицаю и того, что людям нравится жить при такой власти… что бы не говорила немецкая пропаганда на этот счет. Но каким способом им удалось это сделать? Сколько людей эмигрировали, погибли в лагерях или были расстреляны как враги народа… чтобы они построили то, что вы имеете сейчас? — офицер неопределенно пожал плечами и покачал головой. — Как ни крути, у Сталина на руках не меньше крови, чем у Гитлера. Вы можете считать иначе, и я с уважением приму ваше мнение.

Его слова встали поперек горла и застали врасплох. Я не знала, что и ответить. У него язык был подвешен намного лучше моего. Да и мое образование в девять классов с его образованием не сравнится. В тот момент я впервые ощутила разницу между нами. Мне впервые стало стыдно, что многое я не знала из того, о чем говорил Алекс… и не могла знать с тогдашним образованием. Офицер Мюллер был словно из другого мира и дело было далеко не в наших происхождениях. Он был старше меня аж на десять лет, жил в Германии уже более двадцати пяти лет, рос в совершенно другой среде, ходил в другие школы и университеты, служил в полиции, а затем и в рядах СС…

Я понуро опустила взгляд, принимаясь нервозно трепать край белоснежного пиджака.

— Я заприметила сад… Хочу, чтобы вы немедленно составили мне компанию. Составите?

Он ответил хриплым грудным смехом.

— Вы так спросили, что мне теперь страшно отказываться.

Я мельком улыбнулась, и мы молча последовали на первый этаж. С особой осторожностью обходя парочку комнат на втором этаже, дабы не разбудить жильцов дома. Едва ли не на ощупь мы прошли две гостиные, столовую и широкий коридор, ведущий к парадному крыльцу. Удивилась я тогда размерам дома Мюллеров и гадала, какой же он был в дневное время суток.

Наконец, мы выбрались в сад, где немногочисленные яблони были в самом расцвете сил с небольшими розовощекими плодами. Меня окружало целое разнообразие цветов: розы нескольких сортов с различными бутонами, цветастые тюльпаны и другие диковинные и поразительной красоты цветы, о существовании которых я ранее и не догадывалась. А аромат в саду стоял непередаваемый…

Мы молча шли по длинной каменистой аллее и наблюдали за рассветом, распластавшемся по всему горизонту. Никто из нас не решался прервать ту уместную тишину. Алекс продолжал курить уже вторую или третью сигарету подряд. И я вдруг словила себя на мысли, что не могла представить его без позолоченного портсигара в кармане кителя.

— Так значит, вы князь с одной стороны и герцог с другой? — с глупой улыбкой на лице спросила я спустя некоторое время.

Он расслабленно усмехнулся, и я впервые за долгое время уловила его белоснежную улыбку.

— Только ни один из этих титулов не является действующим. В 1919 приняли Веймарскую Конституцию и упразднили их. С того года титулы всех немецких аристократов стали просто частью фамилии. А в России тем более… — офицер выдохнул серый дым, не прекращая глядеть на меня с обаятельной улыбкой. — Но вы можете звать меня Александр фон Мюллер… как и положено по документам. Или… как обращались к подполковникам в царской России — ваше высокоблагородие…

Я шутливо поклонилась. А затем не смогла сдержать смех и стыдливо прикрыла губы ладонью. Улыбка мгновенно сошла с лица Мюллера. Он спрятал ее за привычным хмурым выражением, продолжив с нескрываемым любопытством разглядывать меня.

— Что-то не так? — обеспокоенно поинтересовалась я.

— Непривычно слышать искренний женский смех, — признался он спустя минуту молчания, и на устах его дрогнула едва заметная улыбка.

— Судя по тому, как немки съедают вас глазами, господин Мюллер, вы не страдаете от недостатка женского внимания, — усмехнулась я, мельком поглядев на него со стороны.

— Я вынужден ограничивать общение с женщинами, — последовал незамедлительный ответ офицера. Он неловко прокашлялся в кулак и угрюмо поджал губы.

— Это из-за войны? Из-за того, что вашу дивизию в любой момент могут отправить на фронт?

— В наше время опасно сближаться с кем-либо, Катарина. Никогда не знаешь куда вас забросит судьба. И давать пустую надежду какой-либо женщине я не намерен. Этим я сделаю хуже не только себе, но и ей в особенности.

Я беззаботно пожала плечами.

— Ну и зря. Вы живете в бесконечном ожидании отправки на фронт, но ведь отказывать себе во всех желаниях — это не жизнь. Вот уйдете вы на фронт, получите смертельное ранение и будете медленно умирать… А от мыслей, что за всю жизнь вы выполняли лишь приказы руководства и совершенно забыли про маленькие радости жизни — будет только хуже. Вы умрете, так и не полюбив женщину, не побывав на собственной свадьбе… не увидев улыбок детей и не познав уюта собственной семьи.

— Не стоило мне давать вам сочинение Канта. Вы начинаете философски мыслить, — он коротко усмехнулся и выдохнул табачный дым.

— Что же в этом плохого? — искренне удивилась я. Уловив первые лучики солнца на своем лице, я остановилась посреди сада и улыбнулась, с наслаждением приподняв голову к небу. — В России я вряд ли дошла бы до его сочинений самостоятельно…

Мюллер остановился следом, наблюдая за мной проницательным и заинтересованным взглядом. На удивление, мне не хотелось отвернуться или сорваться идти дальше, лишь бы он не глядел на меня. Под таким его взглядом я смущалась, но виду старалась не подавать.

— А если серьезно… Я давал присягу, Катарина, и не имею права ослушаться приказа, — ровным тоном произнес офицер, не сводя с меня глаз. — И как однажды сказал сам фюрер: никого не любить — это величайший дар, делающий тебя непобедимым, так как никого не любя, ты лишаешься самой страшной боли.

— Господи… ну до чего же вы, немцы, до скукоты правильные, — пробубнила я, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза, чем только вызвала улыбку Мюллера.

— Хорошо, по-вашему, я должен завтра же жениться на фройляйн Хоффман?

— Неважно на ком, главное — ваши чувства. Я, конечно, еще не познала любви, но определено могу сказать, что, когда увижу будущего супруга, сразу же пойму, что он тот самый, — с воодушевлением призналась я, разглядывая золотистый рассвет. — И вы тоже должны понять это, когда вдруг встретите ту самую женщину.

— Я… приму к сведению, — офицер едва заметно кивнул и натянул привычное сосредоточенное выражение лица. — Но вы, кажется, задолжали мне кое-что…

Я вскинула на него изумленный взгляд.

— Задолжала? — наивно спросила я, похлопав ресницами.

— Вы так усердно спрашивали откуда я так хорошо знаю русский… — с ноткой интриги начал он, выдохнув ядовитый табачный дым. — Я рассказал вам все, и даже больше. Теперь ваша очередь.

— Моя?..

— Да. Уверен, вам есть что рассказать, — Алекс коротко кивнул, устремив взгляд в сторону золотистого горизонта.

— Вы наверняка уже изучили мое дело и все про меня знаете, — я с недоверием покосилась на него. — Думаю, мне нет нужды пересказывать…

— Бумажки, знаете ли, не всегда отражают истину. Куда приятнее слушать рассказ самого человека, а не читать сухо изложенные о нем факты на куске бумаги, — признался офицер и вдруг резко обернулся в мою сторону, щурясь от первых солнечных лучей. — У вас с сестрой довольно… непривычная для крестьян внешность. Спрошу прямо, были ли в роду дворяне?

Я закусила нижнюю губу, словив его любопытный взгляд на себе.

— Наш отец… он был… был внебрачным сыном от няньки…

— Я догадывался, — Мюллер удовлетворенно кивнул. — Кем ваш дед был при царе?

— Он родился в имении Витебской губернии в семье агронома и дочки участника польского восстания 1863 года — польского дворянина. Еще в студенчестве начал изучать работы Маркса и Энгельса, затем вступил в социал-демократический кружок. А в 1896 был арестован и сослан за свою деятельность в Киев. Там и продолжил учиться на медицинском факультете. В 1904 при расколе партии стал большевиком. Потом переехал в Москву и работал там врачом-терапевтом в двух больницах. Принимал участие в октябрьской революции и оказывал медицинскую помощь красногвардейцам. Затем стал личным врачом товарища Ленина и его семьи, а после его смерти консультировал и товарища Сталина. В общем… профессором был. А отец мой… он как родился в Свибло, так и женился на моей матери — простой деревенской девке — там же потом и помер от болезни. А дед его принял, но не официально… по бумажкам дал фамилию другую — Богданов… мол богом данный. Дед наш так и помер в Москве в 1934… на Новодевичьем кладбище похоронен.

Алекс кивнул то ли благодарно, то ли задумчиво, а то и все вместе.

— Спасибо, что поделились. Похоже, задатки к врачеванию у вас от деда. Но… у вас по крайней мере есть возможность посетить его захоронение, а мы даже приблизительно не знаем, куда большевики скинули тела наших родных.

Я понуро опустила голову, принявшись нервозно цепляться за края пиджака.

— Ни разу его в живую не видела и даже желания не было на могилку его съездить… Не помогал он нам с матерью после смерти отца… жили в деревне туго и бедно. За это я деда никогда не прощу…

Лицо Мюллера неожиданно осветили не только первые лучики восходящего солнца, но и грустная задумчивая улыбка.

— Значит ваш дед и прадед были революционерами и на дух не переносили монархию. Как ни крути, наши предки были по разным сторонам… Впрочем, как и мы сейчас. С тех пор мало что поменялось, — мужчина с задумчивым видом сделал глубокую затяжку остатками сигареты и медленно выдохнул серый дым в небо. — Это еще раз доказывает, что никогда не знаешь с кем и при каких обстоятельствах сведет жизнь.

Я грустно улыбнулась и мельком кивнула. Некоторое время мы молча разглядывали рассвет. Но в какой-то момент Алекс шагнул вперед и едва заметно коснулся теплой рукой моей ладони. Это прикосновение отрезвило меня, а тепло его руки буквально ошпарило. Я резко отпрянула назад, но он успел крепче ухватить мои дрожащие пальцы.

Я подняла на него испуганный взгляд, а сердце заколотилось неприлично быстро. Он смотрел на меня с тоской, его синие глаза выглядели уставшими, но все же сумели отразить теплоту во взгляде. Они горели необъяснимым желанием, отчего он крепче сжал мою руку.

— Я… мне… мне… нужно идти, — пролепетала я нечто несуразное писклявым голосом и выдернула руку. — Провожать не нужно. Я сама… найду комнату…

Мюллер не сопротивлялся и с легкостью разжал мои дрожащие пальцы. Я побежала к крыльцу дома, придерживая шляпку на голове, а сама ощущала, как слезы крались по пятам.

Найти комнату, в которой я проснулась, оказалось непосильной задачей. Поместье Мюллера было воистину царских размеров. Подливали масло в огонь еще и напрочь спутанные мысли. В конце концов, спустя какое-то время я все же уловила знакомые очертания коридора и двери.

А после заперлась на замок и соскользнула вниз, спиной облокотившись об дверь. Двумя руками прикрыла губы, чтобы сдерживать слезы и нарастающие всхлипы, но это не помогло. Теплые слезы катились по щекам и пальцам, и я старалась как можно тише дышать, чтобы не выдать саму себя.

Что же он творит? Зачем делает это? Как же… как же мне теперь жить с этим?..

Мысли вертелись в голове с необычайной скоростью, перекраивая одну за другой. Я ругала себя за все: за разговоры с офицером, за улыбку, смех, за откровенные беседы и за то, что позволила себя привезти в его дом.

Меня трясло от злости на саму себя, ведь я дала слабину и наплевала на свои собственные убеждения. Что же я творила?! Как же стыдно мне было находиться наедине с самой собой! Какой же противной я казалась себе… Ведь я превращалась в ту девку, которой назвал меня Иван! Это же я кричала Лёльке когда-то, что даже одним глазком не посмотрю в сторону немцев! А сама?!

Пол утра я бессонно провалялась в постели. Несмотря на то, что кровать была по-королевски мягкой и удобной, я не смогла сомкнуть глаз. И первые лучики солнца за окном были и вовсе не причем. Всю усталость как рукой сняло после происшествия с Мюллером. Меня настолько потрясло его прикосновение и неожиданная откровенность, что тело мое вмиг забыло про сон.

Все мысли были заняты лишь одним человеком.

Тяжело было, что немцы так близко. Что он был так близко…

Глава 18

В помещении раздался неторопливый дверной стук.

Судя по тому, что раздавался он чуть больше минуты, я все же заснула. Распахнуть глаза оказалось непосильной задачей, но я силком заставила себя встать с постели и открыть замок. За дверью стояла женщина лет тридцати-тридцати пяти с серебряным подносом еды в руках. Кажется, ее звали Эмма.

— Доброе утро, — прохрипела я, прокашлявшись в кулак.

— Доброе утро, фройляйн, — холодным тоном произнесла она, оглядев меня высокомерным взглядом, а затем последовала в комнату. — Гер Мюллер распорядился подать вам завтрак.

— Спасибо, — поблагодарила я и уселась на кровать.

Женщина в это время поставила поднос на прикроватную тумбу. Отчего-то мне было неловко принимать завтрак с рук такой же обычной девушки-горничной, коей являлась и я в той стране. Но, судя по ее имени, она являлась коренной немкой.

Эмма с нескрываемым презрением в бледно-зеленых глазах рассмотрела мой внешний вид. Затем поправила собранные в пучок волосы цвета пшеницы и без особой на то надобности стряхнула невидимые пылинки с одежды. На ней было светло-розовое платье с белым воротником и таким же белоснежным фартуком.

— Гер Мюллер велел передать что-то еще? — осторожно спросила я, когда женщина продолжила стоять посреди комнаты. — Он еще здесь?

— Оберштурмбанфюрер отъехал час назад. Его водитель ожидает вас внизу. А вам гер Мюллер просил передать, чтобы вы не задерживались и не доставляли лишние неудобства его семье, — бесцветным голосом произнесла Эмма, гордо вздернув подбородок. Больше ее надменные глаза с зеленцой не касались моего лица. — Такие как вы не должны смущать приличных дам и вообще находиться в доме уважаемых людей…

Я тут же вскочила с кровати, раскрыв рот от возмущения. Но женщина быстро покинула комнату, громко прикрыв за собой дверь. Я нервно провела руками по лицу, а затем и по распущенным волосам, накручивая кончики на указательный палец.

Как же она… Неужто Эмма приняла меня за… проститутку?!

Завтрак так и остался нетронутым. Слова горничной Мюллера отбили всякий аппетит и только разозлили меня, испортив настроение на весь день. Что о себе возомнил этот немец? А Эмма? Это еще раз доказывало, что все немцы были чересчур высокомерными…

Я наспех причесалась, с горем пополам прикрепила шляпку и накинула белоснежный пиджак. А после спустилась на первый этаж, где в гостиной обнаружила седовласую женщину лет шестидесяти. Она сидела в кресле напротив окна и молча вязала что-то наподобие носков. У нее была железная осанка, на удивление осиная талия для тех лет и тонкий вздернутый подбородок. А стеклянный и рассредоточенный взгляд ее странным образом был направлен не на спицы и пряжу, а в сторону окна.

Я остановилась на половине лестницы, не решаясь пройти дальше. Старушка — а в тот момент я была уверена, что передо мной сидела Мария Александровна — медленно оглянулась в мою сторону, и ее пустой взгляд мельком скользнул по мне. Моему взору открылись ее милые благородные черты лица с ровным носом со вздернутым кончиком, выраженными скулами и бледно-синими глазами. Но вместо того, чтобы поздороваться, она осторожно поинтересовалась на чистом русском:

— Леночка, это ты? Что-то забыла?

В тот момент до меня дошло очевидное — мать Мюллера была незрячей. Горькое осознание мгновенно подскочило к горлу и проявилось в виде застилающих взор слез. Ее рассеянный взгляд застыл возле моего лица, а я растерянно прикрыла губы, чтобы перестать дышать… чтобы исчезнуть, раствориться, и больше не испытывать то изматывающее смущение.

Так горько и мерзко стало на душе, поэтому я тотчас же стыдливо выбежала в гостиную и направилась в коридор. Мюллер не упоминал прежде, что его мать незрячая… вероятно, чтобы не вызвать у меня чувство жалости и сострадания. Быть может, он не желал таким образом раскрывать все секреты своей семьи?

На ходу сглатывая слезы, я не могла отделаться от ощущения, что поступила гадко и подло. Словно нарушила парочку законов и стыдливо убегала из дома, не поздоровавшись и не представившись его матери. Горько мне было и от того, что еще буквально несколько минут назад я едва ли не презирала Мюллера и всех немцев в придачу… А оказалось, он ухаживал за незрячей мамой и содержал не только ее, но и младшую сестру.

Проскользнув через парочку длинных коридоров, я вышла к крыльцу, где уже вовсю тарахтел автомобиль со скучающим незнакомым шофером внутри. Рядовой в привычной зеленой полицейской форме выскочил из машины и открыл мне дверь. Я благодарно кивнула, села на заднее сидение и облегченно выдохнула, что покидаю наконец дом Мюллера.

— Китти! — вдруг раздался женский незнакомый голос позади, прерываемый грохочущим мотором. — Постойте, Китти!

Я невольно оглянулась, когда автомобиль уже тронулся с места. Вдалеке обнаружила молодую девушку в окружении двух маленьких деток в возрасте около двух и пяти лет. Вероятно, это была сестра Мюллера. Она бежала в мою сторону, одной рукой придерживая соломенную шляпку, а другой длинную бежевую юбку. Девушка кричала мое имя, но я молча отвернулась и попыталась забыть тот странный инцидент.

Я покинула его дом и не соблюла даже элементарные правила приличия…

* * *

— О, з'явилася-таки, — съязвила Ольга, встретив меня в коридоре. — Поки ти по свадьбам шлялася да у Мюллера знову ночувала, Аська твоя в обморок падала! Ага… целых три раза падала, а тебя все нет и нет!

— Как падала? — впопыхах спросила я, расстегнув пиджак. — Что стряслось?

Мы быстрым шагом поднялись в нашу спальню. Я застала бледную Асю лежачей на кровати и накрытую одеялом, а подле нее находился обеспокоенный Колька.

— Катенька, слава богу ты пришла… — пролепетала подруга.

— О, а вона все Бога вспоминает… Бога, Асенька, у нас вже давно отменили! — Ольга закатила глаза, переплетая руки на груди.

— Ася… что с тобой? Хворь какую подцепила? — я бросилась к кровати, трогая ее прохладный лоб и ледяные руки. — Как же так? Ты вся дрожишь… а на улице солнце печет с раннего утра.

— А ти спроси, коли у нее в последний раз женские дела були! — возмущенно воскликнула Лёлька, взмахнув руками. — Колька и Аська те еще партизани!

Я недоуменно оглядела всех присутствующих в спальне.

— Что ты… что ты такое говоришь…

— То й кажу, Катруся! Пошли, Колька, дел по горло накопичилося, — в командном тоне произнесла Оля, выходя из комнаты.

Николай с нежностью сжал руку Аси и покинул помещение вслед за Лёлькой. Я нервно сглотнула, болезненно закусила внутреннюю сторону щеки и мысленно отругала себя за столь очевидные вещи. Мы уже больше полутора лет работали у фрау Шульц, но за все то время я в упор не замечала роман Кольки и Аси. В последние месяцы я настолько погрузилась в изучение немецкого, прочтение книг и в разработку плана по спасению сестры, что вовсе позабыла про единственную близкую подругу.

— Ася, это правда? — осторожно спросила я полушепотом.

— Я не знаю, Катенька… я думала… — она запнулась, и глаза ее тотчас же заблестели от слез. — Я думала задержка она из-за… ну из-за переживаний и волнений… из-за войны, в конце концов. А тут вон оно как оказалось…

— Что же ты молчала? — прошептала я, накрыв ее прохладную ладонь своей шершавой от вчерашних ссадин. — Я и знать не знала, что у вас с Колей все серьезно…

— Катенька, я в нем родную душу отыскала! Мы так сблизились с ним, что теперь ни о ком другом и думать не могу! Не могу и не хочу! — сквозь слезы и улыбку прощебетала подруга. — Все настолько быстро произошло… Но теперь мне кажется, что мы и вовсе всю жизнь были знакомы! Что он будто на соседней улице рос, как и мы с тобой.

— Я рада за тебя, — призналась я, погладив ее ладонь. — Но что же теперь будет? Фрау Шульц знает?

Карие глаза Асеньки испуганно округлились.

— Нет! Конечно нет! Я же ж не знаю, что происходит с такими, как я в Германии… Кто знает, что немцы с беременными остарбайтерами делают. Страшно мне признаться, — подруга вытерла слезы и шмыгнула носом, понуро опустив взгляд. — К тому же, сегодня утром она известила всех, что мясо теперь будем есть только по большим праздникам. Все продовольствие с фермы уходит на фронт, оттого и экономить начали на всем подряд. А вдруг она на производство меня сошлет…в прачечную или в лагерь? Какой теперь из меня работяга? Катенька, душечка моя, прошу тебя, разузнай у Мюллера, что же делают здесь с такими как я…

Я резко отпрянула от нее, встав на ноги, как только услышала его имя. Громко выдохнула и устало провела рукой по лицу.

— Нет, Ася… Нет и даже не проси, — быстро произнесла я, отводя взгляд к окну.

— Отчего же? — поинтересовалась подруга, привстав с кровати. — Ты единственная из всех, кто проводит с ним больше всего времени. Лёлька вон как бесится… пол ночи сегодня не спала, пока тебя не было. А Ванька так вообще, угрюмый ходил вчера, не разговорчивый, сам себе на уме.

Я покачала головой.

— Нет. Лучше у Амалии спрошу как-нибудь осторожно. Или у фрау Шульц поинтересуюсь издалека, не наводя подозрений никаких.

— Как же ты спросишь у Амалии, если она больше не живет здесь? — удивилась Ася. — А наша фрау шустро заподозрит что-то эдакое.

— Считаешь, Мюллер не заподозрит?

Подруга беззаботно пожала плечами, разглядев узор на пододеяльнике.

— Ты знаешь, Катенька, мне кажется, ты одна такая к кому он снисходительно относится…

Я развернулась и уставилась на нее возмущенно.

— Что ты… имеешь в виду?

— Дыма без огня не бывает, милая, — Ася растерянно улыбнулась, разглядев мое лицо. — Не зря Лёлька злющая как собака ходит, а Ванька готов глотку перегрызть каждому, кто вспомнит его имя, — в какой-то момент улыбка сошла с уст подруги, будто она сделала какие-то выводы. — Что у тебя с ладонями? Что произошло? Это из-за Мюллера?..

— Я… сделаю все, что в моих силах, — ответила я, поспешно покинув спальню.

— Катя, Катенька! Ну постой же ты!

Ее приглушенный голос догнал меня уже за дверью, а в коридоре я едва не столкнулась с фрау Шульц.

— Китти, милая, вот ты где, — произнесла она, мягко погладив меня по спине. — Ты вела себя на свадьбе более чем достойно. Вы с Алексом чудно изображали влюбленных. Надеюсь, никто из гостей ничего не заподозрил, — Генриетта засмеялась, прикрыв губы тонкой кистью. А мой желудок в тот момент болезненно сжался. — У меня две новости. Первая — ты будешь жить в комнате Амалии. Не хочу, чтобы были вопросы, почему моя племянница живет в комнате слуг. К тому же, ни к чему пустовать ее спальне… слишком грустно осознавать, что моя малышка так скоро вышла замуж.

Я коротко кивнула. Если честно, сил не было изображать удивление. Поэтому я молча согласилась с решением фрау. В конце концов, отныне я смогла бы оставаться наедине со своими слезами, не опасаясь, что кто-то услышит.

— Хорошо. Какая вторая новость?

— А вторая не обладает той же прелестью, что первая. Сегодня вечером к нам приезжает моя свекровь из Берлина. Месяц назад я сообщила ей о смерти ее сына и внука, и она тотчас же решила проведать нас. К тому же посетить свадьбу Амалии… только опоздала всего на день, — фрау криво улыбнулась. — Она женщина высоких нравов, но бывает чересчур строга к прислуге. Поэтому передай остальным, чтобы не смели отвечать ей ни на каком языке… и тем более дерзить! Лучше, если вы все будете помалкивать в ее присутствии и молча выполнять ее распоряжения.

Мне было совершенно не до строгой свекрови Генриетты, поэтому я равнодушно кивнула.

— Фрау Шульц, могу я попросить вас об одной просьбе? — спросила я, когда женщина уже намеревалась пойти по делам.

Она вскинула на меня удивленный взгляд.

— Конечно… Что-то стряслось?

— Не могли бы вы возобновить обучение Артура игре на фортепиано? — осмелилась спросить я. — Мне бы тоже хотелось поучаствовать и помочь ему в обучении.

Генриетта добродушно улыбнулась, похлопав меня по плечу.

— Конечно, Китти! — торжественно воскликнула она. — Я уже давно вынашиваю эту мысль, но Артур все противится. Думаю, благодаря тебе у него вновь появится интерес к музицированию.

Я благодарно кивнула и проводила взглядом хозяйку, которая тут же спустилась на первый этаж.

В доме фрау Шульц была отдельная музыкальная комната с фортепиано. Я была там всего однажды, но ни разу не испытывала острой необходимости прикоснуться к клавишам и попробовать своими руками сотворить ноту. В доме Мюллера же все было по-другому… Что-то переменилось во мне после того, как я увидела его за инструментом. Мне вдруг отчаянно захотелось попробовать творить столь прекрасные мелодии, изучить все тонкости игры и наслаждаться музыкой.

В тот день вся усадьба была верх дном. Фрау отчаянно наводила порядок и контролировала каждый сантиметр, чтобы не дай бог пропустить клочок пыли на каминных часах или крошку под столом в обеденной зале. Она так отчаянно разволновалась, что не смогла толком прочесть свежую утреннюю газету.

На протяжении всего дня я носилась по всему дому от Артура к девчонкам на кухню и обратно. Тата и Оля не справлялись без моей помощи, а Ася едва сводила концы с концами, убираясь по всему дому. От запахов с кухни ее тотчас же мутило и пол дня она проводила в уборной, а пол дня на свежем воздухе, от которого тут же становилось легче. И лишь в редких перерывах она прибиралась в доме вместе с самой хозяйкой.

Весь день Ванька обходил меня стороной, а Лёлька и Танька и вовсе не разговаривали. Татьяна лишь раздавала мелкие поручения, касательно готовки, а Оля пускала косые взгляды и упорно молчала как партизан. Но ближе к вечеру Иван все же поймал меня на лестнице, чтобы наконец поговорить о случившемся.

— Ты не занята? — осторожно спросил он, виновно глядя в мою сторону.

— Иду Артура к ужину одеть, гостья уже совсем скоро прибудет. Фрау Шульц говорит, что она не терпит, когда кто-то сидит за столом в будничной одежде, — неловко ответила я, не в силах взглянуть парню в глаза.

— Слухай, Катька, ти це… прости меня. Не сдержался я вчора, ось и накинувся на того фрица, — смущенно произнес Ванька, почесав затылок. Он все еще не осмеливался взглянуть мне в глаза.

— Ты тоже прости меня. Я погорячилась тогда, не хотела… Ты просто напугал меня…

— И за це теж прости. Я со своей ревностью будто с ума схожу. Ну люблю я тебе… и поделать з цим ничого не можу…

Я сделала пару шагов вперед и крепко обняла Ивана. Он опешил на мгновение, но потом сообразил обнять меня в ответ.

— Це означаэ, що я прощений и ми будемо вместе? — с детской наивностью произнес он приглушенным голосом.

Я горько улыбнулась и отодвинулась от него.

— Это значит, что я тебя простила. Но извини, я тебя никогда не полюблю… иначе как друга. Я не властна над этим и обманывать тебя не хочу. Это глупо и… подло.

Иван округлил и без того большие голубые глаза, и на пухлых красных губах образовалась грустная улыбка.

— Що же… у меня совсем… совсем нет шансов?..

— Ну и дура! — рассерженно воскликнула Лёлька, пробежав мимо нас по лестнице.

Все это время она находилась на втором этаже, и я сделала вполне логичный вывод, что девушка слышала каждое слово, произнесенное нами.

— Подслушивать чужие разговоры — это подло и мерзко! — крикнула я ей вслед, и тут же помчалась за ней в кухню. — Если у тебя есть ко мне какие-то вопросы, то просто… просто поговори со мной! Не нужно строить из себя бедную и несчастную и пускать косые взгляды!

Ольга мгновенно остановилась посреди кухни и обернулась. Ее веснушчатое лицо перекосило от злобы и необъяснимой ненависти.

— Прав был Ванька… подстилка ты немецкая! — в сердцах крикнула она. — А ведь еще громче всех орала, що на немцев ни-ни… Осуждала меня… Тьфу! Дрянь лицемерная ты! Самая настоящая!

Я оскорбленно раскрыла губы, не зная, что и ответить на столь откровенное хамство. Мельком оглядела Таньку, она продолжила мыть посуду как ни в чем не бывало, даже не оглянувшись в нашу сторону.

— Що ти мовчиш будто води в рот набрала! Сказать нечего?! — Лёлька ядовито усмехнулась, и надменно переплела руки на груди. — А ну-ка розкажи, як тоби спалося в його доме? Отменный он полюбовник, али нет?!

Ее злые слова встали поперек горла и задели самое сердце. Слезы постепенно заполонили взор, губы предательски задрожали. Я собрала все силы в кулак и влепила ей звонкую пощечину. Ольга же в ответ с рыком злости болезненно вцепилась в мои волосы. Танька бросила грязную посуду и бегом принялась разнимать нас.

— Еще чего удумали! — возмущенно воскликнула она, оттаскивая нас друг от друга. — Лёлька, а ну живо приборы поди разложи! Паночка неровен час уже на пороге будет. А ты, Катька, лучше бы пошла подруге своей помогла уборку завершить!

Я вырвалась из цепкой хватки Оли и в слезах выбежала из кухни. За считанные секунды пробежала пустующий коридор и с силой распахнула входную дверь, чтобы подышать воздухом. И тут же оцепенела от ужаса, как только увидала на пороге статную седовласую женщину худощавого телосложения. Холодный взгляд ее серых глаз надменно скользнул по моему заплаканному лицу и растрепанным волосам.

— Значит, вот так у русских принято встречать гостей?

Глава 19

— Добрый… добрый вечер, фрау, — растерянно пролепетала я. — Извините за…

— К твоему сведению, юная леди, хозяевам следует кланяться, — она перебила меня холодным бесцветным голосом, укоризненно оглядев мой внешний вид. — В особенности, если извиняешься за что-то. Книксен обязателен во время приветствия и после завершения разговора. Чего ты смотришь на меня так? Не знаешь, что такое книксен? Присядь чуток и опусти голову… вот так… и лицо сделай приветливее, а то я будто на похороны приехала, а не к внучке на свадьбу. Ох, неужто Генриетта вас настолько избаловала? Надо бы вплотную заняться вашей дисциплиной! Хотя… стоит признать, немецкий у тебя неплохой… А теперь немедленно возьми мой чемодан и проводи в гостиную.

Я нервно сглотнула слюну и проводила женщину изумленным взглядом, а затем впопыхах взяла ее тяжелый чемодан и последовала за ней в дом.

Свекровь нашей хозяйки выглядела как ее копия, умноженная на десять. Женщина с благородной серой сединой, аккуратно уложенной в пучок, действительно и выглядела, и вела себя словно царица. Чего только стоила ее железная осанка и строгий убийственный взгляд. Несмотря на относительно теплый июльский вечер, она приехала в распахнутом бежевом пальто легкого фасона и белоснежных перчатках, а голову ее украшала небольшая светлая шляпка с короткой вуалью. Возраст ее определить было практически невозможно. За счет гордой стати и относительно худощавого телосложения она выглядела значительно моложе сверстниц из нашей деревни, да и старческих морщин на ее лице можно было сосчитать по пальцам одной руки. Несмотря на все признаки, я предположила, что ей было не больше шестидесяти.

— Мама, вы уже приехали? Какое счастье! — воскликнула Генриетта с нервозной улыбкой на устах. — Я сейчас же распоряжусь подать ужин.

— Не торопись, я еще не привела себя в порядок после дороги. Водитель ехал чересчур быстро, мы собрали все кочки и мне стало ужасно дурно, — недовольным тоном сообщила женщина, оценивающим взглядом разглядев гостиную. — Опять убираешься, чтобы угодить мне?

— Но, мама, вы же…

— Сколько раз я говорила называть меня Маргарет! Никакая я тебе не мама, — сухо проговорила женщина, сняв белоснежные перчатки. — В какой комнате я могу остановиться?

Следующие пару часов прошли как в тумане.

Все ребята пребывали в полном недоумении от неожиданной гостьи. За столь короткий промежуток времени она успела сделать замечания каждому, кто оказался на ее пути. Маргарет научила всех девушек в доме делать книксен — легкий поклон с приседанием в знак приветствия или благодарности. Хлопцы же обязаны были обойтись коротким кивком.

В обеденной зале за ужином были лишь Генриетта, Маргарет и Артур. Мальчик бесконечно досаждал бабушку непривычным и непростительным поведением за столом. Она строго отчитывала его каждый раз, как только он вслух принимался считать ложки, отправленные в рот, или играться с кусочками хлеба, пересчитывая их снова и снова.

Мы с ребятами ужинали в непривычной тишине. Лёлька пускала в мою сторону ненавистные взгляды, Танька делала вид, будто ничего не происходило, Ванька пытался как-то заговорить со мной, но я отвечала холодно и отстраненно, из-за чего разговор совсем не шел, а Колька на протяжении всего ужина спрашивал о самочувствии Аси.

Я первая вышла из кухни, чтобы больше не ощущать на себе убийственный взгляд Оли. И направилась в обеденную залу, чтобы принести горячий чайник и собрать все пустующие тарелки. Не доходя до залы, где ужинали хозяева, я уловила обрывки их разговоров:

— …я звонила ему, но он не смог приехать из-за службы, — раздался голос фрау Шульц.

— Он все еще не женился?

— Нет, Алекс…

Я замерла в коридоре как статуя, услышав его имя.

— В его-то годы быть холостяком… Вздор! — упрекнула Маргарет. — Его отец и деды в его возрасте уже имели по двое детей. К тому же, он бывший герцог… и я уже не раз говорила Фридриху, что было бы неплохо выдать за него Амалию. Но ты будто когтями вцепилась за Нойманна. Вечно упрямишься…

— Молодежь сейчас придерживается других более свободных взглядов. К тому же, Алексу всего тридцать два, а не семьдесят. Все еще впереди, — твердо произнесла Генриетта, защищая Мюллера.

— Знаю я их взгляды. Жениться не хотят, брать на себя ответственность в виде детей, тоже. Зато быть завсегдатаем борделей — пожалуйста! — ядовито усмехнулась Маргарет. — К тому же, он работает в полиции. Всем известно о похождениях полицей…

— Прошу вас, только не при ребенке! — сердито воскликнула фрау Шульц.

— Не уверена, что Артур вообще понимает, о чем идет речь, — с холодным равнодушием изрекла старшая фрау Шульц. — Ты водила его к доктору, которого я тебе рекомендовала?

Генриетта замолкла. Некоторое время в помещении раздавался лишь напряженный звон приборов.

— Я не пойду к нему ни под каким предлогом, — твердо заявила помещица. — Доктор Циглер состоит в партии…

— Ты с ума сошла?! — возмутилась Маргарет, бренча приборами об тарелку. — Хочешь, чтобы ребенок до конца дней своих остался никому ненужным шизофреником?!

— Пусть лучше он останется никому ненужным, но он будет рядом со мной, а не в газовой камере! — сквозь зубы процедила Генриетта. Ее голос дрожал, и от осознания этого сердце болезненно сжалось. — И ни один доктор… слышите меня?.. Ни один доктор не поставил ему шизофрению! И не смейте так говорить об Артуре! Он все слышит и все понимает!

В тот момент я не выдержала и вступила в просторы обеденной залы с горячим чайником в руках. Женщины тут же умолкли, как только увидели меня. Фрау Шульц опустила рассерженный взгляд в тарелку, а свекровь ее презрительно разглядывала мой внешний вид.

— Ты что не знаешь элементарных вещей? — возмутилась Маргарет. — Прежде чем зайти к хозяевам нужно стучаться. И не смей забирать тарелки без спроса! Кому-то из присутствующих они могут пригодиться.

Я испуганно отпрянула от стола, пряча руки за спиной.

— Бабушка, не кричите на Китти! Она мой хороший друг! — раздался обиженный голос Артура.

Мальчик встал со стула и подбежал ко мне, крепко обвив мою талию руками. Я невольно обняла его в ответ, потрепав пшеничные волосы.

— Что за вздор, мальчик мой? Ты не можешь с ней дружить! — рассердилась Маргарет, изумленно похлопав ресницами. Ее растерянный взгляд тут же направился в сторону Генриетты.

— В последнем письме я говорила вам о… Китти, — безучастным голосом произнесла фрау Шульц. — Артур заговорил во многом благодаря ей. И с помощью Китти повысилась его успеваемость. Это может подтвердить профессор Шмидт.

— Это неслыханно! — возмутилась женщина, сдержанно всплеснув руками. — Мой внук не должен иметь в друзьях какую-то русскую девку!

— Довольно! — воскликнула Генриетта, не выдержав давление со стороны свекрови. Она молниеносно встала из-за стола, скрипя ножками стула, и возмущенно хлопнула руками по столу. — Китти, уведи Артура в свою комнату, и не покидай его пока он не заснет. И позови сюда Тату, пусть обслужит фрау Шульц.

Я изобразила книксен под строгим взглядом Маргарет и забрала мальчика на второй этаж. Всю дорогу до комнаты он спрашивал почему его бабушка назвала меня русской. Я уклонялась от ответа и старалась отвлечь его различными игрушками, пока его выбор не пал на солдатиков. Артур достаточно быстро отвлекся от выходок сварливой женщины и принялся играть в солдатики за немцев, а я, по обыкновению, играла за русских.

Вечер плавно перешел в ночь. Я поцеловала спящего Артура на прощание и последовала в свою новую комнату, принадлежавшую когда-то Амалии. Еще днем я перенесла свои немногочисленные вещи, поэтому принялась снимать фартук, а затем и платье горничной. Но как только руки дотянулись до молнии на платье, я услыхала, что в комнате уже была не одна.

— И как только она позволила тебе поселиться в спальне Амалии, — с презрением процедила Маргарет, стоя в дверном проеме. В ее голосе отсутствовала вопросительная интонация, а высокомерный взгляд холодных серых глаз скользил по моему лицу.

Я застыла на месте, оставаясь в черном платье горничной без передника. Глаза растерянно блуждали от двери до женщины. Я не знала, чего от нее было ожидать, поэтому решила помалкивать.

— Раз Генриетта не занялась вашей дисциплиной, этим займусь я. С сегодняшнего дня я буду строго следить за всеми вами. Если замечу малейшее нарушение, каждый из вас будет наказан, — заявила она суровым голосом, гордо вздернув подбородок. — Ты первая, кто попался мне на глаза сегодня вечером. Поэтому первой и пойдешь отбывать свое наказание. На кухню. Живо!

Я испуганно заморгала, не понимая, что она имела в виду. Но женщина тут же подошла и грубо схватила меня за платье в области плеча, с силой потащив в сторону двери, будто я была каким-то беспризорником. Я покорно последовала на кухню и после того, как прошла лестницу Маргарет наконец отпустила меня.

Некоторое время она открывала все дверцы кухонного шкафа в надежде отыскать что-то, пока наконец не наткнулась на железные банки с крупами. После женщина взяла большую миску, высыпала в нее две крупы с поднявшейся пылью, а затем положила на стол парочку небольших тарелок.

— Одно из самых эффективных наказаний — делать бесполезную работу, — заявила Маргарет, сухо улыбаясь. — Перебирай крупы для скота и заодно переберешь языческое зерно от шелухи и неочищенных зерен. Строгая дисциплина, ответственность и порядок — основа всего. Именно этих трех правил вы должны беспрекословно придерживаться, а не надеяться на снисходительность хозяйки! Я не позволю ферму покойного сына превратить в кавардак! И только попробуй уснуть! Утром я все тщательно проверю.

С этими словами она вышла из кухни, оставив меня один на один с пыльными крупами. Я бросила скучающий взгляд на гречку и рис и не могла понять, какую именно крупу она назвала языческим зерном. Странные обычаи были у немцев… и крупы называли по-иному, и гречкой скот кормили, когда мы в деревнях только ею и питались. Я грустно выдохнула и взяла горсть круп в ладонь, вспомнив, как мы с Анкой ночами перебирали пол мешка гречки. Мысль та возбудила дикую тоску по родине. Вдруг отчаянно захотелось дышать ее воздухом, сходить в баньку и хорошенько попариться, а после за горячим чаем из полевых трав собраться всей семьей на кухне перед сном… и говорить о чем-то бытовом и невероятно простом.

Спустя пару часов веки тяжелели с каждой секундой и сознание беспощадно клонило в сон. После свадьбы я спала всего около трех часов, и за день усталость накопилась в удвоенном объеме. Пальцы почернели от пыли и грязи, а под ногти заползала мелкая надоедливая шелуха. Я постоянно чесала сонные глаза и невольно размазывала пыль по лицу. Наконец, в какой-то момент не выдержала и провалилась в сон, обессиленно опустив голову на руки.

Распущенные волосы переливаются в утренних лучах солнца, а хлопковое платье из белого ситца свободно развивается на ветру. Я смеюсь. Мой смех звонко разливается по душистому саду, в параллель пению птиц. Вокруг благоухают цветущие яблони, словно накрытые белым инеем, а я кружусь на месте будто озорной ребенок, и не могу поверить, что смеюсь.

Смеюсь впервые за долгое время.

А после наталкиваюсь на протянутую мужскую руку — ее обладателем оказывается Мюллер. На его устах играет сияющая обаятельная улыбка, увидеть которую было настоящей редкостью. А глаза его — с манящей таинственной синевой — схожи с сиянием самого чистого драгоценного сапфира. На нем красовалась белоснежная рубашка с расстегнутым воротом и закатанными по локоть рукавами, а черные подтяжки на плечах от брюк галифе заметно выделялись на фоне светлой рубахи.

Ни секунды не сомневаясь, я вкладываю руку в его протянутую ладонь, и утопаю в его объятиях. В какой-то момент он отодвигается от меня, а я наблюдаю, как легкий ветерок взъерошивает его светло-русые волосы. Указательным пальцем он слегка приподнимает мой подбородок, заглядывая в глаза с немым вопросом.

— Все еще хочешь уехать? — спрашивает он негромким голосом.

Я отвечаю одним коротким кивком.

— Тогда оставь мне свое сердце…

Он смотрит на мое лицо словно художник на свое творение… требовательно, с неким восхищением. Проводит по моей шее одними кончиками пальцев, чем вызывает непроизвольные мурашки по всему телу. А затем вмиг накрывает мои губы своими требовательными, от неожиданности лишая дыхания…

— Ти що тут забыла, Катька? — раздался в голове недоуменный голос Таты. — Ночувала чи що?

С большим усилием пришла в себя и разлепила сонные веки. Последняя фраза офицера все еще вертелась на кончике языка. Точно такую же говорила мне та странная бабушка из антикварной лавки. А его горячий поцелуй все еще остывал на моих губах.

От осознания этого по рукам тотчас же пробежали приятные мурашки, а в животе зародилось необъяснимое трогательное волнение. Но я мысленно тряхнула головой и продолжила успокаивать себя, что это был всего лишь очередной странный сон с участием Мюллера в главной роли.

Приподняв голову со стола, отчетливо ощутила, как несколько крупиц гречки прилипли к щеке, оставив после себя глубокие следы. Потерла глаза пыльными от круп руками и потянулась.

— Фрау Шульц старшая… решила меня наказать и заставила перебирать крупы, — призналась я сонным охрипшим голосом.

— А ты, я погляжу, и с половиной не справилась, — девушка оценивающим взглядом прошлась по столу и устало выдохнула. — Ладно, иди. В порядок себя приведи пока хозяйки не встали, а я быстренько переберу.

Я искренне поблагодарила девушку и выбежала прочь из кухни, невольно приложив пальцы к полыхающим губам.

* * *

С того дня в доме семейства Шульц начался кромешный ад. Жизнь до приезда Маргарет показалась настоящим раем, ведь в последние месяцы Генриетта относилась к нам более чем снисходительно. Но свекровь ее решила внести свою лепту в воспитание «этих бестолковых русских» и содержать нас в соответствии с придуманными ею правилами.

Отныне нам запрещалось покидать пределы фермы без особой на то надобности, а также заводить знакомства и, упаси боже, разговаривать с немцами. Исключила она и выходные, которыми так щедро награждала фрау Шульц. Остались мы также без небольших сладких подарков на праздники и дни рождения. Мы буквально ходили на цыпочках в ее присутствии: лишь бы она не заметила нас, лишь бы не влепила очередной выговор, лишь бы мы провели следующую ночь в постели, а не за очередным бесполезным и унизительным наказанием.

Казалось, каждый в усадьбе боялся и одновременно недолюбливал Маргарет.

Лето, к несчастью фрау Шульц младшей, выдалось дождливым, прохладным и чрезмерно сырым. Урожая тогда удалось собрать вдвое меньше, чем год назад при знойной жаре. Хлопцы и Лёлька постоянно тонули в сырой земле, которая едва успевала приходить в себя после ливня с грозой, как накатывала новая волна непогоды. Гектары земли едва ли не превращались в настоящие болота. Спасали разве что кратковременные периоды затишья, в которые солнце, если повезет, несмело выглядывало из-за хмурых туч. Бывали конечно и полноценные жаркие денечки с чистой небесной гладью, во время которых верхние слои земли успевали просохнуть от бесконечной влаги, но их за все лето можно было перечесть по пальцам.

Шел уже пятый месяц с того момента, когда мы с Мюллером побывали на свадьбе в качестве фиктивной пары. Но еще хуже — ровно пять месяцев он не выходил из моей головы. Что-то переменилось во мне после той злосчастной свадьбы. Вот только что именно, понять я была не в силах. И каждый раз, когда кто-то в «Розенхоф» упоминал в разговоре его имя, сердце мое тотчас же подскакивало. Казалось, мысли о нем учащались с пугающей скоростью. Думала я о нем в большинстве своем перед сном, или, как это частенько бывало, утром, когда он в очередной раз становился главным героем моих сновидений.

Виделись мы за все то время редко, от силы пару-тройку раз. Оба раза это были мимолетные и случайные встречи в гостиной или в коридоре, и всегда они сопровождались напряженным присутствием фрау Маргарет. Отчего мы могли обменяться лишь многозначительными взглядами всего на мгновение. В них мы выражали невысказанные слова, тоску и какое-то необъяснимое желание, рвущее душу на части.

Последний раз был пару недель назад, когда мы с Артуром в сопровождении незнакомого рядового гуляли по многолюдным улочкам Мюнхена. Сначала я заприметила автомобиль со знакомыми номерами, а после уловила Алекса, выходящего из незнакомого здания. Шофер любезно открыл ему дверь, и в самый последний момент Мюллер оглянулся в нашу сторону. Взгляды наши встретились, и я едва не задохнулась от столь неожиданной встречи. Я нервно сглотнула слюну и с трепетом прикусила нижнюю губу. Мы находились друг от друга через дорогу, и в какой-то момент мне показалось, что прямо сейчас он сорвется и пойдет в нашу сторону… Но мужчина лишь едва заметно кивнул, снял офицерскую фуражку и молча сел в машину. Смешанные чувства меня одолевали тогда: не то грусть и тоска, не то разочарование, не то злость и ненависть к самой себе из-за собственной наивности…

Как и предполагала ранее, после замужества Амалии его визиты на ферму заметно сократились. Я все гадала: было ли связано это с тем, что после свадьбы семья Шульц находилась под негласным попечением семьи Кристофа… или же его редкие визиты каким-то образом были связано со мной. Ведь во время нашего с ним разговора он твердо разъяснил, что более нам так часто видеться не стоит. И, как это обычно бывает, сдержал свое обещание.

Но отчего-то с каждым новым днем становилось мне дурно.

Сама того не осознавая, на каждой прогулке в Эрдинг и Мюнхен с очередным рядовым, я начала искать Алекса в каждом мужчине. Даже если это был мужчина в штатском. Даже если это был моложавый рядовой. Жизнь моя превратилась в томительное ожидание его присутствия. Я искала его в каждом офицере, отчаянно желала увидеть его лицо, жаждала ощутить на себе его изучающий взгляд… завести непринужденную беседу, с упоением слушать его рассказ о себе, чертовой политике или услышать очередную заумную цитату Канта, которую пойму лишь спустя время.

Если бы кто-то два года назад осмелился мне сказать, что я буду жаждать встречи с немецким офицером, я бы покрутила пальцем у виска. Настолько невозможно это было тогда… Столько во мне было злобы и презрения к этому человеку, что я восприняла бы это как очередную нелепую шутку, недостойную внимания.

Поначалу старалась отчаянно переубедить себя. Я не могла признаться самой себе, что начинала испытывать к Мюллеру что-то кроме ненависти и презрения. Долгое время не могла усмирить бушующее во мне предубеждение об этом человеке. Он в первую очередь немец, а все немцы поголовно — враги. Враги каждого советского гражданина. Нет исключений. Не бывает исключений во время страшной кровопролитной войны.

Я боролась с гордостью, пыталась душить ее и подавить саму себя, ведь не могла поверить, что начинала ощущать к нему какие-то чувства, не поддававшиеся никакому объяснению. На протяжении пяти месяцев я пыталась задушить столь странную нарастающую привязанность. Я ненавидела себя. Не могла глядеть в отражение зеркала и не испытывать отвращение к самой себе… и душевную боль, так сильно терзавшую сердце.

Подобные пытки сердца сравнимы были разве что с пытками Гестапо. Различие было лишь в методах и ожидании конца. В моем случае же я не знала когда этот конец настанет и что будет со мной по итогу. Но точно чувствовала, что образ его надолго засел мне в сердце. И не знала я тогда зачем все это было… Для чего?.. Ответы я искала долго… но так и не смогла ответить на терзающие вопросы.

Я не понимала, отчего меня так тянуло к нему!

Благо днем мне было не до мук совести. У нас с Артуром появилось новое увлечение — игра на фортепиано в музыкальной комнате. Правда учились играть мы лишь в отсутствие Маргарет, иначе рисковали нарваться на ее грозные упреки. Ей, видите ли, не нравилась наша игра, и она была убеждена, что мы своим бездарным исполнением лишь расстраивали старый инструмент и портили ее безупречный музыкальный слух.

Одному я была благодарна — уезжала из усадьбы она едва ли не каждый день. Пару раз даже оставалась на ночь у каких-то хороших друзей в Мюнхене, и в те дни вся ферма выдыхала с облегчением. В те счастливые часы отсутствия Маргарет, фрау Шульц в тайне от свекрови приглашала милую женщину из Эрдинга — фрау Беккер, которая послужила нам неплохим учителем игры на фортепиано.

Артуру удавалось попадать в ноты гораздо реже, чем мне. Неудача его нисколько не расстраивала, поскольку он был искренне рад, что у меня получалось лучше. Вот только с изучением нотной грамоты у меня возникли некоторые сложности. Поначалу мы изучали простейшие детские мелодии, но постепенно переходили и к более сложным. Мне было намного легче воспринимать мелодию на слух, и уже потом пытаться повторить ее без предложенных нот. Фрау Беккер хвалила мой слух и неистовые старания, но все же настойчиво рекомендовала привыкнуть к нотам. Чистейшую и простейшую мелодию без фальшивых нот мне удавалось сыграть лишь раза с десятого. Я отлично запоминала ее на слух и упорно не замечала ноты перед глазами, которые служили мне огромной подсказкой.

Как только я осознавала, что впервые сыграла чисто, меня уже было не остановить. Меня охватывал какой-то необъяснимый азарт и желание играть сутками напролет, пока руки не привыкнут к клавишам, а спина не отвалится от бесконечного сидения. Временами, поглощенные обучением, мы с фрау Беккер и вовсе забывали, что с нами был еще и Артур. Мальчик не проявлял особого интереса к игре на пианино, но с удовольствием поддерживал и искренне радовался моим маленьким успехам, внимательно наблюдая со стороны.

Что же касается Лёльки и Ваньки…

Они оба потихоньку смирились с тем, что Мюллер практически не появлялся на ферме и не забирал меня в город. Иван остыл первее Оли, и мы старались сохранить прежнее общение. А вот Лёля еще с месяц после свадьбы дулась на меня, но вскоре проглотила обиды, извинилась за грубости, и в июле мы вновь вплотную принялись дорабатывать план моего побега.

Беспокоила меня и Аська с ее округляющимся животиком. Она старалась прятать его за платьем горничной, а всю тяжелую работу по дому выполняли мы с Танькой поровну. Хозяйки дома все еще не догадывались о положении подруги. Но в определенные моменты казалось, что сочувствующий взгляд Генриетты был в ее сторону вполне обоснован догадками.

Положа руку на сердце, у меня не хватало духу спросить у фрау Шульц о дальнейшей судьбе Аси и ее ребенка. Мы все тянули и тянули, в надежде, что мне все же удастся поговорить об этом с Мюллером наедине хотя бы пару минут. Но такой возможности все не представлялось, а напрямую просить о встрече с ним у хозяек дома было крайне недопустимо. Все это время я делала вид, будто жаждала встречи с ним только лишь из-за того вопроса, когда истинная причина скрывалась в другом… В том, в чем я никому не могла признаться. Даже самой себе.

В перерыве между наказаниями Маргарет, проведением дня с Артуром и помощью по хозяйству, я пыталась забыться в книгах. Но тот факт, что одна из них была любезно подарена Алексом, лишь сбивал меня с философских мыслей Канта, и вновь погружал в муки совести. Утешение и здравый ум я находила лишь в книге по врачеванию на немецком. Только она могла привести меня в чувство и служила неким ведром ледяной воды, которое отрезвляло и сводило душевные терзания на нет.

Глава 20

26.09.1943

Привет мои дорогие тетушка Клава и сестренка Надюша!

Пишу вам из солнечной Баварии. Находимся мы с Анькой в городе Эрдингер, близ Мюнхена, адрес почты нашей предоставляю. Я жива, здорова и более чем прекрасно себя чувствую. Аннушка моя сейчас работает в прачечной под Мюнхеном, все это время мы и не виделись ни разу. Но я встречусь с ней после католического Рождества. Благодарю бога, что не раскидало нас по разным частям Германии.

Мне очень повезло, работаю я на ферме у фрау одной. У нее хозяйство здесь знатное, в руках рабочих нуждается остро. Помимо меня здесь еще две девочки из Одессы и два хлопца из Харькова, а также моя подруга Ася из Свибло. Живем хорошо, едой и жалованием не обижают. Фрау наша хорошая, мудрая и справедливая хозяйка. Руку на нас ни разу не подымала, и слов плохих мы от нее не слышим.

Сын у нее младший болен неизвестным душевным недугом… А так с виду смышленый малый, наукам разным хорошо обучен, примеры и задачки математические как семечки щелкает. Вот только ни один врач германский не может точный диагноз поставить, да лечение верное выписать. К тому же, долгое время он и слова не мог сказать, хоть и понимал все. Вот и страдает наша фрау… безумно мне ее жаль. Даже несмотря на то, что немка она и вроде как враг наш… но сердце мое кровью обливается, когда я слезы ее вижу или взгляд уставший с грустной улыбкой.

Родные, надеюсь вы в Кедайняе хорошо обустроились. Вы моя единственная ниточка, связующая с родиной. Каждую ночь молю бога о встрече с вами. Как только все закончится, мы с Анькой сразу к вам приедем. Только путь наш будет не близкий, месяца два займет, если не больше…

Если все получится, прочтете это письмо без жесткой немецкой цензуры. Ежели так не будет, значит уповайте на бога и молитесь, чтобы у меня все получилось…

Целую и обнимаю вас крепко-крепко,

ваша Катерина.

В конце ноября 1943 фрау Шульц отпустила нас на прогулку в Мюнхен в сопровождении очередного рядового полицейского. Каково же было мое счастье, когда я увидела рядового Вальтера. На тот момент он не сопровождал нас уже более месяца, и как только мы с Артуром заприметили его широкую улыбку и добрые глаза, сверкавшие зеленцой, едва сдержались, чтобы не подпрыгнуть от радости.

— Могу я попросить вас об одной просьбе? — осторожно спросила я, когда мы остановились на центральной площади.

Артур в это время резвился с голубями, поедая фруктовый лед, а мы с рядовым сидели на лавочке чуть поодаль от мальчика.

— Все, что угодно, фройляйн… в рамках закона, — в привычной манере усмехнулся Макс, щурясь от назойливых солнечных лучей.

— Можете передать гер Мюллеру одно письмо? Его нужно отправить без лишних глаз в Литву, — сообщила я, внимательно понаблюдав за рядовым.

Лицо Вальтера тут же вытянулось, а от прежней лучезарной улыбки остался лишь намек. В какой-то момент мне даже показалось, что он побледнел.

— В Литву? — переспросил он. — Вы уверены, фройляйн?

Я убедительно кивнула, наблюдая, как Артур запнулся и едва не уронил мороженое на голубей.

— Но зачем вам обходить цензуру? — все еще недоумевал Макс, нахмурив брови. — У вас есть родственники на Восточном фронте?

— Мой брат… он еще в сорок втором уехал в Литву в составе дивизии Вермахта, — постаралась как можно убедительнее соврать я. — С тех пор я получала от него всего одно письмо. Я переживаю… ведь могло случиться все, что угодно.

— Вы напрасно переживаете, фройляйн Штольц. Как правило, части, которые оккупируют территории врагов, редко вступают в боевые действия… разве что с партизанами, — сообщил он, и я нервно прикусила внутреннюю сторону щеки. — Да и потом… почему бы вам самой не передать Алексу письмо? Мы можем прямо сейчас пойти в часть. Тут недалеко… буквально в паре кварталов.

Я мгновенно поднялась со скамьи, нервозно стиснув сумочку. От одной мысли, что я могла встретиться в Мюллером… увидеть его и поговорить, посмотреть на него со стороны и ощутить его взгляд на себе — дыхание тотчас же перехватывало, а сердце заколотилось в груди неприлично быстро.

— А мы… — я запнулась на мгновение, неловко прочистив горло. — Мы действительно можем пойти в часть?

Рядовой Макс Вальтер улыбнулся забавной мальчишечьей улыбкой, глядя на мое растерянное лицо.

— Мне приказано сопровождать вас с Артуром. А куда отправиться — решать исключительно вам. Я могу прогуляться с мальчиком пока вы будете в штабе. Там поблизости разбили ярмарку.

Парень встал со скамьи вслед за мной и слегка поправил темно-зеленый китель, который так сильно подчеркивал его глаза. Я подавила нервный смешок и глупо улыбнулась. Всю дорогу до штаба в груди зарождалось приятное волнение от предстоящей встречи. Но в то же время я боялась напортачить, сделать что-то не так и выставить себя в дурном свете перед Мюллером. Прежде меня не заботили подобные мысли, ведь было совершенно неважно что обо мне подумает немецкий офицер.

Непонятно было в какой момент все кардинально переменилось… и пугало то, с какой скоростью это произошло.

Мы втроем зашли в прохладное помещение штаба, где Вальтер на посту предупредил другого рядового к кому и куда я иду. После Макс вскинул руку на прощание и удалился с Артуром в сторону ярмарки, а я затаила дыхание и ощутила, как пальцы, державшие сумочку, поразила мелкая дрожь. Парень, сидящий на посту, подозвал мимо проходящего офицера и объяснил куда меня следует проводить. Офицер с короткими черными усами оглядел меня неоднозначным взглядом и равнодушно приказал следовать за ним. Когда уловила знакомую дверь кабинета, в легких мигом закончился воздух, но я тут же собрала себя в руки и приготовилась к встрече.

— Алекс, к тебе посетитель, — громко произнес мужчина, предварительно постучав по двери. Он не заходил в кабинет, лишь выглянул в помещение, ожидая поручения Мюллера.

— Можешь быть свободен, — раздался безучастный командирский голос офицера из глубины кабинета.

— Есть, — тут же отозвался усатый мужчина и прикрыл дверь.

Напоследок он бросил на меня странный взгляд в сочетании с вздернутой бровью и вялой ухмылкой. Я собралась с мыслями и отворила дверь, войдя в прохладное помещение. Алекс все еще не поднимал взгляд с документации, увлеченно листая бумаги. Увидев его, я замерла на месте, так и оставшись стоять у двери.

— Слушаю, — требовательно произнес он, не отрывая взгляда от бумаг.

Я молча принялась рассматривать его привычную белую рубашку с расстегнутым воротом ровно на две пуговицы, и неизменные черные подтяжки на плечах. Правой рукой он удерживал черную перьевую ручку, а второй увлеченно перелистывал страницы. Его сосредоточенный взгляд бегло скользил по бумагам. Но в какой-то определенный момент из-за отсутствия ответа с моей стороны, два синих сапфира впервые взглянули на меня.

Он мгновенно поднялся со стула, как только заметил кто именно к нему пожаловал. Перьевая ручка тут же выпала из рук и с характерным звуком покатилась по полу, но никто из нас в упор не замечал ее. Наши глаза встретились, и в воздухе повис немой вопрос. С минуту мы молча стояли, глядя друг на друга: он удивленно, но хмуро, а я испуганно и взволнованно, пытаясь совладать с чувствами.

— Катарина, зачем…

— Мне нужна помощь…

Мы одновременно начали разговор, ощутив неловкость, повисшую тогда между нами. Я беспомощно пропищала три слова и сразу же замолкла. Мюллер медленно вышел из-за стола, но остановился в нескольких шагах от меня, будто не решался подойти ближе. Будто боялся пересечь опасную дистанцию, чтобы не случилось непоправимое. Мужчина впервые заметно нервничал в моем присутствии. Я уловила это его по непривычным жестам: за считанные минуты он устало провел рукой лицу, запустил пальцы в волосы, растрепав светло-русую копну, а взгляд его растерянно блуждал по моему лицу.

Непослушными руками я кое-как достала скомканный желтый конверт и сказала несмелым дрожащим голосом:

— Пожалуйста, помогите отправить письмо в Литву… в обход цензуре.

Он преподнес кулак ко рту и неловко прокашлялся, в ту же секунду нацепив прежнее невозмутимое выражение. Всегда хладнокровное, полное стальной беспристрастной решимости лицо.

— Там ваши родственники? — низким хрипловатым голосом спросил он, спрятав руки в карманы серых брюк галифе.

Я робко кивнула, уловив на его лице тяжелую межбровную морщину.

— Сделаю все, что в моих силах, — твердо произнес он, не сводя с меня пристального взгляда.

Сердце мое тотчас же сжималось под таким внимательным взглядом Мюллера.

Спустя минуту неловкого молчания он шагнул вперед и взялся за конверт. В воздухе раздался знакомый аромат его парфюма вперемешку с табаком. Пальцы наши мгновенно соприкоснулись, отчего я испытала укол смущения, и нервно дернулась назад, крепче цепляясь за конверт. В конце концов, мне удалось вырвать письмо, но Мюллер продолжил стоять в непосредственной близости от меня.

— Это еще не все… — было практически невозможно собраться, ведь он стоял от меня всего в паре шагов, но спустя минуту я прочистила горло и проговорила чуть смелее. — Мне нужно знать, что немцы делают с беременными русскими женщинами.

Он недоуменно вскинул бровь, но продолжил глядеть на меня в упор.

— До сорок третьего отправляли обратно в Россию. Но, когда девушки начали массово беременеть, чтобы уехать домой, стали отправлять на принудительный аборт.

В тот момент я забыла сделать очередной вздох. Стало жутко страшно за Асю.

— Всех без исключения? — несмело спросила я.

— Зависит от того, кто отец, — тихим голосом сообщил Алекс. — Если немец, еще к тому же и военнослужащий, а она русская, украинка или полячка… то в этом случае оба попадают под расстрел.

Мужчина не задавал лишних неудобных вопросов. Но от его слов становилось дурно. На глаза мгновенно навернулись слезы. Я прикусила нижнюю губу, чтобы остановить предательскую дрожь, но подбородок начинал дрожать пуще прежнего.

— А если отец… если отец тоже русский? — полушепотом произнесла я, в полной мере ощутив, как первые слезы скатились по щекам.

Мое нервное состояние не осталось незамеченным офицером. Его ровные черты лица расплылись перед глазами из-за набивавшихся слез, а ярко выраженные скулы заметно напряглись. Глаза с пронзительной синевой впервые взглянули с нескрываемым беспокойством.

— Катарина, не ходи вокруг да около… — ровным тоном сказал Мюллер, напряженно поджав губы. — Говори сразу, у тебя проблемы?

Сама не понимая от чего, но я нервно усмехнулась в ответ на его вопрос и принялась вытирать слезы тыльной стороной ладони.

— Да нет же… Боже… — я подавила короткий смешок и подняла взгляд, чтобы хоть как-то остановить поток слез. — Моя подруга Ася… она родит зимой. И мы до сих пор не знаем… точнее фрау Шульц еще не знает…

Он едва заметно кивнул, направив задумчивый взгляд куда-то сквозь меня.

— Если ты уверена, что отец не немец, то ситуация вполне решаема.

— Уве… уверена, — я запнулась от волнения, шмыгнув носом.

— Асе повезло, она работает у фермера, а не на предприятии. В таком случае оставлять ребенка или нет, решает исключительно помещик, — уверенно произнес офицер. — Думаю, фрау Шульц будет не против. Насколько мне известно, у остарбайтеров за все это время родилось порядка десяти детей на фермах Баварии. Они не являются гражданами Германии, но…

Не дав ему договорить, я обрушилась на него с объятиями, обвив руками его сильную спину. Поначалу его тело было заметно напряжено то ли от неожиданности, то ли просто от того, что я была рядом. Но постепенно его руки неторопливыми и неловкими движениями обняли меня в ответ. Я и сама поразилась своему неоднозначному проявлению чувств. Но его слова о том, что Асе все же удастся родить, вселили в меня высокую надежду. Подругу терять было страшно, да и не заслуживала она подобной участи.

А после в голове запульсировала отчаянная мысль — я сошла с ума!

Как только осознание того, что я натворила, обрушилось на меня ледяным потоком, я тут же вырвалась из объятий. А после отвернулась, буравя округленными глазами дверь кабинета. Сердце испуганно колотилось в груди, и я опасалась, что Мюллер мог его услышать. От волнения дыхание участилось, я дышала ртом словно рыба, а затем и вовсе прикрыла губы обеими руками, как бы запрещая себе дышать настолько громко. Кровь прильнула к щекам, и они тотчас же загорелись предательским пламенем вместе с горящими мочками ушей. Стыд, который я прежде не испытывала, накрыл с головой, вознамерившись окончательно свести с ума.

— Катерина, — наконец прозвучал его тихий встревоженный голос за спиной. И я удивилась, что он обратился ко мне не на привычной немецкий манер. — Нам не следует видеться. Кристоф… он все роет и роет, и я не хочу, чтобы ты упала в эту яму.

Его слова хлыстали розгами по сердцу.

Я хотела кричать изо всех сил, ведь он задел мою гордость. Как же… как же он мог подумать, что я вдруг посмотрю на немца в романтическом плане? Как же я могла допустить чувства к нему?! Как же я ненавидела себя в тот момент! Его слова дали мне невидимую пощечину и вмиг отрезвили. Я прикрыла веки, утопающие в слезах, и покачала головой, в надежде избавиться от навязчивых мыслей.

Я хотела сказать, что запуталась. Хотела признаться ему, что страдаю каждую ночь, что день за днем вижу его во снах. Я хотела сказать, что душа моя неровен час разорвется на части от ненависти, непонимания и какой-то скрытой привязанности к нему, совладать с которой я не была в силах.

Но вместо этого прочистила горло и проговорила самым холодным голосом, на который только была способна в тот момент:

— Вы правы. Мне живется намного легче, когда меня не буравят тяжелым взглядом и не отдают приказы вместо обычных просьб.

Я обернулась, чтобы передать ему наконец конверт с письмом. Но он шагнул ко мне в ту самую секунду, и через мгновение взор заполонила его широкая грудная клетка. Он с осторожностью преподнес ладонь к моему лицу, она пахла примесью табака и железа… А после большим пальцем словил пару слезинок, и мягко приложил ладонь к моей щеке. Будто выражал этим действием то, что не мог произнести вслух…

Он не улыбался, и в целом лицо его не выказывало никаких чувств. Вот только глаза с загадочной глубокой синевой отображали все то, что говорить он был не в силах. Напротив, слова его и взгляд разнились в показаниях, и от этого становилось лишь хуже. Я не понимала, чему мне верить и разрывалась на части от того еще сильнее.

Молча прикрыла глаза, пытаясь совладать с чувствами, которые накрывали с головой рядом с ним. Я приложилась к его горячей руке с шероховатой ладонью словно бездомный котенок, жаждущий ласки и внимания. Так горько мне было от осознания того, что слезы не переставали течь рекой. Несколько месяцев я жаждала его прикосновений, но как только это случилось мне вдруг стало ужасно больно, но оттого и не менее приятно.

— Мама и сестра ужасно расстроились, что не познакомились с тобой. По сей день спрашивают, когда же ты приедешь погостить, — его низкий, слегка хрипловатый голос заставил коленки дрожать, а закрытые веки дрогнуть и распахнуться. Я молча кивнула, поборов смущение и стыд за тогдашний поступок. — Тебя видели много лишних глаз. Я отправлю твое письмо, об этом можешь не беспокоиться.

На этих словах Мюллер слегка прикоснулся до моей ладони и осторожно взял конверт. А я сделала шаг назад и вновь отвернулась, намереваясь уходить.

— Имя получателя и город на конверте, — произнесла я робко, направившись к выходу.

Его голос с нотками беспокойства догнал уже у самой двери:

— Катерина, пожалуйста, будь осторожна.

Поначалу я опешила, а потом ощутила, как губы растянулись в улыбке. Я не ответила и не оглянулась, лишь на секунду замерла у двери, а затем выскользнула в коридор.

Глава 21

Настал решающий день моего побега и восьмой день рождения малыша Артура — 10.02.1944. Дату эту я выбрала не случайно, ведь именно в тот день в «Розенхоф» ожидали множество гостей и никому не было бы дела до пропавшей русской девицы.

Но я даже и не подозревала, насколько тот день выдастся долгим и невероятно тяжелым.

С шести утра весь дом уже стоял на ногах, включая хозяек. Пол дня я провела на кухне вместе с Танькой и Лёлькой, а после обеда помогала Асе протирать пыль, пылесосить ковры и вылизывать полы во всем доме. Лёля в тот день, впрочем, как и я, заметно нервничала. У нас у обоих все валилось из рук, это вызывало только раздражение со стороны Таты.

На протяжении всего дня я не могла отделаться от мысли, что оставляю беременную Асю. Успокаивало лишь то, что на тот момент и Генриетта и Маргарет уже знали об ее положении. Фрау Шульц младшая заверила мне, что как только у подруги начнется родовая деятельность, ее сразу же увезут в больницу. С того дня, как Маргарет узнала о беременной девушке в доме, Ася тотчас же стала подвергаться постоянным высокомерным упрекам с ее стороны, мол, русская девка нагуляла… Да и вообще все русские одинаковые…

По ночам подруга приходила ко мне в спальню, и мы вместе плакались друг другу. Она высказывала мне все то, что наговорила ей за день злющая фрау Маргарет, а я совершенно откровенно делилась с ней переживаниями о Мюллере. С того момента, как я впервые рассказала о своих терзающих чувствах к немецкому офицеру, мне вдруг стало невероятно легко. Ведь все те месяцы я хранила в себе тот тяжкий груз, рвущий душу, и совершенно боялась поделиться с миром. Асенька, добрая душа, никогда не осуждала меня, а напротив, поддерживала и помогала в тот непростой для меня период.

Вот только одно я утаила от нее. Информацией о моем побеге железобетонно владели лишь я и Лёлька, больше никого мы в это дело не посвящали. К тому же, как только я узнала о положении Аси, тут же передумала сообщать ей в последний момент о том, что скоро встречусь с сестрой.

Время шло медленно. За окном небо подозрительно хмурилось, тучи постепенно сгущались. Февраль сорок третьего выдался таким же дождливым, что и лето, и осень, поэтому снега было не видать. Я расстроилась, когда после обеда с неба посыпались первые капли дождя, ведь это означало, что ехать мне придется по скользким и грязным дорогам. Да, я собиралась ехать в прачечную на велосипеде, Ванька и Колька обучили меня езде на столь непривычной для меня конструкции. Фрау Шульц выдала им два велосипеда для езды в Эдинбург на базар, один из которых послужит мне транспортом до прачечной.

— А ты куда собралась? — привычным недовольным тоном произнесла Маргарет, заглянув в мою спальню.

Я расчесывала волосы перед туалетным столиком с овальным зеркалом, чтобы после собрать их в элегантный пучок.

— Фрау Шульц сказала мне привести себя в порядок перед гостями, — невозмутимо ответила я, мельком взглянув в ее сторону.

— Чтобы опять изображать кузину Артура? Как же мне надоел этот чертов спектакль! — возмутилась женщина, сдержанно всплеснув руками. — И чтобы ты понимала…ни одна уважающая себя немка не будет ходить с такими длинными волосами. Это прошлый век! Они выдают в тебе деревенщину! В моде уже лет тридцать как волосы средней или короткой длины. Мода до России во все времена доходила со скоростью черепахи…

— А вы не переживайте, скоро все закончится, — равнодушно процедила я, принимаясь за конструкцию прически.

— Что ты… что ты имеешь в виду? — растерялась женщина, и я впервые в ее голосе уловила обеспокоенные нотки.

— Война… она же не навсегда, — будничным тоном произнесла я, беззаботно пожав плечами.

— Ты что пугать меня вздумала, русская девка?! — возмутилась Маргарет, переплетая руки на груди. — Да у нас за подобные слова можно за решетку угодить! Посмотрим, как ты заговоришь, когда наша непобедимая армия освободит Россию от коммунистов. Такие как ты еще долгие годы будете нам прислуживать и спасибо говорить!

Да, таким как она я и должна была говорить спасибо за гибель матери и брата.

Я нервно стиснула зубы и подавила невероятное желание закатить глаза. Спасла меня фрау Шульц, которая проходила мимо по коридору второго этажа.

— Мама, вас Артур обыскался, — сказала Генриетта, окинув свекровь мимолетным взглядом.

Маргарет лишь недовольно скривила губы в ответ на обращение невестки, гордо вздернула подбородок и вышла прочь из комнаты.

— Что-то случилось? — я обеспокоенно оглянулась на помещицу.

— Нет, просто решила спасти тебя от моей надоедливой свекрови, — честно призналась Генриетта, принимаясь оглядывать бывшую комнату ее дочери. — Что это за веревка на тумбе?

Я улыбнулась, проследив за ее взглядом.

— Это мой нательный крестик… православный.

— Ох, извини. Из-за нервов зрение совсем ни к черту, — призналась женщина и присела на край двуспальной кровати. — А я… я думала коммунисты полностью уничтожили христианство в России.

— Так и есть, но… истинную веру у людей не отнимешь никакими запретами, — сообщила я с грустной улыбкой. — До войны я и не веровала так сильно, даже в комсомол хотела вступить… Но после того, как в деревне объявили, что увозят нас в Германию, крестик был первым, что я взяла с собой.

Фрау Шульц провела рукой по коричневому покрывалу и тяжело вздохнула.

— Каждую ночь я пытаюсь представить на вашем месте свою дочь… а после долгое время не могу уснуть, — ее голос дрожал, а глаза мгновенно заблестели от слез. — Это бесчеловечно, Китти… А я… я воспользовалась вами…

Мое сердце болезненно сжалось. Я мигом подбежала к женщине и опустилась перед ней на пол, накрывая ее прохладную бледную кисть своей ладонью. Мне вдруг отчаянно захотелось поблагодарить фрау за все, что она нам дала, чему обучила, за все ее подарки и добрые слова в мой адрес. Я не знала увижу ли ее вновь и как сложится ее дальнейшая судьба.

— Нет, фрау Шульц, не плачьте… Я вам очень благодарна за все…

Она молниеносно взяла мое лицо в ладони, в голубых глазах закрался самый настоящий страх, а руки ее слегка потряхивало. Паника, отразившаяся на ее лице, начинала откровенно пугать.

— Скажи мне, Китти, скажи… Когда к нам придут русские, ты скажешь, что я с вами хорошо обращалась? Пожалуйста, Китти… не молчи!

От неожиданности я испуганно выпучила глаза.

— Конечно… конечно я… — запнулась, нервно сглотнув слюну. — Я скажу, что вы заменили мне мать… и ни капельки не солгу!

— Спасибо тебе… Ты продлила жизнь моему сыну.

Она крепко обняла меня, прижав к груди, и принялась шептать что-то неразборчивое на немецком. А после по-матерински поцеловала в лоб и еще с минуту с нежностью поглаживала мои волосы. В тот момент я ощутила, как тепло плавно разливалось по всему телу. До чего уютно было рядом с ней… Я даже допустила мысль, что после отъезда Амалии она увидела во мне дочь, именно поэтому переселила в ее комнату…

Страшно было слышать от фрау подобные слова. Неужто немцы терпели поражение за поражением на Восточном фронте? Неужто среди жителей Германии нарастала паника? Не стала бы Генриетта так безосновательно задавать мне вопросы с неприкрытым страхом в глазах… Она не спросила «если русские придут». Она утвердительно произнесла «когда придут русские» …

Гости начали постепенно стекаться в «Розенхоф». Одними из первых прибыл генерал Нойманн с сыном и невесткой. Амалия в тот день выглядела особенно очаровательно. Мы с Асей наблюдали с окна второго этажа, как она элегантно плыла от автомобиля к крыльцу дома. На ней красовался белый полушубок, светлые волосы были аккуратно завиты легкой волной и уложены назад, а точеную фигурку обрамляло длинное алое платье. Дорогостоящая ткань скрывала бюст и тонкие изящные руки до запястья. Стоило признать, как только девушка вышла замуж, гардероб ее тут же пополнился дорогостоящими вещицами по последнему писку моды.

Но несмотря на внешнюю идеальную картинку, скрыть грусть и вселенскую тоску за дорогими мехами было невозможно. Ее светло-голубые глаза невероятной красоты были наполнены печалью, даже несмотря на отточенную дежурную улыбку.

— Я помою руки на втором этаже, — вдруг раздался тоненький голосок Амалии, а цокающие каблуки свидетельствовали о ее приближении.

Мы с Асей тотчас же выбежали из моей спальни, чтобы встретить молодую фрау Нойманн. Девушка поднималась по лестнице с тоскливым выражением лица, но как только увидела нас, выдавила слабую улыбку.

— Ася, Китти! Я так рада вас видеть… — тихо произнесла она, чтобы не услышали лишние уши. Она тут же подошла к Асе и с улыбкой умиления дотронулась до ее выпирающего животика. — Боже, Ася… да ты родишь со дня на день!

— Да, — с гордостью подтвердила подруга. — Ждем в последних числах февраля.

— Ужасно рада за тебя, — Амалия подавила грустную улыбку, совсем не сочетающуюся с ее словами. — Вот только я тем же самым похвастаться, увы, не могу.

— Ничего страшного, вы же только поженились… все еще впереди.

Я попыталась приободрить девушку, но она лишь отстраненно кивнула мне в ответ, одарила тоскливым взглядом и скрылась в просторах ванной комнаты. По возвращении, Амалия на ходу засучила рукава платья, но я всего на миг успела уловить бордовые синяки на ее тонких запястьях и нервозно обгрызенные ногти на пальцах, едва ли не до самого основания. Гематомы заметно выделялись на фоне бледной кожи, поэтому сомнений, что это были не следы от грубой мужской хватки, у меня не возникло. По испуганному взгляду Аси я поняла, что она тоже их приметила.

Я до последнего не спускалась на первый этаж. Фрау Шульц в тот вечер освободила меня от роли горничной, поэтому я имела счастье отсиживаться в спальне пока гости потихоньку пребывали в дом. Но как только Ася, стоящая у окна, нервно пискнула, я тотчас же поняла, что приехал тот, кого я больше всего жаждала увидеть. Ей в тот день вообще запретили спускаться на первый этаж, чтобы не смущать гостей выпирающим животом.

— Он здесь! — воскликнула подруга, раздвинув шторы. — … и похоже не один. Мюллер приехал с какой-то девушкой. Она… восхитительно выглядит…

Подбежав к окну, я тут же уловила утонченную фигуру Элизабет Хоффман. Алекс любезно подал ей руку, и она элегантно и не торопясь вышла из автомобиля с ослепительной улыбкой на устах.

— Это фройляйн Лиззи, — констатировала я, отходя от окна. — Странно… Мюллер ее всегда недолюбливал. Следом из машины не вышел ее отец? Он тоже генерал.

Ася покосилась на меня жалостливым взглядом.

— Катенька, они приехали только вдвоем.

Мысль еще не успела укрепиться в сознании, но я уже начинала наворачивать круги по комнате. Руки мои в тот момент словно жили своей жизнью: то в волосы нервно вцепились, то по лицу пару раз провели, то начали теребить белоснежный ремешок от платья глубокого синего оттенка. Я искусала все губы и расчесала неприятные мурашки, которые россыпью покрыли руки до самого локтя. Пока откуда-то издалека не услышала голос Аси:

— Катя, не молчи! Скажи же хоть что-нибудь! — обеспокоенно воскликнула подруга. — Нельзя тебе молчать, душечка, не держи ты в себе…

— Китти! — раздался грустный голос мальчика из игровой. — Китти, ты здесь?

Я вдруг вспомнила об Артуре, который все это время не показывался гостям до определенного момента. Собрав все силы в кулак не без помощи Аси, я встретила его в коридоре. По случаю именин он надел свой самый лучший костюм из дорогой темно-коричневой ткани в сочетании с белоснежной рубашечкой и черными блестящими туфлями.

— Что случилось, Артур? Почему ты грустишь? — спросила я, присев на корточки напротив него. Я натянуто улыбнулась и поправила воротник его накрахмаленной рубашки. — У тебя сегодня день рождения! Ты стал на год взрослее!

— Я уже вырос, Китти, и никогда больше не повзрослею, — тоскливо произнес мальчик, понуро опустив взгляд на ботинки. — А грущу я, потому что не хочу с тобой прощаться…

Я опешила на мгновение и растерялась, не зная, что и ответить. В голове пролетели тысячи мыслей о том, что Лёлька все же проболталась, и о моем побеге знала вся семья Шульц. Поэтому все, что я смогла выдавить это:

— Почему ты так говоришь?

Артур по-детски обиженно поджал губы, избегая моего взгляда.

— Я ещё с пяти лет знал, что, когда мне будет восемь, наступит темнота, — признался он и вложил прохладную ладонь в мою дрожащую. — Я буду скучать по тебе, Китти. Помнишь тот день, когда я впервые заговорил, когда встретил тебя? Это была среда. После этого я полюбил все среды, которые мне предстояло пережить.

— Что ты… как ты помнишь, что это была среда? — недоуменно спросила я, нахмурив брови. Это было то единственное, что пришло мне в голову в тот момент.

— Я могу назвать все дни недели по одной лишь дате. Разве ты забыла? Могу сказать в какой день недели родился мой папенька или в какой день поженились мои родители. Мне не нужно заглядывать в календарь. Я научился вычислять это еще в шесть лет, — ответил Артур невеселым голосом. — Только маменька почему-то говорит мне никому не рассказывать об этом…

Я совсем позабыла об удивительной любви Артура к числам. Он решал и вычислял совершенно немыслимые для меня примеры и уравнения за считанные секунды. А если не хотел делать что-либо, то поддавал каждое свое действие счету, чтобы было веселее. Вот только фрау Шульц каждый раз боялась тех его проявлений… Она опасалась его гениальности, в то время как я неустанно восхищалась…

— Ты хочешь уехать в Россию, да? — вдруг спросил он, и глаза его заблестели от слез. Я замешкалась, с немым вопросом на лице, и мальчик тут же продолжил. — Я не спал тогда… у ургус, когда ты пришла за мной. Она что-то предсказывала тебе, а я все слышал. Ты хочешь в Россию, и уже совсем скоро покинешь меня, — Артур взял меня за руку и грустно улыбнулся. — Алекс и я будем очень скучать… Наверное, он в большей степени, потому как…

— Что? — тут же удивилась я, едва сдержав слезы, навернувшиеся на глаза.

— Потому как я вижу, как он смотрит на тебя, — признался мальчуган. — Как на любимую книгу или… или как я смотрю на безоблачную голубую гладь. Ты же знаешь, я люблю небо… оно спрятано в твоих глазах, Китти.

Я крепко прижала мальчика к себе. В тот момент ко мне пришло незамедлительное осознание, что Артур все понимал… и видел то, что нашему глазу узреть было невозможно. Я смахнула предательские слезы, и произнесла тихим тоненьким голосом:

— Ты многому научил меня, Артур Шульц. Я всегда буду помнить тебя …

— И я тебя люблю, Китти-Митти…

— Артур! Китти!

Мы взялись за руки и спустились на первый этаж, встретив фрау Шульц в самом конце лестницы.

— Вы заставляете гостей ждать, а это ужасно неприлично! — воскликнула она в шутливой манере и слегка похлопала сына по плечу. Но после взгляд ее скользнул по моему мрачному лицу. — Что случилось, Китти? Ты сама не своя.

— Фрау Шульц, мне нехорошо. Могу я пропустить празднование?

— Китти, как же я буду без тебя совершенно один среди взрослых? — недоуменно спросил Артур, и улыбка с его лица тотчас же исчезла, а в светло-голубых глазах поселилась печаль. — Без тебя мне там будет чрезвычайно скучно. Какой же день рождения без моей Китти?..

Под натиском печальных детских глаз я сдалась.

— Пойдем, дорогая, — радостным тоном проговорила Генриетта, мягко подтолкнув меня вперед. — Улыбнись же! Никто не любит смотреть на кислую мину!

Я натянула что-то наподобие улыбки, и женщина удовлетворенно кивнула.

Гости вели непринужденную беседу, разбредаясь по гостиной кто куда. Генерал Нойманн терпеливо выслушивал жалобы Маргарет на плохую погоду; Мюллер с тоскливым взглядом рассматривал хмурый пейзаж за окном, поправив черный парадный китель; Кристоф и Лиззи обсуждали очередную сплетню, отчего фройляйн Хоффман безудержно хохотала, искоса поглядывая на Алекса; Амалия была единственной, которая молча сидела за обеденным столом и, расслабленно откинувшись на спинку стула, смаковала красное вино. Отчего-то я забеспокоилась, увидев фрау Нойманн за фужером с красным содержимым, ведь она никогда ранее не позволяла себе даже глоток шампанского…

Как только мы с Артуром вошли в помещение, все взгляды гостей тут же метнулись в нашу сторону. Улыбка мигом сошла с моего лица, и я стыдливо опустила глаза в пол от столь непривычного внимания. Со всех концов гостиной раздались радостные поздравления от собравшихся, Артур с восхищенными глазами и широкой улыбкой приветствовал своих гостей. А после фрау Шульц пригласила всех за стол. Я села по правую руку от именинника, а слева от меня села Амалия с супругом. В аккурат напротив нас с Артуром устроились Алекс и Лиззи, и я опустила глаза в стол, ощутив обеспокоенный взгляд Мюллера на себе.

Мысли рядом с ним путались. Я не могла сосредоточиться на главном. Одно его появление отвлекало меня, заставив сердце биться сильнее, а поведение становиться неуклюжим, словно у ребёнка какого.

— Тебе уже достаточно алкоголя, — скомандовал Кристоф полушепотом, пытаясь отобрать бутылку красного вина у супруги. — Мы только сели за стол, а ты уже уничтожила половину бутылки…

— Нет, не хватит, — сквозь зубы процедила Амалия тихим голосом, но недостаточно тихим, чтобы я не услышала. — Я сама решу…

— Отныне только я решаю, что тебе можно, а что нельзя, — рассерженно прошипел офицер Нойманн. — Не думала, что ты можешь быть в…

— Нет, не могу! — в сердцах воскликнула фрау Нойманн, отобрав бутылку у супруга.

В тот момент все присутствующие за столом услышали ее слова и недоуменно покосились, и Кристоф неловко прочистил горло. Фрау Маргарет недовольно сощурилась и скривила губы, глядя на внучку с укором. Положение спасли Лёлька и Тата, подававшие в тот момент горячее блюдо — печеный картофель с жареной индейкой.

— А мы тоже несколько дней назад наняли русскую девушку в качестве горничной, — сообщил Кристоф таким тоном, будто хвастался каким-то рыцарским поступком. А затем с нежностью взглянул в сторону супруги и мягко накрыл ее ладонь своей. — Не мог больше смотреть, как Амалия уставала от домашних хлопот.

После его слов и нарочито вкрадчивого голоса руки начало потряхивать. Я осознавала, что была лишняя на этом празднике, а от пристального взгляда Мюллера становилось лишь хуже.

— Правильно, мои дорогие, — Маргарет удовлетворенно кивнула. — Моей внучке сейчас ни к чему заниматься изнурительной работой.

— Правда она плохо понимает по-немецки, — призналась Амалия, опустив взгляд в тарелку. — Но Кристоф сказал, что это дело времени.

— Безусловно… безусловно, моя милая. Ты только вспомни как нам трудно было в самом начале с Татой и Хельгой. Зато сейчас разговаривают на немецком как на родном! — подтвердила Генриетта, одарив дочь нежной улыбкой. — Что ж, приятного всем аппетита!

— Приятного аппетита! — радостно воскликнул Артур, схватившись за столовые приборы.

Немцы за столом сидели по обычаю чинно и чопорно. В ушах стоял лишь звон приборов в перерывах между тиканьем старинных напольных часов и успокаивающего треска дров в камине. Мне бы тоже стоило последовать их примеру и плотно отужинать, ведь путь до прачечной предстоял долгий. Вот только несмотря на аппетитный запах мяса, а также разнообразие других блюд на столе, есть и вовсе не хотелось. Как правило, на подобных застольях с немцами мне кусок в горло не лез. Это было вполне объяснимо желанием убежать оттуда как можно дальше и забиться в угол, чтобы более меня никто не тревожил.

На протяжении всего вечера Элизабет мило беседовала с Алексом, прижимаясь к нему как можно ближе. Эти короткие беседы были едва заметны остальным, но воротило меня от этого знатно. Я делала вид, что с удовольствием уплетаю жареную курицу, вот только еле сдерживалась, чтобы она не вышла обратно. Но в один момент, после того как десятки раз были произнесены тосты «за Великую Германию!», «за тысячелетний Рейх!», «за здоровье именинника и его родных!», Кристоф вдруг встал с фужером в руках и торжественно произнес:

— Предлагаю еще один тост за моих дорогих сердцу друзей. Которые, к тому же, очень скромно отпраздновали это событие… но сейчас мы мигом это исправим. Предлагаю выпить за счастье Алекса и Элизабет! Я с нетерпением жду приглашения на вашу свадьбу, — офицер подмигнул новоиспеченной паре и залпом осушил фужер с красным содержимым.

— За молодых, господа! — воскликнул еще один мужской голос.

Меня бросило в жар. А затем, когда все вокруг начали чокаться со счастливыми улыбками и сыпать поздравлениями, я вдруг задрожала от холода. Мюллер все это время показательно улыбался и сдержанно кивал, искоса поглядывая на меня. Я продолжила сидеть на месте, направив опустошенный взгляд куда-то сквозь белую скатерть. Не знаю, как мне удалось сдержать самообладание и не разреветься на глазах у всех. Я с трудом проглотила слезы, а ведь так хотелось как следует проплакаться….

— Отчего же не объявили о помолвке публично? — удивился генерал Вильгельм Нойманн с привычным веселым выражением лица.

— Мы решили не играть на публику, гер Нойманн, — призналась Лиззи, поправив уголок губ одним указательным пальцем.

За весь вечер она изредка пускала в мою сторону хитрые лисьи взгляды, как бы оценивая мое состояние в ответ на происходящие события.

— Молодцы, давно пора. Я искренне за вас рада, — призналась Маргарет, аккуратно промочив губы тканевой салфеткой. — К тому же, Алекс уже вошел в ту возрастную категорию, когда быть холостяком просто неприлично.

— Мама! — отдернула свекровь фрау Шульц.

— Фрау Маргарет права… Я уже давно говорил Алексу, что пора бы и остепениться, — произнес генерал и засмеялся без причины.

— Я принес камеру! — вдруг воскликнул Артур, выбежав из-за стола. — Я хочу вас всех запечатлеть!

Я отчетливо ощутила, как желудок болезненно сжался, а сердце не прекращало встревоженно стучать в груди.

На протяжении получаса все присутствующие фотографировались как с именинником, так и по отдельности. Напоследок Артур заставил меня сделать с ним парочку фотокарточек, где я была бледнее скатерти, не в силах выдавить что-то, даже издалека напоминавшее улыбку. В какой-то момент фрау Шульц притащила из музыкальной комнаты патефон, и кто-то радостно воскликнул: «танцы, господа!».

Голоса присутствующих доходили до меня медленно и заторможенно, словно находилась я не в гостиной, а на улице. Вокруг стали образовываться парочки под плавную и медленную песню о любви в исполнении молодой немки. Я направилась в сторону стола негнущимися ногами, но в какой-то момент путь мне преградила мужская ладонь с рукавом от черного кителя. Я с надеждой взглянула на ее обладателя, и с ужасом обнаружила Кристофа.

— Позволите, фройляйн? — любезно спросил он. Глаза его засверкали хитрым огоньком, а на губах образовалась обольстительная улыбка.

Я растерянным взглядом окинула танцующих гостей. Генерал Нойманн пригласил на танец фрау Шульц, а фройляйн Хоффман в буквальном смысле повисла на Мюллере. Как только офицер увидел, как Кристоф пригласил меня на танец, взгляд его вдруг помрачнел, а скулы напряглись. Амалия же продолжила сидеть за столом в компании бабушки с фужером вина в руках.

Какого черта Нойманн не пригласил на танец свою супругу?!

Одним робким движением руки я приняла его приглашение, и с высокомерной ухмылкой он повел меня танцевать. С самых первых секунд я не ощущала себя в безопасности рядом с ним. Его руки властно сжали мою талию, и секунду спустя он приблизился ко мне настолько близко, что я отчетливо ощутила его металлические награды на парадном кителе, а в нос ударил тяжелый запах табака. Затаив дыхание, я несмело опустила руки ему на плечи, опасаясь взглянуть в его зеленые глаза.

Я рассматривала его черный китель. Он был без эсесовских рун, как у Мюллера. Вместо них на петлицах штандантерфюфера был вышит один дубовый лист из серебристых нитей, а на погонах было уже две серебряных звезды, вместо одной, как у Алекса.

— Вы весь вечер и слова не проронили. Вас что-то беспокоит? — раздался его тихий уверенный голос в непосредственной близости от моего уха.

Я всеми силами пыталась сдерживать внутреннюю дрожь, но от его вопроса горло вмиг лишилось влаги. Один Господь Бог знал, как мне было страшно находиться рядом с ним…

— С самого утра мучает мигрень… наверное из-за непогоды, — соврала я, по-прежнему избегая его внимательного взгляда.

— Бросьте… мне вы можете не лгать, — офицер Нойманн усмехнулся на мгновение, а затем его губы искривились в скользкой улыбке. От страха и волнения по затылку пробежалась волна неприятных мурашек. — Это из-за Мюллера, верно? Из-за вашей разорвавшейся помолвки?

— Да… вы правы, я все еще не оправилась, — произнесла я робким голосом.

— Безусловно, я всегда прав, фройляйн Китти, — надменно изрек Кристоф, крепче сжав мою и без того прозрачную талию. От его вкрадчивого голоса мне вдруг отчаянно захотелось уменьшиться в размерах. — Но, не в обиду вам, Лиззи и Алекс знают друг друга всю жизнь. Их союз пророчили еще лет с шестнадцати. Поэтому неудивительно, что он сделал выбор в пользу фройляйн Хоффман. У вас не было шансов…

Последние слова он произнес со зловещим шепотом, растянув буквы.

В тот момент я забыла сделать очередной вздох. Конечности окаменели и престали слушаться. Я открывала и закрывала рот, словно рыба, не зная то и ответить на его грубость. Но когда я все же набралась смелости высказать ему все, что думала о нем, его насмешливый голос вдруг раздался над моим ухом:

— Думаешь, ты единственная русская девка, которой он воспользовался?

Глава 22

Его слова окончательно выбили воздух из легких. Душа вмиг улетела в пятки, а сердце отчаянно застучало в ушах. Не помню, как вырвалась от него и выбежала из гостиной, захлебываясь слезами.

Я проклинала тот день, проклинала немцев и всю Германию… Ужасный день! Ужасные люди!

В голове пульсировала единственная отчаянная мысль — надо бежать! Бежать, не оглядываясь!

Я встретила обеспокоенное лицо Аси в коридоре второго этажа. Не помню, как поднялась по лестнице, как оказалась на кровати в бывшей спальне Амалии. Несколько минут я ревела навзрыд у подруги на руках, пальцы нервно дрожали, изо рта выходили лишь бессвязные звуки. Ася все то время мягко поглаживала меня по спине, волосам, заботливо вытирала слезы. Ее испуганные карие глазки бесконечно скользили по моему лицу, силясь разобрать хоть что-то из невнятной речи.

— Не рви себе сердце, душенька, не рви…

— Не могу… — промямлила я, шмыгнув носом, когда более-менее пришла в себя. — Сегодня меня окончательно унизили и растоптали.

— Ты про Мюллера? Я слышала, как Кристоф объявил об их помолвке. Мне так жаль, Катенька… — подруга с нежностью приобняла меня.

— Ася, как я могла?.. — отчаянный шепот сорвался с губ. — Как я могла потерять хватку и полюбить немца? Какой же наивной дурой я была… Я же… я же самый настоящий предатель…

— Любовь… она же не знает ни языка, ни нации, и уж тем более идеологий. Она как гром среди ясного неба нагрянет… и все, не отвяжешься. Ты полюбила не погоны немецкие, а человека, что за формой той скрывается, — голос Аси был тихим и убаюкивающим, но недостаточно убедительным для меня на тот момент. — Не глупи, душенька, поплачь коли хочется… глядишь и легче станет. Любовь это ведь такая… штука-то не предсказуемая. Я уверена, удастся вам еще поговорить по душам. Не верю я, что он плохой человек, Катенька.

Я приподняла заплаканное лицо, а она заботливо смахнула парочку непослушных прядей, прилипших ко лбу.

— Ася, ты… ты будто подарок небес. У тебя ангел за плечами крыльями машет. А я вот… я уже согрешила…

— Любовь — это не грех, Катюша, а сила. Да такая сила, что не денешься никуда и не справишься с нею… И к тому же, все мы не без греха. Взять хотя бы меня, мне рожать со дня на день, а я даже замуж не вышла и жилья у нас своего нет… Да и живем мы в стране врага как на пороховой бочке. Никто не знает, что завтра будет и когда война эта проклятая кончится…

— Катруся! — как гром среди ясного неба ворвалась в спальню запыхавшаяся Лёлька. — Там це… мадама эта що с Сашкой приехала, уехала з генералом. Вроде як подзвонили ей и сказали, що з батьком ее щось. А сейчас вроде як Амалька з мужем своим ехать збираються. Из гостей тильки Мюллер остался. Видать ждет кого-то, на ночь схоже остается. Його я беру на себе. Раз он жениться надумав, значить треба тримати бика за роги… А Маргарет и Генри вже по спальнях розийшлися. Пора тебе, Катруся…

— Что значит пора? — Ася привстала с кровати, схватившись за выпирающий живот, и окинула нас двоих недоуменным взглядом.

— Я тоби тут еды прихопила з панського столу, пидкрипишся в дорози а то мало що, — сообщила Оля, протянув сверток с едой. — Ну, как говорится, с богом, Катруся…

Я приняла сверток и благодарно кивнула. Перед выходом Лёлька замешкалась, потопталась на месте, но все же коротко обняла меня на прощание. Ася тут же подскочила к двери, на ее лице застыли отголоски ужаса.

— Катя, ты куда собралась?!

— Кристоф все знает, Ася, — прямо сообщила я, решив больше не утаивать от подруги. — Он работает в Гестапо. В любой момент за мной могут приехать. И если это не случилось сегодня, значит случится завтра.

— Боже, Катенька… — ее губы задрожали, а карие глаза вмиг заблестели от слез.

— Не переживай, тебе сейчас нельзя, — попыталась ободрить я. Но у подруги это получалось гораздо лучше. — Я поеду в прачечную к Аньке. А дальше будь что будет…

— Но ведь если Кристоф собирается наказать тебя, значит будет вынужден привлечь к ответственности фрау Шульц и Мюллера?! — вдруг последовал неожиданный, но вполне рассудительный вопрос от Аси. — Неужто он так подло поступит с тещей и лучшим другом?..

Я покачала головой, надев теплое пальто.

— Я не знаю, Ася… Я уже ничего не знаю.

— Божечки… как же… как же ты пойдешь в таком состоянии? — обеспокоенно спросила она, бегая за мной по комнате словно голодная кошка. — Я же теперь ночами спать не буду!

— У меня нет выбора… Я верю, что родишь ты здорового малыша. Удачи тебе, Асенька. Свидимся еще, бог даст.

С этими словами я заключила ее в объятия, поцеловав в лоб на прощание, а после молча вышла из комнаты с небольшим кульком вещей. Проходя мимо гостиной, я вдруг уловила знакомую русскую речь и замерла как вкопанная, не решаясь пройти мимо дверей.

— Как ты узнала? — раздался скучающий голос Мюллера.

Я испуганно вжалась в стену, опасаясь сделать лишнее телодвижение. Ни разу еще он не говорил при мне на русском языке с кем-то посторонним в том доме.

— Ванька сказав, що вы тогда ему на русском ответили. Ну коли Катрусю на свадьбу забирали, — тут же последовал незамедлительный ответ от Лёльки. — Вот я и зважилася прийти до вас.

Алекс коротко усмехнулся и молчал с минуту.

Я осмелилась подглядеть за ними одним глазком, и ужаснулась. Оля стояла перед офицером в моем синем платье, на которое год назад она якобы нечаянно опрокинула ведро грязной воды. С тех пор я не видела его, а она похоже сумела каким-то образом отстирать черные пятна. Я с силой стиснула зубы, пытаясь перебороть ту злость, плавно нарастающую в висках.

Мюллер же сидел в кресле совершенно расслабленно, докуривая сигарету. Его взгляд безучастно скользил по рыжеватой девушке, пока она стояла перед ним в нескольких шагах совершенно уверенно и бессовестно.

— И зачем ты пришла ко мне?

В его голосе проскользнули забавные нотки, словно перед ним стояла девчушка лет пяти.

— Как зачем? Услыхала, що вы жениться надумали. А я ж люблю вас. Да… З самого першого дня, як тильки побачила так и полюбила, — без капли робости произнесла Лёля, и в воздухе раздался звук молнии на одежде. — Я хоть и необразованная дивчина, но мене з малих рокив учили, що мужика можна удержать тильки одним местом.

Неторопливыми движениями, лишенными неловкости, она сняла с себя верх платья, обнажив сначала грудь, массивные плечи и тонкие руки. А после и вовсе напрочь избавилась от одежды. Я уловила ее голые ягодицы, и с ужасом прижала руку к губам, опасаясь выдать громкое дыхание.

— Визьми мене до себе… хоть горничной, хоть коханкою. Я буду робити все, що тильки скажеш! Ничим не побрезгую! Лишь з тобою рядом бути…

Значит таким способом она решила брать быка за рога?!

Я тяжело дышала от ярости, закипающей в жилах. Она ждала этого момента все эти годы, верно? Вот для его она хотела меня спровадить?..

Желудок болезненно сжался, и я с трудом подавила рвотный позыв.

Мюллер увидел ее обнаженное тело и… рассмеялся. От его сухого смеха мороз прошелся по коже. Его безучастный взгляд прошелся по Лёльке, а на губах застыла все та же полу ухмылка.

— Ты всерьез полагаешь, что можешь вот так просто раздеться передо мной, и я сделаю все, что ты просишь? — раздался его хрипловатый голос, полный скептицизма.

Ольга удивленно усмехнулась.

— Чому у Катруси получилось, а у мене нет?! Чим я хуже?

Мюллер неспеша сделал очередную затяжку и расслабленно выдохнул облако ядовитого дыма. А затем опустил сигарету в пепельницу и неловко прокашлялся в кулак.

— Ты вообще знаешь, что такое гордость?

— Я знаю, що гордыня — это грех смертный, — ответила Лёлька. Ее голос дрожал, будто бы она вот-вот заплачет.

— Гордость — это чувство собственного достоинства, коим ты не обладаешь, — тихим низким голосом произнес офицер. — А гордыня — это высокомерие. Чуешь разницу?

Оля замешкалась и произнесла сквозь слезы:

— Поче… почему же не обладаю? Я еще как…

— Ты хочешь продать свое тело немецкому офицеру. И, стоит заметить, тебя никто к этому насильно не принуждал, — лицо мужчины вмиг обрело привычный серьезный и даже сердитый вид. — Думаешь, Катерина делала то же самое? Она слишком уважает себя и не опустится до подобной грязи.

— Это що получается… я ей и в подметки не гожусь?! — оскорбленно воскликнула девушка дрожащим от стыда голосом.

— Ты сама это сказала, я лишь подвел к верной мысли, — спокойным тоном произнес Мюллер, подав ей брошенное платье. — К счастью, я не обучен оскорблять женщин.

Лицо Лёльки перекосилось от злобы, и она с силой сжала платье в руках.

— Да чем она обладает таким, чего во мне нет?! Да она та еще сука лицемерная! Год кричала, що ненавидит немцев, що презирает всех и каждого! А сама… сама…

Я не выдержала. Мигом устремилась к двери, даже не заботясь о том, что могла сдать себя с потрохами после дверного хлопка. За считанные секунды обошла поместье и оседлала велосипед, что был заранее припаркован на заднем дворе. Мысли мои были далеки от дороги и прачечной. Я делала все машинально, не заботясь о безопасности и последствиях.

Очнулась я тогда, когда уже вовсю ехала по проезжей дороге. Дождь беспощадно мочил пальто и поливал руки, сжимающие руль. Спустя какое-то время пальцы начали соскальзывать из-за холодного ливня, пару раз я чуть было не упала с велосипеда. В какой-то момент промокшие туфли предательски соскользнули с педалей вместе с правой рукой. Я не успела ухватиться за руль, поэтому мгновенно повалилась на сырую дорогу, разодрав колени. Попыталась подняться на ноги, но вместо этого с раздражением отпихнула валяющийся велосипед.

— Это все из-за тебя! — раздался издалека голос приближающейся Лёльки. Она бежала ко мне в одном платье, и тряслась, обнявши себя руками. — Вси проблеми почалися писля твоего появления! Як же я ненавиджу тебе!

— Заткнись! — крикнула я ей в сердцах, вскочив на ноги. — Заткнись, продажная девка! На кой черт ты мне помогала! Я же верила тебе как подруге своей… а ты… ты…

— Дура! Як ти не поймешь, що единственный спосиб вижити здесь — це охмурити нимецького офицера! Кому ти будеш тут потрибна писля вийни?! А в Союзи ти кому будеш потрибна писля того, як два роки з ворогами жила? — во все горло закричала девушка, приближаясь ко мне. — Та с твоим появлением все пошло наперекосяк! Мене сразу на поле пахать видправили в грязюку цю чортову! А ти вся така чистенька з малим по городу гуляешь в шляпках, ще й з Сашком моим шашни крутиш! Тьфу!

— Какая же ты завистливая баба, Лёлька… И язык у тебя поганый! — выкрикнула я с обидой в груди, махнув рукой в ее сторону.

— Давай, давай, поезжай! — с ядовитой ухмылкой произнесла она и остановилась на расстоянии вытянутой руки от меня. — Вали давай отсюда! Жити хоть без тебе легше стане! И маршруту моему обязательно следуй… прямо в лапы Гестапо попадешь… ага…

Ее злорадный смех эхом раздался в ушах. Я покачала головой, не веря ее словам.

— Так это ты Кристофу донесла? — рассердилась я, сделав шаг вперед.

— Он мужик розумний, полковник как-никак. Сам догодался, що дивка сильська пид ручку з офицером ходить. А я йому и допомогла… — сквозь истеричный смех прокричала она. В темноте ее янтарные глаза выглядели особенно зловеще. — Жаль тильки, що сама ти вже не прийдеш в Гестапо. А було б дуже весело…

— Ну ты и тварь…

В порыве ярости и гнева я набросилась на нее, схватив за плечи, и с силой повалила наземь. Лёлька болезненно вскрикнула, но успела вцепиться мне в волосы. Я повалилась на нее всем телом, но она яростно отбивалась от меня, выдирая клочки волос. Лицо ее беспощадно заливал дождь, из-за чего девушка не могла полноценно распахнуть глаза. Я беспорядочно царапала ее лицо, шею и с силой хватала за волосы.

Но в какой-то момент уловила яркие ослепляющие фары подъезжающей машины с характерным тарахтящим мотором. Мне было настолько безразлично кто был в тот момент за рулем и что будет с нами дальше. Пелена злости, обиды и безысходности накрыли с головой. Я видела перед собой лишь перекошенное лицо Лёльки и ощущала неимоверное желание навредить ей равносильно тому, насколько навредила она мне.

— Прекратите! Живо! — приближающийся командный голос Мюллера вмиг вывел меня из приступа ярости. — Прекратите… кому говорю?! Слезь с нее!

Его сильные руки мгновенно схватили меня и оттащили от Лёльки, и я не сопротивлялась. Мы обе тяжело дышали. Она молниеносно встала на ноги и наспех вытерла лицо тыльной стороной ладоней от непрекращающегося ливня. На голове у нее вместо тугой рыжей косы было что-то наподобие вороньего гнезда из влажных от дождя рыжеватых волос.

— Что?! — обиженно воскликнула девушка, испепеляя Алекса взглядом. — Защищать ее пришел?

— Как ты разговариваешь с офицером? — грозным голосом ответил он, вдруг перейдя на немецкий, и направил на нее хмурый убийственный взгляд. — Хочешь отправиться на шахты за дерзость и домогательства? Пошла вон!

Лёлька испуганно шмыгнула носом и украдкой поправила растрепанные волосы.

— Гер Мюллер, я же…

— Я сказал. Пошла. Вон, — твердо и чересчур медленно проговорил мужчина, понизив голос.

Он отвел от нее взгляд, поправив черную офицерскую фуражку. Ольга со злостью поджала губы, оглянула нас презрительным взглядом и тихо бросила:

— Та щоб вам двоим пусто було…

Я наблюдала, как ее трясущееся тело постепенно удалялось в сторону усадьбы. Оказалось, уехать далеко у меня не вышло. Лёлька скрылась за ослепляющими фарами машины, а через несколько минут ее силуэт проскользнул через веранду усадьбы, освещенную двумя уличными лампами.

Вдруг ощутила неторопливое прикосновение Алекса. Он хотел было потянуть меня в сторону автомобиля, но я резко отпрянула от него.

— Не прикасайся ко мне! — выкрикнула я, отходя от него на пару шагов назад. — Не смей трогать меня… Вы все одинаковые! Все вы… заодно…

— Катарина, я хочу помочь, — твердо и решительно произнес он. Непрекращающийся ливень едва позволил донести его слова. — Пойдем в машину. Ты промокнешь.

— Скольким девушкам из России ты так говорил? — с недоверием бросила я ему, накрыв промокшие волосы капюшоном пальто. — Сколько прошли через ваши с Кристофом руки?!

На его лице отобразилось полное недоумение, но спустя секунду сменилось злостью и хмурой непоколебимой решимостью.

— Ты поверила этому ублюдку?!

— Я не знаю, кому мне верить, господин оберштурмбаннфюрер! — сквозь слезы воскликнула я. — Вокруг все лгут! И ваши, и наши! Все словно помешались на лжи, и я… я запуталась.

Глаза его благодаря ярким фарам были такого манящего темно-синего оттенка. И мне хотелось громко взвыть только лишь от того, что меня продолжало тянуть к нему.

— Ты, наверное, меня ненавидишь. Я бы точно ненавидел, — вдруг заговорил он тихим и на удивление спокойным голосом. — Но я правда не желаю тебе зла.

— Я много чувств испытываю сейчас. И уж поверь, ненависть там тоже имеет место быть, — я усмехнулась, вытирая лицо то ли от холодного дождя, то ли от горьких слез. — Но больше я ненавижу себя! Я сражалась за тебя с самой собой все эти месяцы! Уверяла себя, что я самый настоящий предатель родины! Изо дня в день мне сводило мышцы от того, что не перестаю о тебе думать! Все вокруг твердили, что ты как-то по-особенному ко мне относишься… и я в конце концов поверила в это… А ты начал играть в какие-то игры со мной… то раскрываться, то отдаляться от меня и так до бесконечности! Я начинала думать, что сошла с ума! А ты говорил, что мы не должны видеться из-за Кристофа… А потом я узнаю, что ты женишься на фройляйн Хоффман! Что я должна думать?! Ты просто игрался со мной как с котенком и…

Его глаза источали холодное равнодушие, но одновременно обжигали яростью. За считанные секунды он преодолел расстояние между нами и требовательно схватил меня горячими пальцами за подбородок, вынуждая взглянуть ему в лицо. Не помню, сколько мы стояли в таком положении, пожирая друг друга глазами. Но в какой-то момент он притянул меня к себе. Его губы по-хозяйски накрыли мои, отчего я на мгновение задохнулась то ли от неожиданности, то ли от приятного волнения. Мышцы во всем теле напряглись, сердце застучало в груди неприлично быстро, а коленки вмиг задрожали, словно у испуганного зайца.

Я не осознавала сон это был или самая настоящая явь.

В конце концов, я и не заметила, как распахнула губы и робко ответила на поцелуй. Чувства, что так тщательно контролировала последние месяцы, в миг вырвались наружу. На наши лица беспощадно падали холодные капли дождя и тут же сливались с моими горячими слезами. Я мысленно представляла, как они стирали все условности и правила, ставшие настоящей преградой меж нами. В голове отчаянно кричали мысли: «нельзя! Так быть не должно! Это предательство!».

Но чувства наши в тот момент едва ли можно было описать словами…

Не было времени на раздумье. Не было времени вообще ни на что. Оно замерло где-то на кончике губ и позволило нам раскрепоститься… впервые шагнуть в неизвестность.

Я дрожала то ли от холода и сырости, то ли от волнения и страха. То ли вовсе от первого поцелуя с мужчиной и столь неожиданной близости. Такого страстного и тягучего поцелуя, что сердце замирало, а ноги тотчас же подкашивались от волны захлестнувших чувств.

Глава 23

— Кристоф будет искать тебя, — раздался его тихий голос спустя целую вечность молчания. — Я отвезу тебя в безопасное место.

Мы уже с полчаса сидели в машине в полной тишине. Дождь беспощадно барабанил по крыше и напрочь заливал окна, не давая шанса рассмотреть, что же скрывала темная ночь.

Я неохотно покачала головой в ответ на его слова и едва слышно проговорила:

— Хочу к сестре.

Мюллер громко выдохнул, снял промокшую офицерскую фуражку и одним нервным движением провел рукой по волосам.

— Ты осознаешь, что говоришь? Твоя сестра работает в прачечной, Катарина.

— Кристоф сможет меня оттуда достать? — спросила я, взглянув на его профиль.

— Теоретически — да… Но в первое время он вряд ли будет искать тебя именно там, — нехотя признался Алекс, будто эти слова дались ему с трудом. — Пойти туда добровольно, это все равно что завязать себе петлю на шее.

Мои губы дрогнули в слабой улыбке.

— Значит я поеду туда, — твердо заявила я.

Офицер устало прикрыл веки на мгновение и откинулся на спинку сиденья, опустив руку на руль.

— Поверь мне, я был там и… ничего хорошего там нет. Ты просто не осознаешь, насколько тебе повезло попасть к фрау Шульц.

— Я слышу это два года подряд. Все это время я хотела попасть к сестре… или по крайней мере, вызволить ее оттуда. Даже Лёлька мне помогала составить подробный план бегства! — воскликнула я, повернувшись к нему всем корпусом. — Я учила немецкий, чтобы обратиться за помощью к местным жителям, я готовилась к этому долгие месяцы! Поэтому позволь… позволь мне самой распорядиться собственной судьбой. Я должна быть вместе с Анькой.

— Твоя Лёлька продала тебя за двадцать марок! — раздраженно ответил Мюллер. Он направил сердитый взгляд в переднее стекло автомобиля, утопающее в дожде. — Я постараюсь, чтобы она понесла наказание, равносильное ее поступкам. К тому же, Кристоф не будет против. Он вообще не церемонится с остарбайтерами… одним больше — одним меньше…

— Какое наказание? — удивилась я. — Виселица?..

— Ты переживаешь за нее? Какое неслыханное добродушие, — офицер покосился на меня изумленно. — Нет, виселица — это слишком просто. Я отправлю ее работать в шахты. Пусть поработает наравне с военнопленными французами и русскими.

— Почему же… почему же не в прачечную? — поинтересовалась я, крепко сомкнув губы.

— Дела на шахтах у остеров обстоят намного хуже, чем в прачечной, — признался он, понуро опустив взгляд. Но почти сразу взглянул на меня с какой-то детской надеждой в глубоких синих глазах, а после крепко сжал мою ладонь. — Катарина, я могу выкупить тебя, и ты будешь жить в нашем доме. Моей сестре нужна нянька для детей. Все будет сделано чисто и официально… Кристоф никогда в жизни не подкопается…

— Нет! — отрезала я, вырвав кисть. — Я не буду жить в твоем доме и смотреть на тебя и Лиззи! И потом… как это будет выглядеть со стороны? Твоя якобы бывшая невеста будет жить в твоем доме, соседствуя с нынешней?! Как это отразится на твоей репу…

— Да плевать мне на репутацию! Дура, я за тебя волнуюсь! — он вдруг повысил голос, и от неожиданности я испуганно вздрогнула. Мужчина нервно провел рукой по лицу, громко выдохнул и продолжил более спокойным голосом. — Прости, я просто… Ты даже не представляешь, в каких нечеловеческих условиях там содержатся люди… Эти места… они уничтожают морально.

— Тем более я нужна сестре своей! — в слезах воскликнула я. — Я и так не видела ее два года и еще столько же не вынесу! Если только… она все еще там. Анька же там, верно?

Мюллер нехотя кивнул. Одной рукой зарылся в светло-русые волосы, слегка взъерошив концы, а затем нацепил привычное невозмутимое выражение, и глянул на меня какими-то опустошенными глазами с пронзительной синевой.

— Хорошо, тебя уже не переубедить. Но только обещай мне, что будешь осторожна. Не выдавай свой немецкий, беспрекословно подчиняйся всем приказам, не нарушай правила и не привлекай внимание администрации. Как только они что-то заподозрят, Кристоф уже будет на пороге. Он сразу же узнает тебя, а дальше сама понимаешь… Обещаю, я вытащу тебя и сестру при первой же возможности, — он взял мое лицо в теплые ладони и одним неторопливым жестом погладил щеку. А после добавил шепотом. — Катерина, обещай мне…

Я мельком кивнула и прикрыла веки, истекающие горькими слезами.

Страшно ли мне было в тот момент? Очень. Я чертовски не желала расставаться с ним ни на секунду, но жизнь сестры была важнее. Хотела ли я добровольно идти в прачечную? Конечно же нет. Думаю, Мюллер неспроста уговаривал меня не делать этого. Вероятно, там творились по-настоящему страшные вещи.

Но был ли у меня выбор?

* * *

То страшное зловещее место находилось на окраине Мюнхена. Первым делом меня встретил смердящий трупный запах, исходящий от двух тел на виселице. Благодарила бога, что была ночь, и я не видела тех полуразложившихся остарбайтеров, развевавшихся на ветру. Та непередаваемая вонь заставляла сжиматься внутренние органы, и я с трудом подавляла рвотные позывы, чтобы не оставить ужин на дороге.

Отвлекала и согревала лишь единственная мысль об Аньке и нашей долгожданной встрече…

Но мой организм оказался не в силах справиться со смердящим трупным запахом. Я выпрыгнула из автомобиля едва ли не на ходу, и на обочине дороги вывернула все содержимое желудка.

— Трупов никогда не видела? — притворно холодным тоном произнес Алекс для пущей убедительности, и громко прикрыл дверь машины. — Пошли.

Рвотные позывы еще имели место быть, но желудок уже достаточно опустел. Поэтому я с подкашивающимися ногами подошла к офицеру. Он остановил машину у самых ворот, и мы вышли к забору, возле которого сидел дежурный.

Я мельком оглядела высокий забор с колючей проволокой, и сердце мое болезненно сжалось. Столь удручающая картина напомнила мне полноценные тюрьмы. Рядовой нехотя вышел из будки и оглядел нас сонным взглядом, но как только увидел погоны Алекса, вмиг встрепенулся и громко воскликнул:

— Хайль Гитлер, оберштурмбаннфюрер!

— Новый работник — Екатерина Богданова, — невозмутимо произнес Алекс, протянув ему мои немецкие документы. — Работала горничной у фрау Шульц и за непослушание отправлена на работы в прачечную.

Рядовой с недоверием оглядел меня, а затем принялся изучать документы.

— Но у нас не было распоряжения о новой…

— Делай, что велено, — грубо перебил Мюллер. — Мне известно, что у вас нехватка рабочих.

Даже мне было страшно от его командного голоса. Как только мы вступили на территорию прачечной, офицер вмиг переменился в лице, и с той секунды мало чем отличался от безжалостного Кристофа Нойманна.

— Есть, — тут же отозвался молодой парень и болезненно ткнул винтовкой мне в плечо. — Пошла!

Я сделала несколько шагов вперед и оглянулась. Мюллер стоял на прежнем месте, провожая меня болезненным взглядом. Под скудным уличным фонарем я уловила, как на его лице отразилась молчаливая скорбь. Он зажег сигарету и стоял понуро еще некоторое время, пока меня окончательно не завели в холодное и мало освещенное помещение, на первый взгляд напоминавшее медпункт.

Я не знала увидимся ли мы вновь. Меня трясло от неизвестности, от того дикого холода и безысходности, что царили в тех стенах. Но утешало лишь одно — совсем скоро я встречусь с сестрой.

В ушах раздавался какой-то непрекращающийся гул. Что-то в самом сердце прачечной бесконечно и монотонно гудело. Рядовой приказал оставить вещи и грубо осмотрел меня на предмет оружия. Смешно было осматривать беззащитную русскую девушку, которая трясется только от одного бездушного взгляда. Но на тот момент мне было не до смеха.

Парень разбудил кого-то из медперсонала и вышел из помещения. Отныне я находилась в руках немецкой женщины средних лет, которая едва успела накинуть белый халат. Ее сонные серые глаза мельком оглядели меня хмурым взглядом.

— Непослушник? — спросила она на ломанном русском и наспех убрала короткие светлые волосы с лица.

Я кивнула.

— Откуда вы только беретесь. Сидели бы и дальше у своих помещиков… — недовольным тоном пробубнила она на немецком, усевшись передо мной. А затем произнесла на русском едва различимые слова. — Одежда. Снять. Голый.

Я послушно разделась и предстала перед ней полностью обнаженной. Ее недовольный и даже сердитый взгляд внимательно осмотрел мое тело вместе с ледяными руками, неприятными до мурашек. Благодаря холодному воздуху, который царил в помещении, и ее рукам, я вмиг превратилась в одну сплошную льдинку.

Ее худощавое и не очень дружелюбное лицо периодически мелькало перед глазами. Серые глаза у нее были злые, смотрели на меня предвзято и даже с неким отвращением. Губы тонкие и шибко бледные были намертво сжаты в плотную линию, кончик носа, как и у большинства немцев был заострен, а скулы ярко выражены. Было неприятно находиться в ее обществе и тем более ощущать на теле ее резкие и грубые прикосновения. Когда ее взгляд остановился на нательном крестике, она тут же недовольно сморщила тонкий прямой нос.

— Думаешь, бог спасет тебя? — вяло ухмыльнулась женщина.

Не прошло и секунды, как одним грубым движением она сорвала крест с моей шеи, разорвав простую белую веревку, и швырнула его на стол с какими-то бумагами. Все, что я успела сделать в тот момент, это инстинктивно прижать руку к груди, где место от крестика еще не остыло. Только тогда я осознала — никто не был намерен со мной сюсюкаться.

Я не проронила ни слова и, судя по ее натянутой улыбке, ей это даже нравилось. Медсестра подвергла меня унизительной дезинфекции и выдала чистую одежду — белый платок на голову, бесформенное синее платье до щиколоток из очень грубой ткани, тяжелые не по своему размеру солдатские ботинки и большую толстенную куртку с заранее пришитой нашивкой «OST». После она осмотрела мои немногочисленные личные вещи, забрала кулек с едой и оставила лишь средства личной гигиены. Но когда она грубо и резко состригла половину моей косы до пояса, я едва сдержала слезы.

— Марта, это новенькая? Посреди ночи?! — полушепотом спросила другая сонная женщина средних лет. Ее грубый прокуренный голос меня испугал на мгновение. — Опять после гестапо?

— Видишь руки и ноги на месте, значит, не из гестапо, — сухо усмехнулась медсестра Марта, перейдя на шепот. — На этот раз офицер какой-то приволок. Вот, знакомься, номер сто пятьдесят четыре.

— Фрау Роза.

Незнакомая женщина похлопала себя по груди, проговорив свое имя излишне медленно, словно приняла меня за умалишенную.

Я коротко кивнула и огляделась. Мы находились в небольшом мало освещенном коридорчике, где фрау Роза сидела возле закрытой двери за небольшим столом, будто охраняла что-то. Марта тут же ушла прочь, скрывшись в темном конце коридора, а фрау Роза вновь плюхнулась своим тучным телом на стул. Она лениво кивнула мне в сторону закрытой металлической двери и отвела безразличный взгляд на газету.

Я спрятала правую руку в карман толстенной черной куртки, где пальцы тут же наткнулись на бумажный сверток. Сделав вид, что направляюсь к двери, я вытащила из кармана желтую бумагу, которой оказался оторванный кусочек газеты. На обратной стороне неумелым корявым почерком было накалякано карандашом: «Надежда Михайлова, 1925 г. р. номер 127».

Мороз прошелся по коже, как только глаза несколько раз прочли написанное. Стало быть, той девочки уже и не было в живых? Стало быть, я надела куртку, которую сняли с нее после смерти или перед повешением?..

— Вперед, вперед, — на корявом русском проговорила фрау Роза, вонзив в меня холодные серые глаза.

Я с огромным усилием отворила массивную металлическую дверь, и она ответила мне протяжным скрипом. Внутри темной комнаты стоял спертый запах потных тел и застоявшийся воздух давно непроветриваемого помещения, а также едва уловимое сопение и громкий храп.

— Ти що там встала как вкопанная? — вдруг раздался громогласный женский голос из темноты.

Практически сразу же зажегся тусклый свет над дверью, и я уловила слабые очертания барака. Перед глазами всплыли двухъярусные нары, на которых, свернувшись калачиком, спали женщины. Дело обстояло хуже, чем в казарме: нарами был обставлен весь барак до отвала, их было около пятидесяти, не меньше.

— Анька? — раздался сонный девичий голос. — Ты что ли вернулась?

Я не видела кто это сказал, поэтому продолжила разглядывать лежащих людей. Кто-то спал без задних ног, храпя на весь барак, а кто-то поднял головы, глянул на меня любопытным взглядом и завалился спать дальше.

— Да какая это тебе Анька? Глаза разуй! — недовольно воскликнула женщина в точно таком же синем платье из грубой ткани, чей голос встретил меня в темноте. — Спи давай, фифа.

Она окинула меня оценивающим взглядом и с важным видом сложила крупные руки на груди.

— Анька? — пискнула я, надеясь, что мой дрожащий голос было слышно. — Б… Богданова? Богданова Аня?! Почему вернулась? Куда она…

— А ти що так разволновалося? — отозвалась здоровая женщина с громогласным голосом. Она сделала парочку медленных и осторожных шагов в мою сторону, а глаза ее карие в тот момент излучали опасность. — Новенькая? Так иди и ложись. Нечего мне весь барак будить, а то завтра не встанем. Я не собираюсь проштрафиться из-за какой-то новенькой.

— Да погоди ты, Галка, — вдруг встрепенулась девушка, чей голос впервые произнес имя сестры. Она молниеносно слезла со второго яруса и поспешила к нам. — Ты Богданову знаешь?

— Я сестра ее… младшая, — еле выговорила я, нервно сглотнув слюну.

— Опоздала ты… сестра, — с издевкой произнесла Галина, смерив меня высокомерным взглядом. — Фриц ее важный какой-то забрал… уж с неделю ее с нами нет. Офицерик в погонах, весь такой чистенький, ладный. К себе поразвлечься поди… Ну или полы подметать в лучшем случае.

— Как… как забрал? — выдавила я, ощутив, как мир вокруг пошатнулся, и тут же ухватилась за ближайшую холодную стену. — Я же… я же ради нее только…

Стало нечем дышать, и я инстинктивно схватилась за воротник синего платья.

— А ти що думаешь, мы тут права какие имеем? Приехал да забрал, — усмехнулась Галка, и раздраженно выдохнула, направившись в сторону нар. — А теперь всем спать, живо!

Я обессиленно сползла по стене, прикрыв губы дрожащей ладонью.

— Эй, эй! Да не слушай ты Галку, она вечно нагнетает, — тут же подбежала девушка с миловидным личиком, и присела напротив меня на корточки. — Аньке наоборот, можно сказать, повезло… Ведь полы мыть у зажиточных немцев куда лучше, чем форму солдатскую стирать… Я Вера, а тебя как звать?

— Кате… Катерина, — едва слышно произнесла я, крепче стиснув неудобную толстенную куртку.

— Вот что, Катенька, пошли со мной. У меня первый ярус свободный, поспишь там первое время.

Вера подняла меня на ноги и повела в сторону нар, а я и не смела сопротивляться. Сил уже ни на что не было. Уложила она меня на матрас с серой простынью, набитый колючей соломой, подушка была точно такой же. После накрыла двумя одеялами, а поверх еще и курткой моей казенной.

— Знаешь, Катенька, я поначалу на лесопилку попала вместе с пленными советскими солдатами. Там гробы делали… жутко было в этом участие принимать. Одно радовало, кормили хоть неплохо… А потом сюда попала и сестру твою повстречала. Мы с ней хорошо сдружились…

Я молча приняла ее заботу и, не моргая, смотрела в одну точку пока Вера что-то нашептывала.

Жуткие мысли вдруг заполонили голову. Мир в одночасье рухнул, а сердце бешено заколотилось в груди. Неужели Мюллер обманул меня?.. Как же так? Как же я могла довериться ему? Сколько мне еще предстоит обжигаться и разочаровываться в людях? Неужели весь мой путь был проделан зря? Где же теперь искать Аньку и как выбираться отсюда?

Отныне я могла рассчитывать только на себя.

* * *

Рано утром разбудил громогласный женский голос. Только спустя минуту до меня дошло — принадлежал он Гальке. Вера растолкала меня, стянув одеяла, которые всю ночь спасали мое дрожащее тело от сквозняка в худых барачных стенах. Ее миловидное личико с детскими чертами и большими круглыми глазками с карим отливом было первое, что я увидела, с трудом распахнув глаза. Выспаться не удалось, и проснулась я уже уставшей и разбитой. И дело было даже не в хоре храпящих женщин, а в самом факте моего нахождения в прачечной.

— Катенька, вставай на построение! — прошептала девушка, помогая мне встать с кровати. — Иначе фрау Грета с нас три шкуры сдерет!

Перед глазами мельтешили спешащие на построение женщины. Все они как один были одеты в черные куртки с нашивками «OST» поверх синих платьев, а на голове был завязан белоснежный платок, прикрывавший волосы. Вера кое-как растормошила меня и потащила в самый конец построения. Мы едва успели встать в шеренгу под строгий взгляд незнакомой немецкой женщины.

Ее пронзительные светло-голубые глаза с холодным отливом стрельнули в мою сторону, и я внутренне съежилась. Фрау Грета без особой на то надобности поправила синий пиджак и гордо вздернула подбородок. По телосложению женщина была полной противоположностью фрау Розе — худощавое тело, длинные стройные ноги и вытянутая шея со строгой осанкой, а светло-русые волосы были аккуратно уложены и зализаны в низкий пучок.

— Доброе утро, девушки, — произнесла она с малой толикой немецкого акцента. Она сделала паузу, заложила руки за спину и пару минут молча прошагала мимо всей шеренги, требовательно рассматривая внешний вид каждого. Но когда женщина остановилась напротив меня, тут же улыбнулась, и я заметила на ее щеке едва уловимый белый шрам в три-четыре сантиметра. — Меня зовут фрау Грета, и я твой надзиратель. Номер сто пятьдесят четыре, ты уже освоилась?

— Да, — робко отозвалась я.

— Когда отвечаешь надзирателю, нужно выходить из строя! — тут же гаркнула Галька.

— Пятьдесят восемь, не нужно кричать на новенькую, — отозвалась фрау Грета с натянутой улыбкой. — В том, что она не выучила правила, полностью твоя вина. Сегодня дежуришь на кухне… А впрочем, вместе вам будет веселее. Возьмешь с собой еще человек пять, особенно тех, кто давно котлы не драил.

— Ну, спасибо тебе, Катька… — пробубнила под нос Галина.

— Ты что-то сказала? — спросила фрау Грета, сделав вид, что не услышала.

— Никак нет… Я все поняла и услышала. Будет сделано, — ответила Галька, выходя из строя.

— Не переживай, я пойду на дежурство с тобой, — приободрила Вера, мельком улыбнувшись.

Мы разбились на пары и всем строем шли минут пять по узким темным коридорам без окон. Первое время мне казалось, что находились мы в подвале. Дошли мы до холодного длинного помещения с металлическими столами и такими же скамейками. В тарелках нас ожидали два ломтика странного хлеба по двести грамм и коричневая жижа в металлической кружке.

— Это хлеб? — с недоумением спросила я, усевшись на скамью плечом к плечу с другими женщинами.

— Эрзац-хлеб из бурака и опилок и немецкий эрзац-кофи… вроде как из желудей, — ответила Верка, с жадностью откусив хлеб.

— А ти що носом воротишь, Катька? — усмехнулась Галька, сидевшая напротив. — Небось не привыкла к такой похлебке? То-то же я смотрю у тебя руки-то больно чистые… без мозолей. Да и щеки у тебя имеются. Ну-ка признавайся, у фрау-мадам какой жила, пока мы тут как батраки за хлеб с опилками горбатились?..

Я откусила черствый хлеб и с трудом разжевала его, сделав глоток горького кофе.

— У помещицы на ферме, — нехотя призналась я.

— А що сюда сослали? — удивилась незнакомая девушка с красивыми зелеными глазами, сидевшая по правую руку от Галины. — Небось воровать начала? Или полюбовницей ее мужа стала?

Женщины вокруг засмеялись: кто-то тихонько подавил смешок, а кто-то, не сдержавшись, заржал как лошадь.

— А ты все об одном думаешь, Надька, — с упреком произнесла Вера, направив на нее тепло-карие глазки.

— Не всем же быть такими благородными фифами, Верочка, — усмехнулась Надежда, сверкнув двумя изумрудами в сторону Веры. Имя девушки она выделила по-особенному, с нескрываемым презрением.

— Да нет же… Я под утро разговор фрау Розы и фрау Греты подслушала, — с интригой в голосе начала другая незнакомая девушка полноватого телосложения, наклонившись вперед. — Катьку офицерик какой-то приволок, в кителе красивом… черном. Видать из этих… из эсэсовцев.

— Да ты що, Тонька! А ну-ка, Катька, признавайся, що ты там такого натворила? — с интересом спросила Надежда, а на лице ее нарисовалась язвительная улыбка.

— Хватит лясо точить! — раздался громогласный голос Гальки. Ее кулак громко стукнул по поверхности стола, и несколько кружек вздрогнули. — Забыли, що на завтрак тильки пять минут отведено? Давайте… шнеля, шнеля!

— Почему они тебя фифой называют? — тихо спросила я у Веры, когда мы пошли вслед за фрау Гретой в рабочие цеха.

— Я из семьи профессоров… Знаю французский и английский, — призналась Верочка. — Мама француженка у меня, вот и научила всему, что знает.

— Так ты из бывших?.. — удивилась я. — Как же ты тогда здесь оказалась?

— Из бывших дворян? — хохотнула девушка, застенчиво прикрыв тонкие алые губки ладонью. — Нет, мой отец еще с начала девятисотых годов в партии большевиков состоял… революционером был, так сказать. Он у меня образованный, доктор наук, поэтому помогал красноармейцам в госпитале во время Гражданской. А в империалистическую фронтовым доктором был. До сорок первого преподавал в ленинградских институтах, ему даже предлагали место в министерстве здравоохранения… — девушка с грустью опустила тепло-карие глаза с темными густыми ресницами. — А я… я на лето отправилась к бабушке в деревню в Псковской области… там и застала войну. Бабку мою сразу расстреляли за помощь партизанам, а меня вот… сюда угнали. Про родителей своих до сих пор ничегошеньки не знаю. Как они там… живы ли. Слухи ходят, что Ленинград под блокадой немцев.

— Прости, я… я не хотела рану ворошить, — извинилась я, нервно подергивая край теплой куртки. — Нашу мамку тоже фрицы убили, нас с Анькой сюда свезли. Недавно узнала, что и брат наш младший погиб под Ленинградом…

— Анечка мне рассказывала про маму вашу, мне очень жаль, — Верочка грустно улыбнулась, похлопав меня по плечу. — Очень она за тебя и брата переживала! А тут оказывается такое случилось… Слава богу, Катенька, что ты жива и здорова…

После так называемого завтрака, фрау Грета повела нас в цех, где стиральные машины гудели так, что аж уши закладывало первое время. Женщины молниеносно разбрелись по привычным местам, натянули тяжелые резиновые фартуки и сапоги не по размеру. Возле каждого выхода стояло по одному полицейскому с заряженной винтовкой, а надзирательница прогуливалась по длинному цеху и внимательно следила за ходом работы.

Как только я заприметила мужчин на другой стороне цеха, Верочка тут же схватила меня под руку и повела в их сторону. Двигаться в тяжелых резиновых фартуках и огромных сапогах, которые болезненно натирали кожу, было трудно и практически невозможно. Но, судя по женщинам и девушкам, которые продолжали работать, я поняла, что скоро и я привыкну к работе в подобных условиях. В конце концов, человек привыкает ко всему.

Вера привела меня в сортировочный цех с кипами грязной солдатской одежды. Там было не так громко, как возле стиральных машин, поэтому вполне можно было услышать и распознать человеческую речь. Работали там в основном мужчины и, судя по их внешнему виду, были они в большинстве своем военнопленные. У кого-то была перебинтовано половина головы, кто-то до сих пор носил мятую и грязную гимнастерку, а кто-то даже умудрился сохранить зеленую пилотку с красной звездой.

При виде советских военнопленных измученных и изголодавших, сердце мое тут же болезненно сжалось.

Но Верочка побежала в сторону других мужчин в темно-синих кепи и зеленых кителях без погон. Они переговаривались неизвестным картавым языком, который был намного мягче немецкого, и который прежде мне слышать не приходилось. Да и непривычно было слышать иностранную речь, помимо немецкой, ведь ее я уже вполне себе распознавала и понимала. Вера перекинулась парочкой слов с солдатом, который при виде нас двоих расплылся в дружелюбной улыбке и тут же подбежал к нам.

— Знакомься, Катенька, это Мишель, — Верочка перешла на русский и показала рукой в сторону молодого мужчины лет тридцати. — Он и его сослуживцы французы. Иногда они дают нам шоколадки и другую еду из посылок от Красного Креста… бывает и мыло дадут. Я единственная, кто из всех нас знает французский, поэтому держу с ними связь. Мы им очень благодарны… не оставляют нас в беде. Мишель командир среди них. Их всего около двадцати человек осталось.

— Добгый день, мадемуазель, — на корявом русском произнес Мишель. Он галантно приподнял синюю кепи, сверкнув в мою сторону карими, практически черными глазами.

Я коротко кивнула мужчине, а в ответ он расплылся в дружественной улыбке.

— Знаешь, а отец мне говорил: зачем тебе французский и английский… где они тебе пригодятся? А тут вон как получилось, — коротко хохотнула Верочка, приступив к сортировке вещей. — Ты сортируй кители отдельно, рубашки со штанами тоже в отдельную кучу. Если порванную и порченную одежду увидишь, кидай сразу в отдельный бак.

Я приступила сортировать вещи, едва не теряя сознание от мерзкого запаха, исходящего от немецкой формы. Рубашки и кители были испачканы засохшей бурой кровью и напрочь пропахли потом, а штаны были заляпаны различными отходами жизнедеятельности. Порою попадались и полностью заблеванные рубашки, от одного вида которых завтрак молниеносно подступал к горлу.

— Катька! Катька, это ты? — вдруг раздался знакомый мужской голос откуда-то позади.

Я обернулась и едва удержалась на ногах, когда увидела подбегающего Ваньку.

Глава 24

— Ваня? Ты… ты как тут…

Сердце бешено забилось в груди. Я застыла с серым кителем в руках, растерянно хлопая глазами, пока все остальные недоуменно пялились на нас. Мельком оглядев парня, я с ужасом обнаружила у него свежие ссадины на лбу и разбитую отекшую губу.

— А ты думала я брошу тебя? Лёлька мне все рассказала…

Иван едва успел обнять меня, но его тут же грубо оттащил подоспевший полицейский, и пнул парня ногой в живот. Ванька повалился на ледяной пол, согнувшись пополам от боли, в то время как полицейский угрожающе наставил на него дуло заряженной винтовки.

Я закусила губу до пронзительной боли, ощутив, как страх и паника накрыли с головой.

— Близкие контакты запрещены! — раздался суровый голос фрау Греты.

Она появилась словно из ниоткуда, испепелив холодными голубыми глазами провинившихся. У меня мороз прошелся по коже, и серый китель, запачканный кровью неизвестного солдата, тут же выпал у меня из рук.

— Фрау Грета, ну не сдержался малой, с кем не бывает? — произнес мужчина средних лет в зеленой потрепанной гимнастерке, подоспевший вслед за Иваном. — Не наказывайте паренька, первый день же все-таки…

Фрау смерила холодным взглядом мужчину с отголосками седины, и гордо вздернула угловатый подбородок.

— Под твою ответственность, сто семнадцать, — хладно отчеканила она и ушла прочь вместе с полицейским.

— Пронесло… — выдохнула с облегчением Вера. — Вы больше не делайте так. Нам всем может попасть.

Я растерянно кивнула, продолжив беспомощно глядеть на Ивана.

— Спасибо, командир, — отозвался Ванька на протянутую мужчиной руку.

Он коротко прокашлялся и едва встал на ноги не без помощи командира.

— Идти можешь? — поинтересовался мужчина. Парень кивнул. — Ну хоть познакомь нас с той, ради которой так жизнью рисковал.

Я мельком оглядела мужчину и вдруг осознала, что не могла точно определить его возраст: он колебался в промежутке между тридцатью и сорока годами. Его относительно моложавый слегка надтреснутый голос никак не сочетался с седыми висками на темных волосах и морщинами, скопившимися вокруг темных, практически черных глаз. Половина лица у него была посечена осколками с еще не до конца зажившими ранами, а плечо было обмотано пожелтевшим от бесконечных стирок бинтом.

Неужели все это сотворили с ним ужасы войны? В тот день я впервые увидела участников боевых действий своими глазами. Бабка правду говорила: мужчины, побывавшие в самом пекле войны, многое повидали… И взгляд у них другой — серьезный, более осознанный и лишенный любых проявлений страха. Но в то же время отрешенный и измотанный; они все более погружены в себя, оторваны от мира и равнодушны ко всему, что их окружает…

— Катя, знакомься, это командир… то есть Андрей, — неловко начал Ваня.

— Немецкий знаешь, Катерина? — тут же обратился ко мне мужчина, сощурив веки, чтобы внимательней рассмотреть меня.

Я покачала головой, нервно закусив внутреннюю сторону щеки. Иван удивленно покосился на меня, но не выдал.

— Плохо, — только и всего изрек командир. А после пошел на рабочее место со скучающим видом, лишенным какой-либо заинтересованности в дальнейшем разговоре.

— Это командир русских военнопленных, — шепнула мне на ухо Верочка. — Старший лейтенант… вроде как.

Иван подошел ко мне, поднял серый китель, что выпал у меня из рук, и протянул мне. Его светло-голубые глаза взглянули на меня с доброй улыбкой.

— Ванька, ты… ты с ума сошел? — испуганно произнесла я, боясь сдвинуться с места. — Как же так? Фрау Шульц наверное…

— Да брось, мне уже нечего терять, — он улыбнулся ободряющей улыбкой и кивнул в сторону кителя, который продолжал удерживать в вытянутой руке. — Я не брошу тебя, Катька.

— Ванька! А ну поди сюда! — выкрикнул кто-то из советских военнопленных.

Я мельком глянула в их сторону. Наших военных там было не больше французов — около пятнадцати человек. Все они были едва ли в силах простоять на ногах больше восьми часов.

— Мне пора, свидимся еще, — попрощался паренек и побежал в сторону мужчин.

Еще с минуту я стояла как вкопанная, не в силах пошевельнуться, и безучастно глядела в то место, где только что стоял Иван. Очнулась только когда чья-то рука мягко опустилась на мое плечо.

— Пора работать, иначе нам влетит от фрау Греты, — раздался обеспокоенный голос Веры поблизости. — Он любит тебя… это видно. Не каждый решится так рисковать жизнью.

Я сглотнула слюну, вытерла подступающие слезы, и молча поплелась к сортировочному цеху, продолжив разбирать солдатскую одежду.

Как прошел тот день помню смутно. Больше мы с Ванькой не встречались тогда, ведь бараки были поделены на женский, мужской и семейный. Столовая тоже была рассчитана на определенное время отдельно на женщин и мужчин. Поэтому единственное место, где мы могли хоть как-то пересечься — огромный сортировочный цех и ночное дежурство на кухне.

На протяжении всего дня я только и делала что мне говорили: сортировала одежду, вместе с Верочкой доставала из стиральных машин тяжелые груды белья, пропитанные водой, затем кое-как выжимала каждую вещь по отдельности. А после еще два раза ходила всем строем в столовую, где давали безвкусную похлебку из брюквы в обед, а на ужин похлебку из шпината, и все это сопровождалось горьким кофе.

После отбоя меня с Верочкой и еще пятерых человек Галка отправила на ночное дежурство в кухню. Пол ночи мы безвылазно отмывали трехсотлитровые котлы, топки печей, бочки, кастрюли, термосы и металлические столы, а под утро разжигали топки и наполняли котлы водой.

Отпустили нас около трех часов ночи, и мы без задних ног отправились в барак. Даже не помню, как уснула в тот день. Казалось, как только голова коснулась жесткой и колючей подушки из сена, я тотчас же провалилась в сон.

* * *

Дни и ночи в прачечной нельзя было назвать скучными, потому как изобиловали они страхом, смертельной усталостью, бесконечным холодом и неожиданными наказаниями, поджидавшими на каждом углу. Холод и вправду был собачий, и неважно, за окном стояло жаркое баварское лето или осенне-зимняя слякоть — в бараке всегда господствовал лютый холод с извечными сквозняками. На фоне этого у многих обострились хронические болячки: у каждой второй был постоянный насморк, кто-то кашлял без конца и края, а особо хиленькие девочки и вовсе умирали от неизвестной лихорадки и недостаточного лечения. Стоит ли упоминать, что голодные обмороки из-за недоедания мы воспринимали как совершенно обыденную вещь? Каждое утро во время построения было ужасно горько осознавать, что кто-то из девушек не пережил ночь…

Имея хоть какие-то знания по врачеванию, я в прачечной стала негласным врачом. Днем и ночью женщины из нашего барака обращались ко мне за помощью. Но из-за недостатка медикаментов (нам приходилось воровать у Марты использованные бинты из мусорки) советы мои могли ограничиваться лишь советами. Порою их вопросы были настолько глупыми, что вызывали во мне непроизвольную улыбку. Но я прекрасно понимала, девочки и женщины переживали за свое и так расшатанное здоровье. Вера и Галка помогали мне воровать воду из столовой, пока фрау Роза отворачивалась. Ею в бараке мы промывать раны и ушибы, нанесенные полицейскими.

Выживали мы как могли. Никому из надзирателей и охраны не было до нас дела.

На скуку и вовсе не было времени. Все дни мы проводили словно на пороховой бочке. Я не давала себе шанса на дурные мысли и день за днем внушала, что все это происходило не со мной. Какое-то время это помогало. Но лишь на время.

Наказания, которыми подвергался каждый из нас, временно выбивали из колеи. А удар с ноги в живот вообще не считался наказанием. И неважно, кто стоял перед полицейским — мужчина, женщина или хиленькая девочка четырнадцати лет отроду — все без исключения подвергались подобному насилию. Хотя стоит отметить, что мужчины, в особенности военнопленные, получали от надзирателей и полицейских в два раза больше. Практически каждый второй ходил с фингалами, сломанным носом, выбитыми зубами и разбитыми губами. У того, кто пытался хоть как-то ответить или возразить и вовсе не было шансов — в них либо сразу стреляли в упор, либо забивали до смерти на глазах у всех, либо вешали на виселице в назидание будущим нарушителям порядка.

А порядок у немцев должен был быть во всем. За малейшую провинность (к примеру, если женщина забыла надеть платок на волосы во время утреннего построения или не успела застегнуть пару пуговиц на платье, а также нарушила режим дня) полагалось ночное дежурство в кухне или, если повезет она отделывалась грубой пощечиной от надзирательниц. Если нарушение уже более серьезное (дерзость и неповиновение надзирателям или администрации, близкий контакт с противоположным полом у всех на глазах или, упаси боже, попытка бегства) — простым пинком в живот не отделаться. Но не стоит утаивать и тот факт, что фрау Грета лично бралась за наказание каждого из женского барака. Она принимала во внимание послушание, соблюдение всех правил и работу той или иной женщины, и справедливо оценивала ее наказание. В большинстве случаев она оправдывала тех, кто был на хорошем счету, либо старалась заменить особо тяжкие наказания на недельные ночные дежурства. Чего совсем нельзя было сказать о жестокой фрау Розе…

Порою наказывали у нас весь барак. В те дни французы, наши военнопленные и люди из семейного барака отказывались работать, пока нам не отменят наказание. Полицейские жестоко избивали тех, кто особо рьяно отстаивал наши права, не щадя даже женщин. А у кого были маленькие дети, тем угрожали различными увечьями или даже смертью. В те дни мы как никогда ощущали единство. А проходя каждый раз мимо бараков французов и наших, мы запевали «Интернационал», и все они подхватывали мелодию.

Но мне повезло, если можно было так выразиться… Я быстро привыкла к местным распорядкам, смотрела на других женщин и слушала советы Веры. Поэтому за все время нахождения там мне посчастливилось отделаться парочкой пощечин от фрау Розы и одним болезненным пинком в живот от полицейского за попытку передать Ваньке мыло. Первые минуты после неожиданного удара я не могла дышать, а внутренние органы изнывали от боли еще неделю. Было ужасно горько, обидно и унизительно. Я не могла понять долгое время что же сделала не так. Неужели передать кусок мыла было каким-то преступлением против немцев?!

Смутно помнятся мне дни, проведенные в том ужасном месте. Изо дня в день в голове звенели слова Мюллера, как он отговаривал меня ехать в прачечную и совсем неблагоприятно описывал тамошнее пребывание. Но я была чересчур упертой, непробиваемой и отказывалась верить ему. Я шла к своей цели и напоролась на безвылазный тупик. Сестры моей там не оказалось, но я все же пришла к выводу, что попала туда не напрасно. Нахождение там было моим вполне справедливым наказанием за то, что медлила и не спасала сестру в первые месяцы пребывания в Германии. И теперь должна была на собственной шкуре прочувствовать все тяготы Аньки, которые довелось пережить ей, пока я шиковала за барским столом.

В любом случае, уж лучше было находиться в прачечной, похожей на тюрьму, чем помереть во время бесчеловечных пыток в Гестапо…

Порою мне казалось, что прачечная та высасывала из людей все соки, возможность на привычную жизнь и напрочь уничтожала любые мысли о побеге. Сил на него попросту не было. То ли сам воздух был тяжелым, сдавливающим виски, то ли от недостаточного питания я за считанные недели превратилась в ходячее приведение, не способное мыслить.

А самое ужасное — спустя, наверное, пару месяцев, я начала теряться во времени и забывать Мюллера, который долгие месяцы не выходил из моей головы. Тоска моя по нему была неизмерима. Его образ день за днём остывал в сознании, ускользал с каждым новым сном. Одно время я жаждала его забыть, но после того, как поняла, что это невозможно — ужасно испугалась, что он навсегда исчезнет из памяти. Казалось, я стану опустошенным сосудом, если его образ со временем поблекнет и сотрется из головы.

Шли дни и недели моего пребывания в прачечной, но Мюллер все не появлялся. Я отказывалась верить, что он вдруг забыл обо мне и бросил погибать в том ужасном месте. Я отчаянно боролась с пугающими мыслями, отгоняла их всевозможными способами… Но тот факт, что я продолжала находиться там, сводил меня с ума и говорил об обратном — он все же бросил меня и вовсе не собирался вызволять из того ада.

Сохранять рассудок было действительно трудно. Но еще труднее было изо дня в день выполнять одни и те же действия, бороться со смертельной усталостью, безжалостными мозолями от толстенных и тяжелых сапог, подавлять чувство голода и научиться полностью его не замечать, наблюдать, как чуть ли не каждый день кто-то помирает от неизвестных болезней… и одновременно пребывать в каком-то отрешенном и подвешенном состоянии, убеждая себя, что все происходящее — дурной сон. Находиться в отдельном мирке, который был далек от настоящей свободной жизни… Мы даже не знали закончилась ли война, что происходило в немецком обществе, сколько наших городов освободили от немецкой оккупации, сколько битв выиграли советские солдаты…

Я ничего не знала. А самое страшное было постепенно осознавать, что с каждым днем мне и вовсе не хотелось узнавать что-либо из внешнего мира. Меня пугали подобные мысли.

Дни, которые я отчетливо запомнила, можно было пересчитать по пальцам. Одной из которых была февральская ночь 1944 года. Это произошло спустя буквально пару недель моего пребывания в прачечной. Среди ночи нас разбудил страшный грохот, а земля под ногами задрожала как в самом безумном кошмаре. Было ужасно страшно, во всем бараке нарастала паника. Несколько девиц стали читать «Отче наш», а кто-то даже крикнул в отчаянии: «ну вот и все!». Спросонья мы даже не сразу и сообразили, что бомбили соседний баварский город.

Из утренних разговоров надзирательниц на немецком, мне удалось подслушать, что в ту ночь английские самолеты сбросили сотни бомб на завод по производству самолетов и главный железнодорожный вокзал города Аугсбург. Последствия атаки были разрушительными как для остарбайтеров, работавших на том заводе, так и для мирного населения.

Холодок прошелся по коже, как только я осознала, что следующими жертвами атаки могли оказаться мы. И никто не знал, какая минута могла стать для него последней. Но я приняла решение, не говорить всем в бараке, что подслушала в то утро. Мне показалось правильным не нагнетать и не сеять панику среди женщин. Ведь куда приятнее жить и надеяться на спасение от рук наших солдат, чем каждую секунду гадать, когда сверху упадет очередная бомба союзников…

С того дня я была единственной, кто запер тот страх в груди, не дав вырваться ему наружу.

Мне отлично удавалось сохранять в тайне знание немецкого. Там он и не нужен был вовсе. Между собой общались мы только на русском, иногда подпевали украинским песням в бараке, когда кто-нибудь вдруг запоет, чтобы не думать о плохом. Надзирательницы раздавали приказы хоть и на ломанном русском, но мы понимали их с первого раза.

В апреле 1944 фрау Роза по-настоящему взбесилась. Она и до того была не особо благосклонна к нам, но после первых баварских бомбежек и вовсе озверела. Несколько раз я была свидетельницей перепалки двух надзирательниц. Фрау Грета была недовольна тем, что фрау Роза частенько наказывала нас за любые мелочи, и наказания те зачастую не соответствовали характеру нарушения. Мы ходили словно по минному полю, не зная, на какое наказание натолкнемся сегодня. Ведь в любой момент фрау Роза могла влепить нам пощечину или с силой ударить рукой в живот только за то, что мы посмотрели на нее не тем взглядом, каким бы она хотела.

День, когда все пошло наперекосяк, и когда моя относительно спокойная жизнь в прачечной закончилась — изначально начался с очередной нервотрепки. С самого утра фрау Роза наказала нас пятерых только лишь за то, что мы плотно общались и везде ходили вместе. Судя по ее крикам, она вдруг заподозрила, что мы учиняем бунт и хотим сбежать. Поэтому тут же придумала нам очередное наказание — босиком и по уши в грязи до изнеможения перетаскивать булыжники с места на место под проливным дождем. Все бы ничего, но заставила она нас делать это на переднем дворе прачечной, где за забором прогуливались жители пригорода.

Первый час прошел без относительных происшествий. Я, Вера, Галка, Надька и Тонька молча таскали камни и огромные булыжники к зданию неизвестно зачем и для чего. Дождь полностью промочил наши синие платья, отчего они стали еще тяжелее. Ладони стерлись в болезненные мозоли, мышцы на руках затвердели и дрожали каждый раз, когда я тащила очередной булыжник. Ноги еле волочились по ледяным лужам и вязкой грязи, и я молила только об одном — чтобы все поскорее закончилось.

В тот момент я была готова на все — хотя бы на смерть…

— Эй, русские свиньи! — раздался позади мальчишечий голос с издевательскими нотками.

— Вы только и способны что камни таскать! — подхватил второй с презрением.

Я обернулась, уловив трое светленьких мальчиков лет тринадцати с обратной стороны забора. Они были одеты в черные шорты и промокшие насквозь табачно-коричневые рубашки с черным галстуком. На левом плече у них была красная повязка со свастикой, а на голове красовалась черная пилотка.

Я остановилась, бросив булыжник в кучу, и продолжила разглядывать их злобные лица, и не верила своим глазам. Никогда прежде мне не удавалось встречать ребят из Гитлерюгенда. Их перекошенные от злобы лица навсегда отпечатались в моем сознании.

Кто-то из них поднял небольшой камешек с земли и с силой швырнул в нашу сторону. Он попал в аккурат в спину Тоньке, отчего та болезненно вскрикнула, а мальчики громко и с наслаждением засмеялись.

— Так и надо тебе, грязная русская девка! Работай на благо Третьего Рейха!

— Що эти фашисты там балакают? — спросила Галька запыхаясь. Она бросила на землю очередной булыжник, громко выдохнула и стерла пот со лба. — Ироды проклятые.

— Не обращай внимания, Галя, — постаралась утешить Верочка, подхватив камень поменьше. — Это мальчишки из Гитлерюгенда. Они злые очень и лучше не попадаться им на глаза.

— Тонька, ты в порядке там? — спросила Надежда. Девушка остановилась на мгновение, чтобы хоть немного выжать подол платья.

— Эти зверюги мне чуть хребет не сломали! — пожаловалась Тоня, изобразив болезненную гримасу.

Но как только я хотела было сказать Верочке, чтобы та не подходила к забору, ей в голову прилетел очередной «привет» от озлобленных немцев в виде не хилого булыжника. Она тут же схватилась за затылок и упала на колени прямо в грязь, а выходцы из Гитлерюгенда разразились новой порцией смеха. Мы с остальными девушками как одна охнули и невольно побросали все булыжники из рук.

— Та щоб вам пусто было, фашисты проклятые! — с ненавистью прокричала Галка.

Наденька и Тоня тут же подбежали к Вере, помогли ей подняться с колен и увести в относительно безопасное место. Я же, разгневанная подобным поведением, молниеносно подбежала к забору и встала напротив тех извергов. С минуту прожигала их злобным взглядом, пока они смеялись как лошади, задрав головы, и хватаясь за животы.

— Чего уставилась, русская свинья?! — завопил один из них.

— Как ты смеешь смотреть на нас?!

— Иди работай, бестолковая русская девка!

От возмущения я едва не подавилась собственной слюной.

— Закройте свои грязные рты, чертовы нацисты! — со всей силы прокричала я, и быстро схватила первый попавшийся камень. — А ну валите отсюда… вы… маленькие, мерзкие…

Двое мальчиков невольно отпрянули назад с недоуменными перекошенными лицами. Но тот, что был посередине — особо упертый и стойкий — продолжил прожигать меня взглядом, полным жгучей ненависти.

— Заткнись, русская! Заткнись! Заткнись! — неистово завопил мальчик, а в его холодных голубых глазах отразилось безумие. — Ты и твои родители — низшая раса! Вы все грязные дикари и тупые ублюдки! Вы ни на что не годитесь! Вас всех нужно уничтожить! Уничтожить…

— Катька! Катька, не глупи! Не стоят эти ироды того! — обеспокоенно закричала Галка. Она подбежала и выхватила у меня камень из рук. — Ну повесят же нас, дура, опомнись!

— Сто пятьдесят четыре! — раздался гневный голос фрау Розы позади. — Живо ко мне!

— Ну все… — тихо простонала Галка, а потом наклонилась ко мне и прошептала заговорщическим шепотом. — Ты, девка, зря немецкий-то свой выдала. Они ж от тебя теперь не отстанут. До конца дней своих на них пахать будешь…

— Дура, ты нас всех подставила! — сквозь слезы прокричала Тонька, испепелив меня взглядом.

— На кой черт ты им на фашистском ответила?! — разъяренно завопила Надька мне вслед. — Какого лешего ты вообще знаешь их язык?! Что теперь с нами будет?!

Я молча проследовала за фрау Розой, глотая слезы. Как только мы оказались в стенах административного блока, она влепила мне звонкую пощечину, отчего половина лица тут же разразилась острой болью.

— Это тебе за то, что скрывала знание немецкого. По-хорошему спрашивали тебя! — прошипела женщина и вонзила в меня разгневанный взгляд, впервые заговорив со мной на родном языке. — Но считай, что тебе повезло… Прямо сейчас ты пойдешь и приведешь себя в порядок. А после… в любой момент тебя вызовут в администрацию.

На удивление, фрау Роза спокойно отпустила меня тогда. Пол дня я ходила в недоумении, выполняя привычные обязанности строго по расписанию. Девчонки, что были со мной на утреннем наказании, прибыли чуть позже, сообщив, что впаяли им привычное ночное дежурство в кухне. Вот только снять сырую одежду и помыться, им никто не разрешил… Так и работали они до ночи грязные и в сырых платьях.

— Говоришь, в администрацию тебя вызывают? — спросила Тонька, выжав солдатскую рубашку толстыми могучими ручищами. — Не к добру это…

— Так оно и ежу понятно, що не к добру, — подхватила Галька, тяжело выдохнув. — Поди к начальнику этому… пердуну старому, пропади он пропадом…

— Вот-вот, Катька, мотай на ус! — воскликнула Надька, с силой пытаясь вытащить тяжелую кипу одежды из огромной стиральной машины, и я тут же подоспела ей на помощь. — Говорят, владелец прачечной — старый немец… лет пятьдесят пять, не меньше. Так вот, те девки, кому посчастливилось побывать у него, бегут от него… да так, що аж пятки сверкают!

— Да что с ним не так?! — нетерпеливо спросила я, принимаясь выжимать серый китель.

— Та не ори ты как чумная! — укоризненно прошептала Галка, махнув рукой. — Не знаю, правда это или придумали що… Но я тебе так скажу. Любит он девок молоденьких, годков двадцати. А голос у него такой тихий, ласковый, будто мед для ушей… Но все поголовно твердят, що на волосы девичьи он падок. Так що, девка, не дури и прячь волосы свои под косынкой. Того гляди, беду какую накличешь, а нам всем разгребать потом…

— А мне кажется, слухи все это! — неожиданно воскликнула Верочка, выжав солдатские штаны. Все это время она молча выполняла свою работу, не вклиниваясь в разговор. — Не угодил он чем парочке девиц, вот и распускают они слухи.

— Все равно! Как говорится… береженого бог бережет, — возразила Галька, направив на меня хмурый взгляд карих глаз. — И ты, Катька, не дури! Думай, що балакать там ему на немецком будешь.

— Ты лучше расскажи-ка нам, дорогая, где ты так шпрехать научилась? — с хитрой улыбкой спросила Наденька, сверкнув лисьими зелеными глазками в мою сторону. — Верочка наша, понятное дело, дочь француженки, поэтому знает языки всякие, а ты у нас кем будешь?

Тонька и Галка подавили короткий смешок, но тем не менее уставились на меня с нескрываемым любопытством.

— Я же говорила, у помещицы работала. Она и ее дочь относились ко мне хорошо, вот и научили многому, — честно призналась я, продолжив работать.

— Тю, да що ты свистишь нам тут? — усмехнулась Тонька, недоверчиво взмахнув рукой. — Как ты могла так быстро выучить фашистский язык? Мы тут уж три года как маемся, а по-немецки только три слова знаем.

— Это потому, что надзирательницы здесь русский знают, а в той семье со мной все три года говорили только на немецком, — констатировала я, выразительно взглянув на девушку. — Есть разница? Да и к тому же, подруга моя хорошо на немецком говорит, без ее помощи тоже не обошлось.

— Богданова, в администрацию! — раздался строгий голос фрау Розы.

— Надо же, по фамилии обратилась! — удивилась Галька.

— Удачи, Катенька, — наспех проговорила Вера, крепко обняв меня напоследок.

Глава 25

В сопровождении двух полицейских меня проводили до начальника прачечной. Когда я вошла в кабинет, владелец прачечной находился ко мне спиной и лицом к аквариуму, наполненному водой. Мужчина был невысокого роста с серебристой сединой. Он неспеша посыпал на поверхность воды едва уловимые крупицы. Вероятно, подкармливал обитателей стеклянной коробки, которую я видела на тот момент впервые.

Я остановилась возле дверей, не решаясь пройти без разрешения.

— Добрый день, — произнесла я как можно громче, прочистив горло.

Мое появление никак не отразилось на поведении мужчины, поэтому я мельком рассмотрела помещение. Кабинет не пестрил богатым убранством, напротив, все было расставлено довольно аскетично: обыкновенный письменный стол, два стула, печатная машинка, напольный светильник, закрытый патефон, деревянный шкаф для хранения документов на пол стены и для диковинки аквариум с парочкой неизвестных рыбок.

— В твоих немецких документах указано, что ты знаешь только русский. Работаешь на разведку? — его писклявый голос, несвойственный мужчинам его возраста, вдруг разрезал тишину так неожиданно, что плечи мои испуганно дернулись.

На последних словах мужчина развернулся ко мне с ехидной ухмылкой на устах. Он стряхнул несуществующую пыль с темного пиджака в клетку, а затем подкрутил длинные серые усища. Бледно-серые выцветшие глаза прильнули ко мне, с интересом разглядывая каждый сантиметр моего тела.

Я нервозно поправила белую косынку на голове, и в ту же секунду поняла, что сделала это напрасно. Мой жест не остался незамеченным начальником прачечной. Он тут же вскинул тонкую серебристую бровь, а губы его и без того тонкие, едва уловимые, в тот момент сузились до невозможности.

— Ах, да, забыл представиться. Генрих Кох, — произнес он, лишив меня удовольствия наслаждаться тишиной.

Голос его звучал настолько противоестественно и странно, что я невольно вспомнила о словах девчонок. Кто-то из них рассказывал, что Генрих Кох обладал необычайно тихим и ласковым голосом. Быть может, это были всего лишь сплетни? Я надеялась, что это была чья-то шутка и во всем остальном они тоже приврали.

Впрочем, наружность у него была довольно неприятная. Это был тот самый человек, внешность которого отталкивала с первого взгляда… еще до того момента, когда он раскроет рот. Телосложение у него было худощавое, руки казались длиннее ног, плечи широкие, отчего голова на их фоне казалось непропорционально маленькой, а длинные закрученные усы и вовсе смотрелись нелепо. Лицо было хитрое и худое, брови и тонкий нос прямые как линия, а губы всегда криво изгибались то ли в усмешке, то ли в подобии улыбки…

Мужчина неловко оттряхнул руки от корма для рыб и протянул тонкую морщинистую ладонь с длинными пальцами. Я робко ответила на рукопожатие, на мгновение ощутив его ледяную кисть, и сразу же отпрянула, борясь с вырывающейся брезгливостью.

— Присаживайся. Катарина, верно?

Господин Кох непринужденно уселся в кресло и сложил руки на столе. А меня передернуло от того, как он произнес немецкую вариацию моего имени. До того момента подобным образом меня называл лишь Мюллер. А из уст Генриха в сочетании с его писклявым голосом оно прозвучало оскорбительно, даже с некой скрытой насмешкой. Одним словом, невероятно резало слух.

Крепко сцепила челюсть, коротко кивнула и осторожно присела на предложенный стул, находившийся напротив его стола.

— Я вызвал тебя на разговор, а ты не произнесла еще ни слова, — вновь заговорил Кох. — Ответь хоть на один вопрос.

Я глядела на него и не могла понять — как он стал управлять прачечной? Положа руку на сердце, он определенно не был тем человеком, кого можно было бояться и уважать.

— Документы были сделаны более двух лет назад, гер Кох, — произнесла я, глядя ему в упор. — Я работала у помещицы и выучила язык.

Он любопытно хмыкнул каким-то своим мыслям.

— В какой-то мере даже похвально, что ты выучила язык за столь короткий срок. Причем, вынужден признать, твой немецкий весьма неплох… Но, я вызвал тебя не за этим, — Генрих театрально вздохнул и скрепил тонкие морщинистые пальцы в замок. — Тебе повезло, что ты знаешь немецкий, хоть мы и узнали об этом при столь неприятных обстоятельствах… И я даже не буду наказывать тебя за то, что скрывала. Мало кто из ваших знает, что знание языка в какой-то степени может спасти вам жизнь… Поэтому, я предлагаю тебе сотрудничество.

Я нахмурилась, нервно поерзав на стуле.

— В чем оно заключается?

— Все очень просто: ты докладываешь мне обо всем, что творится в твоем бараке и среди всех работников, включая военнопленных. В особенности нужна информация о потенциальных побегах: планы, разработки, участники… Взамен будешь получать дополнительные пайки и освобождение от ночных дежурств. Если будешь хорошо работать, в будущем сделаю тебя надзирательницей. Понимаешь, какой это шанс?

На его худощавом лице отразилась скользкая неприятная улыбка, от одного вида которой стало не по себе.

— Я отказываюсь, — тут же ответила я, не тратя на размышления ни секунды.

— Ну разумеется, — усмехнулся он, заранее предугадав мой ответ. — Все вы поначалу правильные. Но я не тороплю, Катарина, у тебя еще есть время подумать. Вот только у меня к тебе одно поручение… и оно уже не обсуждается, — мужчина вновь оскалился, и я уловила его пожелтевшие зубы. — Через две недели у фюрера день рождения. Мы будем принимать гостей, в том числе нескольких офицеров. От вас требуется небольшой концерт с песнями, танцами, стихами… в общем, все как полагается. И в целом, ответственной за мероприятие будешь ты. Фрау Грета предоставит вам все необходимое, включая пианино… Если, конечно, у вас кто-то вообще имеет представление о том, что это за инструмент…. — он гнусаво засмеялся без причины, но спустя минуту собрался и вновь устремил маленькие хитрые глазки в мою сторону. — Надеюсь, задача ясна?

— Да, — сквозь зубы процедила я.

— И кстати, подбери более-менее симпатичных девушек для выступлений. Это важное условие! — пискляво усмехнулся Генрих. — А теперь иди работай. Тебя ожидает любимое вами ночное дежурство в кухне…

Я немедленно встала на ноги и быстро зашагала в сторону двери, едва ли не переходя на бег. За спиной раздался его колючий гнусавый и беспричинный смех, и я поежилась. До жути неприятный был тот владелец прачечной… странный и пугающий. Знакомство с ним оставило какой-то неопределенный осадок на душе.

Погруженная в тяжелые мысли, я и не заметила, как забрела на территорию столовой. Из глубины кухни раздавались тихие голоса ребят, которым посчастливилось остаться на ночном дежурстве в тот день, драя огромные и до неприличия грязные котлы. От кухни меня разделял небольшой полузатененный коридор, но как только я вступила туда, кто-то грубо стиснул мое плечо и болезненно прижал к стене.

Я затаила дыхание, собираясь закричать, но незнакомый мужчина тут же накрыл мой рот грязной ладонью с рабочими мозолями. Его рука пахла смесью мыла и железа. Любые мои попытки вырваться и пошевелиться, он пресек массой своего тела, навалившись на меня. А из-за плохого освещения я не могла сообразить кто это был и что от меня хотели. Полицейские никогда прежде так не подкрадывались, им и незачем было это делать. Да и притом, я прошла через одного из них, когда вступала на территорию столовой.

— Что же ты, сестричка, своих-то обманываешь? Не хорошо это… — прохрипел мужчина мне в лицо. Спустя мгновение я с ужасом узнала в его голосе командира советских военнопленных. — Ты же помочь нам можешь в деле одном… в важном деле.

Я тут же перестала отпираться, вжимаясь в холодную стену позади. Поэтому он практически сразу же убрал ладонь с моего рта, и я жадно глотнула воздух.

— Какое… какое еще дело? — прохрипела я, понизив голос.

Андрей перестал наконец прижимать меня к стене словно испуганного зверька, и молча двинулся в сторону кухни, где ребята гремели посудой. С минуту я приходила в себя, пытаясь восстановить учащенное сердцебиение, а затем последовала за ним. Верочка встретила меня с усталой улыбкой, и я тут же поспешила ей на помощь в намывании трехсотлитрового котла.

Помимо нас с Верой, Галки, Надьки и Тоньки, на ночном дежурстве были еще командир с двумя бывшими советскими военными. Оба были молоденькими парнями, которым едва было за двадцать пять, но ужасы войны сделали свое дело. Один из них с рябым неприятным лицом и рыжеватыми волосами, уже имел седые виски. Второй был побрит налысо из-за относительно свежего ранения в голову, а левое ухо у него скукожилось от полученных ожогов на пол лица.

— Катька, мы так и не познакомились по-человечески, — вдруг заявил рябой солдат несвойственным нам всем веселым голосом. А взгляд его светло-карих глаз метнулся в мою сторону. — Меня Марат зовут. А друга моего Степка.

За все три месяца моего пребывания в прачечной, я видела этих двоих лишь изредка и издалека. В ту ночь нам впервые выпало дежурить вместе.

— Марат? Какое редкое имя, — нехотя отозвалась я, натирая котел, только чтобы ради приличия продолжить разговор.

— Так это… татарин я. А друг мой вот… белорус, — признался парень с веселой улыбкой, и я удивилась, откуда у него были силы радоваться.

Степан был полной противоположностью друга. Он с поникшим взглядом молча отмывал котел, и совершенно не обращал внимания на разговоры Марата.

— Вечно у тебя рожа довольная, — заприметила Галка, оттирая термос. — Що ты там куришь такого? Может и с нами поделишься?

— Так, а смысл горевать? Проблем от этого не убавится, — Марат непринужденно пожал плечами. — Я всего лишь пытаюсь поднять вам настроение. Куда приятней смотреть на девичьи улыбки, чем видеть ваши грустные, но такие прекрасные глаза…

— Ой, ой… красиво стелешь, — ядовито усмехнулась Надька, крепче завязав платок на голове, чтобы волосы не мешали.

— Шарафутдинов, хватит с бабами лясо точить! — раздался грозный голос командира. — Тебе еще три котла драить.

Бывший старший лейтенант расслабленно восседал на железной скамье, с наслаждением потягивая бычок сигареты, которую кинул сердобольный полицейский. Марат тут же замолчал, продолжив набирать ледяную воду в котел.

— Товарищ командир не хотел бы помочь дамам? — с упреком спросила Галя, мельком поглядывая в сторону мужчины.

— Неправильный вопрос, Галка. Я не для того на дежурство вызвался, — с неохотой отозвался тот, выдохнув немногочисленный дым изо рта. — Катерина, ты лучше скажи, что от тебя начальник хотел.

Его вопрос рассеял мои мысли, и я бросила обеспокоенный взгляд на Верочку. Она словила его, неопределенно пожала плечами и вновь раскашлялась привычным лающим кашлем. Он обострился сразу после того, как все мы побывали пару часов под проливный дождем.

— Сказал, что через две недели будет день рождения их фюрера. Назначил меня ответственной за подготовку песен и танцев, — честно сказала я, приступив намывать черную от копоти кастрюлю.

— Що? Еще чего не хватало! Плясать на именинах этого чудовища, еще и фрицев местных развлекать?! Тьфу! — с отвращением произнесла Галка, натирая до блеска стены бочки.

— А у нас выбор есть? — усомнилась Тонька, еще яростнее начав оттирать черный котел.

— Завтра с фрау Гретой будем отбирать девушек, — сообщила я, включив ледяную воду. — Начальник сказал, чтобы все были… приятной наружности…

— Можешь не переживать, Галка, тебя это не коснется, — усмехнулся командир, и Галя бросила злобный взгляд в его сторону. — Что еще он говорил тебе?

— Это… все, — солгала я, пряча взгляд в глубине начищенной кастрюли.

— Врешь! — громко воскликнул Андрей, хлопнув рукой по металлическому столу, отчего мы с Верой испуганно вздрогнули. — Выкладывай все! Вербовал тебя?!

— Командир, не перегибай палку, — нерешительно заступился Марат. — Сейчас полицаи прибегут и нам несдобровать.

— Рот закрой, — равнодушно процедил старший лейтенант, не спуская с меня глаз. — Я в последний раз спрашиваю, Катька. Не ответишь, тебе не…

— Сдавать вас всех предложил! — от злости воскликнула я, перебив мужчину. — Докладывать о тех, кто хочет сбежать… кто жалуется много… А взамен сказал, что отменит мне дежурства и дополнительный паек будет выдавать.

Командир расплылся в довольной улыбке, только отчего-то мне стало не по себе.

— Молодец, умная девочка. Теперь я убедился, что тебе можно доверять.

— Ну а ти що?! — поинтересовалась Галка, с надеждой взглянув на меня. — Согласилась?

— Нет конечно! — обиженно ответила я, всплеснув руками.

— Тьфу! Могла бы и согласиться. Пайки твои между нами разделили бы, а ты ему ахинею какую-нибудь плела бы про всех, — раздосадовано сказала Галя, махнув на меня рукой как от назойливой мухи. — Туго соображаешь ты, Катька! Оголодали мы тут все, ходим как собаки бездомные, кожа да кости. Похлебка добротная тильки снится.

— Все правильно она сделала, Галка, — невозмутимо вмешался командир. — Не пудри девке мозги. Послушай она тебя, так через месяц бы уже болталась на виселице. Если не раньше…

— Тю, та кто ж ее повесит-то? Она единственная язык фашистский знает, — отозвалась Надька с дальнего угла кухни.

— Вот язык ее нам и поможет, — тихо произнес Андрей, оглянувшись в сторону выхода, где за дверью стоял один из полицейских. — Поможет свалить отсюда.

По затылку пробежали неприятные мурашки. Что ж это такое? И от своих покоя нет…

— Ты що такое говоришь?! — удивилась Галька, отпрянув от него на несколько шагов как от чумы. — С дуба рухнул?

— Ты що на петле хочешь болтаться?! — подхватила Надежда, застыв на мгновение от его слов.

— Допустим, что у тебя все получится. Ну и куда ты сбежишь потом? Это тебе не Союз, здесь русского никто не знает. Немцы кругом! — сказала Тонька, с недоверием сложив руки на груди.

— А вы, бабы, меньше кудахчите! — разозлился командир, от злости сомкнув пухлые губы. — Ежели здесь гнить до скончания дней хотите, то воля ваша. А я не собираюсь костлявую здесь встречать. С тобой, Катерина, позже поговорим…

На этих словах он покинул кухню и расположился на одной из металлических лавок в столовой. Марат проводил его взглядом и тут же подбежал к нам, помогая тягать котлы с водой.

— Вы это… не серчайте на командира. Он контужен был… дважды. Вот и планы побега строит, — тихо произнес он, словно чувствовал своим долгом извиниться за него.

Ответами нашими послужили невеселые улыбки.

— Слухи ходят, немчуру поганую наши под Сталинградом разгромили … ещё в начале сорок третьего, — вдруг раздался тихий и несмелый голос Степки из дальнего угла кухни.

Все как по команде с удивлением уставились на него.

— Ага… а летом сорок третьего фашистам кузькину мать под Курском показали, — с радостной улыбкой сообщил Шарафутдинов, обняв нас с Верочкой. — Так что заживем, сестренки… Скоро наши сюда доберутся и освободят нас. Осталось немного совсем.

— Откуда вы знаете? — спросила я и с сомнением покосилась на солдат.

Степка выпрямился и, наконец, вышел из-под тени, обнажив сгоревшее ухо.

— Так это… командир наш под Курском воевал…

* * *

На следующий день я проснулась с ужасным жаром и едва смогла встать с кровати. На утреннем построении фрау Грета отстранила меня от работы, приказав ложиться обратно. Меня жутко знобило и лихорадило, и было уже совершенно неважно как я проведу тот день. Вчерашнее наказание под холодным проливным дождем, вкупе с ночным дежурством сделали свое дело. Мой организм сдался.

Болеть мне было нельзя. Меньше, чем через две недели будет концерт, а я еще никого не отобрала и не утвердила на песни и танцы. Гер Кох меня за это явно по головке бы не погладил.

Лихорадка завладела всем телом, и я сразу же провалилась в сон. Очнулась уже в так называемом «кранк-лагере», про который ходили страшные слухи, ведь оттуда редко кто возвращался. Это было что-то наподобие госпиталя. Стены и потолок были усыпаны белой квадратной плиткой, над головой свисали одинокие лампочки, а сквозь окно, заколоченное досками, просачивался свет уличных фонарей.

Помимо меня в палате было еще четыре пустых койки. А справа от меня я с ужасом обнаружила единственную занятую койку, на которой лежало бездыханное тело девочки лет пятнадцати. Вмиг силы во мне прибавилось, я привстала на локти и пригляделась: она лежала на спине, глаза были открыты, но никаких признаков жизни она не подавала.

Меня охватил дикий ужас, и я в панике вскочила на ледяной пол босыми ногами, отпрянув от нее к ближайшей стене. Я знала ту девочку, это была Таня Смирнова. Лично с ней я была незнакома, но многих из нашего барака я тогда знала в лицо. У нее был хронический кашель вот уже как три месяца. Видать отмучилась, девочка…

— Чего вскочила? — безучастным тоном спросила медсестра Марта, войдя в палату. — Раз на ногах стоишь, значит здорова, — женщина проследила за моим испуганным взглядом и закатила глаза. — Ну померла и померла. Глаза чего выпучила, будто приведение увидела?

Медсестра подошла к девочке и одним движением руки навсегда закрыла ей веки, а после спрятала руки в карманы белого халата и тяжело вздохнула.

— Завтра с утра работать пойдешь, нечего тебе здесь прохлаждаться. На тумбочке ужин, поешь и фенацетин с кофе запьешь.

На этих словах она подошла к двери, а я поспешила ее окликнуть:

— А как же… она?

— Трупов никогда не видела? — со скучающим видом спросила Марта, обернувшись. — Некому ее забирать сегодня, до завтра полежит.

Женщина ушла, и только в тот момент я осознала, как меня трясло. Было непонятно лихорадка это или же мне и вправду было страшно ночевать в одном помещении с мертвым человеком. Я с огромным усилием поела похлебку из шпината и насильно влила в себя горький кофе с жаропонижающим лекарством. Еще с пару часов не могла уснуть, хоть жар почти и спал. Я намеренно отвернулась от Таньки, свернувшись калачиком, и в какой-то момент провалилась в сон.

Пол ночи снилась мне какая-то чертовщина. Я то просыпалась, подскакивая на месте, то насильно распахивала глаза, чтобы не видеть продолжение снов. Под утро мне стало легче: жар спал, слабость в теле ушла, я даже более-менее выспалась. Хоть голова все еще была чумная, я без проблем могла стоять на ногах долгое время и работать наравне со всеми.

В тот день мы с Верочкой работали в сортировочном цеху среди наших военнопленных. На протяжении всего дня командир косо поглядывал в мою сторону, не скрывая того, пока мы с Верой перекидывались парочкой слов с Шарафутдиновым и Ванькой. Последний, кстати, примостился к советским военнопленным и хорошо с ними сдружился.

— Почему вас так мало? — как-то спросила я у Марата, проверяя штаны галифе на наличие дыр.

— Так это… боятся немцы нас, — загадочным голосом сообщил он, широко улыбнувшись. — Нас всего десять осталось, не больше. А было пятнадцать или около того. Если брать много военнопленных, то и до бунта рукой подать. Это ж надо тщательно следить за каждым. А они вон… девок полую прачечную понабрали и горя не знают. А что мы тут сделаем? Голодные, худые как палка осиновая, сил совсем ни на что не осталось…

— Ну… командир ваш один только чего стоит, — хихикнула Вера, пожав плечами.

— Он такой… У него вся рота погибла до одного, а его в плен без сознания взяли. Вот он и пытается героя из себя строить, — признался Марат, мельком глядя на него. — Жить хочет, но здесь оставаться не намерен. Многое он видел, не первая уже война для него. Воевал и в империалистическую, и в гражданскую, и в финскую…

— Наверное, для него вся жизнь — это череда войн и смертей, — предположил Иван с грустью в голосе.

Когда я впервые подняла глаза в сторону старшего лейтенанта, он тут же словил мой взгляд и мигом направился к нам с другой стороны сортировочного цеха. Я затаила дыхание, ожидая очередного подвоха.

— На пару слов, — коротко изрек он, кивнув в сторону баков с испорченной одеждой.

Я взяла в руки парочку табачных рубашек и сделала вид, что собиралась выбросить их в бак, а сама последовала за Андреем.

— Мне тут птичка напела… что в друзьях офицер у тебя немецкий водится. Поговаривают, он лично тебя привез сюда, — тихо сообщил он, воровато оглянувшись по сторонам. — Не хочешь объясниться?

Я нервно сглотнула слюну, застыв на месте.

— Неправильная информация у вас. Пора бы вам сменить почтового голубя, — невозмутимо произнесла я, собираясь уходить.

Но мужчина требовательно сжал мое запястье, потянув на себя.

— Ты мне зубы-то не заговаривай… — прошипел мужчина, на мгновение нагнувшись к моему уху. — Ты когда в бреду была без конца Мюллера какого-то упоминала. По себе знаю, когда лихорадит, говоришь первое, что на уме и языке вертится. Ну так что, расскажешь?

В тот момент мне отчаянно захотелось развертеться. То ли от бессилья, то ли от боли и страха, сжимавшие грудную клетку. А он продолжал глядеть на меня черными мертвыми глазами, ожидая ответа.

— Я вам ничем не обязана, — сглотнув слезы, прошептала я.

— Только не притворяйся, что тебе здесь нравится, девка! — рявкнул он, грубо дернув меня за руку, но его крик тут же приглушили гудящие стиральные машины. — Если не будешь делиться со мной информацией, так и останешься здесь гнить, да фашистам прислуживать…

— Не боитесь, что я вас сдам? — чуть осмелев, спросила я, решившись взглянуть в его черные глаза.

Он надменно хмыкнул.

— Да кишка тонка у тебя, соплячка. А вот если помогать мне не будешь, то я сам тебя сдам надзирательницам с потрохами. И весь план побега твой как на духу выложу. И оружие твое, которым ты полицаев мочить собралась…

— Но я не…

— Да кто ж тебе поверит? — усмехнулся командир, наконец отпустив мое запястье, которое изнывало от боли все то время. — Короче, после концерта буду ждать тебя на дежурстве. Там и будем встречаться через день без лишних глаз и внимания администрации. Поняла меня?

Ответом послужил мой робкий кивок. А после он ушел в сторону постирочного цеха, перед этим забросив грязную порванную одежду в урну. Я с силой сжала кулаки так, что отросшие ногти намертво вонзились в ладони.

Даже там меня не оставляли в покое. И не какие-то немецкие офицеры, а свои командиры, у которых после контузий явно не все в порядке было с головой…

Глава 26

Настал день рождения того ужасного человека, из-за действий которого гибли тысячи людей.

Признаться честно, я ждала его и в тайне надеялась, что увижу Мюллера среди приглашенных офицеров. Я молилась, чтобы тот день стал моим последним в прачечной… Я настолько жаждала встречи с ним, что едва ли не физически страдала от того, как часто снился мне наш поцелуй. Первый и единственный поцелуй, от которого дрожали коленки и путались мысли… Даже несмотря на то, что он бросил меня в прачечной… Настолько была глупа и слепа моя любовь к нему.

За прошедшие недели мы кое-как подготовились к предстоящему концерту. Я лично отобрала двадцать миловидных девушек, которые умели петь и мало-мальски плясать, а фрау Грета одобрила мой выбор. Верочка оказалась хорошо обучена нотной грамоте и музицированию на клавишах, поэтому сразу же села за пианино. Но из-за того, что по указаниям гер Коха я должна была при любых обстоятельствах мелькать на сцене, парочку песен все же играла я.

Девушки, отобранные мною, в большинстве своем оказались украинками, поэтому практически весь их репертуар, в перерывах между стихами, состоял из украинских народных песен. Пару молоденьких девчонок вызвались прочесть стихотворения: одна на русском и на украинском, а вторая помимо русского, захотела прочесть на своем родном белорусском. Под конец мы запланировали спеть «Катюшу», так как за нее проголосовало большинство.

Репетировали мы по ночам вместо дежурств в кухне. Я тихо радовалась, что не виделась с командиром и не слышала его угроз в мой адрес. Честно признаться, я до ужаса боялась его и не знала, что же делать с ним, и его ярым желанием сбежать отсюда, потянув меня за собой на верную смерть.

Наконец, все мы были наряжены в цветастые платки, которые выдала фрау Грета, и специально выданные на выступление женские туфли. Вместо бесформенных сапог не по размеру, туфли показались настоящим раем. По этому случаю нам даже разрешили полноценно помыться и распустить волосы: у кого-то они были срезаны до подбородка, у кого-то до плеч, но у большинства, как и у меня, едва прикрывали лопатки, так как нам насильно срезали толстые и длинные косы.

Зрители, впрочем, как и я, были довольны нашим выступлением до середины программы. После, в общем-то для приглашенных офицеров, помещиков и других неизвестных мне людей, ничего не изменилось, а для меня в буквальном смысле рухнул мир. В тот момент я сидела за инструментом и исполняла мелодию, которую наспех выучила благодаря Верочке, даже толком не зная кто являлся ее автором. Несколько девочек в это время пели на сцене русский романс про любовь, пока я, по обыкновению, мельком рыскала взглядом по залу, пытаясь отыскать до боли знакомое лицо Мюллера. Но ровно на середине выступления, сердце мое пропустило очередной удар, а пальцы предательски зафальшивили, когда я увидела знакомого офицера, который с опозданием прибыл на представление.

Кристоф обошел весь зал и сел прямиком на первый ряд по правую руку от начальника прачечной. Они молча кивнули друг другу, а я ощутила, как пальцы испуганно задрожали и одеревенели, и думала только об одном — довести мелодию до конца во что бы то ни стало. Я с ужасом отвела от него взгляд, глядя в упор на клавиши инструмента. Казалось, он до самого последнего момента сверлил меня хищными глазами. Я ощущала его взгляд всей своей кожей, покрытой неприятными мурашками.

Больше я Мюллера в толпе не искала.

Наконец, девчонки закончили петь, и на сцену вышла молодая девочка, чтобы прочесть красивое стихотворение на белорусском языке. Аккомпанировала ей уже Вера, подменив меня за пианино. Я уже мысленно готовилась бежать за кулисы, как вдруг заприметила, что во время аплодисментов Кристоф шепнул что-то Генриху Коху, а после кивнул в мою сторону. Что они делали дальше, я не знаю, потому как сразу же убежала за сцену, пытаясь угомонить дрожащие пальцы.

Я знала, что номер Ирины с чтением стиха на белорусском был предпоследним, а завершала программу песня «Катюша», где я должна была аккомпанировать поющим девушкам. Но в таком состоянии и в присутствии полковника Нойманна, я просто не могла выйти на сцену…

— Що це тот опоздавший офицер так пялился на тебя? — с подозрением спросила Галька за кулисами, увидев мое состояние. — Это ты с ним что ли сюда приехала?

— Оно и понятно що пялился… понравилась ему небось, — в привычном язвительном тоне произнесла Наденька, прихорашиваясь у зеркала. — Там вон сколько офицеров пришли, на всех хватит…

— Ой, Надька, рот бы прикрыла свой поганый! — отмахнулась Галка в ответ. — Нашла, о чем думать!

— Я приехала не с ним, — наконец отозвалась я, беспомощно обхватив себя руками. — Этот офицер… он ужасный человек…

— Ну, ужасный не ужасный, а начальник наш видела, как пляшет перед ним? Боится небось. Видать шишка какая, — сказала Надя, поправив волосы перед зеркалом, словно и не слышала вовсе моих слов.

В воздухе раздались аплодисменты после исполнения Иры, и я затряслась от ужаса, услышав писклявый голос начальника прачечной:

— Катарина, будь добра, выйди к нам!

Я испуганно распахнула глаза, поочередно глядя то на Надьку, то на Галку, молчаливо моля о помощи.

— Ну що встала как вкопанная? Ступай, коль зовут тебя, — сказала Галя, подтолкнув меня к сцене.

Я доковыляла на деревянных ногах и вышла с натянутой улыбкой, стараясь не обращать внимания на многочисленные любопытные взгляды. От одного из них было совсем не по себе, и я внутренне съежилась от страха.

— Спой что-нибудь, — в приказном тоне произнес Генрих Кох, вальяжно махнув рукой в мою сторону.

— У нас напоследок запланирована общая песня, — сообщила я, и гордо вздернула подбородок, пытаясь не смотреть на первые ряды.

— Ну так спой ее одна, — раздраженно ответил Генрих, тыкнув меня рукой. — Гер Нойманну очень хочется услышать твой ужасный русский.

Он засмеялся гнусавым смехом, и остальные мужчины подхватили его. По залу прокатилась волна неуместного мужского смеха, и мне отчаянно захотелось исчезнуть в ту же самую секунду. Кристоф продолжал испепелять меня взглядом. Он не смеялся, как большинство мужчин в зале, но, когда я уловила его кровожадную улыбку, мне стало дурно.

Верочка, сидевшая за инструментом, обеспокоенно оглянулась на меня, и спустя мгновение приступила к исполнению «Катюши».

Я не пела одна уже несколько лет. Хоть и понимала, что выходило у меня довольно неплохо. Когда была чуть помладше, пела на деревенских свадьбах и именинах и частушки, и романсы, и русские народные. Впрочем, мало в какой деревне найдешь девку, которая не поет за работой…

И начала я петь, дождавшись окончания проигрыша. Я смотрела строго перед собой на входную дверь, опасаясь опустить глаза и натолкнуться на внимательный взгляд Кристофа. Чувства мои в тот момент сложно было описать словами. Во мне одновременно бушевали смятение, страх, горечь, отвращение, стыд, и все это вперемешку с раздражением и злостью. Ощущала я тогда себя цирковым уродом, но поделать с этим ничего не могла. Да и смысла перечить или противиться начальнику прачечной не было.

Под конец исполнения глаза неприятно пощипывали от набивавшихся слез. Даже и не заметила, как начала реветь… то ли от обиды, то ли от злости. Да и неважно уже было от чего. Хотелось, чтобы это унижение закончилось как можно быстрее.

Я представляла, что все это происходило не со мной. Что лежала я в бараке на колючей подушке из сена и пыталась заснуть. И никто на меня не смотрел, не слушал, не обсуждал…

Пришла в себя только после того, как Верочка закончила исполнение, и в зале раздались несмелые аплодисменты. На лице Генриха расцвела сияющая улыбка, а Кристоф медленно хлопал в ладони, не сводя с меня пристального изучающего взгляда. Он был одет в неизменный парадный черный китель с алой повязкой на левом плече. Кто знал, что скрывалось за его ярко-зелеными глазами в тот момент… что творилось в мыслях. Но я знала одно — он чертовски меня пугал одним только видом.

После завершения концерта приглашенные гости разбрелись кто куда, но в целом остались довольны. Я тоже уже было собралась в постирочный цех для продолжения работы с остальными девчонками, но раздражающий голос владельца прачечной догнал меня у самого выхода.

— Катарина, ко мне в кабинет!

Я сердито вздохнула и сжала челюсть с такой силой, что мышцы лица тут же болезненно заныли. Но почти сразу поспешила за господином Кохом, сохранив дистанцию между нами ровно в три метра.

— Ты славно поработала, — начал он, зайдя в кабинет. А затем вальяжно бросил черный пиджак на стул. — Все хотели поглядеть на русских девок… им понравилось. Да и пели вы неплохо. В общем… я убедился, что тебе можно доверить такого рода мероприятия. В скором времени у нас будет еще парочка таких. Думаю, ты справишься.

— Хорошо, — коротко процедила я, глядя в стену.

Я продолжила стоять возле двери, опасаясь сдвинуться с места. Мужчина лукаво улыбнулся, спрятал руки в широкие карманы брюк и медленным шагом обошел меня, смерив до жути неприятным алчным взглядом. Я нервно сглотнула слюну, намертво сжав кулаки. Он остановился позади, и у меня не осталось возможности разглядеть что же он намеревался сделать.

— Еще не надумала начать сотрудничать со мной?

Его отвратительный высокий голос раздался в относительной близости от моего уха. Я боязливо зажмурила глаза, мысленно перебрав немногочисленные варианты того, как буду давать ему отпор.

— Нет, — твердо изрекла.

За спиной раздалась надменная ухмылка. Я ощутила, как он приблизился ко мне на пол шага и медленно погладил мои волосы, отчего я нервно вздрогнула. А после произошло то, чего я никак не ожидала… он с наслаждением вдохнул запах моих волос. Потом еще и еще раз. Я с ужасом распахнула глаза, боясь пошевелиться, и вспомнила, как Галька предупреждала о странных увлечениях начальника. Все то время, что мы виделись с ним, я была в платке, и у него не было ни единого шанса подглядеть за моими волосами. Но в тот день все изменилось, ведь после концерта я так и не успела собрать их и нацепить привычный платок… чем он и воспользовался.

— Что вы делаете?! — дрожащим голосом спросила я, боязливо отпрянув от него на несколько шагов.

Пару секунд, и моя спина уперлась об стену. Я с распахнутыми глазами глядела, как он медленно приближался ко мне. На его устах хозяйничала мерзкая похотливая улыбка, а бледно-серые глаза наспех пробегались по моему телу, изучая и оценивая.

— У тебя такие красивые волосы… — томно произнесли его сухие потрескавшиеся губы. — Очень красивые…

От вида подобной картины у меня задрожали губы. Мне отчаянно хотелось взвыть от ощущения собственной беспомощности. Я буквально выбирала между моральной смертью, если он все же получит свое… и физической, если дам ему отпор.

— Я… я сейчас закричу, — попыталась предупредить я, но мой дрожащий испуганный голос вряд ли можно было воспринять всерьез.

Оставаясь на расстоянии трех шагов, он на мгновение остановился, взглянул на меня с неким восхищением и расплылся в похотливой улыбке.

— Как пожелаешь… Мне так даже больше нравится…

После этих слов он накинулся на меня с такой скоростью, что я даже не успела вскрикнуть. Его руки бесцеремонно скользнули по моей талии и бедрам, и я в ужасе принялась его отталкивать от себя.

— Пожалуйста… не надо! Прекратите!

— Не притворяйся, тебе понравится… — раздался его раздражающий голос где-то на уровне шеи. — Я же знаю, как вы здесь месяцами и годами скучаете по мужской ласке. Не переживай, я буду осторожен…

— Нет! Не нужно! Я не… я не…

Он продолжал лапать меня, не взирая на мои протесты, и еще сильнее прижимать к стене. Его прикосновения были быстрыми, грубыми, неприятными и вызывали только ярое отвращение и подкатывающую тошноту. Я ощутила слезы, скатывающиеся по щекам и шее, в то время как он кряхтел и томно сопел мне под ухо.

Когда он с силой сорвал рукав моего платья, я нервно вскрикнула, и в дверном проеме уловила так вовремя подоспевшего Кристофа. Офицер поначалу недоуменно вскинул бровь, а затем его губы расплылись в привычной хитрой усмешке, словно он догадался какую выгоду можно было извлечь из увиденного. Генрих не услышал его приход, поэтому его нелепые попытки задрать мое длинное и тяжелое синее платье продолжились.

— Так вот чем вы тут занимаетесь, пока я вас везде ищу, гер Кох, — раздался насмешливый голос офицера Нойманна со свойственной ему властью и опаской.

Мужчина тут же испуганно отпрянул от меня с таким видом, будто это я накинулась на него пару минут назад.

— П-прошу прощения, гер… гер Нойманн, — растерянно изрек Генрих, наспех заправив рубашку в брюки. — Прошу прощения, что заставил вас ждать.

Я беспомощно обмякла на стене, тяжело дыша.

— У вас что, временная амнезия? — спросил Кристоф.

Он медленным шагом вступил в просторы кабинета, с интересом разглядывая скупую обстановку.

— П-простите… я не… Не понимаю вас, — ответил мужчина, изумленно похлопав ресницами.

Полковник подошел к аквариуму и наклонился, чтобы рассмотреть двух проплывающих мимо черных рыбок. А после постучал костяшкой указательного пальца по стеклу, привлекая их внимание. Я же в это время стояла в нескольких сантиметрах от аквариума, дрожа от страха.

— Ну, как же не понимаете… — Кристоф хищно улыбнулся, внимательно разглядев рыбку, подплывшую к нему. — Только что на моих глазах вы пытались вступить в связь с остарбайтером, совершенно позабыв, какое наказание для немца за этим последует.

— Но, гер Нойманн, я же… я…

— Вон пошел, — хладно отчеканил офицер. Он достал позолоченный портсигар из кителя и с безразличным видом зажег сигарету.

— Ч-что? — недоуменно отозвался Генрих, часто-часто моргая. Его голос в тот момент звучал выше обыкновенного на пару тонов, что не могло не действовать на нервы.

— Ты еще и оглох? — раздраженно процедил Кристоф, выдохнув табачный дым. Он все еще продолжал наблюдать за рыбками по ту сторону стекла, совсем не обращая внимания на испуганного владельца прачечной.

Пару секунд, и от Генриха Коха и след простыл. Он аккуратно прикрыл за собой дверь, словно то был кабинет полковника, а не его собственный.

Я попыталась приподнять порванный рукав платья. Но от этого порвала его еще сильнее, представ перед офицером с оголенным плечом. Впрочем, он вообще не обращал на меня никакого внимания на протяжении нескольких минут. Так и продолжил молчаливо стоять возле аквариума, с увлечением наблюдая за его обитателями.

Вокруг царила тишина. Я прерывала ее лишь шмыганьем носа, благодаря полученному в этих стенах хроническому насморку. Пальцы мои почти перестали дрожать после того мерзкого инцидента с Генрихом, но я все же не могла расслабиться, находясь в одном помещении с Кристофом.

— Странные создания эти рыбы… — вдруг раздался его тихий голос, а зеленые глаза продолжили неотрывно следить за обитателями аквариума. — Вроде бы живут себе в своем маленьком мирке, не трогают никого. Никто не знает, что творится в их мыслях. Они просто плавают туда-сюда, даже не догадываясь, что находятся в ловушке… Что их дом — какая-то стеклянная клетка, которую можно вмиг разрушить. Да и их самих можно запросто убить, просто высунув из воды. Но нет же… потом припрется какой-то мужик и будет недоволен, что его любимую рыбку прихлопнули.

Я сжала губы в плотную линию и гордо вздернула подбородок, сделав вид, что меня совершенно не волновал странный монолог офицера. У меня не было ни сил, ни желания анализировать его слова, да и вообще слушать, что он говорил.

— Как думаешь, гер Кох сильно расстроится, если с его рыбками что-то случится? — произнес он тихим низким голосом, в котором не было ни капли привычной насмешки.

На этот раз мужчина направил такой же изучающий взгляд и в мою сторону. Его глаза с интересом смотрели на меня сквозь толстое стекло аквариума, а на губах его образовалась хищная полуулыбка. Все, что я могла сделать в тот момент — оцепенеть от страха и произнести робко:

— Мне плевать на него… а вот рыбок жалко. Они не виноваты, что у них такой хозяин.

Мужчина кивнул медленно и задумчиво, вновь устремив взгляд на проплывающих и ни о чем не подозревавших рыб. А затем выпрямился, заглянул мне в лицо и удовлетворенно улыбнулся.

— Каково это — променять дамские платья на порванные лохмотья? — он сделал драматическую паузу и с наслаждением выдохнул сигаретный дым. — Или в твоем случае, сначала были порванные лохмотья, а потом появились дамские платья? Тогда для тебя ничего не изменилось, Катарина…

Он произнес мое имя по-издевательски медленно, разделив его на слоги, словно смакуя вино. Я мысленно поежилась, но виду старалась не подавать.

— Чего вы хотите от меня? — спросила напрямую, чтобы избежать его напрягающих вопросов и длинных монологов.

Кристоф усмехнулся куда-то в сторону, сделал очередную глубокую затяжку и вновь устремил на меня пристальный немигающий взгляд.

— Решила перейти сразу к делу… Мы даже не поговорим о твоем чудесном спасении от этого кретина?

— Хотите услышать от меня «спасибо»? — удивилась я, пытаясь прикрыть оголенное плечо ладонью. — Не думаю, что вы пришли за этим.

— Но я мог зайти позже, когда все бы уже свершилось, — Нойманн попытался улыбнуться искренне, но каждый уголок его острой улыбки искрил ложью. — Неужели ты думаешь, что я стал бы терпеть, пока немец закончит это зверское кровосмешение?

Не насилие, а кровосмешение…

— Вы никогда не делаете что-то просто так, — тихо ответила я, все еще вжимаясь в стену.

— Ну, хорошо, тут ты права… — он рассмеялся каким-то сухим беспричинным смехом. — Мюллер поднатаскал, да? Что ж, ты не безнадежна. Признаться честно, я был удивлен, когда увидел тебя здесь. Думал, ни один человек в здравом уме не придет сюда добровольно.

При упоминании Алекса, сердце мое застучало пуще прежнего.

— Я всего лишь хотела спасти сестру, — призналась я, глядя на него исподлобья.

И спрятаться от тебя…

— Ну и как успехи? Спасла? — с издевательской усмешкой спросил офицер, а я крепче стиснула зубы. — Если честно, ты застала меня врасплох. Я искал тебя везде, но только не в подобных местах. И тут… о, чудо… меня приглашают на какое-то дешевое представление во второсортной прачечной. А я еще идти не хотел, даже опоздал намеренно…

— А потом заставили меня петь одну на весь зал… — добавила я.

— Я должен был убедиться, что это именно ты, — признался он, сделав глубокую затяжку. — Тот идиот назвал тебя Катариной, ты спела на русском… твое знакомое лицо, хоть и лишенное того прежнего блеска — паззл в моей голове в тот момент сошелся. И я уже почти поверил в существование удачи.

— Что вам от меня нужно? — смелее повторила я, продолжив глядеть на него в упор. А у самой сердце одурманенно металось в груди, словно испуганная птица.

— Сейчас — ничего, — Нойманн беззаботно пожал плечами, окинув скучающим взглядом простенько обставленный кабинет. — А вот чуть позже… — его изучающий взгляд остановился на моем теле. Мгновение он словно оценивал подойду я или нет для чего-то, известного лишь ему одному. — Постарайся за это время не встревать в неприятности и не получать наказаний. Твое лицо мне потребуется целым и невредимым.

Его неоднозначный ответ смутил и одновременно напугал до дрожащих коленок.

С этими словами Кристоф вышел из кабинета, с раздражением натолкнувшись на подслушивающего все это время владельца прачечной:

— Только пальцем ее тронь…

— Ч-что вы, гер Нойманн… Я… я не смею! — забормотал мужчина, едва ли не кланяясь полковнику в ноги.

В тот момент Генрих Кох стал для меня вдвойне омерзителен.

Но после того, как я выскользнула в коридор и побежала прочь из кабинета начальника, мои мысли были заняты лишь словами Кристофа. Я мысленно начинала отсчет и гадала, когда же я «понадоблюсь» ему, и какого характера будет эта нужда.

Я не знала, чего опасаться больше: неизвестности или того факта, что в тот день он не забрал меня в Гестапо…

Глава 27

Следующее яркое событие, которое осталось в памяти во время серых и однотипных будней в прачечной, произошло спустя четыре дня после того злосчастного концерта. Мы с Галкой и Верой вызвались выгружать очередную партию грязной солдатской формы, которую привезли в тот день. Каково же было мое неприятное удивление, когда на улице я обнаружила командира, который в числе немногих военнопленных молча разгружал груды вонючей одежды. После нам предстояло перебрать и постирать привезенную солдатскую форму.

Я, по обыкновению, взялась за учет каждой привезенной единицы белья под строгим контролем фрау Греты. Только из-за того, что я знала немецкий, на меня спихнули очередную обязанность надзирательниц. Но, честно говоря, я была рада, что таскать тяжелые мешки с солдатской формой мне не приходилось. Поэтому без особого энтузиазма принялась орудовать листом с простым карандашом, пока Галка и Верочка пересчитывали внутренности мешков.

Когда на мой лист бумаги упала блестящая и широкая полоска из фольги, я поначалу удивилась. Но когда с неба посыпался дождь из подобных фольгированных полосок разных размеров, который за считанные секунды заволок все вокруг, я испуганно подняла взгляд к небу. Несколько неизвестных самолетов пролетали над нашими головами по направлению к Мюнхену.

— Какого х… — раздался недоуменный голос кого-то из военнопленных.

— Що це такое?! — выкрикнула Галка, пнув ногой толстые блестящие полоски.

Фрау Грета с побледневшим лицом подняла голову к небу, а после рванула в административный корпус прачечной.

— Бомбардировка, — невеселым голосом заключил командир, поглядев на пролетающие многочисленные самолеты в небе. — То ли англичане, то ли американцы…

— Это понятно… но на кой черт они фольгу-то сбрасывают вместо бомб?! — недоумевал Марат, щурясь от палящего баварского солнца.

— Металлизированная бумага на подлете к городам… — задумчиво произнес бывший старший лейтенант, смастерив козырек из ладони, чтобы получше разглядеть самолеты. — Три месяца назад бомбили соседний город. На подлете к нему они тоже сбрасывали фольгу… Кто-то из вас еще обнаружил рано утром парочку таких полос на снегу. По-видимому, они сбрасывают ее, чтобы создать локационные помехи и остаться незамеченными немцами.

— Фрау Грета подевалась куда-то! — заметила Верочка дрожащим голосом.

— Знают, гады, что это такое… — проворчал Шарафутдинов.

В этот момент на улицу выскочил перепуганный Ванька. Он тут же направился к нам с немым вопросом на лице:

— Там это… немцы все в подвал спускаются…

— А нам-то что делать?! — испуганно прокричала я, глядя на то, как самолеты в бесконечном потоке летели в сторону Мюнхена.

— В здание нельзя! Ложись! — выкрикнул Андрей, падая на землю.

Но его голос тут же заглушил дальний свист летящей бомбы и в последствии взрыв вблизи столицы Баварии. Мы все как один попадали наземь, глотая пыль, а Ванька постарался прикрыть меня своим телом. Было чертовски страшно даже поднять голову. Я крепко зажмурила глаза и с силой заткнула уши руками. Меня трясло от страха и неизвестности. В голове проносились тысячи мыслей о том, что тот день мог быть для меня последним. Я вспоминала все известные молитвы, ощутив чудовищную беспомощность и страх, проникающий в каждую клеточку тела…

Но, несмотря на такие близкие взрывы и дрожащую землю под ногами, все обошлось. Англичане или американцы это были… но их бомбардировка ограничилась самим Мюнхеном. Пригород и нашу неприметную прачечную эта участь миновала. Но зато знатно напугала как самих немцев, работавших там, так и всех нас…

После того дня все пошло наперекосяк.

Наше здоровье день ото дня подкашивалось и ухудшалось. Казалось, летняя изнурительная жара действовала на нас намного хуже, чем дождливая баварская зима. Голодные обмороки, вперемешку с солнечными ударами участились в два раза… Да и никто уже не разбирал от чего именно падали девочки во время работы в цехе.

Верочке становилось хуже. Она в буквальном смысле задыхалась в приступах кашля. Порою приступы эти мешали ей полноценно работать. Я старалась помогать как могла. Хоть ее кашель и приглушался громким гудением стиральных машин, но от надзирательниц ее тяжелое состояние было не утаить. Даже Мишель, мужчина из числа французских военнопленных, тайком отдавал ей все пайки от Красного креста, лишь бы она поскорее поправилась. Именно тогда я заметила, что они неравнодушны друг к другу…

На дворе стоял прохладный октябрь 1944. На тот момент я находилась в прачечной уже около восьми месяцев и изо дня в день молилась, чтобы тот ужас наконец прекратился. Верочке становилось все хуже, и это было настоящим чудом, что она пережила лето с изнуряющей жарой и такой же теплый сентябрь. А я уже и позабыла каково это, когда нос полноценно может дышать. Я засыпала с забитым носом и просыпалась с невыносимыми головными болями без возможности сделать глубокий вдох.

Вера уже практически не разговаривала. Она надорвала все горло, разражаясь очередным приступом кашля. Никто ее не лечил, диагнозы не ставил, таблетки не давал. Пока человек на ногах, значит еще может работать, и койку ему в лазарете занимать было рано. Мне до слез было безумно жаль девушку, ночами я едва сдерживала слезы. Она спала от силы пару часов за ночь и с самого отбоя до подъема кашляла практически беспробудно. Ее кашель из сухого перерос в сиплый, лающий, раздражающий грудную клетку. Иной раз я боялась, что рано или поздно она начнет давиться собственными легкими…

Но одна единственная ночь избавила ее от страданий.

Во время очередного подъема я не смогла ее разбудить. Но когда притронулась к ее ледяной руке, мир мой вмиг перевернулся. Я отшатнулась от нее, как от чумы, и упала на пол, прокричав что-то на весь барак. Слезы мгновенно заполонили взор, истерика захлестнула с головой. Кто-то удерживал мои руки за спиной, когда я в очередной раз порывалась броситься к неподвижной Верочке. Фрау Роза пару раз надавала мне смачных пощечин, а женщина средних лет, проходившая мимо, тихо сказала мне на ухо:

— Ты бы не привыкала тут ни к кому… мрут как мухи.

Я не верила собственным глазам. Я не верила, что все это происходило со мной. Я не верила, что видела ее милое светлое личико последний раз в своей жизни… Ведь буквально несколько часов назад перед сном мы лежали рядом и разговаривали. Вспоминали прошлую жизнь, родителей, одноклассников… размышляли о том, что будем делать после окончания войны, как доберемся домой… фантазировали, как наши солдаты ворвутся в прачечную, убьют всех полицейских и освободят нас, изголодавших, с болезненной худобой…

После того случая все дни в прачечной напрочь лишились красок. Отныне они обрели лишь черно-белые унылые оттенки, без капли радости и надежды на пресловутое спасение. Все, что я делала — плыла по течению, позволив обстоятельствам управлять моим безвольным телом.

Не помню, в какой момент это произошло. Не помню дату и даже примерное время года. Быть может, это был ноябрь, а быть может и середина декабря. Но помню, как Генрих Кох, который с момента появления Кристофа обращался со мной с предельной осторожностью, сказал, что меня ожидала машина у входа. Я поначалу подумала, что это какая-то шутка. Но по его серьезному выражению лица осознала, что он был явно не намерен со мной шутить. Поэтому мгновенно встрепенулась, в уме нафантазировав, что за мной приехал Мюллер, и с томительным ожиданием побежала к воротам.

— Катька! Катька! — окликнул меня выбегающий из здания Иван. — Ты… куда же ты… Неужто уезжаешь?

Я обернулась, увидев его потерянный взгляд, и попыталась улыбнуться. Вышло слишком боязливо и растерянно.

— Я не знаю…

В тот момент один охранник ударил его в живот, а второй грубо скрутил руки, уводя в сторону прачечной. Я сглотнула слезы и поплелась к воротам с ватными ногами.

Полицейские выпроводили меня за колючие ограждения, где я натолкнулась на светлый автомобиль, за рулем которого был незнакомый молодой шофер в привычной серой форме. Ни машину, ни шофера я не знала, поэтому даже успела расстроиться. Меня грубо затолкнули на заднее сидение чуть ли не насильно, и шофер тут же молча двинулся с места. От того, что за все те месяцы я полноценно отвыкла от езды в автомобиле, меня знатно укачало. Но когда мы въехали в полуразрушенный бомбардировками Мюнхен, тошноту как рукой сняло.

Я буквально прилипла к окну с квадратными от удивления глазами. Некогда красивые исторические улицы со старинными немецкими зданиями, превратились в руины. Жилые дома и целые улицы буквально исчезли, оставив после себя лишь горы мусора и пыли. Но такая картина обстояла не во всем городе, а лишь на окраинах и местами в центре. Американцам и англичанам пришлось бы знатно потрудиться, чтобы полностью стереть столицу Баварии с лица земли. Местные жители пытались день ото дня разгружать завалы на родных улицах. В центре города полностью успели расчистить дороги для машин и велосипедов, но в большинстве своем картина была удручающая.

Водитель остановился на одной из центральных улиц, здания которой были цели, но некоторые из них были посечены осколками, а где-то даже отсутствовали окна. Меня вывели из машины к пятиэтажному зданию из светлого камня, на крыльце которого развивались два красно-бело-черных флага гитлеровской Германии.

Я не понимала куда меня привезли, но еще страшнее было осознавать зачем. Проходящие мимо люди странно и неоднозначно озирались, что для меня было весьма непривычно. Только потом я осознала, что находилась в том, в чем выбежала из прачечной: толстое грубоватое синее платье, широкая черная куртка с нашивкой «OST» и солдатские ботинки на пару размеров больше. На тот момент я уже отвыкла от приличной одежды.

— Простите… куда меня привезли? — робко спросила я у молчаливого водителя, когда он проводил меня до дверей.

— В гестапо, — нехотя ответил парень, уходя обратно в машину.

Меня обдало холодным потом.

Слова его невероятно отрезвили, ведь ни о какой встречи с Мюллером в здании Гестапо не могло быть и речи. Я мгновенно вспомнила про Кристофа Нойманна и его последние слова о том, что я ему еще пригожусь в каком-то деле. Похоже, тот роковой день настал.

Я послушно следовала за двумя сопровождающими меня эсэсовцами на третий этаж. Лиц я их не разглядела, да и все солдаты были для меня безликими и однотипными. Я с силой сжимала кулаки, ощутив, как в ладонях скапливался пот. Во рту пересохло, глаза отказывались смотреть по сторонам, да и вообще смотреть куда-то кроме пола с красными ковровыми дорожками. Кровь быстро-быстро стучала в ушах, а сердце прыгало в груди как бешеное, не успокаиваясь ни на минуту.

Вошла в кабинет на деревянных, непослушных ногах и нервно вздрогнула, когда дверь за мной с грохотом захлопнулась. Логово Кристофа было похоже на одну сплошную залу шикарного дворца: высокие потолки, десятки окон с французскими шторами, дорогая мебель из темного дуба, парочка люстр из шикарного хрусталя и многочисленные шкафы с книгами и различными документами бесчисленного количества. В общем и целом, кабинет его был в два раза больше кабинета Мюллера в полицейском штабе.

Мужчина вальяжно восседал в центре стола из красного дуба, держа в руках перьевую ручку. На столе у него был бардак из желтых папок с документами, в которых умудрился спрятаться черный стационарный телефон. Офицер был в обыкновенной рубашке белоснежного цвета, серый китель висел на спинке стула, а офицерская фуражка с враждебным орлом покоилась на краю стола. Одним движением руки он подправил коротко остриженные светлые волосы и вонзил в меня хищный сощуренный взгляд.

— Чего уставилась? Удивлена, что здесь чисто, уютно и цивильно? — Нойманн ядовито ухмыльнулся. — А ты думала мы в каждом помещении людей заживо режем?

От возмущения я едва не подавилась собственной слюной и уже забыла про страх, сковывавший мышцы во всем теле.

— Вы не можете просто так распоряжаться мною! Я же… я же остарбайтер, и должна находиться на своем рабочем месте! — возразила я, едва не лопнув от возмущения. — Я не ваша игрушка: захотел — вызвал, поиграл — выбросил.

Кристоф разразился громким сухим смехом, вальяжно откинув затылок. По коже тут же пробежался мороз, и я по привычке нахмурилась, с силой стиснув челюсть.

— А чья ты игрушка? Мюллера? Тебе, наверное, нравилось быть его куклой, — он усмехнулся, теребя пальцами перьевую ручку. — У солдата одна игрушка — пистолет, а не дешевая советская кукла. Ты такая смешная… я и не замечал раньше. Подумаю оставить тебя в живых после того, как все закончится…

— Я не была ничьей игрушкой до тех пор, пока вы не пришли в прачечную, — сквозь зубы процедила я, все еще оставаясь стоять посреди кабинета.

Мужчина расслабленно откинулся на кожаную спинку кресла и подложил ладони под голову. На его устах не прекращала мелькать издевательская ухмылка, а глаза с хитрой зеленцой сверкали пугающим блеском.

— Правда что ли? А как же Мюллер? Наш самый настоящий предатель с русскими корнями… — он задал вопрос скорее самому себе, нежели мне. — Он много с тобой светился. И ночевала ты в его доме… Дай угадаю, всю ночь тебя на русском допрашивал? — мужчина усмехнулся куда-то в сторону, и я заметила морщинки вокруг его глаз. — Впрочем, признаюсь честно, было ужасно забавно играть с вами. Как тебе идея с фотографированием каждого гостя на свадьбе? Согласись, гениальный ход, да? Мне нужна была твоя свежая фотокарточка, чтобы сравнить ее с сотнями документов остарбайтеров и убедиться в твоем происхождении. Но при этом нельзя было вызвать у тебя лишних подозрений и спугнуть… Но еще забавнее было устроить тот спектакль с пьяными офицерами на свадьбе. Я должен был проверить Мюллера. Узнать вступится ли он за тебя. И даже если и вступится, то каким образом? Парочка выбитых зубов и поврежденный нос у тех бедолаг достаточно убедили меня в том, что он питает к тебе чувства, которые не следует питать немецкому офицеру к остарбайтеру…

Стало нехорошо от одной мысли, что полковник все знал. Все то время он следил за нами и играл в какие-то только ему известные игры.

— У нас ничего не было, — твердо заявила я, поджав губы.

— Но к этому все шло… А впрочем, уже не так важно, — неожиданно заявил он, будто эта тема ему уже успела наскучить. Офицер встал из-за стола, достал портсигар с зажигалкой из кармана кителя и зажег сигарету. — Надеюсь, он уже гниет где-нибудь под Варшавой.

Я отчетливо ощутила, как побледнела не на шутку. Как мир вокруг пошатнулся, а земля под ногами затрещала по швам. Кристоф с наслаждением выдохнул табачный дым, и лицо его засияло широкой белозубой улыбкой.

— Это была шутка. Всего лишь безобидная шутка. Можешь расслабиться, — он вновь сухо посмеялся. Мои страдания явно забавляли его, и приносили удовольствие наравне с сигаретой, зажатой меж зубов. — Уехал твой несостоявшийся жених в Прагу. Вместе с фройляйн Хоффман. Да… А ты что думала? Он спасет тебя, вы без проблем поженитесь и все у вас будет прекрасно? Как бы не так… Привыкай, русская… Жизнь — это не книга и не синематограф, где в конце все счастливы. В жизни обязательно кто-то страдает. И, как правило, этот кто-то — каждый из нас. Исключительно каждый.

Я сглотнула подступающие предательские слезы и не могла понять отчего плачу: от того, что не увижу его больше, и наша история закончилась, так и не начавшись… или от того, что у него все хорошо, и он уехал в командировку в Прагу.

— Если вы сами привыкли страдать, это не значит, что отныне весь мир должен быть обречен на вечное страдание, — сухо процедила я, опустив испуганный взгляд.

Офицер Нойманн некоторое время внимательно наблюдал за моими молчаливыми душевными терзаниями и подошел ко мне на расстояние нескольких шагов. А после, словно не услышав моего ответа, продолжил издевательский монолог:

— Вы, русские, настоящие дикари и бездельники, не годящиеся на что-то великое. Да и к тому же, коммунисты выгнали всю интеллигенцию из страны. Чего от вас еще ожидать? На фоне немцев вы выглядите как грубые мужики с топорами и бестолковые доярки, которыми управляют чокнутые коммунисты. А вы и рады плясать под дудку Сталина, да? — он злобно рассмеялся, а я едва сдерживала себя, чтобы не плюнуть в его наглую рожу. — Чего смотришь так? Хочешь возразить? Сказать, что все это ложь? Вот только в этом случае подтвердишь мои слова.

— Хочу понять на кой черт вам сдалась русская дикарка, — невозмутимо процедила я сквозь зубы, продолжив испепелять взглядом стену позади него.

— Ты ошиблась, когда говорила, что я не могу распоряжаться тобою. Я волен делать с тобой все, что заблагорассудится. Захочу — выкуплю… как сестру твою, — Кристоф наслаждался моим оцепенением и тем, как краснеют мои щеки от возрастающей ярости к нему. Он злобно улыбнулся и наклонился чуть ближе, перейдя на шепот. — Да вот только полы драить у меня есть кому… твоя сестра только на это и годится, по-немецки ни черта не понимает. А вот ты… — он окинул меня омерзительным и оценивающим взглядом. — Ты ценный экземпляр. На немецком почти без варварского акцента говоришь. На пианино научили играть, простым манерам обучили… видишь, как хорошо жить с немцами? Как быстро ты облагородилась. Приодели тебя, обучили, в человека превратили, в конце концов… Да и внешность у тебя достаточно миловидная. Тебя приодеть и вуаля! Не подкопаешься, — офицер остановился, чтобы с наслаждением сделать очередную затяжку, а после добавил. — Ты мне здесь нужна. Вонючую форму еще успеешь перебрать.

После его слов о том, что Анька у него, я едва устояла на ногах. Мир вокруг закружился, сердце подскочило к горлу, меня бросило в жар.

— Ты присядь, присядь. Я же не зверь, мне не жалко, — усмехнулся Нойманн, подойдя к окну с сигаретой в зубах. Но отчего-то из его уст упоминание про зверя звучало крайне неубедительно.

На ватных ногах подоспела к стулу, стоящему напротив его деревянного лакированного стола, а затем со вздохом опустилась на него. Облокотившись локтями об колени, я беспомощно уронила лицо в ладони, уже не скрывая вырывающихся слез.

— Я не понимаю… не понимаю… что я вам сделала! — сквозь истерику и слезы промямлила я, скрывая лицо в ладонях.

— Ты пойми, женщины на войне в умелых руках могут стать отличным инструментом для раскрытия врагов… Или, к примеру, отлично подойдут для манипуляций и шантажа, — мужчина понизил голос, спрятал левую руку в карман и медленными неторопливыми шагами направился в мою сторону. — Любой мужчина, когда рядом с ним находится красивая женщина… теряет голову и рассудок, совершенно позабыв о своем приказе или задании.

Я нервно сглотнула.

— Мне… Вы хотите, чтобы я с кем-то…

Он вновь ядовито рассмеялся.

— Какая наивная русская… Ты еще не подготовлена для таких ответственных дел. Для начала у меня для тебя небольшое задание — вычислить советского разведчика. Еще пару месяцев назад один офицер стал вызывать у меня подозрения. Я за ним слежу с самого первого дня, но ему каким-то чудесным образом получается увильнуть от слежки. Ну так что, готова преступить?

— Я не шпион. И даже если он окажется советским разведчиком… я не буду предавать своих, — честно ответила я, не собираясь ходить вокруг да около.

— А тебя никто не спрашивает хочешь ты этого или нет, — прошипел он, наклонившись ко мне.

Его голос словно скрежет по металлу. Такой же холодный и неприятный, вызывающий единственное непреодолимое желание — поскорее закрыть уши.

— С каких пор вы доверяете русской? — с сомнением спросила я, вытирая слезы с лица.

— С тех самых, пока твоя сестра работает в моем доме. И в случае чего, всем будет плевать на пропажу одного остарбайтера. Вы же пачками дохнете изо дня в день… — мужчина злобно улыбнулся и крикнул в сторону двери. — Фишер!

Дверь в тотчас же отворилась и к нам подошла одна из шавок Кристофа.

Я со всей силы сжала челюсть, пытаясь остановить нервную дрожь в пальцах.

— Мы для диверсантов забиваем сапоги с нержавеющими гвоздями. Только вот советские гвозди ещё как ржавеют… это мы проконтролировать не можем. Соответственно, гвозди на подошве русских диверсантов тоже ржавеют. Не знаю как, но ты должна проверить его сапоги. Если гвозди ржавые, значит он советский разведчик. Фишер, сними сапог и покажи ей подошву, — без промедления приказал Кристоф.

Солдат послушно выполнил приказ полковника, и спустя пару секунд перед моим взором возник потасканный пыльный сапог. Я показательно отвернулась, но в тот же момент Нойманн грубо схватил меня за волосы и с силой заставил взглянуть на изношенную подошву. Кожа на голове отчаянно заныла от пронзительной боли, и я сощурилась.

— Смотри и запоминай расположение гвоздей! — рявкнул он, отчего я внутренне съежилась. — Если хоть один гвоздь будет уходить влево или вправо, а ты не увидишь — от тебя и твоей сестры и пылинки не останется. Поняла меня?

Я пару раз кивнула, и он отпустил меня, дав возможность изучить подошву.

— Вот так бы сразу, — с раздражением проговорил офицер. — Место вашей встречи набережная реки Изар. Пароль: «В Мюнхене нынче необычайно холодно. Не находите, офицер?». Ответ должен звучать так: «Вы правы, фройляйн. Если бы не холодный ветер, прогулка по набережной скрасила бы этот день». И запомни, ты будешь вместо другой советской разведчицы, которая должна была быть на этой встрече. Это она дала нам информацию о пароле… заодно проверим можно ли ей доверять. Тот офицер тоже должен прибыть на место, вот только она утверждает, что они незнакомы. А у тебя внешность неприметная, да и немецкий довольно неплох. Приодеть тебя и вполне сойдешь за приличную фройляйн. В конце мирно и без подозрений разойдись с ним… Он не должен допустить и мысли, что ты не служишь в советской разведке. Можешь даже парочкой слов перекинуться с ним на русском для достоверности. И только попробуй сбежать… у меня везде есть глаза и уши…

— Где она… советская разведчица? Где она сейчас? — неловко спросила я, закончив изучение пыльного солдатского сапога.

— Работает на благо рейха… Такой ответ тебя устроит? — невозмутимо ответил Кристоф, докурив сигарету. — И моли бога, чтобы тот офицер оказался советским разведчиком… Хотя, о чем это я? Советская власть вас богу молиться не научила…

Полковник вновь самодовольно рассмеялся, на мгновение откинув затылок назад.

— Сейчас тебя накормят, отмоют, приоденут и доставят на место встречи, — сообщил он, успокоившись, и кивнул солдату. — Уведи ее.

Глава 28

Рядовой вывел меня из кабинета в тот момент, когда возле дверей меня чуть не сбила с ног девушка в бежевом пальто. Она пронеслась мимо меня и ворвалась в кабинет с такой яростью, что я едва успела разглядеть ее. Нетрудно было догадаться, что не узнала она меня по той же причине. Еще, быть может, потому что я выглядела как оборванка по сравнению с ней.

— Как ты мог?! — раздался громкий голос Амалии за дверью кабинета. — Как ты мог, Кристоф?! Это же моя семья!

— Как ты смеешь врываться в мой кабинет с криками?! — возмутился офицер. — Запомни! С этого момента только я твоя семья и никто… слышишь меня? Никто не…

— Пошла! — рявкнул позади голос солдата, и дуло его винтовки болезненно уперлось под лопатки.

Что же такого сделал Кристоф с семьей Шульц? Я вдруг мгновенно вспомнила о них спустя восемь месяцев заточения в прачечной. Артуру уже должно было исполниться девять лет… Как же они там? Благополучно ли родила Ася? Все ли у них хорошо?

Сердце болезненно сжалось в ответ на воспоминания о жизни при семействе Шульц. В тот момент казалось, что это было не со мной. Настолько разнилась моя жизнь до прачечной и после…

Я шла и думала о том, насколько сильно изменилась Амалия. И дело было не в красиво уложенных волосах, дорогих приторных духах и элегантном пальто с меховым воротником. Ее взгляд… что-то было в ее взгляде. Проскользнула какая-то несвойственная ей ярость и жгучая злость, которые прежде за ней не наблюдались. За все то время, что я ее знала, девушка не проявляла ни злобу, ни агрессию к любому живому существу. Старалась найти общий язык с каждым, избегая различных ссор и разногласий. Да и выглядела она неважно. Болезненная бледность, несвойственная ей худоба, потрескавшиеся и искусанные губы и крепкий табачный шлейф, который остался после того, как она прикрыла за собой дверь.

Быть может, правду старушка Гретель говорила… Кристоф ее в могилу сведет?

Когда меня умывала, одевала и прихорашивала какая-то немка средних лет, вероятно, жена какого-то офицера Гестапо, я еле сдерживала слезы. Думала лишь о том, как докатилась до такой жизни. Как докатилось до того, чтобы работать на немцев… Полюбить немецкого офицера, медленно и верно чахнуть в немецком рабстве и обманывать советского разведчика…

Кто я после этого?!

— Первая к нему не подходи. Сядь на определенную скамью напротив памятника рыбакам, он сам тебя найдет, — говорил Кристоф, проводив меня до машины. После разговора с супругой, он стал угрюм и более не позволял неуместных шуточек в мой адрес. — Водитель высадит тебя через улицу от набережной. Как только все закончится, подашь ему знак — сядешь за столик ближайшего кафе, и он придет за тобой ровно через десять минут после окончания разговора. И самое главное, запомнила расположение и количество гвоздей на немецких сапогах?

— Да, — солгала, усевшись на заднее сиденье белого автомобиля.

Конечно, я ни черта не запомнила за столь короткое время, да и не собиралась вовсе. Мне лишь хотелось поскорее избавиться от общества Кристофа, и, как это ни странно, поскорее оказаться в прачечной. Хватало того, что я запомнила пароль для встречи, и в глубине души надеялась, что так и не произнесу его…

— И помни, где находится твоя сестра…

С этими словами он захлопнул дверь, и машина тронулась с места. Всю дорогу я молила лишь об одном, чтобы тот, кого подозревал Кристоф, не оказался советским разведчиком.

* * *

Я сделала все, как и велел Нойманн. Слишком высока была вероятность, что он тщательно следил за мной.

Отыскала скамью напротив памятника рыбакам и села, осторожно поправив белую шляпку-таблетку. В тот момент осознала, что уже на протяжении восьми месяцев не видела свое отражение в зеркале, да и в тот день мне не дали возможность взглянуть на себя после преображения в приличную немку. Помню лишь, как офицерская жена молча одела на меня темно-зеленое плотное платье и легкое серое пальто.

Ветер на набережной был ужасно холодный и пронзительный даже для Баварии. Мне приходилось чуть ли не каждую минуту поправлять волосы и шляпку, чтобы та не улетела прямиком в реку. Небо подозрительно хмурилось, тучи сгущались, а волны Изар не на шутку взволнованно бились об бетонный берег набережной.

Я часто оглядывалась по сторонам, чтобы выявить офицеров, подходящих под описание Кристофа. Но вот уже на протяжении пятнадцати минут не замечала никого, кто хоть как-то подходил бы под ту роль. Вокруг сновали десятки людей, но среди них не было ни одного офицера. Я плотнее закуталась в пальто, съежившись от холода. Пальцы на ветру мерзли даже в перчатках.

Я продолжала ерзать на холодной скамье уже с полчаса, и уже начинала думать, что Кристоф меня обхитрил. Это было так в его духе. Либо это была некая изощренная проверка… либо он решил заморозить меня до смерти, чтобы не тратить патроны…

— Фройляйн, прошу вас! — вдруг раздался жалобный голос подбегающего мальчика лет десяти. — Прошу вас, подкиньте, пожалуйста, пару марок! Мне на хлеб не хватает… Мы с братиком голодаем! Отец на войне погиб, а мать заболела…

Я недоуменно уставилась на мальчугана, выглядел он далеко не как нуждающийся. А после огляделась, ни один человек по-прежнему не вызывал подозрений.

— Прошу вас! — мальчик продолжал давить на жалость. — Могу братишку младшего показать, если не верите! Он вон там… в кафе доедает остатки после офицеров.

Я помялась, чуя подвох. Быть может, это было некой проверкой от Кристофа? Но жалостливые глаза мальчика убедили в обратном. Я крепче сжала небольшую сумочку из белого шелка, которую выдали мне для прикрытия. Она была совершенно пуста, и я мысленно осознавала, что находилась без копейки в кармане.

— Пойдемте, пойдемте, фройляйн! Вон то кафе! — настойчиво воскликнул он, тыча пальцем в дальнее здание, откуда меня должен был забрать шофер.

Мальчик побежал к кафе, вынуждая следовать за ним. Я замешкалась, огляделась, и, не обнаружив ни одного офицера, решилась отлучиться на пару минут за мальчиком.

— Стой! — крикнула я ему вслед. Он недоуменно оглянулся на пол пути к кафе. — Стой! Я верю тебе! Вот, держи, это сумочка из дорогого шелка. Сможешь продать ее и купить еды. У меня больше ничего нет…

— Спасибо, фройляйн, вы так добры! — искренне улыбнулся малый, подбежав за сумкой.

Он побежал к брату с довольной улыбкой на устах, а я отвернулась в сторону скамьи, намереваясь сесть обратно. Как вдруг позади раздался мальчишечий писк.

— Ай! — воскликнул он.

— В следующий раз смотри под ноги, — укоризненно ответил мужской голос, показавшийся мне чересчур знакомым.

Я оглянулась в тот же миг, словив на себе знакомый теплый взгляд зеленых глаз.

— Китти? Фройляйн Китти? — недоуменно произнес рядовой Вальтер, озадаченно нахмурив брови. — Так вы в Мюнхене?

Я растерянно улыбнулась, не зная, что и ответить Максу. Я была безумно рада видеть его, но не при таких обстоятельствах. Он был не один, а в компании такого же рядового его возраста. Его друг кивнул в сторону кафе у набережной и ушел в его направлении, оставив нас двоих наедине. Вальтер понял его без слов.

— Макс? Вот так встреча… — неуверенно ответила я, испуганно оглянувшись в сторону скамьи напротив памятника. Она все также оставалась пустой. — Не ожидала вас здесь увидеть…

Парень подошел ко мне с прежней радостной улыбкой. Его глаза дружественно сверкали, а светло-русая копна развивались на пронзительном ветру каждый раз, когда он поправлял головной убор. На нем сидела все та же темно-зеленая полицейская форма с двумя рунами на петлицах.

— Это я не ожидал! Вы куда-то пропали… Мюллер так толком ничего и не объяснил. Позвольте поинтересоваться, почему вы гуляете у набережной в такую скверную погоду? Вы кого-то ждете?

Он все говорил и говорил, а я глупо хлопала ресницами и нервно оглядывалась в сторону пустой скамьи. В тот момент я проклинала Кристофа и того безответственного офицера, который не мог явиться в назначенное время. Я безумно нервничала, размышляя, как же аккуратно избавиться от Вальтера, не вызвав лишних подозрений.

— Китти? С вами все в порядке? — его прежняя улыбка сползла, и на смену ей пришло обеспокоенное выражение лица. — Может присядем? У меня как раз есть полчаса свободного времени.

— Да… да, давайте присядем… — растерянно ответила я.

Я быстрым шагом последовала в сторону нужной мне скамьи, миновав две пустые. Макс покосился на меня с глупой улыбкой на лице, но все же присел вслед за мной.

— Хочу полюбоваться на памятник, — оправдалась я, нервно теребя кончик пальто замерзшими пальцами. — С этой скамьи хороший обзор.

— Вас что-то беспокоит? Вы какая-то нервная, — заметил рядовой, заглянув мне в лицо.

Я приторно улыбнулась, всеми силами стараясь делать вид, что все в порядке.

— Все хорошо… Просто вдруг вспомнила наши с Артуром прогулки по Мюнхену. Как вы водили нас по забавным местам и каждый раз покупали вкусное мороженое… Это было замечательное время, — искренне призналась я.

Его ответом послужила теплая улыбка, а после он отвел сосредоточенный взгляд на линию горизонта. Это дало мне шанс получше разглядеть его темно-зеленую форму, которая так невероятно подчеркивала его глаза. На первый взгляд ничего не изменилось: на левом рукаве красовался все тот же черный манжет с надписью — «SS Polizei-Division», на правой петлице были вышиты руны СС. Вот только отныне на левой петлице была размещена одна серебристая звезда, вместо двух рядов двойного сутажного шнура светло-серого цвета, а погоны с трех сторон были обшиты алюминиевым галуном.

— Вас можно поздравить? — спросила я, мельком кивнув на погоны. — Вы стали офицером?

— Да, еще полгода назад я получил унтершарфюрера. А если быть точнее — стал унтер-офицером. Еще не полноценный офицер, но все же выбился из числа рядовых. Но спасибо, — признался Вальтер, не переставая улыбаться. — Мне приятно, что вы заметили.

В тот момент он закинул правую ногу поверх левой, едва обнажив поверхность подошвы. Так как я сидела по левую руку от него, мне бы не составило большого труда приглядеться к ней. Но после прачечной зрение стало подводить, поэтому, как бы я не прищуривалась, сапоги его были для меня сплошным расплывчатым пятном. Поэтому я начала судорожно прикидывать каким же образом отвлечь его внимание и разглядеть подошву. Сумочки у меня в руках отныне не было, а с ее помощью я могла бы разыграть небольшую сценку.

Но как только он вновь обратился ко мне, в голове мигом созрел план:

— О, боже, кажется… — обеспокоенно начала я, нащупав пустые мочки ушей. — Кажется я потеряла серьги!

Мой взгляд тут же соскользнул вниз, и я быстро подскочила со скамьи, присев на корточки. Всеми силами я делала вид, что усердно искала серьги, пока Макс удивленно хлопал глазами, наблюдая за мной.

— Наверное, выронила их где-то здесь… Ох уж этот ветер! — смущенно произнесла я, сделав вид, что глазами рыскаю по брусчатке, но на самом деле не отрывала взгляд от его сапог.

— Я вам помогу. Как они выглядели? — обеспокоенно спросил офицер, растерянно подорвавшись с места.

Перед тем, как встать со скамьи, он опустил правую ногу на брусчатку. Но мне хватило и пары секунд, чтобы вблизи уловить подошву его сапога. После того единственного взгляда, я встала на ноги и постаралась натянуть извиняющуюся улыбку, а после села обратно на холодную скамью.

А в голове тогда витали мысли, словно рой диких пчел: «Боже, что я делаю?! Что я делаю?! Как же это глупо выглядит со стороны! Как же мерзко я себя ощущаю!».

Я нервно сглотнула слюну, увлажнив засохшее горло, и сообщила:

— Ох, я вспомнила, что оставила их на туалетном столике. Простите за мою излишнюю забывчивость. Из-за переживаний у меня… начались проблемы с памятью. Думаю, это нынче у всех женщин.

Растерянное выражение офицера вмиг сменилось добродушной улыбкой. Он разгладил китель, неловко поправил козырек зеленой фуражки, из-под которого выглянула копна светло-русых волос, а после сел на скамью вслед за мной.

— Вы так и не ответили, что вас привело на набережную в столь ветренный день.

Сердце мое бешено колотилось, словно вознамерилось выпорхнуть из груди, но я всеми силами старалась прятать страх за неловкой улыбкой. Ледяные пальцы под тонким слоем черных перчаток бросило в мелкую дрожь. В тот момент я отчетливо ощутила, как в ладонях скапливался пот от излишних переживаний.

— В Мюнхене нынче необычайно холодно, — произнесла я дрожащим голосом то ли от страха, то ли от холода, но все же постаралась сохранить мимолетную улыбку. А после добавила, сделав акцент на последнем слове. — Не находите, офицер?

От прежней улыбки Вальтера остались лишь призрачные осколки. Парень отвел мрачный взгляд к горизонту, на котором распластался вечерний малиновый закат. В нервном ожидании я сжала челюсть до неприятного скрипа зубов. Но когда раздался его необычайно спокойный голос спустя минуту, я вздрогнула.

— Вы правы, фройляйн. Если бы не холодный ветер, прогулка по набережной скрасила бы этот день, — ответил он на чистейшем русском.

Его непривычная русская речь на мгновение опустошила, выбила из колеи и разрезала воздух, накалив его до предела. Я громко выдохнула и прижала дрожащую ладонь к лицу, с трудом сглотнув слезы.

— Держи себя в руках. За нами следят, — последовал незамедлительный ответ от парня.

Я мельком оглянулась и изрекла робко:

— Тут почти нет людей.

— Вот тот, что обувь чистит солдатам: для того, чтобы весь день чистить грязные сапоги — у него слишком чистые руки. Да и смотрит он на нас подозрительно часто. Те два солдата, что обувь у него чистят — и то подставные. Дыры скоро натрут на сапогах. Мужчина со шляпой и газетой у набережной. Кто вообще приходит почитать газету на набережную при сильном ветре? Та дама в чёрном дорогом пальто и серой шляпе уже шестую сигарету подряд скуривает, при этом продолжает стоять и украдкой наблюдать за нами. Любая женщина на ее месте уже давно бы ушла из-за пронзительного ветра, который уже пару раз сносил ей шляпку… но не она, — твердо произнес офицер, все еще опасаясь взглянуть в мою сторону. — Все они в любой момент могут достать оружие и пристрелить нас, если что-то пойдёт не так.

Я удивилась его наблюдательности, но в то же время его слова жутко напугали. Из-за волнения и страха, подпитываемые Кристофом, я не заметила ничего подозрительного в окружающих людях. Все то время была занята лишь поиском загадочного офицера.

Вместо привычной паники, я с трудом взяла себя в руки и сообщила:

— Настоящая разведчица в Гестапо.

— Это я уже понял, — не колеблясь, отозвался Вальтер. — И да, прости за тот спектакль с мальчиком.

— Ты знал с самого начала? — удивилась я, покосившись на него. — Кристоф сказал, что вы с ней не были знакомы.

— Так и есть, не знакомы… Но, когда я увидел тебя испуганную на этой скамье, у меня закрались сомнения. А когда ты попыталась нелепо разглядеть мои сапоги, то все сразу же понял, — признался парень, расплывшись в широкой улыбке, а я стыдливо опустила взгляд. — Не расстраивайся, тебя никто этому не учил. Наоборот, я бы очень удивился, увидев у тебя навыки опытного шпиона. А Кристоф просто бросил тебя в гущу событий, чтобы проверить меня. Он наверняка не знал, что мы с тобой знакомы, иначе отправил бы кого-нибудь другого… В любом случае, я уже не жилец.

Я нахмурилась, беспомощно поджав губы.

— Но зачем… для чего был тот спектакль с мальчиком?

Макс невесело усмехнулся.

— Я попытался отвести от себя подозрения, как только увидел тебя. Уговор был в чем? В том, что мы встретимся на скамье напротив памятника. Ни у старого дуба, ни на скамье возле кафе, именно напротив памятника. Если бы я прямиком подошел к тебе, то сразу бы сдал себя с потрохами. Поэтому в срочном порядке придумал, как тебя вызволить с той самой скамьи и сделать вид, что мы старые знакомые, которые… по счастливой случайности встретились в городе, — он взглянул на мое испуганное лицо, мягко улыбнулся и добавил чуть тише. — Мюллер рассказал мне о тебе. Рассказал все, понимаешь?..

Глава 29

— Он вынужден был уехать, у него не было выбора, Катерина.

Я медленно кивнула, и спустя мгновение меня беспощадно задушили предательские слезы. Приложив ладонь к лицу, я едва сдерживала всхлипы. Неугомонный ветер обдувал заплаканное лицо, влажное от слез, отчего становилось еще более зябко. Сердце продолжало испуганно колотиться, а воздух в груди постепенно заканчивался. Слова про Алекса болезненно полоснули по сердцу, а в висках отозвалась неприятная ноющая пульсация.

— Не знаю… я не… я не знаю, что мне делать, — честно призналась, не в силах больше сдерживаться. — Мне страшно… Я совсем одна и ничего не могу сделать. У Кристофа моя сестра, и он в любой момент может… Я не хотела… я не предатель!..

— Ты прости… я не могу прикоснуться к тебе, чтобы хоть как-то утешить. Это будет слишком подозрительно, — тихо произнес Макс, грустно взглянув в мое поникшее и покрасневшее от слез лицо. — В произошедшем нет твоей вины. Кристоф в своем репертуаре, и ты по нелепой случайности попала в его игры. Он уже давно зуб на меня точит, за мной слежка уже год идет. Вот только прямых доказательств у него на меня нет. Ровно до этого момента… — он громко выдохнул и выдержал недолгую паузу, словно поразмыслив о чем-то, а после продолжил. — Настоящей разведчице я должен был сообщить информацию. Тебе я сообщать ничего не буду для твоей же безопасности. Кристофу скажешь, что я все прознал и ничего не сказал тебе. В остальном клевещи на разведчицу… мол она дала недостоверные сведения. Раз она прогнулась под немцев, значит жизнь ее уже ничего не стоит…

— Погоди… а как же… — я подняла растерянный взгляд, изумленно похлопав влажными ресницами. — А как же ты? Что же будет с тобой?

Парень грустно улыбнулся, словив мой испуганный взгляд.

— За меня не беспокойся. Я был готов еще с самого начала. Нас в разведшколе к этому тщательно готовят… Ты лучше себя и сестру свою спаси. В июне американцы второй фронт открыли. Наши Украину и Беларусь освободили от фашистов. Через месяц-другой доберутся и до Германии, слышишь? Наши всех освободят, Катерина… Скоро все закончится. Ты только держись…

Я улыбнулась сквозь слезы. Перчатки напрочь промокли, но я продолжала вытирать ими влажное лицо.

— А Псков? Псковщину освободили?! — прохрипела я с надеждой.

— Летом еще! И Ленинград освободили, и Прибалтику совсем недавно… — сообщил Вальтер, а глаза его радостно забегали по моему лицу. — Скоро все закончится. Передай всем нашим. Немецкая элита уже вовсю списки эвакуации составляет, боятся…. Ничего, совсем скоро сюда придут либо наши, либо союзники и все… До победы остались считанные месяцы.

— Господи… Неужто, неужто это правда? — сквозь слезы и истерику воскликнула я. — Неужели и вправду наши все освободили? У меня родня в Литве… Боже, мне не верится…

В тот момент меня одолевали настолько смешанные и противоречивые чувства, что я не знала, как усидеть на месте. С одной стороны, я была под колпаком Кристофа, узнала, что Мюллер все же покинул город, и что возможно, мы больше никогда свидимся. Но с другой стороны получила такую нужную поддержку со стороны Макса, еще и бесценную информации об освобождении наших городов! Где бы я еще узнала подобное? В Германии мы жили все те годы и не ведали, что происходило в мире. Да бог с ним с миром… мы не знали, что творилось с нашей родиной!

— Спасибо тебе… — беспомощно прошептала я, понадеявшись, что холодный ветер донесет мои слова. — Это такое облегчение… знать, что с моей родней все в порядке. Что моя земля больше не оккупирована немцами. Ты подарил мне долгожданную надежду на спасение…

Парень неловко улыбнулся и достал небольшой хлопковый платок с внутреннего кармана кителя. Я приняла его с благодарной улыбкой.

— Мне пора, Катерина…

— Подожди! Что же ты будешь делать? Как мне тебя найти, когда все закончится? Я ведь даже не знаю твоего настоящего имени! — воскликнула я, в порыве остановить его.

Офицер намеревался встать со скамьи, но как только раздался мой голос, остановился и вновь развернулся ко мне. Я уловила до боли теплый взгляд в его глазах.

— Алексей меня звать… — сообщил он, с грустью взглянув на меня. — Советую не тратить время на мои поиски после окончания войны. У тебя будет своих забот хватать.

— Но как же?.. — я зажмурила глаза и покачала головой, пытаясь собраться с мыслями. — Ты с самого нашего знакомства знал, что я русская?

— Нас в разведшколе учили всем существующим немецким акцентам. Поначалу мне самому немецкий давался нелегко, я долгое время не мог побороть русский акцент. Поэтому… кому как не мне по первому слогу распознать в тебе русскую? — с легкой усмешкой произнес Алексей, направив сосредоточенный взгляд куда-то сквозь меня. — Да и отличалась ты от всех чопорных немок, к которым я уже успел привыкнуть. Слишком открытая и добрая ты, Катька. Но несмотря на обстоятельства, я был рад познакомиться с тобой.

Я невольно расплылась в улыбке, ощутив, как слезы градом катились по щекам. Но в мыслях звенел последний вопрос, который я просто была обязана задать Алексею, чтобы успокоиться.

— Мюллер… он тоже?

Парень встал со скамьи, ободряюще улыбнулся и поправил офицерскую фуражку.

— Ни один разведчик не скажет тебе, что он разведчик… К тому же, не все, кто носят эту форму, подвержены влиянию идеологии. Мюллер не исключение, — невозмутимо произнес он, медленно и осторожно хватаясь за припрятанный за поясом пистолет. А после проговорил тихим и напряженным голосом. — Беги, Катя. Беги и не оглядывайся…

С этими словами Алексей вытянул небольшой пистолет и, не прицеливаясь, выстрелил в голову ближайшему мужчине с газетой в руках. Немецкий шпион упал замертво с окровавленной головой, и я испуганно закричала, привлекая еще больше внимания прохожих. С ужасом подскочила со скамьи, коленки дрожали, в горле образовался сухой ком. В панике я не знала куда спрятаться, куда податься.

Началась стрельба.

Люди, которые все это время следили за нами, тотчас же обнажили пистолеты и погнались за Алексеем. Мужчина, который чистил обувь, мигом опрокинул оборудование и бросился в погоню. Женщина, молниеносно сбросив туфли с каблуками, погналась за парнем, предприняв несколько пустых попыток подстрелить его. А двое солдат, что отшивались у «чистильщика» обуви, уже получили пулю с лоб от советского разведчика.

Алексей бежал зигзагами, скрывался за деревьями и опрокидывал все на своем пути, создавая как можно больше препятствий для врагов. Я с замиранием сердца наблюдала, как он удалялся с каждой секундой. Но в один момент едва не повалилась с ног, когда «чистильщик» обуви выстрелил в него. В следующую секунду я все же уловила спину Алексея без единой капли крови. За считанные мгновения он увернулся и даже успел ранить даму с пистолетом. Шаг за шагом он устранял врагов, а я забывала дышать, и каждый раз испуганно дергалась от громких выстрелов.

Параллельно стрельбе на набережной, выстрелы раздались и в кафе. Я нервно оглянулась и уловила напарника Алексея, который устранял подоспевших полицейских, чтобы отвлечь их внимание от советского разведчика. Вокруг царила полная неразбериха из выстрелов, визгов женщин и громких мужских криков. Я терялась во времени, нервно озираясь то в сторону набережной, то в сторону кафе. В конце концов, я испуганно схватилась за голову дрожащими пальцами и села на корточки, чтобы случайным образом не подцепить шальную пулю.

Но в какой-то момент едва не поседела, когда меня схватили за запястье и потащили куда-то в сторону дороги. В том человеке я сразу же узнала шофера, который должен был отвезти меня в Гестапо. Он молча кивнул в сторону машины, куда и повел меня ошарашенную и до ужаса напуганную.

Я не знала удалось ли спастись Алексею. Пока мы ехали по городу, я буквально не отлипала от окон, вглядываясь в очертания мелькающих полицейских в темно-зеленой форме. Но его нигде не было. Я сделала неутешительные выводы: либо его убили… либо ему на время удалось скрыться. Но вряд ли ему надолго удастся спрятаться от Кристофа в Германии. Я ведь даже не знала сколько ему было лет, но при относительно моложавой внешности ему не дашь и больше двадцати пяти. Он ведь был буквально моим ровесником! И уже имел достаточно храбрости рисковать собственной жизнью на благо родины…

Мне вдруг стало невыносимо тоскливо за него. А за свою трусость и неуклюжесть стыдно и мерзко на душе.

Когда я уловила знакомые очертания здания, где располагался штаб Гестапо, меня начало трясти еще больше. Слез уже не было, но лицо почему-то по-прежнему оставалось влажным. Глаза щипали и неприятно зудели, горло лишилось влаги, я была даже не в силах сглотнуть слюну. Мысли беспощадно путались, сосредоточиться на чем-то конкретном было просто невозможно. Дышала я то через рот, то через нос и с силой оттягивала воротник платья. Казалось, воздуха в машине категорически не хватало.

Кристоф был в ярости, когда увидел меня.

Я сидела в его кабинете с привязанными к стулу руками как мышка, боясь пошевелиться. А он наворачивал круги вокруг меня с перекошенной от злости гримасой.

— Какого черта ты устроила?! Что наговорила ему?! — нервозно кричал офицер.

— Он обо всем догадался, — повторила я уже третий раз подряд.

Нойманн все не мог поверить, что операция сорвалась.

Но я вдруг осознала, что всех людей, которые следили за нами, Алексей либо убил, либо обезвредил. И, скорее всего, он сражался с ними до последнего, чтобы они ни в коем случае не выдали то, о чем мы говорили.

Кристоф Нойманн лишь строил догадки о том, что же там произошло. А у меня было время ввести его в заблуждение.

— Что он тебе наговорил?! — вновь закричал он, приближаясь ко мне угрожающе-быстро. В бледно-зеленых глазах мелькали опасные искорки. — Отвечай, русская дрянь!

— Мы с ним знакомы! Я знаю его, он служил в дивизии Мюллера! — отчаянно завопила я сквозь слезы. — Пожалуйста… я сделала все, что смогла. Я не шпион… я не шпион… я не…

В какой-то момент его лицо исказилось от злобы, на нем отпечаталась вспышка ярости. Он замахнулся и влепил мне звонкую болезненную пощечину. Я не успела даже зажмуриться. В ту же секунду правая щека загорелась алым пламенем, а верхняя губа мгновенно запульсировала от удара.

Мне стало чертовски страшно и за свою жизнь, и за жизнь Аньки. Я вся затряслась как испуганный суслик, и боль от удара почти сразу отошла на второй план. Неизвестно на что был способен Кристоф в порыве гнева. Точнее было прекрасно известно, страшно было представить…

— Сучка большевистская! — прокричал Нойманн мне в лицо, а после грубо схватил за волосы таким образом, чтобы я взглянула в его безумные глаза. — Я всегда знал, что Мюллер работает на русских! Но за все то время не мог собрать вещественных доказательств. Он отличный конспиратор… Отвечай! Ты поэтому так хорошо знаешь немецкий?! На два фронта поработать захотелось?!

— Мюллер… он самый честный немец, которого я знаю! Хватит, прошу вас! Я не разведчица! — в отчаянии прокричала я, плача навзрыд. — В феврале сорок второго меня насильно угнали из дома, а потом я попала к фрау Шульц! У нее я выучила немецкий! У нее! Ее сын признал во мне какую-то родственницу! Фрау Шульц сказала, что я буду играть роль ее племянницы… У меня не было выбора! Я не могла отказать ей!

— Я эти легенды каждый день слышу от ваших шпионов, — прорычал он злобно, понизив голос. Его пальцы все еще болезненно стягивали мои волосы. — А финал у всех один…

— Пожалуйста, моя сестра… не трогайте ее! Она ни в чем…

— Что он сказал тебе?! Говори все, что слышала… до мельчайших подробностей! — никак не мог угомониться полковник. Но в тот момент он все же отпустил мои волосы, хоть достаточно резко и грубо. — Иначе я отдам тебя в руки своих лучших мясников. Думаю, ты навряд ли мне пригодишься. Среди разведчиков и диверсантов ты уже засветилась и никуда тебя больше не пропихнешь…

— Мне нечего сказать! Я ничего не знаю! Я не шпион! Пожалуйста… Пожалуйста, отпустите!

Не могла остановить истерику, накатившую в тот момент. Я все кричала и кричала так громко, что сорвала голос. С губ слетали какие-то невнятные слова, звуки, лицо искривилось в мучительной гримасе.

Кристоф внимательно наблюдал за мной, оперевшись об стол. Его взгляд хмурый и испепеляющий, был сосредоточен на моей истерике. Губы были плотно сжаты в одну линию, челюсть напряжена, а руки переплетены на груди. Что-то пугало в его взгляде, отталкивало. Я не могла понять он был зол, он был в ярости или… наслаждался моим страхом? Но в какой-то момент его губы расплылись в нахальной, высокомерной улыбке. А после он рассмеялся беспричинно и раскатисто. Я поежилась от столь холодного смеха и замерла в страшном ожидании.

— Какая же ты жалкая… — наконец произнес Нойманн, прекратив смеяться.

Его резкая смена настроения пугала не меньше внезапных вспышек ярости. Офицер подошел чуть ближе с той же маниакальной улыбкой на устах, обнажив зубы. Я испуганно попятилась на спинку стула, чтобы быть как можно дальше от него. Но он все так же требовательно схватил меня за подбородок, больно сдавив кожу, и заставил взглянуть в его безумные глаза. Как только я поборола страх, и наши взгляды встретились, он вновь расплылся в еще более коварной улыбке, которую я видела до этого.

— Жаль, что Мюллер не видит, — с сардонической насмешкой изрек Кристоф.

А после в его руке мелькнул пистолет. Я затаила дыхание, но не позволила себе трусливо зажмуриться. В глазах мужчины на секунду промелькнуло сомнение, но в тот же момент он резко замахнулся и ударил меня пистолетом по голове.

Его лицо, перекошенное от ярости, было последним, что я видела, перед тем как провалиться во тьму.

* * *

— Катюша… Катенька! — мягкий голос Веры заставил пробудиться. — Катенька, просыпайся. Пора тебе…

Я не видела ее, но ощущала каждой клеточкой тела. Чувствовала, как ее тонкие длинные пальцы с неподдельной заботой поглаживали мои, едва заметно, словно перышко, прикасались к моему лицу и осторожно гладили волосы. По-моему, я даже улыбнулась. Вот только рот у меня был плотно сомкнут, и ответить ей у меня не было ни сил, ни возможности.

— Катю-ю-юша… — ее шепот ласкал слух, и мне захотелось отчаянно прикоснуться к ней.

Но в какой-то момент меня окатили ледяной водой.

Я пришла в себя, но еще не распахнула глаза. Конечности отозвались тупой болью, в горле пересохло, безумно хотелось пить. Голова раскалывалась так, будто по ней сутки бренчали молотом.

— Она очнулась! — раздался тихий голосок со стороны.

— Слава богу! — подхватил второй более грубый женский голос.

— А ну отошли все! После отбоя спать положено, а не глазами лупать на Катьку! — строго пригрозила Галка.

Судя по соответствующему шуму, Галька разогнала всех любопытных по нарам, но возле меня оставалось еще пару человек. Я с трудом разлепила веки и увидала перед собой Надьку, Тоньку и саму Галку. Они тут же оживились и подскочили, хмуро разглядывая мое лицо.

— Катька! Мы уже думали ты богу душу отдала… — прошептала Галина то ли с укором, то ли с сочувствием.

— Ты двое суток проспала… Вот, держи, попей хоть немного, — тут же сказала Надя, преподнося к моим губам металлическую кружку с ледяной водой. — Еле как от фрау Розы спрятали.

Попытка пошевелить лицом, да и в целом ответить девочкам, не увенчалась успехом. Мышцы лица отозвались тупой болью, а на нижней губе я ощутила неприятный отек. Но Надежда все же помогла мне сделать хотя бы несколько глоточков воды.

— Кто это тебя так, а? — тихо спросила Тоня. Ее темные глаза сочувственно сощурились, когда она попыталась разглядеть мое лицо. — Полковник тот?

Я мельком кивнула и предприняла вот уже третью попытку привстать с постели.

— Вот же ж тварина такая… — прорычала Галька, укоризненно цокнув. — Мы когда услыхали, що тебя прямиком из Гестапо-то привезли, так чуть не поседели от страха! Это ж надо так, а…

— Де-девочки… — прохрипела я с трудом прокашлявшись. — У меня для вас… новости. Хорошие.

В ту ночь мы практически не спали. Кто успел уснуть, тот спал сном младенца. Как только я начала рассказывать историю про советского разведчика и перечислять все то, что он мне рассказал — все не спящие мигом облепили меня. Их глаза с какой-то детской наивностью глядели на меня как на нового миссию, ведь я внушила в них веру, что спасение близко. Победа была близко.

Я не анализировала в тот момент правильно ли поступаю. Но все люди, которые были насильно угнаны из своих домов и вот уже несколько лет подвергались бесчеловечному отношению, заслуживали знать правду. А в том, что наша победа была близко, я ни на секунду не сомневалась.

С того дня Мюллер стал частым гостем моих снов. Я все еще не могла смириться, что больше мы не свидимся. Но днем некогда было думать об этом, особенно во время ночных дежурств в кухне. А если и выдавалась свободная ночка, то засыпала я без промедлений. Дикая усталость не давала ни единого шанса на терзающие душу размышления.

Ванька был в ужасе, когда увидел меня с опухшей губой и сиреневым синяком на пол лица. Он был готов сорваться к Кристофу в Гестапо и голыми руками задушить его. Мне была приятна его забота, но не настолько, чтобы посылать его за собственной смертью. По правде говоря, я была благодарна богу только лишь за то, что осталась жива и практически невредима.

Командир советских военнопленных все также доставал меня своими навязчивыми идеями о побеге. Даже когда увидел мою гематому на пол лица, оставленную офицером Гестапо. Каким-то чудесным образом мне удалось убедить его, что это и был тот офицер, которого я знала… и что доверие к нему после этого случая значительно подорвалось. Старший лейтенант или сделал вид, что поверил или всерьез понял, что я никаким образом не смогу помочь ему в побеге. Он не переставал думать об этом даже тогда, когда мои новости о приближенной победе за считанные часы разлетелись по всей прачечной.

После того дня надзиратели всех бараков стали еще строже наказывать нас за малейшие проступки и заметно нервничали, когда кто-то упоминал о приближении советских войск. Поведение владельца прачечной и вовсе стало странным. Он и до этого не отличался умом, но после моего чудесного возвращения из Гестапо стал чаще оглядываться и подозрительно избегать любые встречи с остарбайтерами.

— Думаешь, тот полковник навредит твоей сестре? — осторожно спросил Иван во время ночного дежурства.

Он в очередной раз вызвался помогать мне в кухне драить котлы, хоть и ни в чем не провинился. Я до слез была благодарна ему за то, что он просто был рядом. За поддержку, за его ободряющую веселую улыбку и горящие голубые глаза, которые лучами солнца озаряли любой хмурый день. Но еще больше, чем моя благодарность к нему, с каждым днем росло непонимание — отчего я заслужила подобное? Неужто он так отчаянно любил меня, что был готов отправиться за мной на верную смерть?

Горько становилось на душе только лишь от того, что я была не в силах ответить ему взаимностью… И дело было даже не в Мюллере, а в том, что не могла я всю жизнь прожить с Ванькой только из-за жалости и чувства благодарности к нему. Ну не могла я так душу свою терзать, не могла…

— Не знаю. Даже думать не хочу о подобном, — призналась я, нахмурившись по привычке. А потом резко перестала намывать трехсотлитровый котел и уставилась на него в упор. — Вань, прости меня… Ты не должен был бежать за мной в прачечную, да и помогать не должен во время ночных дежурств. Зачем тебе это? Поспал бы по-человечески, а не пару часов до подъема…

— Брось, Катька, не тебе решать куда мне идти, — отмахнулся парень, и мне показалось, что в его голосе на мгновение промелькнуло раздражение. — Я сам пошел за тобой… добровольно, а не под дулом пистолета. И потом… мне проще так, когда я вижу тебя своими глазами, чем когда неизвестно где ты и что с тобой. Может я уже решил, що цель моей жизни — твоя безопасность?

— Скажешь тоже… — смущенно отозвалась я, опустив взгляд, и принялась домывать тот несчастный котел. — Мне просто… — я тяжело выдохнула, покачав головой. — Я просто хотела сказать тебе спасибо. За все. И прости меня, что ударила тебя тогда, еще в поместье Шульц.

— Да полно тебе, Катенька, — ответил Иван с добродушной улыбкой. — Давай не будем о грустном. Ты уже не раз извинялась. Лучше скажи мне, що ты первым делом сделаешь как только на родину вернешься?

Я улыбнулась кротко и ответила спустя пару минут:

— Поначалу родственников обниму… крепко-крепко. Потом скорее всего в деревню свою съезжу, мало ли чего там осталось. А после… после в мединститут поступать буду. Людям буду помогать. Хоть так долг родине отдам… А ты? Уже придумал чего?

— Раз уж ты уже все продумала, это хорошо, — с улыбкой в голосе ответил Ванька, но лица я его не видела за широким котлом. — А я с тобой буду, Катька. Душа моя с тобой будет всегда.

Я тогда отмахнулась от него с глупой улыбкой, словно от назойливой мухи, не придав значения его словам. Знала бы я тогда, что они пророческими окажутся…

* * *

Шли однотонные дни и недели в прачечной. Все сливалось в единый однообразный поток. Прошло католическое Рождество и наступил новый 1945 год. В новогоднюю ночь мы все в тайне молились, чтобы тот год поставил твердую точку в кровопролитной войне. Январь прошел относительно спокойно: я уже привыкла к наказаниям, к тяжелой работе, внезапным ночным дежурствам и беспределу со стороны надзирателей… И почти привыкла, что каждую неделю из здания вывозили по одному телу, в особо тяжкие дни и по два.

Однажды морозным февральским утром, когда находилась я в прачечной на тот момент ровно двенадцать месяцев, Генрих Кох лично зашел за мной в постирочный цех. Когда он подошел ко мне, вся работа прачечной мигом приостановилась, чтобы хоть одним глазком поглядеть что же будет происходить дальше.

— Собирайся, тебя ожидают, — равнодушно процедил он громко, чтобы я наверняка услышала его приказ сквозь шумные стиральные машины.

Я замерла посреди цеха с кипой грязной солдатской одежды и изумленно захлопала ресницами.

— Как ожидает… Кто? — недоуменно воскликнула я, ощутив, как страх постепенно подкрадывался на цыпочках.

— Какая тебе разница? Полковник ожидает, — раздраженно ответил Генрих привычным писклявым голосом, недовольно сомкнув тонкие губы.

Я с ужасом распахнула глаза, мысленно представив, что еще одну встречу с Кристофом попросту не переживу. Да и что ему вновь понадобилось от меня?! Три месяца не трогал и тут опять?

Одежда тут же повалилась на пол, и руки мои беспомощно обмякли вдоль туловища.

— Я никуда не пойду, — твердо изрекла я, глядя в хитрые глаза начальника.

Ему явно не понравилось мое сопротивление, потому как он тут же громко и властно воскликнул:

— Охрана!

Два полицейских подбежали и грубо схватили меня за плечи, насильно уводя в сторону выхода. Я растерянно обернулась и столкнулась с обеспокоенным взглядом Ивана. Но в тот же момент командир подозвал его к себе, и они вместе незаметно улизнули из сортировки, маскируясь в постирочном цехе между гудящими машинами.

Когда меня насильно вытолкнули в коридор административного здания, меня вдруг охватила дикая паника. Узкие стены давили на виски, в груди заканчивался воздух, и я начала отчаянно сопротивляться. Сама себе удивилась я тогда, что появились у меня вдруг силы на это. Полицейские лишь стиснули мои руки, отчего я болезненно вскрикнула, но продолжили волочить мои ноги по полу.

— Вы не понимаете! — закричала я во весь голос сквозь слезы. — Он убьет меня! Пожалуйста… Пожалуйста, прошу вас! Не нужно!

— Если не пойдешь к полковнику, у меня будут проблемы, — прошипел Генрих, на мгновение оглянувшись на меня. — А если у меня будут проблемы, значит и тебе будет несладко.

Начальник прачечной отворил дверь своего кабинета и терпеливо дождался пока меня насильно затащат вовнутрь. А после поклонился, уклончиво улыбнулся и произнес свойственным ему писклявым голосом:

— Как и просили, штандартенфюрер, в целости и сохранности…

Мужчина молча разглядывал рыбок в аквариуме, словно видел их впервые. Я уловила лишь его руки, закрепленные позади, и спину, облаченную в темно-серый китель. Глаза успели заметить все те же знакомые погоны полковника, и меня всю затрясло от страха.

Генрих Кох и два охранника благополучно вышли из помещения, прикрыв дверь, а я беспомощно обмякла возле стенки, тяжело дыша. Ожидание собственной смерти — во многом хуже самой смерти.

Офицер развернулся, и я едва устояла на ногах, взглянув на него украдкой.

Это был не полковник Нойманн.

Это был Мюллер.

Глава 30

Первые мгновения казалось, что это был сон. Настолько правдоподобный, что реветь хотелось по-настоящему, да и коленки испуганно дрожали как наяву. Я боялась пошевелиться, боялась открыть рот и невольно спугнуть тот миг, что подарила мне жизнь.

В тот день бог смилостивился надо мной.

Стоило Мюллеру развернуться и увидеть меня, он тут же замер и стоял так некоторое время неподвижно, точно высеченная из камня статуя. Офицер был все таким же прекрасным: гладко выбритое лицо, ярко выраженные скулы, аккуратная стрижка и такие завораживающие синие глаза, но уже без прежнего блеска. Они сосредоточенно глядели на меня и оценивали, как я изменилась за прошедшее время. Лицо его, по обыкновению, не выражало никаких чувств, но в какой-то момент уголки его губ вымученно дрогнули, а глаза на мгновение распахнулись. В них отразилась почти ощутимая физическая боль. Но практически сразу взгляд превратился в хмурый с каплями безысходности и со свойственной ему глубокой межбровной морщинкой.

Форма его тоже претерпела некие изменения. На нем сидел обновленный темно-серый китель, а на шее красовался черный железный крест на черно-бело-красной орденской ленте. На погонах с плетением «гусеница» сверкали уже две серебристые звезды вместо прежней одной, а на петлицах больше не было тех устрашающих рун в форме двух молний. Отныне они были парными, и на обоих петлицах было вышито по одному прямому дубовому листу с желудями.

Я растерянно прикрыла лицо дрожащими ладонями, не в силах сдержать вырывавшиеся наружу чувства. И если бы не стена позади меня, я бы уже давно обессиленно рухнула на пол. От осознания происходящего меня вмиг бросило в жар, щеки смущенно запылали, мочки ушей загорелись, а в груди разлилось какое-то необъяснимое тепло.

Я боялась радоваться. Боялась позволить расслабиться хоть на миг. Чтобы после не реветь белугой и не ругать себя за проявление слабости.

— Катарина, — произнес он тихо, почти неслышно. Но отчего-то продолжил стоять неподвижно, словно боялся подойти ко мне, нарушить дистанцию меж нами или… попросту спугнуть.

Я промолчала, ощутив, как покалывали пальцы от желания прикоснуться к нему.

Наконец услышала его. Голос, который снился мне едва ли не каждую ночь. Это был не сон! Все происходило по-настоящему. Я могла дотронуться до него, ощутить его прикосновения. Но вместо этого болезненно всхлипнула, не в силах сдерживать изматывающие слезы.

Но в какой-то момент он все же сделал первый шаг навстречу, и я невольно шагнула к нему. Ноги сами привели меня, и спустя мгновение он заключил меня в крепкие и такие долгожданные объятия. От его кителя веяло табаком и привычным успокаивающим лесным ароматом с примесью травяных и мускусных нот. Я мысленно выдохнула, впервые за долгое время ощутив ту пресловутую безопасность, в которой отчаянно нуждалась. Я без конца плакала и всхлипывала в его руках, не веря собственным глазам.

— Ты вся дрожишь, — хрипловатым голосом прошептал Мюллер, погладив мою спину.

Я промямлила что-то наподобие «угу» и уткнулась носом ему в грудь. Сил не было ни на объяснения, ни на какие-либо еще слова. Желала в тот момент только одного — чтобы он никогда не отпускал меня. Ни на минуту. Что бы ни случилось.

Только в объятиях Мюллера я ощущала себя в безопасности. Только его образ вселял во мне непоколебимую уверенность и стальную решимость. Только он был в силах утихомирить мое колышущееся сердце и наполнить опустошенную терзаниями душу.

— Нам пора, — изрек Алекс спустя целую вечность. — Мы должны уезжать.

Я испуганно отпрянула от него на пару шагов назад, и воскликнула растерянно:

— Уезжать? Но как же… как же все те люди? Мы не можем их здесь оставить!

— Катарина, я не могу спасти всех, но позволь спасти хотя бы тебя, — мягко проговорил он, сомкнув мое лицо в ладони, а глаза его синие-синие растерянно взглянули в мои. — Мне стоило больших усилий, чтобы забрать тебя. Посмотри, что с тобой сделали… ты вся исхудала!

Я отшатнулась от него, шмыгнув носом, и вытерла надоедливые слезы, которые застилали глаза прозрачной пеленой. А после укоризненно покачала головой и кивнула в сторону его железного ордена в петлицах.

— Где ты был все это время? За что получил награду? Ты обещал, что вытащишь меня отсюда через пару месяцев, а что в итоге?! — мой отчаянный голос сорвался на крик. — Скольких людей ты убил, прежде чем тебе повесили эту железку?! Среди них были женщины… такие же, как и я?! — я нервозно запустила руки в платок, сорвав его с волос. — Кристоф сказал, ты уехал в Прагу с Лиззи и живешь себе там спокойно, пока я здесь… А сейчас ты приходишь ко мне с новым званием и наградой и говоришь мне: все в порядке, Катарина, мы уезжаем… — я перешла на шепот, ощутив, как подбородок предательски задрожал. — А ты меня спросил? Может после всего этого я не хочу с тобой уезжать…

— Я понимаю… понимаю через что тебе пришлось пройти, — произнес он спокойно и чересчур медленно. — Кристоф был прав только в одном — я был в Праге. Но также был и в Париже, Марселе, Варшаве. Это не имеет значения, Катерина. Лиззи уехала в Берлин. Я принял решение, что не могу прожить с ней всю жизнь, обманывая ее, и обрекая на несчастье. Она приняла это… хоть и непросто. Но позволь я чуть позже расскажу тебе…

— Но куда я пойду? Остарбайтер и штандартенфюрер? Ты хоть понимаешь, насколько это нелепо будет выглядеть? — я горько усмехнулась, всплеснув руками.

— Никому нет дела до остеров в нынешней ситуации, — его голос звучал твердо и решительно, а синие глаза пристально глядели на меня. — В октябре сорок четвертого Красная армия захватила Восточную Пруссию. Немцы в любой момент ожидают прихода русских, и боятся даже пальцем тронуть остарбайтеров. Поэтому пока ты можешь пожить в моем доме, а после…

— Неправда! — сквозь зубы процедила я. — Кристоф чуть не убил меня! Я чудом выжила!

— Я знаю, Катарина, я знаю… — Алекс понизил голос, и взгляд его приобрел еще более хмурые черты. — Обещаю тебе, он понесет наказание…

— Скажи мне… скажи мне, пожалуйста… — я запиналась, голос страшно дрожал. — Скажи мне, что ты работаешь на советскую разведку. Скажи, что ты знал про Макса Вальтера…

Он нахмурился, на мгновение растерявшись. Но писклявый голос Генриха Коха, раздавшийся за дверью, не дал шанс услышать ответ на заданные вопросы:

— Э… гер Мюллер, у вас все в порядке?

— Еще пару минут! — рассерженно воскликнул офицер, украдкой бросив взгляд на дверь позади меня. — Нам нужно идти. Я знаю, где находится твоя сестра. Мы сможем ее вытащить оттуда. Я не уйду без тебя, Катарина.

Его непоколебимый взгляд и командирский властный голос впервые внушили мне не страх, а полное доверие. Как только речь зашла про Аньку, я оживилась. В груди вновь созрела надежда на ее спасение… B я со скрежетом в зубах решила поддаться ей.

* * *

Мюллер дал время собрать вещи. Надзирательницы проводили меня странным взглядом исподлобья, но ничего не сказали вслед. Когда я вошла в пустующий барак и начала собирать вещи, следом ворвались и Галка с Надькой. Они выпучили глаза и какое-то время молча глядели, как я надеваю серое пальто, подаренное фрау Шульц.

— Уходишь с тем симпатичным полковником? — с грустной улыбкой поинтересовалась Наденька.

Я мельком кивнула, силясь не расплакаться при прощании с девочками.

— Матери божья, девка, ты чого такого натворила, що аж два офицера немецких тобою интересуются? — удивилась Галька, приложив ладонь к груди.

— Он поможет мне сестру спасти, — призналась я. — Алекс хороший человек.

— Сомневаюсь я, що хорошие люди носят немецкие погоны… — с подозрением произнесла Галя, сомкнув губы. — Но дело твое, Катька.

— Ну раз освободил тебя от рабства, значит и вправду хороший, — Надя неоднозначно пожала плечами и крепко обняла меня напоследок. — Дай знать, если у него найдутся два хороших друга, которые и нас с Галкой спасут…

Я грустно улыбнулась, обняв ее в ответ.

— Только с Ванькой попрощаться не забудь, а то скиснет хлопец, — тихо произнесла Галя, заключив меня в объятия. — Мы уж видели, как при любом удобном случае он к тебе бегал.

— Скоро наши придут… все наладится, — попыталась взбодрить я.

Попрощавшись с девушками, я украдкой промокнула влажные ресницы, и побежала в постирочный цех. Там я попрощалась с другими женщинами, с которыми была дружна, но Ивана нигде не застала. Решив, то он ожидает меня у выхода на улицу, я как можно скорее побежала в ту сторону. Вот только планам моим не суждено было сбыться.

В коридоре, который вел на улицу, я с ужасом обнаружила два бездыханных тела полицейских. Они беспомощно обмякли на стене, а с их шеи стекали струйки свежей крови. Я замерла на месте, не успев даже пискнуть. Испуганная и поглощенная трупами, даже и не заметила, что находилась в коридоре не одна.

— Нехорошо, сестренка, своих обманывать, — прохрипел командир, и в руках его сверкнула полицейская винтовка. — Что же ты насвистела мне, что Мюллер не поможет тебе сбежать… А сегодня вдруг решил вытащить тебя отсюда. Подозрительно, не находишь?

— Чтобы вы отстали от меня наконец! — испуганно воскликнула я.

С рыком злости он подбежал ко мне сзади, и одной рукой с силой зажал мне рот. Его ладонь неприятно пахла железом, и меня обдало холодным потом. Где же он достал нож?

— Дура! Ты еще громче заори, чтобы все наверняка услышали! — рассерженно процедил Андрей. — Дернешься… будешь валяться среди этих бедолаг. Ежели хорошо вести себя будешь и твой офицерик выпустит меня отсюда, то сжалюсь над тобой.

Сердце в груди отчаянно забилось, коленки испуганно подкосились и все, что я могла делать в тот момент — это дрожать от страха и жалобно мычать.

— Командир, — раздался растерянный голос Ваньки. Он вышел из-за моей спины с той же полицейской винтовкой в руках, и испуганно оглядел меня. — Что же ты делаешь? Зачем же так с Катькой?

— Заткнись, малой, я знаю, что делаю… а ты не мешай, — раздраженно прошипел старший лейтенант. — Лучше дверь открой, чтобы фриц тот увидел ее под мушкой.

— Руки от нее убери, — раздался суровый голос Алекса за спиной.

Командир заставил меня развернуться вместе с ним, и я натолкнулась на невозмутимое лицо Мюллера. Он вышел из самого здания, и совсем не находился у забора, где мы и условились встретиться. Мужчина держал небольшой пистолет на вытянутой руке, направленный в голову Андрея. Челюсть у него была напряженно стиснута, желваки нервно пульсировали, а в синих глазах мелькали опасные искорки.

Прежде я не видела Мюллера таким напряженным и хладнокровным. Неужто он был готов в любой момент застрелить человека?

— Ты еще и на нашем шпрехаешь… вот же повезло, — усмехнулся командир. — Ты это… не спешил бы пушкой махать. Дело у меня к тебе есть. Ежели выполнишь — девка жива останется.

— Я все слышал. И способствовать твоему побегу не намерен, — твердо произнес Алекс. — Либо ты отпускаешь ее, либо ложишься рядом с теми, кого жизни лишил.

— Командир… отпусти ее, — вдруг сказал Иван, неуверенно сжав винтовку. В тот момент я осознала, что он даже не умел ею пользоваться. — Катька не виновата. Пусть уходят…

— С дуба рухнул, малой?! Мне плевать, что ты втрескался в нее, это твои проблемы! — раздраженно процедил Андрей, крепче стиснув мой рот. — Собрался оставаться? Дело твое. Вот только меня с собой на дно тянуть не надо…

— Сейчас прибудет охрана, и ты через полчаса будешь болтаться на виселице, — невозмутимо проговорил Мюллер. Рука с пистолетом ни разу не дрогнула, а хладнокровный взгляд был полон злости и стальной решимости.

Командир лишь сухо усмехнулся на слова офицера.

— Чего ты брешешь? Смена караула только через двадцать минут. Полицаев еще с сорок четвертого забирать на фронт стали… Осталось их не так много, как было изначально. У нас еще есть время. Думай, офицер… я же все миром решить хочу, без жертв. Я в ваших фрицевских званиях особо-то не разбираюсь… Погляжу, ты чистенький, намытый, погоны у тебя новенькие, да и орден у тебя непросто так. Значит не дурак… должен понимать, о чем я…

— Беги, Катька! — вдруг закричал Иван, и в воздухе раздались громкие выстрелы.

— Падла…

Командир нервно дернулся, я испуганно закричала. Спустя мгновение его хватка ослабла, и мне удалось вырваться из его рук. Мюллер схватил меня за запястье и притянул к себе, мельком разглядев обеспокоенным взглядом на предмет царапин, ссадин и других ранений.

Ванька испуганно отшатнулся от обездвиженного тела командира. Я не видела, что стрелял Алекс, поэтому сделала вывод, что на курок нажал Иван. Парень стоял с винтовкой в руке, пальцы его дрожали, а ошарашенный взгляд был направлен на поникшее тело капитана. Он выстрелил ему в спину, несколько пуль пробили лопатки, легкие и практически наверняка попали в сердце.

— Ты молодец. Вовремя среагировал, — обратился к нему Мюллер, коротко кивнув то ли растерянно, то ли в знак благодарности.

— Спасибо, Ванька… — тихо произнесла я дрожащим от страха голосом.

Парень поймал мой взгляд. Уголки его губ нервно дрогнули, а голубые глаза грустно улыбнулись. В какой-то момент мне показалось, что тем странным тоскливым взглядом он в последний раз признавался мне в любви.

И не прогадала.

За считанные секунды коридор заполонила охрана. Полицейские, не разобравшись в ситуации, пустили несколько пуль в Ивана. Все происходило на моих глазах. Его тело мгновенно обмякло по стене, взгляд постепенно остекленел, а руки тотчас же отпустили краденую винтовку. Оружие с грохотом повалилось на пол. Он беспомощно рухнул вниз, и в тот момент из моей груди вырвался громкий отчаянный крик:

— Ваня! Ваня!.. Ванька…

Я хотела было бежать к нему, но Мюллер тут же схватил меня за запястье. Полицейские окружили нас, задавая бесконечное число вопросов, которые звучали для меня отдаленно и почти неслышно. Все мое внимание было приковано к Ивану, голова которого безвольно рухнула вниз под собственной тяжестью, а спина все так же продолжала опираться об стену. В какой-то момент двое полицейских грубо подняли его тело и поволокли на улицу.

Я захлебывалась собственными слезами, не в силах остановить крик. Алекс крепко обнял меня, мягко поглаживая по спине, по волосам, по лицу. Его спокойный тихий голос раздавался в непосредственной близости от моего уха, и всеми силами пытался привести меня в чувство. Я напрочь промочила слезами его серый китель, нервно комкала ткань руками и не могла поверить, что все происходящее было правдой. В те дни я частенько сомневалась, во сне я находилась или наяву.

В нос ударил холодный вечерний воздух, и ноги зашагали по земле. Офицер усадил меня на заднее сидение автомобиля с собственным шофером и примкнул рядом. Всю дорогу он обнимал меня за плечи, слезы лились градом, а грудь сотрясалась от горьких рыданий. Не в силах вымолвить и слово, я мычала что-то нечленораздельное, а Мюллер отвечал на мою бессвязную речь тихим успокаивающим шепотом.

— Он любил тебя, Катарина. Любой на его месте поступил бы точно также…

Я промычала нечто неразборчивое и уронила лицо в холодные ладони.

Время в дороге пролетело незаметно, поэтому мы через полчаса оказались во дворе его дома. Услышав собачий лай позади, я испуганно обернулась и натолкнулась на надвигающуюся собаку крупного размера. Мордочка у нее имела черный окрас, а туловище было полностью покрыто густой белоснежной шерстью с малочисленными черными пятнами. Высунутый длинный язык радостно болтался в воздухе, ушки были небольшими и висячими треугольной формы, а взгляд темных глаз добрый, спокойный и дружелюбный. Собака тут же подбежала к Алексу, а тот опустился на корточки, и с радостной улыбкой на устах принялся чесать довольную мордашку.

— Я тоже рад тебя видеть, Граф, — произнес офицер, а после взглянул на меня с интересом. — Погладь его, он добрый. Правда старенький уже.

Я тут же последовала его примеру и робко погладила черную мордочку. Лишь в тот момент осознала, насколько соскучилась по животным. Граф принялся радостно скулить в ответ на мои поглаживания, и слезы мои как рукой сняло. Я продолжала восхищенно улыбаться, чесать довольную мордашку и украдкой поглядывать на Мюллера.

— Ты ему понравилась, — отозвался Алекс с хитровато-подтрунивающей добродушной ухмылкой. В тот день я отметила, что подобная его улыбка была моей самой любимой. — Он хоть и добрый, но принимает далеко не всех.

Я улыбнулась в ответ и мельком огляделась.

В прошлый раз мы прибыли далеко за полночь, а утром я едва ли не сбежала. Поэтому разглядеть поместье Мюллера в тот раз не довелось. Дом располагался в пригороде Мюнхена. Издали местность была похоже на малюсенький поселок, но ближайшие похожие усадьбы виднелись практически за горизонтом. Площадь владений действительно была сравнима с дворянским гнездом. Вокруг поместья был разбит яблоневый сад с сетью дорожек, ведущих к разбросанным по территории подсобным зданиям неизвестного предназначения. А также был разбит искусственный пруд и воздвигнуты парочка фонтанов с изящными женскими статуями во главе, вот только воды в них не было.

Дом был воистину добротный. Я не разбиралась в архитектуре, но судя по его виду, построен он был еще в прошлом веке. Подобные барские дома, хоть и менее шикарные, я мельком видела в Пскове, когда мы с мамкой ездили на рынок.

Поначалу все внимание забрало большое парадное крыльцо с белоснежной колоннадой и широкими ступенями. Сам дом был выполнен из такого белого камня, что мог запросто слиться со снежным покровом (хоть это явление и было нечастым гостем в зимней Баварии). Имел он два этажа, широкие многочисленные окна без привычных русских ставен и состоял из двух блоков, соединенных между собой круглой беседкой с длинными белыми колоннами.

От одного взгляда на усадьбу захватывало дух. Я настолько увлеклась изучением занимательной лепнины на фасаде здания, что не сразу заметила, как к нам подбежала молодая женщина лет тридцати. Со скромной улыбкой на устах одной рукой она придерживала соломенную шляпку, а другой подол темно-синего платья из плотной ткани. Лицо у нее было круглое с вытянутым заостренным подбородком, высокими скулами, небольшим узким носом и светло-русыми тонкими бровями.

— Алекс, наконец-то, мы вас зажда… — как только взгляд ее таких знакомых синих глаз коснулся моего одутловатого от слез лица, она неловко остановилась на полуслове, и улыбка тотчас же слетела с ее алых губ в форме сердца. — Что-то стряслось?

— Катарина, знакомься — моя сестра Елена, — представил Мюллер, мельком взмахнув рукой в сторону девушки.

Мы обменялись взаимными неловкими улыбками и коротко кивнули друг другу. Брат с сестрой хоть и были родными, но похожи были друг на друга лишь в общих чертах. Их родство объединялось лишь общим синим цветом глаз и светло-русыми волосами.

— Тогда пройдемте же в дом, ужин остывает, — сообщила Елена, кивнув в сторону усадьбы.

Алекс собрался последовать за сестрой, но я успела ухватить его за запястье и остановить. Он развернулся ко мне с немым вопросом на лице, и я стыдливо поджала губы.

— Мне как-то неловко, — сдавленно произнесла я, пожав плечами. — Ты уверен, что… что мне здесь место?..

Офицер кивнул ровно в тот же момент уверенно и твердо.

— Разумеется. Тебе нечего бояться, Катерина. Все плохое позади.

Но как только мужчина столкнулся с моим скептическим взглядом, тут же громко выдохнул и подошел ко мне чуть ближе. Наши ладони легонько соприкоснулись, и я впервые не дернулась в испуге от столь близкого контакта.

— Я понимаю, в это трудно поверить, особенно после всего, через что тебе пришлось пройти. Но здесь тебе ничего не угрожает. Просто доверься мне.

Его низкий бархатистый голос был сплошной усладой для ушей. Я коротко кивнула, и мы поспешили к парадному крыльцу. Всю дорогу до дома я не могла понять — был ли у меня выбор? Я позволила себя вывезти из прачечной, потому что безумно хочу быть рядом с ним… или же только лишь потому, что он мог помочь спасти Аньку?

Глава 31

Алекс дал мне время умыться после прачечной, причесаться и приодеться в заранее заготовленную одежду. Надев плотное однотонное платье цвета свеклы с ярко выраженной талией и белоснежным воротом, я вдруг вспомнила, как наряжалась в доме фрау Шульц. Грустные воспоминания вмиг одолели меня, и я вдруг осознала, насколько сильно соскучилась по Генриетте, малышу Артуру, Амалии и дорогой Асеньке. Как она там? Благополучно ли прошли роды?

— В прошлый раз я и не заметила, насколько большой у вас дом, — призналась я, разглядывая все вокруг. — Настоящие царские хоромы. Когда я впервые увидела поместье фрау Шульц, подумала точно также. А у вас дом вдвое больше!

Мы последовали в столовую, миновав длинный коридор и парочку гостиных, украшенных многочисленными комнатными растениями в массивных горшках и портретами неизвестных людей в пышных платьях и сюртуках. Мебель воистину была старинной, но от того не менее роскошной и дорогой.

— Ты не заметила это только лишь потому, что мы используем только одну часть дома, — сообщил Мюллер, и его спокойный голос эхом прокатился по гостиной, в которую мы вошли. — Ее мы называем жилой. Здесь находятся главный холл с двусторонней винтовой лестницей, столовая, три будуара, пять спален в том числе детская, мой кабинет и одна комната отдыха или изумрудная гостиная. А во второй части находится белая зала, или бальная, как принято говорить, несколько гостевых комнат, розовая гостиная для приема высокопоставленных гостей, музыкальная комната или, как ее называет Мария Александровна, малиновая зала… Подвал отведен под хозяйственные нужды. Раньше там жили слуги, но сейчас находятся кухня, прачечная и вообще все, что может пригодится прислуге по хозяйству. Mamá принципиально переселила прислугу в наш жилой блок. Сейчас они свободные люди, которые на добровольных началах приняли решение работать в этом доме за хорошее жалование. В общем, здесь запросто можно заплутать… Поэтому мы приняли решение закрыть вторую половину дома за ненадобностью. Его обслуживание и без того выходит в копеечку, а так мы экономим едва ли не половину суммы.

Я уставилась на него, недоуменно похлопав ресницами.

— Что такое буду… будуар?

Алекс расслабленно улыбнулся, словно этот вопрос только что задал трехлетний ребенок.

— Прости, я не должен был злоупотреблять незнакомыми тебе терминами. Моя вина. А будуар — это женская комната, или даже несколько комнат, которые принадлежат одной женщине. Это могут быть и гардероб, и спальня, и даже ванная. Привычка называть женскую спальню будуаром у Mamá сложилась еще со времен проживания в России, — сообщил офицер, и с любопытством взглянул в мою сторону. — Тебе все еще интересно?

— Конечно, — искренне ответила я, разглядывая убранство мелькающих помещений. — Но откуда у твоей семьи такой царский дом?

Я не соврала. Было ужасно интересно разузнать подробности жизни Мюллера, его семьи и даже историю такого громадного особняка. По крайней мере, я здорово отвлекалась от смерти Ваньки, и не лила понапрасну горькие слезы.

— Поверь, он несколько далек от королевского и тем более императорского, — рассказал он, вместе со мной разглядывая привычный для него интерьер красной гостиной. — Его построил еще мой прадед Вильгельм. Кажется… еще в 1850-е, строили около пяти лет точно. Вот поэтому от дома так и веет стариной, в те года была эпоха классицизма. Большинство помещений сейчас не используются, потому как почетных гостей мы не принимаем, балы не устраиваем, да и членов семьи здесь проживает только пятеро, не считая прислугу. Когда-то, еще до моего рождения, здесь было около пятидесяти слуг, каждый из которых имел свои обязанности. Тогда невозможно было пройти по дому и не застать кого-то из них. Сейчас же мы обходимся трудом одной кухарки и трех горничных, — офицер остановился возле портрета мужчины в сюртуке, висящим над камином, и с грустной улыбкой окинул его взглядом. — Мой дедушка еще совсем ребенком сюда заехал, отец жил здесь с самого рождения, а вот я приехал только в семнадцатом году… В общем, этот дом — то единственное, что осталось от нашего рода, не считая нас самих. Были еще несколько квартир в Мюнхене и Берлине, но их забрали под нужды государства еще в 1919 после принятия Веймарской Конституции. И то при условии, что несколько гектаров земли мы отдадим государству. Было бы обидно потерять родовое гнездо… Прадед и дед улучшали его, на аукционах скупали оригинальные картины известных художников, различные портреты, статуи… Делали все, чтобы в этом доме было все самое лучшее и дорогое. Думаю, в те времена каждый дворянин делал что-то подобное. Тогда состояние оценивалось землями, владениями и в особенности по тому, как богато ты обставишь усадьбы и летние дачи.

— Просто удивительно! — воскликнула я, оглядевшись по сторонам. — Мы идем уже несколько минут, но так и не дошли до столовой!

— Возможно я специально веду тебя самым длинным путем? — прозвучал его на удивление таинственный голос с ноткой интриги.

Мюллер остановился посреди широкого коридора, высокие белоснежные двери в конце которого вели в неизвестное помещение. На его лице мелькала все та же хитровато-подтрунивающая улыбка, а синие глаза глядели пристально с завораживающим блеском. Я смущенно улыбнулась, не зная, что и ответить. Щеки предательски вспыхнули, и я уже было вознамерилась отвести взгляд, но он вовремя предложил свой локоть, и, не раздумывая ни минуты, взяла его под руку.

Рука об руку, мы зашли в просторное помещение, посреди которого располагался длинный деревянный стол на несколько персон. Вокруг обеденного стола сновала парочка горничных в белых передниках и светло-розовых платьях чуть ниже колен. В одной из них я узнала Эмму, которая показалась мне тогда весьма неприятной особой. Она смерила меня и хозяина укоризненным взглядом и продолжила раскладывать горячие блюда.

В обеденной зале не было ничего лишнего, кроме самого стола и парочки каминов на противоположных сторонах друг от друга. Сверху свисала добротная люстра, но поскольку тогда был полдень, помещение освещали многочисленные длинные окна с задернутыми французскими шторами молочного оттенка.

По столовой бегали и резвились детишки: девочка лет пяти в однотонном светлом платьице и мальчик чуть помладше в коричневой рубашечке и темных брючках. Елена в это время пыталась уберечь мальчика от падения и обеспокоенно бросилась вслед за ним, а Мария Александровна же осторожно расхаживала вокруг стола в ожидании гостей. Я подметила, как она уверенно шагала, словно наизусть знала каждый метр обеденной залы: где располагался стол, задвинуты ли в это время стулья, где находился камин и с какой стороны был выход.

Как только высокие двери за нами захлопнулись, женщины тут же оглянулись.

— Mamá, вы приоделись? Чудесно выглядите, — галантно произнес Алекс, поцеловав мать в щеку.

— Благодарю, Сашенька. Не встречать же гостью в ночной сорочке, — добродушно отозвалась женщина, с нежностью похлопав сына по плечу. Она несколько дольше задержала руки на его кителе, прощупав его грудную клетку. — Мы вас заждались. Неприлично опаздывать на целый час!

— Нас задержали… некие обстоятельства. Поверьте, если бы они не были безотлагательными, мы бы не заставили вас ждать, — убедительно сказал Мюллер. А после спохватился и произнес: — Познакомьтесь, Mamá, это Катерина.

В тот миг казалось непривычным все: то, что Алекс называл свою мать на вы и, что она, в свою очередь, называла его таким непривычным для меня именем «Сашенька». Все три года я знала его исключительно как Алекс Мюллер, никак иначе.

Мария Александровна тепло улыбнулась, пытаясь остановить взгляд тусклых синих глаз на моем лице. А потом протянула руки вперед, и я догадалась протянуть свою ладонь в ответ. Она с нежностью пожала ее, накрыв ее с двух сторон теплыми руками. Затем легонько погладила, будто наощупь пыталась запомнить мою кожу.

— Та Катерина, что сбежала от нас полтора года назад? — произнесла она тихим мелодичным голосом, все еще поглаживая мою кисть.

Я стыдливо опустила глаза на паркет, но руку одернуть все же не поспешила.

— Я… да… извините, — промямлила я растерянно.

В ответ она коротко посмеялась мелодичным смехом. Словно пол жизни ее учили тому кроткому приятному смеху, чтобы очаровывать кавалеров на балах. Скорее всего, так и было на самом деле.

— Вам не следует смущаться, дорогая, — отозвалась Мария Александровна с добродушной улыбкой. — Вы еще так молоды… Я в вашем возрасте тоже частенько смущалась, а после судорожно пыталась избавиться от предательского румянца.

— Mamá, не смущайте, Катеньку! — с шутливым укором произнесла Елена с мальчиком лет трех на руках. — Лучше пройдемте к столу.

— Маменька, вы забыли про нас! — обиженно воскликнула девочка, взглянув на мать хмуро и недовольно.

— Ах, да, как я могла забыть про нашу маленькую даму, — усмехнулась девушка, мягко погладив дочь по волосам. — Катерина, это моя дочь Лизетта и сын Леон.

Мальчик тут де засмущался, когда я украдкой помахала ему рукой, и прижался к груди матери. А Лизетта довольно улыбнулась и с важным видом протянула мне руку. Я мельком улыбнулась, и мы обменялись рукопожатиями.

— Вы можете звать меня Лилибет, мне так больше нравится! — воскликнула она, сверкнув в мою сторону озорными голубыми глазками. А после ее миловидное личико озарило довольная улыбка. — Мне уже целых шесть лет! Я старше Леона, он еще совсем малявка, ему только три года! Он и говорить толком еще не может…

— Лизавета, подбирай выражения! Это все-таки твой брат, — с неким укором сказала Мария Александровна, когда Алекс помогал ей сесть за стол.

Я бросила на нее кроткий взгляд, восхищаясь ее правильной и изящной осанке.

— Бабушка, но он обижает меня! — возмущенно произнесла Лизетта, усаживаясь по левую руку от бабушки.

— Ты старше его, дорогая, а значит должна проявлять мудрость по отношению к младшим, — спокойно объяснила женщина с любовью в голосе.

Мюллер любезно пододвинул мне стул и помог сесть за обеденный стол, а сам устроился по левую от меня руку. Блюда полностью соответствовали военному времени без изысков: тушеные овощи, салаты и… борщ! Как же я была рада увидеть тарелку красного борща! Три года как не ощущала его вкус и не видела его прежде в Германии. В нем были всего несколько кусочков говядины, вероятно, в виду экономии продуктов. Я была наслышана, что на тот момент с мясом в Германии было туго, поэтому мясо было лишь в борще. Все остальные блюда во многом были схожи с теми, что мы ели у фрау Шульц: вареный картофель, морковь и фасоль.

Желудок мой в тот день ликовал, потому как не видел нормальной еды уже больше года. А на похлебках из брюквы, от вида которых уже мутило, я сбросила тот вес, что успела набрать во время пребывания у фрау Шульц. Судя по моим костлявым ногам, я потеряла еще больше на пустых похлебках и изнурительных работах чуть ли не по восемнадцать часов в день.

Я была приятно удивлена, что за обеденным столом не ощущала скованность и некое смятение, как это было на званных ужинах фрау Шульц. Никто пристально не наблюдал за моим поведением, соблюдала ли я столовый этикет, держала ли осанку и как именно насаживала овощи на вилку. Напротив, в столовой царила дружелюбная и теплая обстановка, если не брать в счет богато обставленный дом семьи Мюллер и их происхождение…

Лилибет то и дело строила гримасы своему брату на протяжении всего обеда. Леон, в свою очередь, игриво показывал ей язык. А я украдкой наблюдала, как ела Мария Александровна. Горничные поставили ей небольшую порцию с заранее мелко порубленными овощами, а суп она ела точно такой же, что и все остальные. Женщина на ощупь определяла столовые приборы и тарелки, в которых находилось то или иное блюдо.

Семья Мюллера не изменяла немецким традициям, и половину трапезы мы провели в полной тишине. Лишь когда горничные принялись уносить пустой чайный сервис, я осмелилась спросить:

— А фрау Шульц не приглашена? Мне бы хотелось увидеться с ней и малышом Артуром.

Но тут же пожалела, как только заметила неоднозначные взгляды членов семьи. Мария Александровна нервозно промокнула губы салфеткой, Елена метнула обеспокоенный взгляд в сторону Алекса, а тот неловко прокашлялся и еще больше выпрямил спину.

— Алекс, ты…

— Еще нет, — твердо осек младшую сестру он, глядя куда-то в стол.

— Что-то не так? — растерянно спросила я, оглядев всех членов семьи, ощутив зарождающуюся в груди тревогу.

Мюллер встал из-за стола, мельком поправил серый китель и произнес довольно хмуро:

— Думаю, нам следует прогуляться до ротонды. Ты не против?

Я поблагодарила за вкусный обед и, не раздумывая, вложила кисть в его протянутую теплую ладонь. Хоть и не понимала, что он имел в виду под ротондой.

Дорогу до парадного крыльца мы прошли в напряженном молчании. Когда он зажег сигарету, едва мы вышли из особняка, я поняла, что разговор предстоял не из лёгких. С каждой молчаливой секундой напряжение в мышцах усиливалось. Казалось, Мюллер был напряжен не меньше меня. Это я уловила по его привычной манере курить медленно, словно он тщательно раздумывал каждую мысль, прежде чем произнести ее вслух.

Медленным и неторопливым шагом прошли до так называемой ротонды. Ею оказалась небольшая круглая беседка с причудливым выпирающим куполом и белоснежными колоннами. Внутри располагались две деревянных скамьи, расположенные друг напротив друга. Алекс коротко кивнул на одну из них, как только мы вошли в беседку.

— Садись, — изрек он хрипловатым напряженным голосом, но сам продолжил стоять на ногах и выпускать облако табачного дыма.

Я послушно присела, но разворачивающаяся ситуация не давала спокойно усесться. Поэтому еще некоторое время я ерзала на месте, пуская в сторону офицера настороженные взгляды. Ладони тотчас же принялись судорожно потеть, а тот факт, что Мюллер расхаживал неторопливым шагом по всей беседке с задумчивым и хмурым видом, еще больше сеял во мне смутные сомнения.

Его молчание убивало.

Полковник вышел на улицу в одном легком кителе, несмотря на ветреный и бесснежный февраль. Хотя сам до этого настоял, чтобы перед выходом я надела пальто. Мужчина нервозно запустил пальцы в волосы, и только в тот момент я заметила, что он забыл надеть офицерскую фуражку.

— Артур… Его больше нет, — сказал офицер надтреснутым голосом.

Я нервозно улыбнулась и привстала со скамьи. Всеми силами пыталась показать, что его слова не подействовали на меня словно ведро ледяной воды. Но получалось весьма плохо.

— То есть как… как это нет? — растерянно спросила я, а воображение в это время уже вовсю рисовало жуткие истории.

— Практически сразу же после твоего отъезда, его положили в психиатрическую лечебницу для душевнобольных. Ту самую, где… уничтожают всех, кто так или иначе угрожает процветанию рейха, — сообщил Мюллер угрюмо и тихо, словно сам не верил собственным словам. — Ни мольбы Генриетты, ни даже разговоры фрау Маргарет ничего не решали. Генриетта чуть ума не лишилась от горя и приняла решение, что пойдет в ту лечебницу санитаркой. Она бросила ферму, дом, отреклась от прошлой жизни и… просто ушла туда вслед за ним.

— Господи… что же… Что же ты такое говоришь?! — воскликнула я, рухнув обратно на скамью. — Как же такое… Как же такое возможно…

— Артура не стало в декабре сорок четвертого. Он не дожил до своего девятилетия всего неделю, — мрачно добавил Алекс, все еще не решаясь взглянуть на меня. — Фрау Шульц… она не выдержала и… в тот же день наложила на себя руки… Артур был единственной ее радостью после гибели мужа и сына.

Несчастная фрау Шульц! Несчастная женщина…

Я нервозно покачала головой, все еще не веря его словам.

— Нет, нет… не может быть…

— По наводке Кристофа еще как может. Это его рук дело, потому как никто был не в силах за столь короткий срок подделать документы и увести мальчика в лечебницу. Фрау Шульц выдала Амалию замуж с надеждой, что их семья благодаря ему будет в безопасности… А получилось все с точностью до наоборот. Вероятно, он хотел как-то отомстить Амалии. Бедняжка долгое время не могла подарить ему наследников. К тому же под влиянием его общества стала злоупотреблять алкоголем и курить больше пачек в день, чем сам Нойманн. Скорее всего, так она пыталась заглушить боль… Пару раз я видел у нее гематомы и, держу пари, они были не случайны. А после смерти матери и брата спустя несколько дней и с ней произошел несчастный случай. Она выбросилась с пятого этажа, прямиком из своей спальни в квартире Кристофа. Впрочем, я уверен, что он сам и помог ей сделать это… Но ее дело конечно же быстренько замяли… Нойманн воспользовался случаем, пока я был в отъезде. При мне ее дело так просто бы не закрыли, — мрачно рассказал офицер, сделав глубокую затяжку. — Маргарет продолжила дело сына и заведует фермой «Розенхоф». Насколько мне известно, она выгнала всех остеров с фермы и наняла новых.

Я подорвалась со скамьи как ужаленная.

— Ася! Где Ася? Куда же она пошла с малышом на руках…

Мюллер впервые развернулся. Я уловила его тяжелый взгляд, который не предвещал ничего хорошего, а после нервно закусила нижнюю губу.

— Мне жаль, Катарина, — надтреснутым голосом изрек он, мрачно оглядев мое лицо. — Год назад у нее начались стремительные роды. Она родила здоровую девочку, но спустя пару дней скончалась от лихорадки. По каким-то причинам ее не увезли в больницу. Но полагаю, именно фрау Маргарет настояла, чтобы ее никуда не везли… и родила она прямо в доме. Маргарет упомянула, что Татьяна вместе с младенцем и отцом ребенка уехали из Мюнхена в распределительный центр в Эссене.

От нахлынувших чувств болезненно сдавило горло. Они не поддавались контролю. Стало нечем дышать. Воздух вокруг стискивал шею, и я отчаянно хваталась за воротник платья, часто-часто дыша. Но больше всего меня душила злость на саму себя. Как же я могла бросить Асю в таком уязвимом положении?! Как же так могло произойти?

Боль разрывала на части, бесконечно терзала, терзала и нашептывала — ничего уже не вернуть.

— Нет, нет нет… — снова и снова вторила я словно молитву.

Беспомощно обняв себя руками, я бродила по беседке как неприкаянная. На удивление слез не было. Я настолько устала лить их изо дня в день, что их попросту не осталось. Глаза мои были полностью сухими, а мысли были заняты лишь теми, кого я за считанные минуты успела потерять.

— Не вини себя, — раздался откуда-то сбоку тихий голос Мюллера. — Ты не можешь все контролировать. Ни одно из этих событий не зависели от тебя.

И хоть я была чертовски зла на себя, но он был прав. Я убежала бы за Анькой из «Розенхоф» при любом раскладе. И кто знает, смогла бы я спасти тогда Асю, если она скончалась от неизвестной послеродовой лихорадки? Об Артуре не шло и речи. Я могла лишь наспех попрощаться с ним перед его отправкой в лечебницу. А Амалия? Бедная Амалия! Я ведь видела ее всего пару месяцев назад! Та старушка с магическими рунами оказалась права… Кристоф свел ее в могилу!

— Почему никто ничего не предпринял?! Почему ты ничего не сделал?! Кристоф убил их! Убил своих же! Он чудовище! — прокричала я, борясь со вскипающей злостью.

Алекс напряженно сомкнул губы, спрятав руку в карман, и тихо произнес:

— Я узнал об этом две недели назад. Прошло уже три месяца, Катарина, что я мог предпринять?

Меня трясло от одной лишь мысли, что Артур в момент смерти был один. Осознавал ли он, что находился в газовой камере среди таких же беззащитных детишек? О чем были последние его мысли? Вспоминал ли он меня? Практически наверняка да, вспоминал. В тот момент по всему телу прошлась волна неприятных мурашек, как только я вспомнила, что он говорил в день моего побега. «Я ещё с пяти лет знал, что, когда мне будет восемь, наступит темнота».

Болезненные воспоминания раз за разом били под дых, отдаваясь невыносимой головной болью. Слишком много смертей было для меня в тот день. Слишком много.

— Какие же… какие же вы жестокие… — сквозь зубы процедила я, в сердцах выбежав из беседки.

Мюллер успел ухватить мое запястье, требовательно потянув на себя.

— Оставь меня! — рявкнула я как только столкнулась с его обеспокоенными синими глазами.

В подтверждение моих слов где-то издалека прогремел раскат грома. Подбородок и губы бросило в мелкую дрожь, в глазах застыли слезы, но я не плакала. Лишь пару раз сморгнула их и крепко стиснула зубы. Еще с минуту он удерживал запястье, но в конце концов, мой сердитый и решительный взгляд убедил его разжать пальцы.

В тот же миг я побежала вперед, хоть и не знала, куда вели ноги. Я вообще мало обращала внимание на окружающее пространство. Казалось, время вокруг перестало существовать. Все замерло и боялось шелохнуться. Я глубоко дышала, дышала полной грудью, но воздуха всегда было мало.

Мюллер не пошел за мной. И я была безмерно благодарна ему за это. Тогда меня одолевало огромное множество чувств, и требовалось время, чтобы они поутихли. Я так отчаянно жаждала побыть в одиночестве, что ушла далеко от дома и невольно натолкнулась на небольшой искусственный пруд.

Там и провела в полном одиночестве некоторое время. Несколько минут или даже пару часов. Я не знала. Время беспощадно утекало из-под ног, а я и не следила за ним. Мне было так хорошо и спокойно сидеть возле пруда и глядеть на пролетающие хмурые тучи.

Когда я начала представлять, что сижу возле речушки в родной деревне, мне даже показалось, что лучи солнца пытались несмело пробиться сквозь неприветливые серые тучи.

Глава 32

— Все в порядке? — вдруг раздался тихий голос Елены. — Скоро пойдет дождь. Алекс переживает, что вы промокнете. Вы и так слабы здоровьем после… — она запнулась, но так и не решилась упомянуть прачечную. — Под дождем вам категорически нельзя гулять.

Я распахнула глаза и увидела ее обеспокоенное лицо, а в обоих руках парочка длинных зонтов. После встала с холодной земли, мельком отряхнулась и ответила бесцветным усталым голосом:

— Мне нужно было побыть одной.

Елена подавила неловкую улыбку и протянула мне черный зонт-трость. Я с благодарностью приняла его, и мы неспеша отправились в сторону усадьбы.

— Понимаю вас. Саша, рассказал вам печальные известия. Мы сами оплакивали семью Шульц несколько недель. Наши семьи были очень близки… — девушка тоскливо вздохнула, мельком взглянув в мою сторону. — Александр сам не свой с того момента, как узнал все подробности еще три недели назад. Он впервые за все время много пил, курил… мог часами не выходить из кабинета и никого не пускать. А мог на весь день куда-то запропаститься и возвратиться домой лишь глубокой ночью. Это сейчас мы понимаем, что уезжал он, чтобы решать вопрос с вашим освобождением… Но тогда страшно перепугались за него. Он отказывался бриться, мало ел и мог не спать ночами подряд. Это было так не похоже на моего пунктуального и собранного брата… Любые разговоры о его состоянии он грубо пресекал, и в целом не хотел с нами видеться. И это после года разлуки! Тогда я поняла, что война навсегда оставила на нем отпечаток. Но сегодня… Сегодня он переменился.

Я послушно дослушала неожиданное откровение сестры Мюллера и взглянула на нее хмуро с украдкой.

— Отчего же именно сегодня?

— Сегодня впервые за три недели я увидела улыбку на его лице, — призналась Елена, кротко улыбнувшись. — И связана она была исключительно с вашим появлением. Перед вашим приездом он взял себя в руки. И это не может не радовать. Мы действительно переживаем за него… Алекс наша опора и поддержка. Он единственный мужчина в нашем роду, не считая моего сына. На Александре держится вся наша семья…

— А что же ваш супруг? — поинтересовалась я. Но тут же пожалела, опасаясь, что мое любопытство было вовсе не к месту. — Извините, если я…

— Все в порядке, — утешила девушка, закусив нижнюю губу. — Мой супруг погиб еще в начале войны… под Польшей. Ох, до сих пор дрожь по коже, когда произношу это вслух… С того момента мы с детьми переехали в наше родовое гнездо из просторной квартиры в Мюнхене, и оказались под попечением Алекса. Да и Mama с нами веселей и спокойней.

— Простите, я не хотела ворошить рану…

— Не извиняйтесь. Война забрала родных и близких у каждого из нас. И мы должны принять это как факт, — робко произнесла Елена, опустив взгляд.

— Мне неловко спрашивать, но все же. Ваша мама… давно ли она…

— Потеряла зрение? — продолжила девушка. — Сразу, как только пришли вести о смерти отца и наших русских родственников… На нервной почте постепенно стала плохо видеть. Поначалу зрение упало за пару месяцев, а потом и вовсе Mama стала передвигаться чуть ли не на ощупь. Но она не окончательно ослепла, и по сей день видит лишь темные силуэты и мутные очертания. Жаль, что нас повзрослевших полноценно не видит и внуков… Но в нынешней ситуации и это не главное. Главное, что мы живы, а все остальное наладится.

Я сочувственно улыбнулась.

— Спасибо, что поделились.

— Катерина, у меня будет к вам небольшая просьба… — вдруг раздался ее робкий голосок спустя какое-то время.

Я с интересом взглянула на нее, вздернув бровь.

— Я не вправе принуждать вас и, возможно, тороплю события… Но, прошу вас, не отвергайте Алекса. Он не мастер амурных слов. Он солдат до мозга костей, чересчур прямолинеен и упрям. Не знаю, что между вами, но я вижу, как ваше появление меняет его в лучшую сторону. Поэтому прошу, не покидайте нас, — тихо произнесла девушка, заправив за ухо выпавшую прядь светло-русых волос из-за беспокойного предгрозового ветра. — Мы пока не знаем, чем обернется нашей семье ваше освобождение. Алекс сказал, что он пытался выкупить вас, но владелец прачечной был против. В конце концов, он забрал вас каким-то удивительным образом и отныне… по документам вы такой же свободный житель Германии, как и все мы.

— Правда? — удивилась я, и на устах моих невольно засияла улыбка. — Это же… это же прекрасно! Боже мой! Мне стоит поблагодарить его!

Елена коротко кивнула, ответив неловкой улыбкой.

— Уверена, он бы так не рисковал, будь вы ему безразличны…

Оставшееся время пути девушка рассказывала о проказах своих детей, о том, как они скучают по отцу, а также вкратце рассказала кем были их предки в царской России. Я слушала вполуха. Все мои мысли отныне были заняты Мюллером. А когда мы подошли к дому, она сообщила, что ее горничная подготовила мне горячую ванну.

Никогда прежде мне не приходилось принимать ванну. В родной деревне у нас была лишь старенькая покосившаяся банька. А в доме фрау Шульц хоть и были целых две ванны, но времени на полноценное купание не было, только на пятиминутный душ. В прачечной же вообще разрешали мыться только раз в неделю в унизительных общественных душевых строго по времени и очереди. Но я даже и не подозревала насколько было приятно окунуться в горячую воду с ароматными маслами, и пролежать так некоторое время, думая о своем. К тому же, ванная комната в поместье была воистину большой, чуть меньше самой спальни.

Я благополучно отмокла и избавилась от той грязи, которая преследовала меня в прачечной. Не могла поверить, что ноги больше не будут страдать от незаживающих мозолей, а руки не будут вонять мерзкими перчатками. В тот день впервые за несколько месяцев я ощутила себя человеком.

Елена любезно предоставила мне несколько легких платьев на выбор, чтобы ходить по дому, а также одно плотное платье и юбку с белоснежной блузой на выход. Я была ей очень благодарна. Она с матушкой были очень милы со мной и любезны. А я, в свою очередь, ощущала теплоту, исходящую от них.

Надо сказать, что именно благодаря семье Мюллера я изменила свое предвзятое отношение к русской аристократии. Ведь с малых лет нам твердили какие дворяне были тщеславные, жестокие, корыстные, высокомерные… Как жестоко обращались с крепостными и едва ли не ставили их вровень со скотом. Быть может, подобные люди и были, вот только тогда я на своем опыте убедилась, что не все они были такими безжалостными и лживыми…

Когда влажные волосы окончательно высохли, я решилась прогуляться по поместью. Его стены действительно обладали ореолом величия, некой таинственности… и грустного одиночества. Интересно было заглянуть в каждый уголок жилой части дома, рассмотреть портреты неизвестных людей, бесконечно разглядывать сложную лепнину на высоких потолках, восхищаться позолоченными часами на камине, изучить небольшую библиотеку в гостиной…

В один миг меня отвлекла плавная мелодия, раздающаяся с дальнего конца коридора. Я вдруг вспомнила, что вышла из комнаты с одним лишь намерением — встретиться с Мюллером. Поэтому тут же последовала за спокойной мелодией, которая с каждым шагом раздавалась все громче. Приближаясь к полуоткрытой двери, откуда раздавалась музыка, я вспомнила, что за ней находился кабинет Мюллера. Вспомнила, как после свадьбы Амалии и Кристофа мы беседовали там до раннего утра.

Плавная мелодия патефона раздавалась довольно громко. Но недостаточно, чтобы ее слышали остальные члены семьи в опочивальнях в другом конце коридора. Я осторожно отворила дверь с замиранием сердца. Отчего-то меня волновала наша встреча. Всего несколько часов назад мы расстались не самым удачным образом из-за распирающих меня чувств. Но после времени, проведенного в одиночестве, и расслабления от принятия ванны, я остыла и осознала, что поступила неблагодарно и некрасиво.

Первое на что я обратила внимание — свернувшийся в клубок пушистый серый комочек. Оскар сладко спал в руках офицера, несмотря на работающий громкий патефон. Алекс медленно поглаживал пушистого друга, устремив безучастный взгляд в окно, за которым беспробудно лил дождь. Он сидел в кресле за рабочим столом, развернувшись к двери полу боком, поэтому мое появление осталось незамеченным. Это дало мне шанс тщательней рассмотреть обстановку кабинета.

Мюллер сидел расслабленно, откинувшись на спинку кожаного кресла. Вместо привычной военной формы на нем сидела белоснежная рубашка с расстегнутым воротом, поверх которой был одет совершенно обыкновенный однотонный темно-синий свитер, невероятно подчеркивающий его глаза. На столе у него вместо привычных рабочих бумаг стояла недопитая бутылка с неизвестным светло-коричневым содержимым и пустой прозрачный стакан. Офицер не выглядел опьяненным, скорее менее напряженным и более расслабленным.

Пару минут я молча и с неким наслаждением наблюдала за ним со стороны. А после решилась подойти к комоду, на котором располагался работающий патефон, и приподняла иглу. В воздухе воцарилась мгновенная тишина, прерываемая лишь барабанящим за окном дождем. Оскар лениво распахнул зеленые глазки, сладко потянулся и жалобно мяукнул, после чего спрыгнул с рук мужчины и направился в мою сторону. Алекс тут же повернул голову в мою сторону, взгляд его всего на миг недовольно сощурился, а после смягчился.

Я ощутила, как Оскар начал ласково тереться об мои ноги и, не выдержав, взяла серого пушистика на руки. Мюллер в это время налил в стакан небольшую порцию коньяка и, не сводя с меня хмурого взгляда, выпил содержимое. Он смотрел на меня долго. Взгляд его странным образом заставлял сердце биться неприлично быстро и волноваться на пустом месте, но я сделала вид, что была увлечена почесыванием котика.

Алекс глядел ровным немигающим взглядом, словно смотрел куда-то сквозь меня, копаясь в мыслях. Но спустя пару минут неловкого молчания произнес негромким усталым голосом:

— Зачем пришла?

Поначалу я опешила. Его цепкий взгляд кольнул иглой, а интонация показалась в какой-то степени холодной и даже грубоватой.

— Мне уйти? — невзначай спросила я, показательно развернувшись к дверям.

— Останься, — произнёс он почти сразу с низкой хрипотцой. Лицо его не изменилось, но в голосе промелькнула едва уловимая тоска. — Ты пропустила ужин.

Я развернулась к нему и уже хотела было сказать, что мне не привыкать оставаться без ужина. Но вместо этого ответила:

— Аппетита нет.

Мюллер понимающе кивнул, вновь налил небольшую порцию крепкого алкоголя. И, прежде чем выпить, принялся неспеша взбалтывать содержимое прозрачного стакана. Я в это время ласково почесывала кошачью мордочку, ощутив его расслабленное мурлыканье.

— Оскар так соскучился, что после моего приезда не отходит ни на шаг, — поделился Мюллер, расслабленно откинувшись на спинку кресла. — Порою мы не видим его несколько дней подряд. Он постоянно бродит по дому, а иногда прячется от моих надоедливых племянников, которые каждый раз хотят затискать его до смерти.

Я мельком улыбнулась, разглядев кошачьи зеленые глазки. Затем подняла взгляд на Алекса и озвучила то, зачем, собственно, искала его:

— Я совсем забыла поблагодарить тебя за… за все. И прости меня, что накричала тогда в беседке. Твоя сестра обо всем рассказала.

Его лицо озарила расслабленная и такая искренняя улыбка, что я не могла не ответить ему тем же.

— Радость на твоём лице — достаточная благодарность, — произнес он хрипловатым голосом, и его прямые брови подскочили вверх.

Я кивнула в сторону недопитой бутылки и присела на край стула напротив него.

— Налей мне тоже.

Алекс вскинул на меня удивленный взгляд и вопросительно выгнул бровь.

— Уверена?

— Хочу отвлечься от всего, что происходит, — призналась я, выпустив Оскара из рук. — У тебя с патефоном и коньяком это хорошо получается.

— Как говорят в России — дурной пример заразителен.

Мюллер усмехнулся в привычной ему манере и потянулся в стеклянный шкаф за вторым стаканом. Когда он принялся наливать мне алкоголь, я украдкой взглянула на него и решилась спросить.

— А как же твоя безотлагательная работа?

— Я нахожусь в законном отпуске после приезда с захваченных территорий, — невозмутимо ответил Алекс, пододвинув мне стакан с алкоголем. — К тому же, я теперь штандартенфюрер. А это значит, что отныне у меня появилось больше подчиненных, которые могут временно выполнять некоторые из моих обязанностей, и соответственно появилось чуть больше свободного времени. Но руководство по-прежнему может вызволить меня в любой момент.

Наши стаканы метнулись вверх и забренчали без тоста. Я залпом осушила содержимое. Светло-коричневая жидкость мгновенно обожгла горло, а взамен оставила необычный дубовый привкус. На мгновение я поморщилась и слегка прокашлялась. А после встретилась с любопытным взглядом офицера, который все это время наблюдал за моим лицом с забавной ухмылкой.

— Так ты расскажешь, за что получил тот железный крест? Или это государственная тайна? — я усмехнулась, откинувшись на спинку стула.

Он провел рукой по лицу и улыбнулся той хитровато-подтрунивающей ухмылкой. А после по-командирски облокотился об стол, став таким образом еще ближе ко мне.

— Надеешься, коньяк разговорит меня?

— Вообще-то… да, — не скрывая, ответила я, беззаботно пожав плечами.

Мюллер, не торопясь говорить, неспеша достал золотой портсигар из штанов вместе с зажигалкой. Через пару секунд принялся раскуривать подожженную сигарету с нескрываемым удовольствием, не сводя с меня уверенного пристального взгляда. Под таким его убийственным взглядом я ощущала себя нагой.

— Тебе так хочется услышать, что я творил ужасные вещи, чтобы вновь обвинить меня во всех преступлениях нацистов?

— Нет, но… ты не можешь отрицать, что, будучи немецким офицером, ты причастен к их преступлениям, — твердо заявила я.

— Я и не отрицаю, Катарина. И вполне осознаю, что нацисты чересчур жестоки в своих убеждениях и действиях. В отличие от большинства, — тут же последовал незамедлительный ответ. Мужчина сделал паузу и с особой медлительностью выдохнул серый табачный дым, стряхнув сигарету в стеклянную пепельницу. — Хорошо… если ты готова, я расскажу. Через пару дней после твоего побега, генерал Нойманн сообщил мне, что я вынужден уехать в оккупированный Париж. Думаю, этому во многом поспособствовал Кристоф. Там я пробыл недолго. За неделю успел выполнить поставленную задачу и сразу же отправился в Прагу. Там пару месяцев осуществлял контроль за солдатами и офицерами, выписывал штрафы, проверял документацию. Но самое интересное началось в Варшаве. Я пробыл в Польше около семи месяцев в качестве следователя. Наказывал местное население за членовредительство, саботаж, занимался расследованием дел, лично руководил расстрелами, присутствовал на повешении. Я творил ужасные вещи… И крест мне дали только лишь за то, что под моим руководством уменьшились случаи грабежей, убийств немецких офицеров и… напрочь исчезли партизаны. Тебе все еще интересно? Ты правда хочешь это слышать?

Я нервно сглотнула слюну, на мгновение растерянно опустив взгляд. От его рассказа по коже прошелся холодок, в горле застрял неприятный ком. В тот момент не знала, что и ответить на его слова, поэтому продолжила судорожно молчать.

— Но если ты думаешь, что убить человека — это легко и просто, то ошибаешься, — Алекс продолжил, предварительно сделав несколько глубоких затяжек. — Я солдат, а не палач, Катерина. Поэтому могу с уверенностью сказать, что понесли наказание только виновные, и в каждом определенном случае я запросто могу доказать их вину. Да, я не расстреливал их напрямую, но от меня зависели судьбы тех людей, — он горько усмехнулся каким-то своим мыслям, отвел взгляд в сторону, а затем нервно провел рукой по волосам, слегка взъерошив русые концы. — Понимаю, звучит как глупое оправдание… но это жизнь, и я не хочу тебе лгать.

— Среди них… среди убитых были женщины и дети? — мрачно спросила я, не в силах взглянуть ему в глаза.

— К счастью, дети не попадали под следствие. А вот женщины… Я руководил казнью двух девушек, которые соблазняли солдат и офицеров Вермахта, а после жестоко убивали их, — признался Мюллер, стряхнув сигарету в пепельницу. — Они состояли в местном подполье, и было им не больше тридцати. У одной из них остался двухгодовалый сын.

— Какой ужас… Господи, зачем ты все это… зачем рассказываешь в таких подробностях? — промямлила я, опустив лицо в ладони.

Алекс молча разлил небольшую порцию коньяка по стаканам, и протянул один из них мне. Я схватила его дрожащей рукой и мигом осушила содержимое, даже не поморщившись.

— Ты сама просила рассказать об этом. Не стоило было спрашивать, если не готова к правде, — сухо процедил офицер, пристально разглядывая мое лицо. — И к тому же, не хочу, чтобы ты питала какие-то иллюзии на мой счет. Говорю все как есть, без прикрас. Я хочу, чтобы ты, наконец, уяснила одну простую вещь. Не все немцы поголовно безжалостные нацисты. Точно также, как и не все нацисты — немцы. Я видел с какой жестокостью эстонские и латышские полицаи расправлялись с соотечественниками. Видел, как поляки-предатели сдавали своих же соседей, грабили и убивали их, в угоду новой власти. Я собственными глазами видел, как немецкие генералы беспощадно и безжалостно расстреливали евреев, цыган и просто тех, кто неправильным образом посмотрел в их сторону. Но я также видел, как простые рядовые и даже офицеры заступались за невинных граждан. Я собственноручно вытаскивал из петли нескольких невинно осужденных. А один раз даже отказался выполнять каприз генерала и стрелять в еврейских детей. Он назвал меня тогда предателем, мягкотелым и… как же еще… А, ну конечно, офицером, который позорит немецкие погоны, — Мюллер горько усмехнулся. — Понимаешь, для таких людей добродетель, честь и сострадание — синонимы предательства и проявления слабости. Люди, которые ослеплены идеологией… сошли с ума. Война раскрывает самые грязные пороки человека. Особенно это заметно в критической ситуации. Есть большая разница просто застрелить человека с первого раза или же всадить в него несколько пуль, с удовольствием наблюдать как он захлебывается собственной кровью, а после хладнокровно добить его штыками. Так делают настоящие садисты, которые возбуждаются при одном только виде крови. И таких на войне много, Катарина. В мирное время, в большинстве случаев, они никак не проявляли свои наклонности. Но, побывав на войне, и в особенности получив офицерский чин и хоть какую-то власть, им сносит крышу. Они не щадят ни врагов, ни своих. Такими управляет только жажда крови…

— Кристоф… Ты про него говоришь? — тоненьким голоском пропищала я, запнувшись на ровном месте от волнения. — Он чудовище! Настоящий безжалостный фашист… Ему неведомы сочувствие и сострадание!

— И он в том числе… И кстати, чтобы ты знала… немцы обижаются, когда их называют фашистами. Они с гордостью говорят: не смейте путать нас с какими-то итальяшками.

На его лице промелькнула тень грустной улыбки, а я тяжело выдохнула и нервно провела рукой по лицу.

— Спасибо… что поделился. Чтобы рассказать такую чудовищную правду — нужна смелость. Война она ведь… она не разбирает кто хороший, а кто плохой. Она всех стрижет под одну гребенку.

Алекс задумчиво кивнул, и некоторое время гипнотизировал стол опустошенным взглядом. Он сглотнул слюну, на мгновение прикрыл веки и тихо произнес:

— Мне трудно об этом говорить, но Амалия мне частенько снится после того, как я узнал, что она… погибла. В каждом сне я пытаюсь сорвать их свадьбу, чтобы спасти ее, но каждый раз не успеваю.

— Ты винишь себя в ее гибели? — осторожно спросила я.

— Я солгал тогда фрау Шульц, что Кристоф достойный жених для Амалии, — признался Мюллер, заглянув мне в глаза. — Уже тогда знал, что Нойманн не самый благородный и надежный человек, но совсем не думал, что он способен на такую жестокость. Вероятно, понадеялся, что он все же полюбит Амалию и сможет защитить ее семью в случае чего… Совесть будет меня грызть похоже… похоже всю жизнь.

— А как же Макс Вальтер? Ты знал, что он… — спросила я, молниеносно вспомнив про него.

— Советский разведчик? — перебил Мюллер со спокойной улыбкой. — Догадывался.

— Но как же… Почему же ты не сдал его? — удивилась я, изумленно похлопав ресницами.

— Он был отличным солдатом, ни разу не нарушал устав, выполнял любой приказ или же мои личные просьбы, да и в целом мы хорошо общались и вне службы. Но слишком он был осведомлен для рядового молодого паренька. Слишком осторожен, хитер и умен. Как только я познакомился с ним, сразу промелькнула мысль, что он пригодился бы нашей разведке… Но, как оказалось, Кристоф уже давно точил на него зуб.

Я ничего не ответила. Некоторое время мы просидели в молчании. В помещении раздавались только звуки дождя, барабанящего по окнам, и успокаивающее тиканье напольных часов в углу кабинета. Мюллер наблюдал за мной украдкой с расслабленной улыбкой на устах, но в какой-то момент я решилась нарушить ту невыносимую тишину.

— До сих пор не могу поверить, что Кристоф не убил меня тогда. Я могла погибнуть еще на самом его «задании»… — сообщила я, зарываясь руками в волосы. — Но когда он достал пистолет, я уже прощалась с жизнью…

Взгляд Алекса потяжелел, как только речь зашла обо мне.

— Возможно этот ублюдок понадеялся, что ты ему еще пригодишься, — предположил он, разлив очередную порцию коньяка. — Не мог он просто пожалеть тебя. Ему это чувство незнакомо. Тем более, ты связана со мной…

— Он думал, что мы были вместе, но я все… я все отрицала, — призналась я, смущенно опустив взгляд на стол.

На мгновение его лицо озарила обаятельная и такая расслабленная улыбка, которую видела я впервые. Он откинулся на спинку коричневого кожаного кресла и спросил то, от чего сердце мое тотчас же забилось неприлично быстро:

— А ты бы хотела?

Я неловко подняла глаза и быстро-быстро заморгала.

— Хотела чего?..

Он ответил быстро с непоколебимой решительностью.

— Чтобы мы были вместе.

— Я… я еще не думала об этом, — солгала я, поспешно отведя взгляд на Оскара, который в это время мирно лежал на комоде рядом с патефоном.

Да, да, тысячу раз да! Конечно, я думала об этом!

Мюллер вяло улыбнулся в ответ и некоторое время разглядывал мое лицо, отчего я испытала укол смущения.

— Ты не подумай, — спустя целую вечность ровным тоном продолжил он. — Я спас тебя вовсе не потому, что ожидаю что-то взамен. Ты мне дорога, Катарина. И полноценно я осознал это, побывав на войне. Побывав в дали от тебя. Поэтому сделаю все, чтобы ты была в безопасности. Ты мне нужна…

— Не говори так, пожалуйста… не нужно, — выпалила я, смущенно спрятав лицо в ладони.

— Я тебе противен? — спросил он то ли обеспокоенно, то ли недоуменно. Офицер подался вперед и облокотился руками об стол.

— Я сама себе противна…

Я не соврала. В тот момент я ненавидела себя за все: за то, что лгала ему, лгала самой себе, а также за то, что вообще посмела влюбиться в немецкого офицера.

Я облокотилась об стол и подперла щеку с тоскливым видом. Мюллер тяжело выдохнул, а после молча встал из-за стола, зажег новую сигарету и подошел к окну с мрачным видом. Некоторое время он угрюмо курил, наблюдая, как капли дождя скатывались по окну. Через несколько минут в кабинете раздался его тихий хрипловатый голос.

— Я полжизни ношу погоны, выполняю и поручаю приказы. В любовных делах смыслю мало… Но когда увидел тебя… Увидел твой строгий взгляд и нелепые попытки отказывать мне в элементарных правилах приличия, только чтобы показать свое презрение… — мужчина сделал паузу и медленно выдохнул табачный дым в приоткрытое окно. — Я не знаю, что со мной тогда произошло. Я начал думать о тебе постоянно, и с каждой встречей мысли о тебе переставали быть исключением. В твоих глазах я увидел смешение страха и какой-то… лютой ненависти. Помню, как удивился тогда. Подумал, как можно быть настолько глупой и смелой одновременно… чтобы вот так смотреть на немецкого офицера, не боясь последствий.

— Зачем же ты тогда волком на меня смотрел? — удивилась я. Мой тихий голос все еще дрожал от робости. — Зачем вел себя так, будто я тебе противна?

— Потому что продолжал отчаянно сопротивляться тому чувству, думал, что в скорости все забудется. Помнишь, я как-то говорил… трудно изображать любовь при полном ее отсутствии? Я ошибался, Катерина. Еще сложнее показывать полное безразличие при наличии той самой любви… — признался он надтреснутым голосом. — Твой взгляд говорил сам за себя. Я видел, как был неприятен тебе… как ты боялась меня и даже, возможно, ненавидела. Да и в целом, с какой стати тебе должен был быть приятен немецкий офицер… — Алекс коротко усмехнулся, сделал глубокую затяжку и продолжил. — Но после свадьбы Кристофа и Амалии, после той нашей беседы… Я понял, что мы сблизились тогда, да и взгляд твой изменился. После той ночи я посмел надеяться на взаимность. Но потом ты позволяла сблизиться с тобой, а через какое-то время отталкивала и обвиняла меня во всех преступлениях нацистов. Твоё поведение вводило в ступор, Катарина, и не поддавалось никакой логике. Поэтому… поэтому я не знал, что делать. Привычка к объективности мешала мыслить в амурных делах…

Я едва не задохнулась от облегчения, досады и нахлынувшей тоски… Наша борьба с самими собой увенчалась победой, ведь наши чувства были взаимны. Но, с другой стороны, та же борьба увенчалась тотальным поражением.

— Но ты же… ты же сам так делал! — возмущенно воскликнула я, подорвавшись со стула. — Сам сближался со мной, а потом избегал несколько месяцев! Я думала… думала, что ты играешь со мной в какие-то игры… как Кристоф! Думала, что забавы ради ведешь со мной беседы, без конца поучаешь меня… Ты раздражал меня поначалу, постоянно отказывал в помощи спасти сестру! Да, я ненавидела тебя еще и потому, что видела в тебе только жестокого, грубого и самоуверенного солдафона! Каждый раз я видела твои руны на петлицах и…

— Мои чувства по отношению к тебе совершенно искренни. И с твоей стороны жестоко обвинять меня в обратном, — твердо ответил Мюллер, развернувшись ко мне.

— Жестоко? — удивилась я, направив на него хмурый взгляд. — Я пролила из-за твоего народа столько слез… И после всего, через что я прошла ты хочешь, чтобы я с тобой…

Кровь вскипела в жилах то ли из-за алкоголя, то ли из-за накопившихся чувств, что я так тщательно прятала все те годы.

— Катарина, я не в силах отвечать за свой народ и государство! — в отчаянии воскликнул он, впервые повысив голос. — Я отвечаю лишь за себя, за свои слова и поступки.

— Вы мой народ убиваете! А твое бездействие лишь помогает процветать тому ужасу! Как я могу быть рядом с тобой, когда буквально все… твоя форма, имя и происхождение напоминают мне об ужасах войны… и близких, которых убили такие же, как и ты!

Слезы градом покатились по щекам, губы дрожали. Я была не в силах контролировать чувства, так неожиданно нахлынувшие после его слов. В глазах Алекса засверкали опасные гневные искорки и, судя по всему, не я одна была не в силах совладать с чувствами и алкоголем, кипящем в крови.

— Ты настоящая жертва советской пропаганды! Думаешь, коммунисты будут ждать тебя с распростертыми объятиями, когда узнают, где и с кем ты была все годы войны?! — его голос твердый и уверенный был беспощаден и наводил страх. — Неужели так хочется попасть в лагерь по возвращению? Ты невероятно наивна, раз так рассуждаешь!.. Когда русские придут, разбираться не будут. Представляешь, что они с тобой сделают? В особенности, если ты будешь рядом со мной и в более-менее приличном одеянии.

— Они не такие жестокие! Они примут меня, как родную! — воскликнула я обиженно, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Никто не спрашивал мое мнение хотела ли я ехать сюда! Всех нас угнали насильно…

Между нами оставалось расстояние в несколько шагов. Мюллер крепко поджал губы, силясь остановить поток слов, вертящихся на языке, и угомонить разбушевавшиеся чувства. Я тяжело дышала и шмыгала носом словно обиженный ребенок. Каждый из нас осознавал — спорить было бесполезно. Мы твердо оставались при своем мнении и менять его были решительно несогласны.

Алекс сдался первым.

— С другими женщинами было проще, — неожиданно произнес он хмурым безучастным голосом, а после подошел к столу и залпом осушил небольшую порцию коньяка.

— Это потому, что я такая упрямая и своенравная? — предположила я, сложив руки на груди.

— Это потому что я их не любил.

Глава 33

Я отвела глаза, не в силах выдержать его пристального взгляда. А после принялась измерять кабинет быстрыми шагами, взволнованно кусая губы, и без конца трогая волосы.

После его признания сердце будто бы сошло с ума, болезненно отдаваясь в висках. Я не знала радоваться мне было или реветь взахлеб. Кинуться ему на шею и осыпать его поцелуями… или же молча выйти из кабинета, хлопнув дверью. Я понимала одно — если не отвечу взаимностью, то причиню ему боль. А делать мне этого совершенно не хотелось. Если я признаюсь ему в чувствах, он будет безгранично счастлив, и я вместе с ним. Но так нельзя… Так быть не должно! Это неправильно и…

— Выходи за меня, — неожиданно раздался его решительный голос, разорвав мысли.

Вероятно, ему надоело глядеть на мои метания по кабинету.

Я оглянулась и испуганно уставилась на него. Его синие пронзительные глаза смотрели на меня пристально, со стальным спокойствием.

— Что?

— Выходи за меня… завтра же, — повторил он твердо и непоколебимо. — Я понимаю, это против всех правил приличия… без благословения родителей. Но сейчас иная ситуация. Каждый день на счету. Меня в любой момент могут отправить на фронт. Твои новые документы уже готовы, можем расписаться хоть завтра…

— Ты пьян, — изрекла я растерянно.

— Я не привык принимать скоропалительных решений. Уверяю тебя, завтра оно не изменится, — продолжал настаивать Мюллер.

— Но я русская. Я же русская! — повторила я, и мой взволнованный голос сорвался на крик. — Я остарбайтер… никто в этой стране, а ты… ты…

— Меня не волнует. Я защищу тебя.

Его лицо оставалось безмятежным, словно он только что посетовал на дождливую погоду, а не позвал меня замуж.

— Станет однажды, — произнесла я шепотом, не в силах поверить его словам. — Ты же понимаешь, нам вдвоем нигде жизни нет. Ни здесь, ни у меня на родине. Все нас будут презирать, осуждать, ненавидеть…тебя лишат погон, а меня…

Алекс медленно подошел ко мне и осторожно заправил за ухо прядь волос. А после неторопливо погладил мою щеку с особой нежностью, словно боялся навредить… или опасался, что оттолкну. Его руки каким-то чудесным образом умели успокаивать и почти наверняка исцелять. От его прикосновений я становилась мягкой, легкой и практически невесомой. Впервые за долгое время позволила себе расслабиться, отпустив внутренний сдерживающий страх.

— Душа моя… плевать на других. Мыслить трудно, поэтому большинство людей привыкли только лишь судить. Никто никогда не задается вопросом: а как бы они поступили на нашем месте? — произнес он тихо с привычной хрипотой, и на устах его заиграла слабая улыбка. А у меня сердце разорвалось от того, как он впервые назвал меня… — Я не в силах принуждать тебя, но прошу… подумай. У меня есть хорошие знакомые в Швейцарии. Я перевезу туда всю семью, перевезу и тебя с сестрой. Мы поженимся, и я внесу вас в списки эвакуации и все… Слышишь меня? Все у нас будет хорошо…

— У тебя все так просто… — прошептала я, прикрыв веки, когда он в очередной раз провел костяшкой указательного пальца по изгибу щеки.

Коленки мои тотчас же задрожали от таких нежных и неторопливых прикосновений.

— А зачем усложнять? — ответил он с полуулыбкой. А после взял мою ладонь и потянул вперед, и спустя мгновение мы оказались возле патефона. — Давай хотя бы сегодня забудем те ужасы, что пережили… и на секунду представим, что войны не было.

Мюллер включил патефон. Его громкая, но плавная мелодия напугала Оскара. Он тут же подорвался с комода с недоуменными зелеными глазками и неуклюже бросился бежать в сторону коридора.

Мы обменялись забавными улыбками, глядя серому котику вслед, а после жесткая и грубая ладонь Алекса, накрыла мою талию. Жар его руки едва ли не обжог мою спину. Сочетание силы и нежности, заключённые в синеве его глаз, заставило сердце трепетно отозваться в груди. Я затаила дыхание на мгновение, но после вовремя сообразила и положила обе руки ему на плечи. Было весьма непривычно не ощущать под ладонями его щекотливые погоны.

Я не понимала отчего согласилась на танец. Но в тот момент и не рассматривала другой вариант. Вероятно, алкоголь так подействовал на сознание, или же и вправду чувства, что я так долго и упорно хранила, в отчаянии вырвались наружу.

Мы медленно двигались в такт мелодии, а я смотрела на его хитровато-подтрунивающую улыбку и думала — отчего же все, что находится под запретом и есть самое желанное?

— Я много вспоминал наш первый танец, — признался он, наклонившись к моему уху, и я взволнованно закусила губу. — Твое смущенное и раскрасневшееся лицо не покидало меня каждую ночь на протяжении всего года. А знаешь, в одном я благодарен Кристофу… Что он устроил то обязательное нелепое фотографирование гостей. Благодаря ему со мной все это время была наша совместная фотокарточка.

Знал бы он сколько раз я вспоминала наш танец на свадьбе. Сколько ночей провела в прачечной, вспоминая его искреннюю улыбку в тот момент, любопытный взгляд… и тот жадный поцелуй в день побега.

Я подавила смущенную улыбку и, чтобы лишить его удовольствия смотреть на мое покрасневшее лицо, положила голову ему на грудь. Вдохнула запах темно-синего свитера, пропахнувшего табаком, и в тот момент впервые услышала его учащенное сердцебиение. Это было чертовски волнительно.

Время тогда остановилось. Дождь прекратил стучать в окна, и вечер потихоньку сменился холодной ночью. Благодаря алкоголю в крови мне наконец удалось расслабиться и забыть все то, что долгое время терзало душу. Его крепкие руки, синева в глазах с нескрываемой нежностью и заботой, его долгожданные и трепетные прикосновения… в конце концов, уговорили меня сдаться.

Больше не существовало животного страха, оставлявшего пепел на волосах. Не было войны, никто не умирал, а дома меня ожидала мамка и Васька… живые и невредимые.

Не знаю сколько мы танцевали, наслаждаясь временем и присутствием друг друга. Но в какой-то момент я, сама от себя не ожидая, поцеловала его в щеку. Тот невинный поцелуй был олицетворением благодарности и расположения к себе. И близость, которую мы так долго и тщательно подавляли, скрывая от других, и даже от самих себя, наконец пробудилась.

Алекс наклонился надо мной, его губы замерли в сантиметре от моей шеи, а коленки тотчас же подкосились от дрожи. Его горячее и столь близкое дыхание обожгло кожу, и я с трепетом закусила нижнюю губу. Он аккуратно и предельно осторожно провел руками по моим волосам, скрывая за неторопливыми движениями нежность, а затем его губы долго и мучительно сладко прильнули к моим.

Целовал ли он кого-то столь нежно и трепетно, как меня тогда?

Поцелуй стал глубже, из невинного за считанные секунды превратился в полный желания. Я ощутила легкое головокружение и прикрыла глаза, почувствовав, что чем глубже был поцелуй, тем меньше оставалось мыслей в голове. Он целовал меня требовательно и упрямо после томительного ожидания. А у меня не было времени на сопротивление… Руки сами обвили его шею, скользнув по волосам, а он крепче прижал к себе властным жестом, как только я ответила на поцелуй с такой же решительностью.

Безжалостный и жадный. Он всегда целовал меня как в последний раз. Он обнимал меня, будто я все, что у него было. Будто в следующее мгновение нас обязательно разлучат. Будто завтра не наступит, и тот миг, что мы есть друг у друга… последний.

Мы оба понимали и осознавали, что должно было последовать за таким долгожданным поцелуем… И одинаково страстно желали того.

В какой-то момент Мюллер отстранился. Он тяжело дышал, а в глазах его синих-синих отображалось нескрываемое желание. Они бегло скользили по моему смущенному лицу, словно все то время он не мог поверить, что я, наконец, оказалась в его руках. Только тогда я ощутила, что по щекам текли слезы. То ли от долгожданной близости, то ли от осознания того, что я целовала немецкого офицера…

Алекс неторопливо вытер слезы и снова аккуратно поцеловал меня, в самый уголок губ, с той же трепетной нежностью. Затем прижал мою дрожащую ладонь к своей груди, и я расплылась в глупой улыбке. Через пару секунд он крепко обнял меня и мягко положил подбородок мне на макушку, и я обвила руками его спину. Поцелуй был настолько пылким, что в груди разгорелось опасное пламя, сдерживать которое мы оба были не в силах.

Сдерживаться в тот момент мне казалось, по меньшей мере, глупо. Никто из нас не знал, когда закончится война и что с нами будет завтра. Я не знала получится ли у меня вернуться домой, увижу ли Аньку. Мысли тогда смешались в тугой ком, а потом и вовсе отключились.

Под влиянием алкоголя я действовала инстинктивно и более раскрепощенно чем когда-либо. Все чувства, что так тщательно скрывала целых два года, вмиг вырвались наружу. Я больше не боялась проявить их. Желание прикоснуться к нему больше не осуждалось сознанием. Я могла протянуть руку и ощутить его волосы, горячую кожу и учащенное сердцебиение глубоко в груди. И мой внутренний голос больше не кричал в истерике от происходящего, не ругал и не корил, как было прежде.

Я больше не разрывалась на части. В тот момент рядом с ним я была лишь его. Больше не существовало ничего, что могло бы встать меж нами преградой. Поэтому я решительно потянула его к двери, он не сопротивлялся. Когда мы оказались в темном коридоре, Мюллер шутливо прижал меня к стене, в темно-синих глазах отобразилась целая буря чувств.

— Так приятно касаться тебя и знать, что не оттолкнешь… — прошептал он, и его тихий хрипловатый голос в очередной раз вскружил голову похлеще выпитого алкоголя.

А после он с особой медлительностью оставил поцелуй на моей шее, от которого я превратилась в одну сплошную мурашку. Но в один момент с другого конца коридора послышался шорох, а затем и приближающиеся неторопливые шаги. Алекс прошептал, что это горничная, и увлек меня за собой в ближайшую дверь.

Соседним помещением оказалась его спальня. Как только он включил свет, я уловила приоткрытую дверь в уборную, парочку шкафов с зеркалами, два просторных окна и совершенно обычную широкую кровать без лишних королевских изысков. Но получше разглядеть его аскетично обставленную спальню не удалось. Мюллер почти сразу же принялся осыпать меня поцелуями, а я вдруг засмеялась словно трехлетняя девчонка. Но все же позволяла себя целовать, растаяв от каждого поцелуя.

В какой-то момент он слегка отстранился и расплылся в простой мальчишечьей улыбке. А после произнес низким голосом то, отчего сердце мое подпрыгнуло, пропустив очередной удар:

— Хочу слышать твой смех до конца своих дней.

Я ответила ему смущенной улыбкой, и он тут же принялся зацеловывать ее. В тот момент я решительно потянула за края его свитера, и мы избавились от него за считанные секунды. Очередь дошла и до белоснежной рубашки, и спустя мгновение я дотронулась до его горячей обнаженной груди. Это было так волнительно и трепетно — дотрагиваться до мужского тела, но от того и не менее приятно.

После он развернул меня спиной и спустя мгновение в воздухе раздался неторопливый звук молнии. Он так быстро и неожиданно расстегнул мое хлопковое платье, отчего я затаила дыхание от волнения и капли смущения. Неторопливыми движениями он стянул рукава, постепенно обнажив спину, а затем и плечи и, наконец, все тело. Я развернулась к нему, и его ласковая ладонь обнажила ключицы. После слегка дотронулась до груди, очертив ее форму, и с томящим желанием опустилась к животу. Я глубоко вдохнула, прикусив нижнюю губу от распирающего волнения, а затем незамедлительно потянула его в сторону кровати.

За считанные секунды избавились от оставшейся одежды, которая благополучно полетела в неизвестном направлении. Алекс навис надо мной с той неотразимой хитровато-подтрунивающей улыбкой. Я вскинула руку, дотронулась до его губ, медленно очертила скулу и не могла поверить, что все происходящее — не сон. Он наклонился, обжигая горячим дыханием шею, и его губы слегка коснулись мочки уха. А после раздался его такой теплый близкий шепот:

— Ты уверена?

Я не желала тратить время на разговоры, поэтому ответом моим послужил пылкий поцелуй. В ответ он также жадно и трепетно завладел моими губами, и мысли мои ровно в тот же миг испарились. Я отдалась тому будоражащему чувству, плавно прикрыла веки и болезненно прикусила губу, чтобы выдох не превратился в рваный стон.

Та ночь была особенной. Незабываемой. Душераздирающей. Та ночь была наполнена тяжелым сбитым дыханием и жаром сплетенных страстью тел. Она стерла все границы: его чин и погоны, мой патриотизм и национальность. На маленькую вечность ей удалось остановить целую войну. Нашу войну с самими собой. Сопротивление пало, все бои проиграны.

Вокруг были разбросаны подушки, смятая белая простынь и нагота разгоряченных тел. В тот момент остались лишь мы. Остались лишь приятные ощущения нашей долгожданной близости, оттого и не менее страстной.

Я отчаянно пыталась понять, отчего же меня так тянуло к нему… ведь мы были такими разными. Но та ночь расставила все на свои места — я просто любила его. И полюбила не за знание немецкого и те устрашающие руны в петлицах… Ася была права — я полюбила человека, что скрывался за немецкой формой. Человека, чей голос сводил с ума, а от поцелуев подкашивались ноги. Человека, который научил меня смотреть на мир сквозь палитру разнообразных красок, не останавливаясь лишь на черном и белом.

Алекс Мюллер открыл для меня новый удивительный мир, который прежде был так далек от моего понимания и воображения. Он сломал меня и починил по щелчку пальцев. Сломал все те древние устои во мне, что хранились долгие годы. Я до последнего отчаянно сопротивлялась тем изменениям, но в конце концов сдалась…

* * *

Я внезапно проснулась посреди ночи. Глаза столкнулись с темнотой и одиноким лунным светом, который просачивался сквозь шторы. Не помню, как заснула. Было настолько сладко находиться в его объятиях и нежиться в той приятной усыпляющей неге, что я мгновенно провалилась в сон. Его теплые безопасные объятия — это все, что мне было нужно в тот момент.

Еще, к тому же, это была моя первая ночь вне стен прачечной с соломенными матрасами и колючей подушкой. Впервые за долгое время мне довелось поспать на человеческой кровати, которая на тот момент показалось настоящим королевским ложем.

Глаза, привыкшие к темноте, мельком огляделись. Я обнаружила Алекса на краю кровати. Руки его опирались об матрац, ноги опущены, а взгляд был направлен в сторону окна. Чутье подсказало мне, что что-то было не так. Даже плечи его были напряжены в тот момент слишком непривычно.

Я потянулась в его сторону, и шуршание одеяла сдало меня с потрохами. Не успела я прикоснуться к нему, как он тут же повернул голову в мою сторону.

— Плохой сон?

Я обняла его со спины и приложила голову, обнаружив, как были напряжены мышцы во всем его теле. Мюллер не ответил. Лишь мягко взял меня за руки и потянул к себе, чтобы поцеловать в макушку, а после принялся медленно поглаживать мои волосы. Сердцебиение его было ровным и спокойным, вот только поведение говорило об обратном. Он явно не горел желанием делиться подробностями. Но мне и не нужно было знать, что именно его беспокоит. Главное быть рядом в тот момент.

В ту ночь я впервые задумалась, что война оставила на нем болезненный отпечаток. Он видел что-то такое, с чем не столкнешься в обычной жизни и вряд ли подумаешь об этом, будучи счастливым. Правы были старики, что в нашей деревне про войну говорили: каждый, кто хоть глазком увидит ее, прежним уже не вернется.

Были ли вещи, о которых он умолчал?

* * *

Утром разбудили яркие лучи солнца. Но как только я распахнула глаза, сладко потянувшись в теплой постели, увидела горничную Эмму в неизменном светло-розовом платье и белоснежном переднике. Девушка поднимала шторы на окнах одну за другой, впуская таким образом солнечные лучи. Я смущенно натянула одеяло до самого подбородка и поняла, что Алекса рядом уже не было.

— Который час? — прочистив горло, спросила я сонный голосом.

— Без четверти двенадцать. Обед уже скоро, а вы все спите, — с укором проворчала Эмма, даже не взглянув на меня. — Гер Мюллер велел принести вам завтрак.

Я удивленно распахнула глаза. Неужто проспала до полудня?! Даже и не припомню, когда в последний раз мне удавалось так хорошенько выспаться.

— Он… дома? — тут же поинтересовалась я.

— Хозяин отъехал по срочным делам. Когда прибудет — неизвестно, — монотонным голосом сообщила женщина средних лет. И, уловив мой немой вопрос, тут же поспешно добавила. — И нет, он не сообщил куда отъехал. Как и всегда. Впрочем… его дела вряд ли вас касаются…

Эмма одарила меня напоследок самодовольным взглядом и поспешно удалилась из спальни хозяина. Ни ее недовольное лицо, ни оскорбительные слова в мой адрес ни капли не тронули меня. Я поймала невольную улыбку на губах одними кончиками пальцев, вспомнив вчерашнюю ночь. Внизу живота разлилось теплое жгучее волнение, а сердце тотчас же забилось неприлично быстро.

Я не могла поверить в свое счастье. Неужто наша привязанность была совершенно искренней и взаимной? Думать о чем-то плохом решительно не хотелось. Да и могла ли какая дурная весть испортить мое приятное расположение духа? С этими мыслями я принялась за легкий завтрак из парочки вареных яиц, двух ломтиков хлеба со сливочным маслом и ароматного чая со струящимся паром.

После завтрака привела себя в порядок и прогулялась по жилой части поместья, где встретилась со всеми членами семьи Мюллер. А после вышла на большое парадное крыльцо с массивными белыми колоннами и вдохнула прохладного воздуха. Казалось, в тот день прекрасным было не только мое настроение, но и погода. Небо было по обыкновению пасмурным, но упертые лучики солнца все же проглядывали сквозь хмурые тучи. Земля была все еще влажной, не оправившейся после дождя и мокрого снега.

На крыльцо ко мне тут же подбежал Граф. Собака встретила меня с горящими глазами, а во рту удерживала небольшой толстый сук, как бы намекая на развлечение. Я потрепала ему шерсть и расплылась в улыбке, а затем забрала сук и кинула ее как можно дальше от крыльца. Граф тут же радостно кинулся за веткой, и уже через пару минут принес ее мне обратно. Так мы игрались с ним некоторое время, пока я не услыхала, что находилась на крыльце не одна.

— Он так рад, что ему есть с кем поиграть, — размеренно произнесла Мария Александровна с добродушной улыбкой, прежде чем я оглянулась. — Александр постоянно на службе, я, конечно, тот еще игрок, а внуки его попросту мучают своей любовью. Вроде старенький уже, а бегает как щенок. Это невольно наводит на определенные мысли…

Она передвигалась медленно, со строгой осанкой, но уверенно для незрячего, словно знала наизусть каждый миллиметр родного дома. Впрочем, наверняка так оно и было.

Я кротко улыбнулась, не найдя что ответить, и в очередной раз кинула палку вглубь сада.

— Хорошо ли вам спалось, Катенька? — приятным убаюкивающим голосом спросила женщина, удерживая руки на уровне солнечного сплетения.

Я по привычке спрятала румянец, а потом опомнилась, что Мария Александровна его не заметит.

— Спасибо… Да, все хорошо. Я впервые за долгие годы выспалась.

Граф вновь прибежал с палкой в зубах, но уже без прежнего энтузиазма. Я замахнулась и кинула сук в самую глубь сада.

— Скучаете по России? — неожиданно раздался голос Марии Александровны.

— Да, очень, — призналась я, не скрывая. — Я здесь уже четвертый год…

— Понимаю вашу тоску по родине… Первые годы я тоже ужасно тосковала по Петербургу… по русской речи, по нашему дому, по русским традициям… А сейчас та тоска переросла в приятную ностальгию по прошлому, — грустно вздохнув, призналась она. А после небольшого молчания осторожно спросила. — Скажите, Катенька, довелось ли вам побывать в Петербурге?

— Петер… Ах, в Ленинграде? — я поначалу опешила, но вовремя спохватилась. — Нет, я не была там, но мы жили почти рядом, в Псковщине. Моя старшая сестра Анька была там как-то раз. После ее приезда мы с упоением слушали ее рассказы об этом замечательном городе. Она еще пару месяцев не могла отойти от той поездки… слишком уж понравился он ей своим величием и красотой.

— Петербург и вправду чудный город… Как жаль, что у меня осталось лишь несколько фотокарточек в память о нем. Но увидеть их, увы, не получится. Если вам вдруг посчастливится там побывать, вы не пожалеете…

Слух уловил приближающееся тарахтение мотора. Я оглянулась, обнаружив Мюллера за рулем черного автомобиля с открытым верхом. Сердце мое подскочило, как только уловила его офицерскую фуражку и привычный серый китель. Рядом с ним на переднем сидении находилась молодая девушка, но приглядевшись, я едва не запищала от счастья, узнав ее. Это была она! Мне не приснилось!

— Анька!

Глава 34

Я тут же подорвалась с парадного крыльца к подъезжающей машине. Анька едва успела ступить ногами на землю, как я тотчас же обрушилась на нее с крепкими объятиями. Сестра также охотно принялась меня обнимать, пища от радости.

Счастью моему в тот день не было предела. Я могла без преувеличения назвать его лучшим днем впервые за несколько лет! Слезы радости вмиг заполонили глаза так, что приходилось смахивать их с глаз, чтобы разглядеть сестру.

— Господи, Катька… Ты ли это? — растерянно пролепетала Анька, смахнув первые слезинки радости. — Счастье-то какое! Как ты позврослела…

Мы отстранились спустя целую вечность. Все никак не могли поверить, что увиделись спустя три года разлуки. А после принялись с интересом разглядывать друг друга, отойдя на пару шагов назад.

Сестра сильно исхудала. До войны она слыла крепким телосложением и отменным здоровьем. Впрочем, и выше она меня была на пол головы. Но тогда ее чрезмерно непривычная худоба бросилась в глаза как раз-таки благодаря более высокому росту.

— Кристоф в срочном порядке уехал в Берлин, — сообщил Мюллер с легкой улыбкой на лице. — Так что твоей сестре повезло… я вовремя приехал.

— Да, он так торопился, что перевернул вверх ногами весь дом. И дверь позабыл закрыть. Обо мне даже и не вспомнил, — призналась сестра, обняв меня еще раз.

Может, это было и к лучшему. Почему-то в тот момент я была уверена, что Мюллер убил бы Нойманна голыми руками, как только увидел его…

Я глянула на Алекса. На его лице играла все та же подтрунивающая улыбка в сочетании с влюбленным взглядом. Я видела, как он искренне был рад за меня… Как он был счастлив наблюдать за мной, быть свидетелем моей долгожданной радости. Я улыбнулась ему в ответ с благодарностью, которую в тот момент была выговорить не в силах.

— Пойдемте же скорее в дом! — с улыбкой воскликнула Мария Александровна с крыльца. — Обед уже подан!

На протяжении всего дня мы с Анькой не могли налюбоваться друг дружкой и решительно отказывались расставаться даже на миг. Конца и края не было нашим разговорам. Казалось, от нас было устали все домочадцы. Анюта познакомилась со всеми членами семьи Мюллера, но в особенности ей приглянулись Лизетта и малыш Леон. Сестра призналась, что настолько соскучилась по деткам, что была готова часами сюсюкаться с ними. Впрочем, так она и сделала. Мы вместе с ней весь первый день гуляли с ребятами, играли в забавные игры и параллельно вели беседы.

Я рассказала все: про письмо тетки нашей, про гибель Васьки под Ленинградом, куда попала после распределительного центра, выложила все про трагическую судьбу семьи Шульц. А также рассказала про Амалию, которая недолгое время была ее хозяйкой.

Удивительно, но сестра рассказала мне будто про совершенно другую Амалию Нойманн, не про ту, с которой я познакомилась в «Розенхоф». Она показалась ей холодной и равнодушной хозяйкой, которой было все равно на судьбу их дома. Просыпалась она после полудня и весь день проводила с фужером в руках, а в перерывах между сном и распитием вина, курила вонючий табак. По ночам из ее спальни раздавался тихий беспомощный плач.

Рассказала сестра и то, от чего я была в ужасе, хоть и догадывалась об этом — Кристоф жестоко избивал жену за малейшие проступки и любой намек на неподчинение. Лицо девушки всегда оставалось нетронутым, так как при выходе из дома с гематомами и ссадинами она могла тотчас же скомпрометировать мужа. А вот другим частям ее тела так не везло, поэтому она всегда носила исключительно закрытую одежду. Поколачивал он ее время от времени и просто потому, что та подолгу не могла забеременеть. Угрожал, что расправится с ее семьей, если та через месяц не порадует его долгожданной вестью. Долгое время Аня думала, что Амалия попросту была слаба женским здоровьем. Но как-то раз стала свидетелем, как хозяйка приглашала домой женщину, вероятно, медицинского работника. Та каждый месяц выписывала и приносила ей различного рода порошки и таблетки. Она судорожно принимала их каждый раз перед тем, как пойти в спальню к мужу и сразу же после того, как в слезах выбегала оттуда.

Поначалу я удивилась, что Амалия осознанно не хотела рожать от Нойманна. А потом крепко задумалась, поставив себя на ее место, и поняла, что поступила бы точно также. Кто захочет иметь общих детей с таким чудовищем?

Самое сложное, говорила сестра, было угождать хозяину. Кристоф разговаривал с ней исключительно приказами, предъявлял огромные требования к чистоте и уходу дома, предпочитал на обед есть только определенные супы из множества других, завтракал исключительно кашами, а на ужин любил есть только овощи с мясом. За неповиновение, или же если Анюта попросту не успевала сделать все в срок, он и ее мог ударить. Но насилие это ограничивалось лишь пощечинами, хватанием за волосы и грубыми толчками. Можно сказать, по сравнению с участью Амалии, ей повезло куда больше…

Узнав, что я провела в прачечной целый год, Анька знатно удивилась. А после принялась расспрашивать меня про судьбу тех, кого знала лично. Она расстроилась, когда я поведала ей информацию о том, сколько людей погибли за тот год, что я там провела. Сестра успела крепко сдружиться с ними, ведь проработала там без малого два года.

Проболтали мы едва ли не всю ночь. Я настояла, чтобы с Анькой мы спали в одной постели. Тем более, что в той спальне, которую мне выделили, кровать была необъятных размеров.

Наутро я проснулась с заложенным носом, но не придала тому большого значения, ведь хронический насморк сопровождал меня на протяжении всего пребывания в прачечной. Но когда к нему прибавился громкий мокрый кашель с нарастающей болью в груди, я насторожилась. Но все же, когда Анечка еще сладко спала, привела себя в порядок и незаметно прошмыгнула в коридор.

Дверь в кабинет Мюллера была по обыкновению приоткрыта, а это означало только одно — он находился внутри. Я испытала облегчение. Он никуда не уехал, а значит я успевала увидеть его хотя бы украдкой.

Алекс стоял возле стола, перебирая папку с документами. На нем небрежно сидел расстегнутый серый китель, а волосы, по обыкновению, были уже причесаны и уложены, но офицерская фуражка все еще лежала на столе. Рядом с ней же я обнаружила нашу совместную фотокарточку со свадьбы Кристофа и Амалии в черной рамке, и на губах моих невольно расцвела мягкая улыбка.

— Доброе утро, — произнесла я, прочистив горло, но вместо этого получился лишь сдавленный кашель.

— Доброе утро, — ответил Мюллер, обернувшись. Но как только увидел мое лицо, тут же недоуменно нахмурился. — Ты хорошо себя чувствуешь?

— Я… да, вроде как… — промямлила я невпопад.

— Ты побледнела, — обеспокоенно сообщил мужчина. А после того, как я пару раз кашлянула, тут же подошел ко мне и приложил ладонь ко лбу. — Катарина, у тебя температура. Я вызову нашего семейного доктора. Он осмотрит тебя в скором времени. Я вынужден уехать до вечера. Попрошу Лену присмотреть за тобой.

— Не нужно! Я просто… наверное простудилась вчера, — сказала я, но как-то неубедительно пожала плечами и улыбнулась. — Мы с Анькой вчера весь день гуляли, еще и на ночь окно оставили открытым…

— Катерина, это не шутки. После прачечной твое здоровье подорвалось. Тебе нужно хорошо питаться и набираться сил. А ты ешь через раз и пальто не всегда надеваешь. Сейчас хоть и начало марта, но в Баварии в это время погода бывает обманчива. Прошу тебя, не пренебрегай своим здоровьем.

Я слабо улыбнулась, глядя в его обеспокоенные синие глаза. Он смотрел на меня долгое время пристально, и я решила перевести тему.

— Прости, что вчера так и не удалось поговорить… Я хотела поблагодарить тебя. Ты просто… ты сделал невозможное. До сих пор не могу поверить, что с Анькой все в порядке…

— Не хотел отвлекать тебя от общения с сестрой, — мягко произнес Алекс и медленно погладил меня по волосам. — Ты была так счастлива… Когда ты улыбаешься и смеешься, я счастлив вдвойне. А доктора я все же приглашу, — упрямо отозвался Мюллер, и я молча согласилась с ним.

А затем крепко обняла его, примкнув голову к плечу, и погоны тут же щекотнули щеку. Его руки обняли меня в ответ и поочередно погладили сначала распущенные волосы, а после спину и талию. Мы простояли так некоторое время, пока за спиной не раздался голос, от которого сердце мое тотчас же подскочило от волнения.

— Катька?!

Я оглянулась и в проходе кабинета Мюллера обнаружила Аньку. Ее перепуганное лицо, перекошенное от отвращения и удивления, крепко и надолго врезалось в память.

— Аня! Погоди! — воскликнула я ей вслед.

— Тебе стоило рассказать ей, прежде чем… — тихо произнес Алекс.

— Я хотела заняться этим сегодня… — растерянно ответила я, поспешив за сестрой.

Аня показательно захлопнула дверь в нашу спальню. Я кинулась ей вслед, закашляв вновь, но в тот момент впервые ощутила боль в груди и мгновенную отдышку, так не вовремя одолевшую меня.

— Как ты могла, Катька?! — прогремел ее недовольный укоризненный голос. — Это тот самый офицер, что с вокзала нас встречал?! Да? Я сразу узнала его! Сразу! — она обессиленно всплеснула руками, стоя посреди спальни. — Я ведь думала, он хозяин твой… что купил тебя точно так же, как и Кристоф меня тогда… Думала, что и меня он вчера выкупил, чтобы прислуживала ему… а тут вон оно как все оказывается!

— Мюллер помог стать мне свободным человеком. Он освободил меня от рабства! У нас с тобой теперь новые документы, немцы больше не посмеют нас и пальцем тронуть! — отчаянно воскликнула я, ощутив, как слезы подкрадывались по пятам.

Было жутко неприятно слышать укоры от родной сестры. В тот момент мне отчаянно хотелось поддержки от единственного родного человека, с которым мы не виделись целых три года. А на деле все оказалось в точности до наоборот…

— Ох, и вскружил он тебе голову, девке молодой… А ты и рада! Уши развесила! — пробурчала Анька, уперев руки в боки. — Небось замуж за него собралась выскочить?

— Как ты можешь так говорить? Он ведь жизнь тебе спас! — обиженно промычала я.

— Сегодня спас, а завтра заставит прислуживать под страхом смерти… Ты будто не знаешь фрицев этих! Думаешь, если он по-русски балакает, то наш? Он носит немецкие погоны, Катька, очнись! Он враг нам и точка!

— Нет! Не все немцы нацисты! — продолжала настаивать я, чувствуя, как теряю землю из-под ног. Аньке всегда удавалось подавлять меня своим мнением только лишь потому, что она старше. И во время того нашего спора я ощущала себя иголкой в стоге сена. — Как же фрау Шульц? Она заботилась обо мне! А Амалия… она ведь хорошо к тебе относилась…

— Ну, как хорошо… скорее делала вид, что меня не существует, — сестра отстраненно махнула рукой, нахмурив брови. — Дура ты, Катька! Ты что не понимаешь? Он специально тебя охмурил! Чтобы, когда наши придут, сказать, что он весь такой благородный тебя спас… и меня заодно. И вообще вы любите друг друга и жить друг без друга не можете… Таков его план?

— Нет! Нет! Прекрати! — в отчаянии воскликнула я сквозь слезы. Сердце болезненно кольнуло в груди от ее горьких слов. — Я думала… думала, ты поймешь меня… Поймешь и поддержишь! А ты… ты…

— Думаешь, мамка бы одобрила? — спросила Аня, взглянув на меня с неким подозрением. Голубые глаза сосредоточенно насторожились. — Да для нее бы тебя уже не существовало как дочери!

Я едва ли не задохнулась от возмущения, когда она упомянула мать. Поэтому ответила не сразу, выдержав недолгую паузу. А после нервно сглотнула и обиженно шмыгнула носом.

— Она всю жизнь меня осуждала, а тебя лишь восхваляла и подбадривала! Я любила ее, как любое дитя мать свою любит… но и слез из-за нее пролила немало!

Обида, злость, отсутствие поддержки, непонимание и неприятие происходящего вырвались с уст и превратились в те страшные слова. Глаза Аньки от удивления округлились, но всего лишь на миг. Затем она громко и часто-часто задышала, ноздри расширились, а грудная клетка начала нервозно вздыматься.

— Ну и дура ты! Я думала ты повзрослела, а ты осталась все той же обиженной девочкой. Как? Ну как тебя угораздило полюбить фашиста?! Ты представляешь какой это позор для нашей семьи?! Ах, постой… — сестра театрально задумалась, а после продолжила. — У нас же с тобой и семьи-то не осталось! А все из-за кого? Из-за фашистов этих проклятых! Или ты позабыла кто мамку нашу убил? Забыла из-за кого Ванька наш сейчас под Ленинградом лежит?!

— Не забыла я! Не забыла! Как же можно забыть такое! — обиженно прокричала я в слезах. От слабости, внезапно накатившей, я обессиленно рухнула на кровать. — Да только нельзя по одному человеку судить обо всем народе! И среди наших предателей много! Ты вспомни, сколько мужиков в полицаи ушли, как только деревню нашу оккупировали! Позабыла уже? Позабыла, как мы всех их чуть ли не с пеленок знали… на свадьбах их гуляли? И что теперь, мы в каждом русском, украинце и белорусе должны предателя видеть?!

Как только я высказалась, меня тут же одолел приступ мокрого кашля. Но Анька и вовсе не обратила на это внимания, и упорно продолжила настаивать на своем.

— Дура! Не сравнивай, то другое совсем! Не полицаи на нас напали в сорок первом, а немцы! Повзрослей уже, наконец, Катька! Не друзья они нам… Ты пойми, я же добра тебе желаю. Хочу уберечь тебя от горя. Хочу, чтобы мы с тобой прежней жизнью зажили, на родину вернулись целехонькие… — сестра замолчала, нервно запустив руку в светло-русые волосы, собранные в тугую косу. А затем подошла к окну и мрачно добавила. — Бежать нам с тобой отсюда надо. Бежать, пока война не кончилась…

— Бежать?! — изумленно воскликнула я, поборов кашель. — Но куда? И почему не после окончания войны?

Анька тут же подорвалась с места и кинулась к кровати. Ее глаза быстро-быстро бегали по моему бледному растерянному лицу, а ладони решительно накрыли мои.

— Катька, ну соображай хоть немного! Если вернемся на родину уже после окончания войны — нас во враги народа запишут, по лагерям затаскают и до конца жизни покоя не дадут. Не думаю, что ты хочешь в лагерях сгнить. Нам обоим с тобой той проклятой прачечной хватило. А вернемся домой еще до окончания, сможем притвориться обычными местными жителями, которые всю войну в оккупации просидели… Я у полковника того взяла кое-что, когда он в спешке уехал… Шкатулку с драгоценными украшениями его жены, да большой кулек с ее шелковыми платками… На дорогу должно хватить, будем обменивать на еду, ночлег, билеты, да на попутки.

— Ты что… ты украла у Амалии?! — обескураженно спросила я, пытаясь вскочить на ноги, но сестра с силой заставила сесть обратно. — Анька, так же нельзя!

— Катюша, я о нас же забочусь, — спокойно заверила она. — Понятное дело, что в обычной жизни я бы не опустилась до воровства… Но сама подумай, кому они в пустой квартире теперь пригодятся? А нам могут жизнь спасти в прямом смысле! — в какой-то момент сестра с подозрением сощурила веки. — Или тебе понравилось во дворцах жить, да платья дорогие таскать?! Только не говори, что замуж за немца вздумала идти! Что люди о нас подумают? Катенька, у нас что своих бравых офицеров не осталось? Найдешь ты еще любовь свою! Они все после войны служивые, с орденами, через огонь и воду прошедшие!

— Господи… что же… — я громко всхлипнула, запинаясь на каждом слове, не в силах даже завершить предложение. — Как же…

— Пойдешь ты со мной али нет, я все равно сбегу, Катька. Только знай, ежели ты не со мной, то не свидимся мы никогда… да и сестры у меня больше не будет, — твердо заявила Анька, грозно нахмурившись точно также, как и я бывало. А спустя мгновение ее лицо переменилось, лоб разгладился от морщин, а в глазах промелькнуло беспокойство. — Ты горишь вся. Тебе нехорошо? Катя… Слышишь меня?

Я слышала, как она еще несколько раз произносила мое имя, вот только ответить была уже не в силах. Лицо ее перед глазами расплылось, мир вокруг пошатнулся на мгновение, а потом и вовсе исчез. Последнее, что я ощутила в тот момент — столкновение моего тела с мягким матрасом.

Глава 35

Следующие несколько дней помню смутно.

Время от времени я приходила в себя, когда тело дрожало от холода, а затем наступал такой жар, что горели губы, уши и вообще все, что могло пылать. В груди разливался необъяснимый пожар, голова гудела, точно по ней стучали молотом. Глаза улавливали мелькающие белые стены, в ушах раздавалась немецкая речь, но почему-то в тот момент я была не в силах ни перевести ее, ни ответить.

Не знаю сколько времени провела в лихорадочном состоянии. Я понимала, что со мной что-то происходит, но не могла сообразить, что именно это было. Слишком слаба я была в тот момент, чтобы пытаться ставить себе диагнозы. Я спала практически все время, и уже начинала путать сны с явью. Кто-то периодически держал меня за руку, кто-то прокалывал иглой вену, а кто-то несчетное количество раз пытался заговорить со мной.

Но в какой-то момент я распахнула глаза, окончательно придя в себя. Перед собой уловила хмурое лицо Аньки. Она сидела на стуле возле моей кушетки и подперла щеку рукой, облокотившись об прикроватную тумбочку. Как только ее взгляд словил мой, она тут же подпрыгнула на месте.

— Слава богу, очнулась! — воскликнула сестра. — Я уж думала все…

В палате мы были одни. Помещение было небольшим и узким. Там едва ли хватало мест на койку, пару стульев и тумбочку с лекарствами и едой.

— Сколько… сколько я здесь? — прохрипела я сухими губами, слегка пристав с кровати.

— Неделю уж как, — ответила сестра, подав мне стакан воды. — После того, как ты упала без чувств, офицер тот сразу же побросал свои дела и в госпиталь тебя отвез. Вот… врачи ихние тут и лечат тебя.

Я жадно осушила предложенный стакан, попросив добавки. А потом выпила еще парочку, едва Анька поспевала наливать мне воду из прозрачного графина.

— Что со мной? — поинтересовалась я и легла обратно на мягкую подушку.

— Да с легкими что-то… видать простыла ты, — как-то неопределенно ответила сестра, пожав плечами. — Колют тебе что-то, отпаивают. Я ведь и не разбираюсь во всех тонкостях этих… сама знаешь.

— А Мюллер где? — я нахмурилась, глядя на нее.

Анька раздраженно всплеснула руками.

— Опять он! Ты в лихорадке только его имя и бормотала! Не надоело еще? — она закатила глаза, обиженно выдохнула и отвела взгляд в сторону окна. А потом все же поглядела на меня и сжалилась. — Да приедет скоро Мюллер твой. Каждый день сюда как на работу ходит. Пару раз хотел на ночь с тобой остаться, но я настояла, чтобы домой он ехал. Ты моя сестра как-никак, да и не виделись мы с тобой давно. Поэтому я и дежурю здесь денно и нощно. Да и не могу я там без тебя ночевать. Как-то не по себе мне во дворце-то жить…

— Спасибо, Анька, — прохрипела я, попытавшись улыбнуться. — Рада, что мы есть друг у друга.

— Ой, не подлизывайся, Катька. Ты лучше поправляйся давай и не раскисай. Сама знаешь, дело у нас с тобой важное есть. Я уже все решила. Сбегать будем прямо из больницы. Тут особо никого не охраняют, да и сидят врачи каждый день как на пороховой бочке. Все наших ждут, да побаиваются. Поэтому проблем не будет. И вот еще… Мюллеру ни слова о побеге, слышишь? Он нам и шагу ступить не даст… Насколько я поняла, он шибко влиятельный здесь…

Я растерянно округлила глаза, пристав с кровати на локти.

— Как сбегать… уже?

— Катюша, милая моя… Уже начало марта, наши на подходе. Каждый день на счету, понимаешь? Вот доберутся они до Берлина раньше, чем мы с тобой до Союза, Гитлер сдастся, и война на бумажках-то и закончится. А мы с тобой где-нибудь в Чехословакии застрянем… и все! Кто нас в Союз примет? Никак потом не докажем, что нас здесь не было! — сестра в упор поглядела на меня нахмуренным и решительным взглядом. — Ежели завтра утром тебе будет легче, значит ночью и выдвинемся. Сегодня я переночую в поместье, а завтра водитель Мюллера отвезет меня в госпиталь с драгоценностями и шелковыми платками. Думаю, ему будет без разницы куда и зачем я везу это добро… Главное, чтобы Мюллер ничего не увидел и не заподозрил. Катенька, кивни, если услышала меня…

Я медленно и робко кивнула, глядя куда-то сквозь стену.

В помещении раздался скрип двери, и на пороге появился Алекс. В одной руке он удерживал небольшой букетик белых роз, а в другой кулек с неизвестной едой. Его глаза обеспокоенно оглядели меня, но когда он осознал, что со мной все в порядке, беспокойство то тотчас же сменилось радостной улыбкой.

— Мне сообщили, что ты очнулась.

— Ну… я пойду тогда, прогуляюсь немного, — промямлила сестра, нервозно поправив платье, и удалилась из палаты.

Я не могла глядеть на него без слез. Сердце в груди болезненно сжалось, и я смогла всего лишь выдавить мягкую улыбку. Он проводил Аньку взглядом, подошел ко мне и тихо произнес:

— Твоя сестра не особо разговорчивая… Всегда избегает меня.

Я с радостной улыбкой приняла розы, принявшись обнюхивать свежие бутоны. Прежде мне никто и никогда не дарил такие шикарные цветы.

— Она все никак не может привыкнуть к тебе и твоей форме… Ей нужно время, — честно ответила я. — Спасибо за розы, они очень красивы.

— Они не сравнятся с красотой твоих глаз, — мягко произнес он с легкой улыбкой, а после сел на стул, где только что сидела Анька. — Ты заставила всех нас поволноваться. Mama передала тебе фрукты и овощи, чтобы ты скорее поправлялась. И да, я уже сообщил семье о намерении жениться на тебе. Они обрадовались. Так что можешь не переживать на этот счет.

Я криво улыбнулась, положив цветы на тумбочку. Сердце бешено заколотилось в груди, в ладонях скапливался пот. Я не знала, что сказать ему в ответ. Согласиться не могла, но и отказать была не в силах.

— Я… я рада, — солгала я, избегая его взгляда.

Алекс взял мою ладонь и накрыл ее своей теплой и шероховатой.

— Как только тебя выпишут, мы сразу поженимся. Я уже договорился, нас могут расписать в любое время. Можешь ни о чем не волноваться, — произнес он тихо с теплой хрипотцой, а я затаила дыхание. — Может тебе что-то нужно? Я могу передать сегодня вещи через своего шофера. Сам смогу навестить тебя только послезавтра в полдень. Я все же вышел из отпуска преждевременно, накопилось много работы.

— Да… я бы хотела… карандаш с бумагой. Хочу письмо написать тетушке в Литву, — солгала я. — Уже давненько ей не писала. Переживаю все ли у них хорошо. А еще… неизвестно сколько мне пробыть здесь придется… Поэтому, пожалуйста, принеси ту нашу совместную фотокарточку. Хочу поставить ее на тумбочку, чтобы вспоминать тебя и любоваться. А то здесь со скуки помереть можно…

Мюллер утвердительно кивнул.

Чтобы он не увидела моих горьких слез, я порывисто обняла его, крепко прижав к себе. Поначалу он опешил от неожиданности, но после обнял меня в ответ, мягко поглаживая мою спину. Я с трудом сдерживала всхлипы, боясь, что он услышит, и крепче обвила руками его шею. От его кителя пахло привычным успокаивающим ароматом с примесью табака. Прежде его звучание убаюкивало меня, но в тот момент я не принюхивалась, как это случалось по обыкновению. Я жаждала отчаянно запомнить тот аромат.

В какой-то момент Алекс услышал мои всхлипы и отстранился, чтоб взглянуть в лицо. Он мельком улыбнулся и заботливо стер пару слезинок, скатывающихся с моих щек.

— Я надеюсь, это слезы счастья, Катарина? — в шутку спросил он.

Я пару раз быстро-быстро кивнула и принялась отчаянно зацеловывать его лицо. Он тихо рассмеялся в ответ, а после обрамил мои щеки в ладони и нежно поцеловал в губы. Я едва удержалась на койке, чтобы не наброситься на него. Все тело вмиг онемело, руки покрылись приятными мурашками, а слезы продолжали катиться с глаз. Я была не в силах остановить их. Он целовал мои щеки, так рьяно утопавшие в слезах, покрывал поцелуями веки, шею. В каждом его неторопливом движении крылась забота и такая отчаянная нежность, от которой хотелось взвыть.

— Не плачь, любовь моя, скоро все закончится, — прозвучал его низкий хрипловатый голос в опасной близости от моего уха.

Я промычала что-то неразборчивое и пару раз нервно кивнула.

«Любовь моя» — он так редко вставлял немецкие фразы в наш разговор… Но конкретно после этой мне хотелось разрыдаться пуще прежнего. Казалось, тогда душа моя разрывалась намного больше и болезненней, чем когда я пыталась убедить себя, что Алекс был мне безразличен.

В тот день я не знала, увидимся ли мы вновь. Но отчетливо ощущала, что тот раз мог быть последним. К моему горькому сожалению, так оно и случилось. Он ушел в полной уверенности, что вскоре увидит меня. А я осталась одна в четырех белых стенах в полной уверенности, что более мы не свидимся.

Остаток дня и всю ночь я горько прорыдала в подушку. Анька пыталась утешить меня, но все ее попытки оказались тщетны. Она уехала на ночь в поместье Мюллера с его шофером, который вечером привез мне нашу фотокарточку в черной рамке и пару листов бумаги с карандашом.

Я не могла собраться, чтобы написать и пары слов. Мысли путались, я не понимала правильно ли поступаю. Правильное ли решение я приняла, и отчего судьба поставила меня перед таким отчаянным сложным выбором. Я глядела на фотокарточку, на наши сдержанные улыбки, мой напряженный и его сосредоточенный командирский взгляд, на мою прелестную одежду, подаренную фрау Шульц и идеальную прическу, сделанную ее же руками. Я утирала слезы и часами разглядывала его черный парадный мундир с наградами, его четко выделяющиеся руны в петлицах, черную офицерскую фуражку с козырьком.

Наконец, ближе к двум часам ночи я осмелилась взять в руки карандаш. Пальцы дрожали, а мысли рассеялись перед клочком бумаги и превратились в непонятный нечитабельный поток. Спустя время я освободила фотокарточку из рамки и вставила туда ту несчастную записку, а после яростно выбросила карандаш в сторону двери и вновь зарыдала. На мои крики сбежались две дежурные медсестры и вкололи внутривенно какое-то успокоительное. Одна из них мельком бросила взгляд на тумбочку, глаза ее остановились на белой бумаге и моем неумелом немецком почерке:

«Прости, что использовала тебя. Спасибо за все.

Буду помнить тебя до скончания дней,

навсегда твоя Катарина».

* * *

Будет лучше, если он возненавидит меня. Будет лучше, если он, прочитав записку, испытает отвращение ко мне… и заодно к самому себе, что позволил полюбить меня. Будет лучше, если он узнает, что я использовала его с самого начала, и любое проявление любви с моей стороны было ложным и наглым притворством.

Я убеждала себя, что так он быстрее забудет меня. Чем если бы я дала ему очередную призрачную надежду в той проклятой записке.

— Чего это ты тут на калякала? — с подозрением спросила Анька, кивнув в сторону записки на немецком.

— Парочку прощальных слов, — честно призналась я, переодеваясь в одежду, привезенную сестрой. — Не переживай. Она не содержит ничего того, что могло бы помочь ему узнать, где мы и куда направляемся.

— Он прочтет ее, когда нас уже и в городе не будет. Поэтому у него не будет никаких шансов вернуть тебя, — спокойно произнесла она, оглядев рамку для фотографий, в которой и хранилась та злосчастная записка. — Погоди, а фотокарточка ваша где? С собой собралась брать?

— Я имею права хотя бы на это? — сухо спросила я, мельком бросив на нее хмурый взгляд. — Лучше помоги платье застегнуть.

Анька прихватила с собой несколько платьев, которые одолжила мне Елена. Также в ее распоряжении были парочку костюмов Амалии на случай, если с нашей одеждой по пути что-нибудь случится. Она все продумала: мы переодеваемся в приличную дамскую одежду, сливаемся с обычными немецкими женщинами и уезжаем из страны под предлогом эвакуации. По пути расплачиваемся всем, что найдется в сумках, едем на попутках или обмениваем вещи на билеты на поезд. Если кто-то будет задавать вопросы, на немецком отвечаю только я, а по поводу сестры говорю, что та из-за нервов и войны перестала говорить. С документами, сделанными Мюллером, к нам никто не должен подкопаться. В них вклеены наши фотокарточки с липовыми именами и одной фамилией на двоих.

Я знала, что должна была вернуться домой. Останься я в Германии… меня бы изо дня в день изводила совесть. Как же так? Я живу в стране врага, пока мои родные восстанавливают родину после вражеского нападения? Это неправильно. Так быть не должно.

В ту ночь плакать не хотелось.

Сердце за считанные часы превратилось в ледяной камень. Я будто потеряла частичку себя, оторвала руку, ногу, оставила часть души. Вспомнила я тогда и слова старушки Гретель, и меня вмиг обдало холодным потом. Она оказалась права во всем: уехала я совсем скоро из Германии, рука об руку шла со мной родная кровь, и сердце я свое все же оставила на немецкой земле…

Сказала я самой себе тогда: все, хватит! Я устала бояться! Устала реветь и дрожать от страха! Честно признаться, в какой-то степени было уже все равно на собственную судьбу… доберемся ли мы до Литвы или нет…

Дорога домой заняла едва ли не два месяца. Мы проехали через Австрию, Чехословакию и разрушенную Польшу. В Варшаве нам дышалось легче. На момент нашего путешествия Австрия и Чехословакия были все еще во власти немцев, а Польша была полностью освобождена от захватчиков еще в январе сорок пятого. Там все казалось по-другому. Не только потому, что польские города были разрушены, но и потому, что вокруг раздавалась польская и русская речь. Непривычно было среди прохожих не распознавать немецкий язык.

— Мы должны забыть Германию, как страшный сон, Катька! — шепнула Анька, когда мы шли в сторону варшавского вокзала. — Никто не должен знать, что мы были там. И когда я говорю никто, я имею в виду наши семьи. Мужья и дети тоже не должны знать, что мы всю войну отсидели в тылу врага! Это навлечет стыд и позор не только на нас, но и на наше окружение…

— Мы не отсидели, Аня! Нас угнали насильно, это разные вещи! — возмущенно ответила я.

— Дура, там никто разбираться не будет, ежели проболтаемся!

— Говори за себя. Я от своей семьи скрывать ничего не собираюсь. Если спросят — отвечу правду, — твердо разъяснила я.

В тот момент подле нас остановилась машина с открытым верхом, в которой мы повстречали парочку молодых советских военных в потрепанной зеленой форме.

— Эй, сестрички, куда направляетесь? — с задором воскликнул один из них.

— Можем подбросить куда пожелаете, — отозвался второй.

— На поезд опаздываем, — ответила Аня с сияющей улыбкой на устах. Она оглянулась на меня, щурясь от солнца. — А мы с удовольствием согласимся. Да, Катька?

Я не ответила, лишь молча последовала за сестрой в автомобиль. Всю дорогу ребята шутили, смеялись, рассказывали анекдоты, да расспрашивали нас про военную жизнь. Я упорно молчала, даже когда ко мне откровенно клеился один из молодых сержантов… даже не помню, как он выглядел и как его звали. А вот Анька напротив, хохотала за нас двоих, словно от ее звонкого смеха зависела скорость автомобиля.

Победу мы встретили в Литве. За пару дней до того, как приехали в Кедайняй и повидались с тетушкой и двоюродной сестренкой Наденькой. Это и вправду был великий день для всех народов. Вот только тяжесть на сердце от того не спала.

Мы остались в Кедайняй. Анька быстро влилась в размеренную жизнь, ей не был чужд даже город с шумными улицами после нашей спокойной деревушки. А вот мне пришлось несладко. Изо дня в день я терзала себя бесконечными страданиями, глядела на нашу совместную фотокарточку и ревела в подушку ночами напролет. Никогда прежде мне не было так тяжело. Я должно быть, действительно выросла… или, по крайней мере, торжественно сломалась.

Хоть мы и в разлуке, но наши души были едины. В том я не сомневалась точно. И как бы я не хотела провести жизнь с Мюллером рука об руку, но еще больше отчаянно желала и в тайне молилась, чтобы он женился на хорошей женщине и обзавелся семьей. Или хотя бы просто выжил… после всех ужасных событий.

Говорила самой себе тогда: лучше бы Алекс был плохим, омерзительным как Кристоф! Было бы намного легче распрощаться с ним. По крайней мере, я бы твердо убеждала себя, что все сделала правильно. Что он чудовище, он убивал невинных людей, как своих, так и чужих… Но ведь это не правда! От того-то и тяжко было на душе.

Любовь наша изначально была обречена на несчастье. И знали мы об этом оба.

Я приняла решение, что сохраню его в тайне… И ни с кем не поделюсь. И сколько раз я потом пожалею об этом, глядя на наш пожелтевший портрет — ту единственную материальную частицу, подтверждающую, что Алекс существовал на самом деле — неизвестно… Сколько буду плакать в подушку длинными ночами, вспоминая его? Я тоже не знала. Что может быть дороже и слаще памяти? Что может быть тяжелее тех приятных воспоминаний, от которых душа рвется на части, а разум отказывается воспринимать происходящее?

30 апреля 1945 года в Мюнхен вошли американцы, не встретив ни единого сопротивления. Я даже не знала выжил ли Алекс тогда. А даже если и выжил, то что с ним стало? Увез ли он семью в Швейцарию? Все ли с ними в порядке?

Спустя месяцы после окончания войны до нас доходили слухи, что большинство немецких офицеров застрелились, как только советские или союзные войска зашли в немецкие города. От той новости мне стало дурно. Все вокруг называли их трусами и слабаками, а я старалась делать вид, что меня ни сколечко не волновал тот разговор. Чуть позже я вообще запретила Аньке упоминать военные годы при мне…

А сама не могла забыть Германию… да и не смела бы того делать. Не могла я вычеркнуть из памяти три года своей жизни, хоть и были там события, о которых вспоминать и вовсе не хотелось.

Та страна научила меня многому. Перестать бояться, не разделять национальности на плохие и хорошие, научила игре на фортепиано… да я, черт возьми, выучила немецкий! Знала ли я ещё пять лет назад, что я выучу иностранный язык, смогу сыграть парочку песен на музыкальном инструменте и познакомлюсь с простыми (и не очень), но такими удивительными людьми? Память моя никогда их не забудет. Знала ли, что научусь крахмалить белье, обращаться с пылесосом, научусь грамотно штопать вещи и завязывать изумительные банты на шторках?

Германия подарила мне Алекса Мюллера, а он подарил мне другую жизнь.

Я долго думала, кто же он такой, и почему не был похож на других убийц в немецких погонах. Когда мысли о нем постепенно затеснили остальные, я наконец осознала, что он — исключение.

Мое чувство к нему являлось чем-то, чего я никогда не знала прежде. Тем, что никогда не существовало в мире и едва ли может повториться вновь.

От автора

В годы второй мировой войны в Германию было угнано порядка пяти миллионов славян с оккупированных немцами территорий. Поляки, русские, украинцы, белорусы — они стали рабами Третьего рейха, или, как их называли сами немцы — остарбайтеры (ост — восток, арбайтер — рабочий). Слабые здоровьем погибали еще в пути. Он занимал без малого не менее двух месяцев в телячьих вагонах по сорок человек в каждом, чередовался товарняками и, если повезет, теплушками. За редким исключением вагоны с будущими остерами отбивали партизаны.

Стоит упомянуть, что поначалу немцы отбирали людей от пятнадцати до двадцати лет, которые были крепки телом, а также имели хоть какое-то образование. В середине войны, когда в Германии наблюдалась острая нехватка рабочей силы, еще к тому же дела на фронте шли плохо, приняли решение угонять целыми семьями. Судя по спискам угнанных граждан, опубликованных ГАРФ, германцы под конец войны не брезговали увозить даже стариков 60-х и 70-х годов рождения и детей, не достигших рубежа и десяти лет.

Вагоны с восточными славянами отправлялись в Германию ежедневно. Порою темп отправки остеров конкретно с Украины достигал до десяти тысяч человек в сутки. Доля украинцев среди всех угнанных советских граждан была ужасающей — порядка двух с половиной миллионов человек. Среди немцев бытовало мнение, что украинские девушки были более хозяйственными, и могли освободить одиноких фрау от домашних хлопот.

Прибывшие в Третий рейх остарбайтеры попадали в предварительные лагеря, где подвергались детальному учету, распределению по специальностям, медицинскому освидетельствованию. Эти лагеря также выполняли роль сортировочных, где представители компаний-работодателей напрямую отбирали будущих работников. Всего рабский труд остарбайтеров использовали более двух тысяч компаний, включая и ныне действующие Daimler-Benz, Deutsche Bank, Siemens — uckertwerke, Volkswagen, Hoechst, DresdnerBank, Krupp, Allianz, BASF, Bayer, BMW, Degussa и десятки других. Важно отметить, что как крупные компании, так и фермеры платили государству за рабов, кто оптом, кто поштучно[2].

Признаться честно, дорогой читатель, когда начинала изучать эту тему, я и в помине не знала, что наших угнанных граждан в Германии называли остарбайтерами. И в правду, большинство потомков как самих остеров, так и ветеранов труда и героев войны, не знали о подобном термине. А все потому, что люди скрывали, что войну они провели во вражеской стране. Многие бывшие остеры никому из родных не рассказывали о своем прошлом и пытались забыть его как страшный сон.

Почему же? В чем была причина?

Советские граждане просто боялись. Поначалу за себя, а потом и за детей, внуков и правнуков. Причина их страха проста — советское правительство относилось к остарбайтерам как к людям, которым нельзя было доверять. А если быть точным, к людям, которые долгие годы могли быть подвержены фашисткой пропаганде и вполне могли стать потенциальной угрозой коммунизму. С другой стороны, государство старалось избегать их стороной и вовсе не замечать. Большинство остеров не принимали на учебу, не брали на приличную работу, увольняли без объяснения причин, не прописывали в крупных городах, девушек боялись брать замуж, чтобы не испортить репутацию мужа, а кого-то (в основном мужчин) отправляли в ГУЛАГ. Некоторым людям, побывавшим в немецком плену, в паспортах проставляли специальный штамп, который сигнализировал о том, что они были в тылу врага. Люди обвиняли остеров в том, что те жили в Германии с комфортом, в то время, когда СССР впроголодь боролся с фашистами. Вернувшихся на Родину людей после войны без конца и края вызывали на допросы в КГБ.

Общество устроило негласный бойкот выжившим остарбайтерам.

С 11 мая 1945 года для бывших остарбайтеров силами НКВД начали создаваться около 100 лагерей по 60 тысяч мест в каждом, и к 10 декабря туда было отправлено более двух миллионов человек. Всем репатриантам пришлось пройти через сито советских проверочно-фильтрационных лагерей, где они допрашивались сотрудниками НКВД и СМЕРШ. Работа этих лагерей длилась без малого почти два года. Как потом с горечью говорила одна из остарбайтеров: «У фашистов я была «русской свиньей», а у своих стала «немецкой подстилкой». Тех, кто внушал подозрения в сотрудничестве с немцами, отправляли в ГУЛАГ (в основном это касалось мужчин). Мужчин призывного возраста отправляли в действующую армию или, например, восстанавливать шахты в разрушенном Донбассе. Многих молодых девушек после фильтрации рекрутировали в подсобные хозяйства воинских частей Красной армии. Были проведены масштабные депортации этих людей из мест своего постоянного проживания в отдалённые регионы Советского Союза, где к ним относились не лучше, чем у немцев в неволе[3].

По результатам репатриации остарбайтеров в СССР вернулось немногим более 2,5 миллионов человек, или почти половина вывезенных. Около 500–600 тысяч остарбайтеров погибло от нечеловеческой эксплуатации, голода, холода, насилия, убийств. Около 1–1,2 млн. человек разбомбили союзники вместе с заводами и фабриками, на которых работали остарбайтеры. Около 300–500 тысяч остарбайтеров пропало без вести. И почти 700 тысяч человек отказались возвращаться в СССР, разъехавшись по Европе и Америке[4].

Стоит отметить, что другие страны такие как Польша, Франция, Норвегия, Дания, Италия, Нидерланды и Бельгия встречали своих граждан, привлеченных в качестве рабочей силы в Германию, с распростертыми объятиями. Хоть западные европейцы и не относились к остарбайтерам напрямую и не были понижены в правах, как восточные рабочие, но все же были на несколько ступеней ниже самих немцев, а также поражены в политических правах. Справедливо ли это было по сравнению с тем, как Союз встретил остеров после окончания войны? Думаю, решать уже не нам.

Впервые о восточных рабочих заговорили в годы горбачёвской «перестройки». После Б. Н. Ельцин 16 декабря 1994 года подписал указ о реабилитации военнопленных и остарбайтеров[5].

«Репатриантам» не платили никаких компенсаций за бесплатный труд и моральный ущерб в годы войны из-за того, что Советский Союз в 1953 году отказался от репарационных претензий к ГДР. Бывшие остарбайтеры никак не вписывались в официальную советскую память о войне: их не считали ни узниками фашизма, ни ветеранами[6].

В основном, выплаты со стороны Германии остарбайтерам и жертвам нацизма в современных странах СНГ носят добровольный характер. Для выплат принудительным рабочим в Германии был создан фонд «Память, ответственность, будущее». Часть средств давали правительства Германии и Австрии, а часть — фирмы, на заводах которых во время войны трудились советские граждане (например, Siemens и Volkswagen). В 1994 году был учреждён специальный фонд, составлявший 10 миллионов марок, для выплаты компенсаций остарбайтерам. Из более чем двух миллионов бывших остарбайтеров, проживавших на территории Украины, подтверждёнными и квалифицированными как имеющих право на получение выплат было признано 700 тысяч человек, каждому из которых было выплачено единовременное пособие в сумме 4300 марок. В зависимости от того, где трудились остарбайтеры, в 1990-е годы им выплачивали от полутора до нескольких тысяч дойчмарок. Позже, с переходом на единую европейскую валюту, средняя сумма компенсаций составляла около 2500 евро. Немалая часть из этих денег не достигла своих получателей[7].

Украинские остарбайтеры получили выплату меньше в пять раз, чем их польские «братья по несчастью». В 2006 году выплаты прекратились. Потомкам украинских остарбайтеров, которые во время Второй мировой войны принудительно работали в Австрии, с 2006 года предоставлена возможность учиться и приобретать профессию в этой стране. Для этого австрийское правительство выделило 25 миллионов евро[8].

* * *

Моя прабабушка Богданова Екатерина Васильевна, к сожалению, не дожила до выплат. Она родилась 22.11.1922 г. и умерла 27.02.1992 г., как раз в тот момент, когда начали выплачивать пособия всем ныне живущим остерам. Я родилась лишь спустя шесть лет после ее смерти и не смогла прослушать ее историю из первых уст.

Вкратце расскажу, как сложилась ее послевоенная жизнь. Через пару лет она познакомилась в том же литовском городе Кедайняй с Дмитриевым Петром Ивановичем. Он был младше ее на год и прошел всю войну от начала до конца. В Кедайняй находилась его военная часть, поэтому после войны он там и остался. Родился он тоже в Псковской области, вот только в другом селе, и судьба распорядилась так, что познакомились они с бабушкой лишь после войны уже в Литве.

Поженились в июне 1949 года, и в том же Кедайняй родился мой родной дедушка — Геннадий Петрович в 1949 году. После они переехали в Калининград (бывший Кенигсберг, Восточная Пруссия), а потом и в город Пионерский (бывший Нойкýрен), там и остались до конца жизни. В 1952 году родилась у них дочь — Нина Петровна.

Мой прадед Петр описывал прабабушку Катю как женщину сильную, волевую, строгую, но справедливую. Признавался, что поначалу побаивался ее грозного взгляда, даже не решался с ней знакомиться. Такой же она была и с детьми, и с внуками. О войне упоминала вскользь, лишь изредка рассказывала внукам о нелегкой жизни в Германии. Но бабушка никогда не уставала говорить о немцах много хороших слов. С ее уст однажды слетела фраза: «Если бы я не побывала в Германии, я бы жизни не знала». Немецкие помещики научили ее экономить, грамотно вести хозяйство, а также обучили многим бытовым вещам, которых прежде она делать не умела. Безусловно, это касается лишь хороших и порядочных немцев, которых не ослепила расовая теория Гитлера и которые не были рьяными приверженцами нацисткой идеологии…

* * *

Дорогой читатель, очень надеюсь, что у меня получилось отразить хоть малую часть того, что происходило на самом деле. Я буду бесконечно рада если тебе было интересно и увлекательно проводить время с книгой в руках. Благодарю тебя, что ты потратил свое драгоценное время на чтение.

Я писала эти строки в непростое для России и всего мира время. Очень часто, изучая события второй мировой войны, я невольно проводила аналогии и с сегодняшними реалиями. Это происходило совершенно непроизвольно. Изучая материалы об остарбайтерах, я то и дело натыкалась на ужасающие фотографии расстрелов, виселиц с повешенными и послевоенные раскопки, где американцы откапывали непогребенные трупы остеров, как взрослых, так и детей. Ровно до того момента я считала, что моя психика устойчива к подобного рода фотографиям. Но после того, как, будучи матерью, я случайно натолкнулась на фото полуразложившихся детских трупов… простых детей, которых хладнокровно расстреляли немцы… я поменяла свое мнение.

Уверена, не только я, но и все адекватные люди не хотят, чтобы этот ад повторился и продолжал твориться в двадцать первом веке. Неважно где, в любой стране мира. В веке информационных технологий, путешествий в космос, свободы и дипломатичных отношений не должно быть никаких распри и войн между ЛЮДЬМИ.

Под конец хотелось бы подытожить вышесказанное одной лаконичной цитатой известного немецкого философа Фридриха Ницше: «Нет плохих или хороших народов, есть плохие или хорошие люди».

Мирного неба тебе над головой, дорогой читатель.

27.02.2022 — 17.07.2022

Список использованных источников:

1) https://wwii.space/остарбайтеры-или-рабы-третьего-рейха/

2) https://www.stena.ee/blog/ostarbajtery-foto-vospominaniya-video

3) https://ru.wikipedia.org/wiki/Остарбайтеры#Репатриация

Благодарности

Этот роман — моя первая и пока единственная книга, которую я написала не без помощи других людей. Даже немного волнительно впервые писать слова благодарности и выделять их в отдельные строки.

В первую очередь хотелось бы поблагодарить человека, без чьей помощи не родилось бы это произведение — мою двоюродную бабушку Валентину Ивановну Казачок. Сама судьба свела нас с вами весной 2021 года. Никогда не устану благодарить вас! Я безмерно признательна вам за предоставление ценной информации, за те замечательные фотографии моей прабабушки, за ценные документы, за удивительные рассказы. Спасибо вам, что стойко терпели мои частые, а иногда и глупые вопросы, которые непроизвольно рождались в моей голове и днем и ночью. Благодарю и вашу маму Анну Васильевну Казачок (Богданову), что так трепетно относилась к памяти наших родственников, все сохранила и поведала вам всю историю вашей родной тети Кати. Я безумно счастлива и рада, что мне единственной из моих ближайших родственников довелось с вами познакомиться и пообщаться. Пишу эти строки и со слезами на глазах осознаю, что сама бабушка Катя, благодаря истории из своей жизни, нас с вами и свела — родную племянницу со своей правнучкой.

Конечно же я не обойду стороной и вторую мою двоюродную бабушку. Бабушка Нина, вы думали я о вас забыла? Как бы не так! Вы являетесь прямым потомком главной героини этой истории, поэтому мои допросы вопросы в первую очередь обрушились на вас. А потом и на вашу дочь Екатерину. Хочу выразить вам огромную благодарность за терпение и глупые вопросы о жизни моей прабабушки. Особенно от них пострадала тетя Катя (моя мама строчила сообщения своей двоюродной сестре по каждой моей просьбе, бывало и несколько раз в день!). Вы вряд ли допускали мысль, что о вашей маме и бабушке напишут книгу. Но тут появилась я и вы вдруг осознали, что знаете об этом периоде жизни бабушки Кати практически ничего. Но я вам помогла в этом, и с вашей же помощью, Нина Петровна! Знаете почему? Потому что именно вы мне посоветовали найти Валентину Ивановну в соц. сетях и обратиться к ней по поводу жизни моей прабабушки. Именно поэтому, Нина Петровна, ваш вклад в эту книгу бесценен!

Хочу поблагодарить и мамочку, которая терпеливо слушала мои сорокаминутные голосовые сообщения о новых идеях по поводу книги. А также единственная из всех выслушивала жалобы по поводу того, как трудно мне давался первый опыт в реализме. Она единственная из всех знает, сколько сил и трудов я вложила в это произведение. А также была свидетелем первых черновых обложек, аннотаций и эмоциональных отрывков. Спасибо за твое безграничное терпение.

Не могу оставить в стороне и свою семью. Хочу поблагодарить мужа и дочь за то, что терпели раздраженную и опустошенную меня в особо тяжкие моменты написания. Простите за наспех сваренные макароны с сосисками, когда я была не в силах остановить поток мыслей и оторваться от написания. Дорогой муж, только ты знаешь, сколько бессонных ночей я провела за ноутбуком; сколько раз просыпалась разбитой на утро и сколько раз снова и снова сидела ночами за экраном и плясала под дудку вдохновения, щелкая клавиатурой. Только мы вдвоем знаем, сколько раз ты ругал меня за «ночное» писательство, но все же подарил мне компактный и легкий ноутбук, чтобы мне было проще брать его с собой и везде и всюду заниматься письмом и редактурой. Спасибо тебе за это. Доченька, хоть тебе сейчас всего от силы пару лет, и ты вряд ли вспомнишь этот период, но я все же благодарна тебе за хорошее поведение и за своевременный режим сна. Как только ты закрывала свои прекрасные голубые глазки, мама открывала ноутбук.

Гулюса и Оля. Вы единственные мои подруги, которые были в курсе о написании этой книги. С которыми я делилась переживаниями и периодически спрашивала советы по поводу сюжета. Гулюса, спасибо за твою поддержку. Я видела, как тебе был интересен сюжет и как ты жаждала прочесть эту книгу! Оля, спасибо, что развеяла мои сомнения по поводу постельной сцены. Я испытала целый спектр эмоций во время написания, ведь она раскрыла главных героев с другой стороны.

Я благодарна и за смелость своей прабабушки. То, что она рассказала эту историю своим близким еще во времена СССР — дорогого стоит. Именно история ее жизни безмерно вдохновила меня на написание этого произведения. Как минимум, на протяжении двух лет я раздумывала над сюжетом и все не решалась приступить к первой главе. Надеюсь, ты наблюдаешь за нами и знаешь, что все мы — твои потомки — безмерно гордимся тобой. Я бесконечно восхищаюсь твоей смелостью, ведь в свои ранние годы ты была связистом в партизанском отряде во время оккупации немцев. Работала настолько слаженно, что они так и не догадались о твоей причастности к партизанам… Надеюсь, ты простишь, что я не отразила это в самой книге… Я долгое время не могла поверить в это и побоялась, что главная героиня в твоем лице после этого окажется слишком смелой и идеальной. Надеюсь, я не разочаровала тебя тем, что осмелилась выложить твою историю на бумагу.

Напоследок хочу выразить благодарность всем родственникам, которых не упомянула выше. Все вы волей-неволей причастны к написанию. Вы являетесь моим близким окружением и источником неисчерпаемого вдохновения.

Спасибо и тебе, дорогой читатель. Я рада, что тебе понравилась эта книга, раз ты дошел самой последней строки.

Примечания

1

Здесь и далее курсивом выделяется немецкая речь. — Прим. автора.

2

https://wwii.space/остарбайтеры-или-рабы-третьего-рейха/

3

https://wwii.space/остарбайтеры-или-рабы-третьего-рейха/

4

https://wwii.space/остарбайтеры-или-рабы-третьего-рейха/

5

https://www.stena.ee/blog/ostarbajtery-foto-vospominaniya-video

6

https://ru.wikipedia.org/wiki/Остарбайтеры#Репатриация

7

https://ru.wikipedia.org/wiki/Остарбайтеры#Репатриация

8

https://ru.wikipedia.org/wiki/Остарбайтеры#Репатриация

Content

Кристина Вуд
Катарина

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

От автора

Список использованных источников:

Благодарности

Примечания