Наталья Станиславовна Рыжкова

ДЛИННЫЕ ТЕНИ ГРЕХОВ

Дым стоял столбом, пахло порохом, грохот выстрелов заглушал крики. Конница носилась взад-вперёд, а когда из домов выбегали люди, всадники замахивались саблями и обрушивали их на головы, не разбирая, кто перед ними: мужчина, старик или малое дитя.

Трупы множились — целыми семьями погибали, мужчины пытались закрыть детей или жён от безжалостной стали. Сколько же их, убитых!

Даже во сне запах крови терзал солдата, и он оглядывал в недоумении мирный и цветущий когда-то город. И эти детские тела — они тоже разбойники и предатели? Да, Светлейший сказал — и они тоже, стало быть, так и есть. Но солдат не мог смотреть на мёртвых детей, затоптанных и растерзанных лошадиными копытами.

Опять этот сон! Он мучит его много лет, и будет мучить до самой смерти. Скольких приходилось убивать ему за все годы? Многих, но все они были врагами: России, государя, а следовательно, и его. Но не эти — они были своими, подданными батюшки Петра Алексеевича, как и он сам. Но сказано — предатели и злодеи, смерти достойные. А их семьи, чада?

Во сне солдат тяжело дышал — снилось, что кровь заливает его, он бредёт в ней, и вот-вот захлебнётся…

Его разбудил грохот в сенях — упало полено, раздалось бормотание, потом топот ног, удаляющийся в сторону кухни. Так рано — ещё не рассвело, но хорошо, что очнулся от кошмара. Степан Иванович Крайнов, бывший денщик Светлейшего князя Меншикова, оказался не ТАМ, а в великолепном дворце, в своем тихом закутке.

Кряхтя, Степан поднялся и растолкал мальчишку Васятку, сладко сопевшего на лавке у двери. Васятку недавно взяли для черной работы на кухне. Поселили его на время у Крайнова, а за то, парень оказывал ему мелкие услуги.

— Воды принеси, лоботряс, да смотри, чтоб без ледяной корки, — буркнул бывший солдат, но беззлобно, не на Васятку серчая, а на проклятый сон.

Мальчишка поплелся, потирая кулачками глаза. Нижний этаж княжеского дворца оживал — у прислуги работы невпроворот. Что ж, новый день — новые заботы. И только у бывшего солдата какие теперь заботы? Не жизнь, а, право слово, мёд — с мальцом гулять, о сражениях былых ему рассказывать, чтобы, значит, понимал, чей он сын есть. А так, сиди себе на печи, да жуй калачи, спасибо князю, отцу родному.

Приведя себя в порядок, Степан пошёл на поварню, оттуда уже плыло облако тепла и аромата свежевыпеченного хлеба…

Там кухарка Глафира вела степенную беседу с лакеем князя Харитоном. Тот любил поважничать, но Степана побаивался. Старый солдат молодца не слишком жаловал, но несколько месяцев назад князь надумал устроить помолвку дочери Степана, Катюши, со своим лакеем. Против воли Александра Даниловича Степан, понятно, пойти не мог, так Харитону от будущего тестя теперь чаще доставалось.

— Ох, батюшки, только сейчас прилёг! — Глафира прижала ладонь к щеке. Щека свисала через руку — румяная и сдобная, как кусок пирога.

— Кто прилёг? — спросил Степан. Харитон подскочил с лавки, заслышав его хриплый бас. Боится, щенок, это правильно — зятем больше почитать станет.

— Сам, — доложил лакей князя, — всю ночь дома не было. А пришёл, у-у-у, глаза красные, зло-о-ой…

— Дела государственные решал! — отрезал солдат, — не тебе, шалопутному, о князе рассуждать…

Харитон вздохнул, прикусив язык — как ни старался он, а всё же Степан Иванович недоволен женихом единственной дочери. И не такая уж плохая партия для девки, иные бы и рады были…

В людской раздался бас начальника княжеской стражи — тот за что-то отчитывал подчинённых.

— Вон пошли, мер-р-рзавцы! Прочь с глаз моих.

Обиженно загудели гвардейцы, протопали через двор в казарму. Это означало, что ночную смену оставили за что-то без положенного завтрака.

— Ой, что же это делается, — вздохнула сердобольная кухарка, — молодцам-то наготовила!

Степан выглянул в людскую и спросил, что случилось. Начальник стражи соизволил объяснить, что караул где-то нашёл выпивку, но не признаются — где, да ещё и отнекиваются, стоят на том, что не пили.

— А с чего же ты решил, что они пьяные? — удивился Степан.

Капитан уважал старого солдата, сиживал с ним за столом не единожды, а потому рассказал, хотя другой любопытствующий наверняка не удостоился бы ответа.

— Так они,… такие-рассякие, дрыхли вповалку в караульной, когда их сменять пришли. Растолкали, а они лыка не вяжут. И придумали же отговорку, что бес их, дескать, попутал…

Степан усмехнулся, вспомнив собственную молодость.

— И то верно — ведь попутал.

Начальник стражи шутку не оценил:

— Они, вишь, говорят, что самый настоящий бес и приходил к ним ночью. Нет, мои ребята до такого сами бы не додумались, это их кто-то надоумил байку мне поведать — авось и поверю! Ничего, выпороть прикажу, сразу правду расскажут, где раздобыли славное винцо! — с этой нешуточной угрозой удалился бравый офицер вслед за «своими ребятами».

И вроде бы ничего страшного: парни покуролесили, непорядок, конечно, нос кем не бывает? А Степан вдруг поёжился, будто мороз пробрал до костей, хотя тёпло от печей в кухне уже прогрело людскую. Беспокоил дурной сон, и какая-то тяжесть легла на сердце.

Встряхнулся Степан, когда прислуга заполнила людскую, потянулась в кухню: пока сам князь, да семья еще почивать изволили, можно поесть. Бывший денщик поднялся со скамьи, и челядь княжеская почтительно расступилась, пропуская его вперед.

* * *

А кормили в этом доме так сытно, как мало где на белом свете, и люди счастье своё понимали. Глафира же делилась сведениями, что на нынешний день княгиня велела приготовить повару Гийому. Слушали — дивились, завидовали лакеям, которые за столом прислуживают — узрят чудеса этакие!

После трапезы по своим делам разошлись — у дворецкого Ван Келлера с бездельниками разговор короткий. Остались лишь избранные, можно было себя побаловать вчерашним калачом с чайком. Князь с семейством весьма почитал напиток сей, и верным слугам доставались остатки заварки с ужина.

— Нашлась салфетка камчатая, — все повернулись на низкий певучий голос, — барышни для куклы покрывало сделали, — бледное лицо вошедшей женщины озарила тень улыбки, и тут же вернулись строгость и усталость.

— Садись с нами, Аннушка, откушай чаю, — пригласила Глафира вошедшую.

А за спиной кастелянши Анны, скромно потупившись, стояла Катюша Крайнова. Глаза Степана засветились при появлении дочери, и Анне досталась немалая доля тепла, на проявление коего старый солдат был скуповат.

Анна и Катюша присели за общий стол для прислуги. Лакей Харитон, поскольку князь отошёл ко сну, позволил себе остаться и сейчас ловил взгляд нареченной, прикрывшись рукой от сурового её батюшки.

Степан заметил маневры молодца, но только крякнул и обратился почтительно к княжеской кастелянше:

— А скажите, Анна Николаевна, довольны ли вы Катериной?

— Весьма, — сдержанно ответила та, хотела что-то добавить, но передумала, поведя строго очерченной бровью в сторону Харитона.

В кухню вошла, сняв валенки в дверях, девка Фрося — кухонная работница, её морковного цвета волосы полыхнули факелом. Молча взялась драить чугунок, размахивая от усердия подолом.

— Ну-ну, подальше отойди, — брезгливо поёжился Харитон, отъезжая на лавке.

— А чё? — вскинула белесые бровки девка, — тоже мне боярин шелудивый!

— Сама шелудивая, дура! — обозлился лакей. — Заразу выведи, потом к честным людям приближайся!

— Не помогает средство-то? — сочувственно повернулась кухарка к Фросе. Та из стороны в сторону помотала тощей косицей.

— Да оно и понятно, иноземная эта пудра разве кому поможет! А Перпетуя с Аннушкой обещались для тебя мазилку сделать…

— Тама у ворот дяденька коробейник просится, — Васятка возник, как чёртик из табакерки и, глотая слюну, смотрел на остатки еды на столе, — сказывает, товар хороший…

— Нечего во двор пускать невесть кого, — прорычал Степан, — чай, не простой дом у нас…

— Погодите, Степан Иванович, — махнула рукой Глафира, — вы-то в город выходите, почитай, каждый день, а нам, нешто, и побаловать себя нельзя? Тепереча до Масленицы в лавки не попадём.

— И то правда, — согласилась кастелянша, — мне вот гребень новый нужен…

— Ладно, но я со стервеца глаз не спущу, чтобы в хоромы ни ногой! Да стражнику скажи, Васятка, пусть в людскую его ведёт!

Вместе с коробейником через чёрный ход в людскую ворвался запах мороза и ветра с Невы, загадочные ароматы большого мира, сразу стало тесно и шумно.

— А вот для раскрасавиц всякие радости! Для девушек-душенек, для молодух-прелестниц, для бабонек-затейниц! — с порога завёл ухарь.

— Цыть, ты, ирод, — оборвал его Степан, закрывший собой проход к парадной лестнице, — чего разорался?

Молодец сорвал шапку с головы и тряхнул буйными кудрями:

— Прощения прошу, боярин, буду тише мыши на полатях. Звать-величать меня Акимом Зотовым, — он снял с шеи короб и поставил на лавку, предлагая рассмотреть товар. Женщины, забыв обо всём на свете, бросились копаться в каких-то финтифлюшках, к неудовольствию Крайнова.

— Ты, красавица, пользуешься помадой? — спросил ласково парень у Катюши.

— Нет, один раз только княгиня меня украсила… в шутку, — робко ответила девушка.

— Ну, у княгини-то помада, небось, французская? — подмигнул торговец. — А у меня простая, наша, для русских девушек, — Аким осторожно помазал палец и поднёс к и без того румяным губам Кати.

— Нам это ни к чему! — Харитон дёрнул за руку невесту и оттеснил её от молодца. Тот усмехнулся понимающе и перенёс внимание на Анну.

— А для тебя, милая, платочки имеются, чтобы перед супругом нарядной показаться, — сверкнул он зубами.

— Вдовая я, — тихо ответила Анна, подняв взгляд от всевозможных гребней.

— Ну, с такой-то красотой это ненадолго, — пропел молодец, жадным взглядом охватывая статную фигуру кастелянши, — в самом соку бабонька!

Анна смутилась, как девчонка.

— Из Малороссии, что ли, будешь? — тихо спросил Аким. — С какого места-то?

— Из Чернигова, — в тон ему ответила кастелянша и, скромно улыбнувшись, расплатилась за гребень.

Сам не зная почему, Степан начал злиться и на прохиндея, и на баб, у которых в голове одни игрушки. Но тут вмешалась Глафира — в её почтенном возрасте уже меньше интересуются украшениями, а больше ценят дружескую беседу.

— А скажи-ка, мил человек, что там на свете белом делается? — кухарка протянула торговцу Акиму кружку разогретого молока. Тот принял дар с благодарностью и присел рядом со своим лотком.

— Да разные слухи по городу разлетаются, — осторожно покосился он на Крайнова, — вот слышал, дела царевича совсем плохи… Вернулся он в Россию да сидит, сказывают, под домашним арестом… А может, и не сидит… И допрашивает его сам царь… А что далее будет — Господу нашему одному и ведомо.

— Ох, неушто, сына своего не пожалеет! — вскрикнула добросердечная Глафира.

— Ну, идите себе, дел у вас что ли нету, — Степан указал дочери в сторону кухни, а лакея подтолкнул к парадной лестнице, — нечего уши развешивать.

Харитон и Катюша послушались, но остальные не двинулись с места.

— А правду говорят, что ампиратор по ночам вороном оборачивается и тем, кто затемно домой не успел, глаза выклёвыват? — выдохнула Фрося.

— Тьфу, дура, — рассердился Степан и отвесил девке подзатыльник. Та не-громко завыла, привычно стараясь вызвать жалость у Глафиры.

— Нельзя, девушка, глупости болтать! — покачал головой Аким. — Темнота ты деревенская! Император день и ночь о нашем благе думает, ты вот, поди, и не знаешь, что царевич злоумышлял против отца своего, стало быть, против всей Руси?

— Но пойти против своей плоти и крови, сына родного! Возможно ли? — вмешалась Анна, — Да правда ли это? — нахмурилась и о чём-то задумалась.

— Так ведь ОН не простой человек, как мы с вами, — понизил голос торговец, — ЕГО рукой водит…  — он замолчал и внезапно рассмеялся, — Да что это я! В та-кой дом пришёл, уж вы-то больше меня знаете!

— Мы, человек хороший, ничего не знаем про то, про что знать простому люду не положено, — ответил за всех Степан, — и тебе бы языком надо поменьше трепать.

— Наш Степан Иванович был денщиком самого Светлейшего князя, — похвалилась кухарка, — уж в стольких походах да битвах с ним бывал!

— А-а-а, — протянул торговец, — куда уж мне тогда! Вы-то повидали мир, сударь мой. И где же воевали?

Крайнов не удержался — было у старого солдата слабое место:

— Так всюду, паря. И в Нотебурге, и под Калишем, и под Лесной, знамо дело, под Полтавой, опосля в Польше, в Курляндии… Когда Александр Данилович Шлиппенбаха пленил, рядом с ним, отцом нашим, стоял… Да, удостоился великой чести…  — мыслями своими унёсся солдат в былые дни, когда каждый день был наполнен опасностями, а жизнь любого, от самого царя до последнего ординарца, не стоила и полушки.

— Честь вам и уважение, Степан Иванович, — серьёзно сказал Аким, — вы-то свой долг выполнили… И самого царя видели? — вдруг спросил он.

— Да вот как тебя сейчас! — усмехнулся Крайнов, — И разговаривать Петр Алексеевич со мной неоднократно изволил. Эх, да что там! Времечко славное было.

— И царевича видели? — после вопроса торговца все воззрились на Степана.

— Врать не стану, не сподобился с Алексеем Петровичем встречаться, а вот с сынком его доводилось, жаль мальчонку — без матушки…

— А царевича не жаль? — Аким посмотрел Степану прямо в глаза.

Служивый выдержал его взгляд:

— Нам не положено о таких вещах рассуждать, на то люди поумней нас имеются.

Тут Фроська, прикорнувшая на корточках возле кухарки, яростно зачесала ногу, не стесняясь, задрала подол сарафана.

— Тю-ю-ю, ты никак чесоточная, — подскочил Аким. Глафира погладила девку по голове.

— Не чесоточная я, — важно ответила Фроська, — меня лекарь немчурный осматривал. Сказывал… это… как его… золотушная, што ль.

— А могу принести тебе чудодейственное средство… красавица, — завёл привычную песню торговец.

— Не, меня наши тётеньки вылечат, а вот нет ли у тебя чего от веснушек, — спросила девка.

— Принесу, знаю одного цирюльника, так он благородным барышням веснушки выводит.

— Ну-у-у! — Фроська вскочила на ноги, — а денег много возьмёшь?

— С тебя, красавица, поцелуями брать стану! — расхохотался Аким Зотов.

— Ага, и ещё чтоб зубы выросли, ей эликсир принеси… И прыщи с рожи убрать, — проворчал Степан, но совсем беззлобно. — Ладно, хватит баклуши бить, а то герр Ван Келлер покажет нам, где раки зимуют.

Все поднялись и засобирались, Аким повесил на шею короб. И не успел Степан слова сказать, как понял, что знакомству с торговцем суждено продолжиться.

— Ты приходи ещё, Акимушка, — ласково пригласила его Глафира, — так сразу стражникам и говори, чтоб кого с кухни позвали за тобой…

— Спасибо вам, добрые люди, — поклонился Зотов, — зайду непременно, и то-вар принесу наилучший и по самой низкой цене.

* * *

— Эх, день да ночь — сутки прочь! — сладко потянулась Глафира, устало навалившись на прогретую от печи стену, — поставь-ка, Фрося, нам самоварчику!

Дела все переделаны, можно и посидеть рядком, а там и на боковую. Князь с княгиней и любезной невесткой Варварой Михайловной отбыли к императрице, деток няньки с мамками уложили почивать. Степан рассказал четырёхлетнему Сашеньке на сон грядущий историю о том, как его славный батюшка с крёстным, царём Петром Алексеевичем, шведа побили, и тоже потянулся в «чёрную» кухню, самому себе не признаваясь, что влечёт его туда бледное лицо и жгучие очи кастелянши.

Пользуясь отсутствием всей княжеской семьи, к прислуге присоединился и повар Гийом — не в пример суровому Ван Келлеру, француз охоч был до общения с княжеской челядью, за что и к нему относились дружески и подсмеивались добродушно, без злобы.

— Васятка, паршивец, опять в кладовую нос совал? — Глафира схватила мальчишку за ухо, и, хотя не слишком сильно, рванула, парень захныкал.

— Да не ходил я туда, хотите — побожусь! — верещал обиженный Васятка, — Вот вам крест, ничего не брал!

— Я те побожусь! — шлёпнула его по затылку кухарка, — остатки пирога кто стащил, а?

— А крысы! Не брал я вашего пирога!

Из господских покоев спустилась вниз приживалка Перпетуя, которую часто называли «Блаженной», а она не возражала. Перпетуя ещё в доме боярина Арсеньева ходила за его дочками. После того, как старшая, Дарья Михайловна, вышла замуж за Меншикова, а младшая, Варвара, поселилась у сестры, Перпетуя последовала за барышнями, да так и осталась при них, видать, до конца жизни. Перед челядью хитрая тётка придавала себе вес, позволяла высокомерное обращение, но многие подозревали, что терпят её в доме и сам князь, и члены его семейства, скорее, как шутиху, вровень с карлицами. Может, и было Перпетуе то обидно, но сытая жизнь оказалась дороже гордости. Александр Данилович в хорошем настроении любил вести с приживалкой шуточные споры на разные темы и хохотал так, что стены дрожали, слушая её карканье о безбожных временах и скором конце света.

— По ночам в кладовой черти шуруют, — перекрестилась Перпетуя, — сама слышала. Вот утащат тебя в ад, а всё по алчности твоей утробы ненасытной! — помахала она клюкой в сторону Васятки.

— Да ты сама на чёрта похожа, — фыркнул Харитон, — тебя в темноте испугаться можно!

— Черти — не черти, а таскать еду никому не позволено, с меня спрос будет, а стражники с ночи, ох, какие голодные приходят! — кухарка ещё раз дёрнула парня за ухо. Тот взвизгнул, видать, все же больно было.

— Оставь его, Глаша, — Анна вырвала мальчишку из натруженных рук, — Фроське всё прощается, а парнишку ты поедом ешь!

— Фроська никогда еду не воровала! — бросилась кухарка на защиту своей протеже.

— А ей и не надо, ты же её подкармливаешь, вон, девка скоро в дверь боком проходить будет, — кастелянша неодобрительно осмотрела Фросю и повернула к себе Васятку.

— Ты всё время хочешь есть, да? — ласково спросила она. Мальчик кивнул и шмыгнул носом.

— Обещай, что не будешь таскать еду из кладовой. Нехорошо это, нельзя. Лучше у меня попроси, обещаешь?

— Как прикажите, Анна Николаевна, — Васятка опустил голову, блеснув лукаво глазками.

Фроська громко фыркнула, но Анна серьёзно посмотрела на парня:

— Поклянись, что не будешь красть еду, — она указала на икону в углу кухни.

Перекрестившись, Вася громко поклялся, что никогда не полезет в кладовку.

— О-о-о, я тоже постоянно думал о еде, когда был такой, — улыбнулся повар Гийом, — потому и вертелся на кухне. Мадам Анна, вы очень добры.

Галантный француз частенько одаривал кастеляншу, а впрочем, и всех баб, комплиментами на зависть Степану, который голову ломал, чем этаким обратить на себя внимание Анны, но дальше: «Эх, и ядрёная же баба!» дело не шло.

— Нет никакой доброты, мир жесток и равнодушен, — пожала плечами кастелянша, — и мальчик уже слишком хорошо это знает.

— О, нет, прекрасная мадам, — возразил француз, — я так не думаю, и вы свои же слова… как это… о-про-вер-жите?

— Да? Тогда спросите Степана Ивановича, — процедила Анна, — он вам расскажет и о доброте, и о милосердии… Сколько смертей вы видели, а?

— Так ведь война — она война и есть, — растерялся Крайнов не столько от вопроса, сколько от сверкавших глаз кастелянши. Анна служила во дворце князя уже четвертый год, и Степан редко видел её такой оживлённой, — там кругом смерть.

— А зачем же вы каждый Божий день Сашеньке о баталиях да об осадах рассказываете? Зачем маленькому-то к жестокостям привыкать?

— А как же? — не понял бывший денщик, — Виктории наши чтоб знал, помнил, чей он сын есть…

— Так вот всё и рассказываете? — процедила кастелянша.

Степан помолчал и отвёл глаза.

— Нет, вы правы, Анна Николаевна, не надобно мальчонке знать… кое о чём, не надобно…

— Толкуете вы о том, что мне не ведомо, — заинтересовался Гийом, — а я бы послушал о былых сражениях — не малое дитя, не устрашусь.

— Мне, сударь, недосуг с вами лясы точить, — хмуро ответил Степан, — да и всё уж вам сказывал. Да и забывать уже стал что-то… А иное и рад бы забыть…

— А-а-а, — махнула рукой Анна, другой приводя в порядок вихры Васятки, — что с вами говорить!

— Ах, Перпетуюшка, — прервала Глафира малоинтересную беседу, — принесла ли ты мазь для Фроськи? Я ей ужо обещала.

Приживалка покопалась в своих широких чёрных одеждах и извлекла из их недр небольшую баночку.

— Возьми, девушка, а окаянную лекарству заморскую выбрось вон. — Фроська приняла дар и поклонилась с благодарностью, — Тут сила не токмо травная, а и слова Божьего, не так ли, Анна? — обратилась блаженная к кастелянше. Та наклонила темноволосую голову в знак согласия.

— Да молитву не забудь, в грехах покайся, — строго велела Перпетуя, и прислужница испуганно закивала.

— Какие же грехи у нашей чернушки? — засмеялся Харитон, — Да и любой о грешных мыслях забудет, на Фроську глядючи… со страху.

— Зубоскал поганый! — набросились на молодца женщины, да и Степан с Гийомом неодобрительно отнеслись к грубоватой шутке княжеского лакея.

После трапезы собрались расходиться, Анна осторожно отозвала Крайнова в сторону.

— Степан Иванович, право же, поговорите с князем насчёт Катерины, — горячо прошептала она, — а пуще того, с княгиней.

— Да что же не так с дочкой? — испугался бывший денщик.

— А насчёт помолвки её с этим…  — Анна мотнула головой, украшенной чёрной косой в сторону Харитона, — ведь нехорошо-то как… помолвка, для потехи господ.

— Ах, сударыня, — вздохнул Степан, — воля барина нашего, она завсегда воля. А княгиня приданое обещала хорошее, она добрая, матушка, не обидит Катюшу мою.

— Вы притворяетесь, что не понимаете? — рассердилась кастелянша, — Разве такие дела решаются во время попойки, в праздной суете? Жениха девушке надо выбирать, как положено, чай, не бусы ей покупаете! Грех это — вот вам слово моё, Степан Иванович! Да ещё… Нет, я не верю, что вы ничего не знаете!

— Оно конечно, за Харитона я бы Катюшу ни в жизнь бы не просватал, — почесал затылок Крайнов, — да ведь мы от Александра Даниловича, кроме добра, ничего не видали. Уж каких только лекарей он для покойницы Алёны не вызывал! Да и знаете, небось, что мне-то жениться нельзя было — срок службы не вышел, и Катюша во грехе родилась. Так в пятом годе князь мне бумагу выправил, повенчали нас, а дочка теперь может людям в глаза смело смотреть — нет на ней пятна! Как же я после такого да против воли его пойду?

Анна внимательно выслушала бывшего солдата и медленно покачала головой, казалось, она утвердилась в какой-то своей мысли, но непонятно было, согласилась ли она со Степаном, или осталась при своём мнении — и пошла к своей каморке.

Крайнов смотрел вслед кастелянше, пока от тусклого света свечи не защипало в глазах.

Васятка прикорнул на лавке в покое Степана — доселе иного места во дворце ему не нашли. Взамен этого он оказывал Крайнову разного рода мелкие услуги. Пока бывший денщик прочитал молитву, обстоятельно приготовил себе вещи на следующий день, мальчишка уже заснул.

Во сне Степан видел строгое лицо Анны, которая скорбно молчала, сжав полные губы, слышал где-то вдали смех князя — всё реже и реже смеялся так радостно и беззаботно Александр Данилович, как в молодости. Кружился Акимка со своим коробом, зазывая покупателей — беспокойно спал Крайнов, неладно.

И проснулся под утро, как часто бывало в последнее время, вместо того, чтобы отсыпаться за прошедшие годы. В комнате темень, через ставни даже первые рассветные лучи не пробивались, только ветер гудел с Невы — совсем рядом река-то, только что о ступени дворца не плещется.

Вставать ли, раздумывал Степан, а между тем чёрный люд уже принялся за работу: очаг разжигать, котлы ставить. Крайнов решил сходить на кухню — Гла-фира сейчас должна будет ночную стражу кормить после смены караула, так можно чайку крепкого испить. Придётся Васятку поднимать, да ничего, мальцу полезно работать, и Степан свесил ноги с койки. Но только и успел заметить, что нет Васятки на месте, как по первому этажу дворца, по всем людским помещениям пронёсся вой, от которого кровь стыла в жилах. Раздался грохот — кто-то от ужаса уронил тяжелый чугунок, к несмолкающему крику добавились возгласы удивлённой и испуганной челяди.

— Свят, Свят, Спаси и Сохрани! Что приключилось? — бывший денщик выскочил в узкий коридор и побежал на звук страшного вопля, тяжело бежал, спотыкаясь впотьмах — свечу зажигать времени не было.

Звук шёл со стороны кладовых, которых было несколько: господская, для прислуги, для запасов на долгое время… Там уже толпились люди, переминаясь с ноги на ногу.

— Что за напасть? Вы хотите поднять весь дом? Господ разбудите! — рассердился Степан, расталкивая работничков.

Дверь в кладовую для прислуги была открыта. На пороге, прямо на каменном полу лежала кухарка Глафира и, закатив глаза, выла дурным голосом. Рядом валялась погасшая свеча.

— Огня! — крикнул Крайнов и отрывисто начал отдавать приказы, стараясь навести порядок в этом чаду. Его послушались: кто-то сбегал за лучинами, кто-то раздобыл огниво.

Схватив свечу и раздав лучины первым попавшимся работникам, Степан зашел в кладовую. Сердце сжалось у старого солдата, хотя смертей на своём веку повидал он, что другой воробьёв в небе. На каменном полу, прижав к себе наполовину съеденный пирог, сидел Васятка. Пальцы его рук скрючились, как будто цеплялись за жизнь, сколько могли. Несчастный мальчишка умер, так и не насытившись.

* * *

Как всегда аккуратный и суровый дворецкий или, как он предпочитал себя называть, мажордом Ван Келлер опрашивал прислугу. Опрашивал досконально, скрипучим голосом, не выражая никаких чувств. Он не любил общаться с «низкими» людишками, но неожиданная смерть Васятки заставила заносчивого голландца выяснять, как оное безобразие могло произойти во владениях, ему подотчетных.

— Ты, жьенщина, прекрати плакать, и по делу говори, — строго посмотрел Ван Келлер на Глафиру, — ещьё раз спрашиваю: как сей отрок в кладовую попал? По чьему недосмотру, а?

— Так ить, сударь, — лепетала кухарка, — разве ж за ним уследишь? Я ему сколько раз сказывала, чтобы, значит, не смел… Бивала даже. Да, бивала! А он всё равно-о-о-о…  — из её глаз вновь хлынули слёзы.

Голландец нахмурился.

— То есть, он часто вытворьял такое, но его проступок не получьил достойного порицания! Мне не доложили. Мне! Скрыли. Ты, жьенщина, виновна в укрытии и недонесении… Понесёшь наказание!

В людскую, куда мажордом спустился для выяснения неприятных обстоятельств — не пускать же «чёрную» прислугу на второй этаж, вошёл повар Гийом. Блеснул на голландца лукавыми тёмными глазами и негромко произнёс:

— Сия особа, позволю напомнить, состоит в моём подчинении, и только я могу…

— Нет, я отвечаю за всю прислугу, — сухо ответил Ван Келлер, — и мне решать…

— Тогда придётся мне обратиться к его сиятельству, — прищурился француз, — потому я не могу творить свои блюда! Кругом одни сумасшедшие фанатики. Только что эта ненормальная Перпетуя посмела ворваться ко мне в кухню и поливала всё водой, бормотала всякий вздор о чертях, меня оскорбляла! Теперь вы третируете мою работницу, мешаете ей исполнять свои обязанности! Моё искусство не выносит суеты.

— Ваша работница не исполняла свой долг, — голос Ван Келлера стал ещё холоднее, — позволяла себе… О, ладно, — он подумал, что повар, пожалуй, и пойдёт к князю, француз, что с него взять, да ещё католик, — позже об этом поговорьим. Скажи, жьеньщина, а не болел ли чем мальчик?

— Какое болел! — всхлипнула Глафира, — Вон, то и дело есть хотел! Здоров он был. И Анна Николаевна то же скажет. Уж как она не хотела, чтобы он по ночам в кладовую шастал, всё уговаривала его не грешить…

— Та-а-ак, — Ван Келлер выпрямился, — все знали, кромье меня. Поньятно. Следующий вопрос: пропало ли что из вверенного тебье, жьеньщина, имущьества?

— Чего? — кухарка перестала плакать и вытаращилась на мажордома.

— Не пропало ли что из продуктов, Глафира? — перевёл Гийом, который освоил язык новой родины весьма пристойно и даже читал в часы досуга многомудрые вирши Симеона Полоцкого и напевные — боярина Квашнина.

— А-а-а, — протянула несчастная кухарка, — ну да… что-то такое было. Вроде бы небольшого куска окорока, того, что со Святок остался, не было. Кинулась вот сейчас только — ан, нет, лежит на месте. Всё, как есть, окромя того пирога… Попутала чтой-то, видать.

Ван Келлер недовольно пожевал губами, подумал и махнул брезгливо рукой:

— Иди себе, работай. Но я с тьебя глаз не спущу, недостойная.

Когда очередь дошла до Степана, дворецкий изрядно утомился, но сдаваться не собирался.

— Почьему ты, Степан, не следил за отроком? — ткнув пальцем в бывшего денщика, спросил Ван Келлер, — Ты не знал, что он ночью уходит?

— Сударь! — возмутился Крайнов, — Я Васятке не нянька, чтоб смотреть за ним, парень-то сам по себе. А сплю я крепко, привык на службе. И что это вы меня допрашиваете? По какому праву?

— По праву мажордома, а ты под крышей сей пребываешь, невежа. В кладовую Василий как проник, а? Ключи у кого имеются?

— Да моё-то дело какое? — насупился бывший денщик, — У меня ключа нет, а почему открыта была кладовая — откуда мне знать?

— Ключи у меня, у госпожи Анны, у нерадивой кухарки, у господина Гийома и боле не у кого, — нудным голосом перечислил голландец, — стало быть, кто-то забыл запереть или, — мажордом помолчал, — по злому умыслу не запер… Я должьен поньять, что такое случилось, и отчего оно?

Степан пожал плечами.

— Дела смутные творятся, — пробормотал он неуверенно, — вот и стражники лишнего позволяют себе…  — и поведал Ван Келлеру о своём разговоре с начальником караула.

— Вездье нехорошо, нет порядка — вздохнул обречённо голландец.

— Точно так, сударь, — буркнул бывший денщик, — неладное что-то творится, будто… будто накрыла нас тень какая-то…

— Тень сия, Степан, именуется леностью, распущенностью и прочими грехами смертными, более ничьего не зрю непоньятного, — поджал губы Ван Келлер, — всё остальное можно объяснить.

— Эх, сударь, — вздохнул Крайнов, — кабы всё так просто было! Я сам не суеверен, а нет-нет, да мелькнёт мысль… Лекарь вот сказывает, со страху Васятка помер.

— Ведаю сие, — качнул париком голландец, — но вот не в первый же раз, как выяснилось, посещьал отрок кладовую. Почьему помер только нынче?

— Кто же знает? Может, и правда, спугнул его кто. Или что-то померещилось в темноте. Никогда такого не случалось.

— И впредь, — со значением произнёс Ван Келлер, — случиться не дòлжно, ибо есть нарушение завьедённого порядка.

* * *

Возница зря пытался завести беседу с нанимателем: тот сумрачно отмалчивался, а потом и вовсе велел заниматься своим делом. Да и дорога вдоль набережной требовала пристального внимания — того и гляди кто снесёт, да богатые экипажи обходить осторожно надо. Степан, отвадив говорливого кучера, устало рассматривал хмурое небо, ёжась в возке от холодного воздуха. Понятное дело, почему челядь меншиковская любит дома сидеть — князь не жалел поленьев, да и печи, почитай, в каждом помещении. Тепло, сытно, чего ещё простому человеку надо? Да только нехорошо во дворце княжеском, неладно — после смерти Васятки бабы потихоньку подвывают, лакеи по углам шепчутся, а Перпетуя, ворона блаженная, масла в огонь подливает, о чертях с демонами байки рассказывает.

Потому Крайнов с радостью с поручением князя на биржу отправился. О, там жизнь бурлила, сразу видно, где главное место в столице! Вокруг деревянного здания сновали повозки, разгружая товары с барж, суетились купцы, ремесленники, а вокруг строительство развернулось, не останавливаясь ни на минуту, шутка ли — сам царь то и дело с проверкой наезжает! Степан расплатился с возчиком, не слишком расщедрившись на чаевые — нечего баловать всякое отрепье, и осторожно пошел по мосткам, чтобы не заляпать платье грязью.

Сердце старого солдата наполнилось гордостью за новую столицу — повидал он мест всяких, а такие чудеса здесь батюшка Петр Алексеевич закрутил, что весь свет дивится станет, погодите-ка!

Хоть и носилось в воздухе беспокойство, слухи странные о том, что царевич на Москве с отцом своим встретился и бумагу подписал, мол, отрекается от наследственных прав на престол. Но в столице новой как будто о том и не ведали — столько чудес всяких, что ни день, куда тут до смутных и непонятных человеку простому дел наверху, когда вот она — жизнь бурная, настоящая!

Крайнов усмехнулся на то, как господа высокого полёта вынуждены терпеть неудобства — каретой на остров не доедешь, на лодке надобно или на лёгком возке по льду на реке, а там, стало быть, пешочком, как все, как и сам император. И пожаловаться некому, и одёжу приходится надевать, что попроще — не до щегольства тут. Вон стоит боярин, по всему видать, нос в платок уткнул, запахи ему не нравятся, строго так смотрит вокруг на люд чёрный, тростью ткнул мимо проходящего коробейника да что-то ему говорит, сердито так. Степан бросил на барина смотреть, потому как сам едва от повозки тяжёлой увернулся. Бочком-бочком, а добрался бывший денщик до ступенек биржи, как вдруг кто-то потянул его за рукав.

— День добрый вам, Степан Иванович! Вот и свиделись с вами.

Перед Крайновым стоял, улыбаясь во весь рот, Акимка.

— И тебе не хворать, — буркнул Степан, — это ты, что ли, барину вон не угодил?

— Какому барину? — удивился коробейник, — А, да толкнул, вишь, его сиятельство. Обругали меня очень даже по-простому, доходчиво. Как дела в ваших хоромах княжеских? Все ли живы-здоровы?

Крайнов помрачнел, болтать попусту он не любил да ещё с чужим человеком. Но на свежем воздухе хорошо так стоять, хоть и сыро, да вдыхать запах свежераспиленного дерева.

— Не все живы, Васятка, помнишь — мальчонка, помер давеча.

Аким перестал улыбаться и перекрестился.

— Что же случилось? Выглядел парень здоровым…

— Да шут его знает, — Степан поморщился, — непонятно как-то. Лекарь осмотрел, сказывал, сердце остановилось… Вроде бы со страху. Кто его знает, может, померещилось ему во тьме что?

— Жаль, — вздохнул Аким, — а бабоньки ваши, видать, оплакивают мальчика?

— Горюют, — кивнул Крайнов, — Глафира жалеет, что Васятку бивала иной раз, так она же не со зла, только чтобы отвадить от кладовой… И Анна Николаевна очень за ним убивается, как за родным.

— Да, — серьезно добавил коробейник, — бабье сердце — оно, не в пример мужичьему, мягче будет, — он резко сдвинул шапку на затылок и поклонился бывшему солдату.

— Привет передавайте дома у себя, скоро зайду с новым товаром — жить-то надо. А слуги Светлейшего князя Меншикова для бедного коробейника — знатные покупатели, богатые!

— Где уж — богатые, — усы Степана вопреки его сдержанным словам топорщились от гордости, — но жаловаться не приходится, по миру не пойдём.

— А может, дочке своей подарочек купите? — подмигнул Аким Зотов, — помахивая лотком, — как заметил, свадьба у вас намечается?

— То дело ещё не первое, спешить некуда, — Крайнов запахнул плащ, подаренный княгиней в прошлом году, хороший плащ, подбитый мехом, греет кости старого солдата, — пора мне, сударь, да и вам нечего простаивать без дела.

— Ваша правда, Степан Иванович, волка ноги кормят, — ещё раз сверкнули зубы молодца, и нечаянный собеседник исчез за повозками, только разудалый крик:

— А вот, налетай, покупа-а-ай!..

Недоволен был собой Крайнов, что лясы точил с резвым торговцем, чисто баба языком молол! И как этот Акимка ухитряется влезть в душу? Вроде и не хочешь ты с ним разговаривать, а всё же затягивает тебя, как в омут, весёлое нахальство да удальство.

Вернулся во дворец Степан, выполнив поручение князя, а доложить и некому — отбыл Александр Данилович в город, а когда вернётся — не сказывал.

Выходя из княжеских покоев, Крайнов в кабинете секретаря встретил Анну Николаевну. За небольшим голландским бюро Ван Келлер сверял списки господского имущества с бумагами кастелянши. Анна молча ждала, пока поджавший губы Ван Келлер дотошно изучит всё и сведёт баланс. Голова её опущена, тихо так стояла, только пальцы мяли оборки передника.

Степан вежливо поклонился — голландец не удостоил его ответным поклоном, по его мнению, князь слишком много позволял своему бывшему денщику — невелика птица, но терпел солдата в своей части, хотя тот и не подчинялся мажордому, да и никому, собственно, не подчинялся Степан Крайнов, Иванов сын, кроме самого Светлейшего.

В пику голландцу решился Степан заговорить с кастеляншей, сделав вид, что не заметил — при деле работники.

— Как здоровье ваше, Анна Николаевна? — в голосе его слышалась мягкость, как в обращении с ребёнком, с малым Сашенькой.

— Благодарствую, сударь, здорова я, — женщина подняла глаза, красные и припухшие веки нельзя было не заметить.

— На всё воля Божья, — тихо заметил Крайнов, — так на роду, стало быть, у Васятки написано было…

Кастелянша отвернулась и, не сдержавшись, всхлипнула. С другой стороны парадной лестницы отворилась дверь в женские покои и выскользнула Перпетуя с молитвенником в руке, старым, припрятанным, небось, ещё со времён её почтенного служения в арсеньевских палатах.

— Плачь, голубица, плачь, — проскрипела приживалка, заметив движение Анны — та стояла в дверном проёме, дверь в половину князя почти никогда не закрывалась, — нехорошей смертью отрок скончался, тёмной…

— Двадцять три, двадцять чьетыре…  — забубнил вслух Ван Келлер, — нельзя сдесь разговарьивать, пошла вон!

— А я пойду, пойду, — сладко пропела Перпетуя, — только ты, касатик, в день Страшного Суда не отмахнёшься от ангела смерти, ишь, шипит на меня, змей подколодный! — она плюнула в сторону мажордома. И между ними завязалась перепалка, нередко вспыхивавшая не только в отсутствии князя, но и при нём, на потеху честного народа. Вот и сейчас Степан Крайнов не без удовольствия слушал взаимные обвинения приживалки и Ван Келлера, и даже на бледном лице Анны мелькнула тень улыбки.

— Нехристь! — бросила самое страшное своё обвинение Перпетуя.

— Я есть добрый христьианин, в Господа верую, — возмущенно отбивался красный от гнева голландец, — а — тёмная ведьма, я на тебя жалобу подам в Священный Синод! Я посещаю лютеранскую церковь!

Ссора привлекла в покои прислугу, даже из женской половины робко выглядывали мамки, ходившие за барышнями да горничные княгини и сестрицы её. Боясь потерять репутацию, мажордом свернул бумаги и повелительно отослал кастеляншу, разогнал лакеев, притопнул ногой на девушек. Посмеиваясь в усы и не слушая замечания Ван Келлера, что негоже по парадной лестнице расхаживать челяди, Степан спустился вниз. Так до людской было ближе, и Крайнов пренебрегал недовольством дворецкого, если князя не было дома.

В людскую спустилась и Перпетуя — она почитала себя победительницей в споре с упрямым голландцем и жаждала общения. После странной смерти Васятки многие из чёрной прислуги стал внимать приживалке с бòльшим вниманием, чем ранее. Среди них самой ярой поклонницей блаженной числилась Глафира, действительно глубоко раскаявшаяся в том, что была строга к мальчишке.

— А что снилось тебе сегодня, Перпетуюшка, — кухарка старалась напоить и накормить блаженную лучшим из кладовой для прислуги. Та не отказывалась, хотя и с господского стола ей перепадало немало.

— Ох, голуба моя, видала я сегодня ночью ангела, и он говорил со мной, так, по-простому. Говорит, мол, жди вестей, Перпетуя, много чего случится скоро…

— Так тебе, почитай, каждую ночь ангел является, — хмыкнул Степан, — посчитать, так тебя, Перпетуя, уж пора в список святых заносить, прямо при жизни!

— А ты не язви, Стёпка! — зыркнула на него недобро приживалка, — Не хочешь — не слушай…

— Ты говори, говори, Перпетуюшка, — Глафира с упрёком посмотрела на бывшего денщика, — Тут слова твои никто перевирать не станет.

Подбодрённая Перпетуя углубилась в предсказания, доставленные ей ангелом, из коих выходило, что конец света близок, а враг человеков уже на земле творит своё тёмное дело.

В людскую тихо прошмыгнула Фроська, которая в последние дни выглядела какой-то смурной, больше отмалчивалась, но приживалку она и всегда слушала, а после гибели Васятки просто ходила за блаженной, как тень.

— Вот бродит здесь нечистая сила, помяните моё слово, каждую ночь так и шастает! Васятку черти уволокли, душу его похитили, а тело бренное бросили! За что? За грехи его да за то, что молиться забывал, так без покаяния и сгинул!

— Ну, ты думай-то, что плетёшь, — не выдержала кастелянша, — какие грехи у парня были? Он и десяти годочков на свете не пожил.

— А чревоугодие? — не осталась в долгу Перпетуя, — всё норовил сожрать, что плохо лежало. Отсюда и грех похлещи — воровство.

Анна не нашлась, что ответить — свела чёрные брови и сверкала вишнёвыми очами, а приживалка, добиваясь ещё большего эффекта от своих россказней, возвысила голос:

— Говорю вам, покайтесь, пока не поздно, пока демоны вашу душу в ад не утащили! Во всех грехах покайтесь, люди, чтобы не гореть в смертном огне! Вокруг вас черти уже пляшут свой страшный танец!

Не все восприняли слова Перпетуи серьёзно, некоторые усмехались и потихоньку подначивали более робких, женщины важно переглядывались и вздыхали.

И тут на середину людской выскочила Фроська, упала на колени и завыла дурным голосом:

— Ой, простите меня, ой согрешила! Боюсь я, не жить мне теперь на белом свете! А-а-а-а!

Многие подскочили со своих мест, но не слишком разволновались — вся челядь знала, что Фрося славится малым умом даже среди баб.

— Ты, девушка, охолонь, да спокойно расскажи, что случилось, — нахмурилась кухарка, но даже она не очень поверила в вопли о тяжком грехе.

— Какой грех на тебе, Ефросинья? — раздувшись от гордости, спросила Перпетуя. Наконец-то её слова проняли кого-то.

— Ну, како-о-о-й! — прорыдала Фроська, — Знамо дело, плотски-и-й!

— Да ни в жисть не поверю! — выкрикнул Харитон, известный среди слуг насмешник, от злого языка которого страдала не только несчастная кухонная девка, но и многие персоны поважнее, — Это ж кто решился на такой подвиг, назови нам имя сего богатыря!

— Ах ты, язва болотная! — Глафира шлепнула княжеского лакея тряпкой для мытья полов, — Брысь все отседова, вам бы только зубы скалить, вон пошли, в этих палатах я княгиня!

Добросердечная кухарка редко проявляла такую жестокость и привечала на «чёрной» кухне и смежной с ней людской почитай всю дворцовую обслугу, и для каждого находилось у неё душевное слово, а зачастую и кусок сладкий да квасок свежий.

Перпетуя не была довольна выходкой Глафиры, но уловила, куда ветер дует, не стала бряцать оружием в чужих владениях. Понятно было, что всех всё равно не погонишь.

И верно, остались в людской и Степан, и кастелянша, Катюша попыталась спрятаться за Анну, но была выпровожена отцом — нечего девке, даже и просватанной, слушать о плотских грехах. Повара Гийома Глафира выгнать не могла — она у него состояла в подчинении. Француз с удовольствием раскурил трубку и развалился на лавке, собираясь насладиться представлением.

— Так что случилось, Фросенька? — ласково спросила кухарка, плотно прикрыв двери в сени, чтобы шустрые лакеи не подслушивали.

Виновница суматохи шмыгала носом и размазывала по веснушчатым щекам слёзы вместе с печной сажей. Она так и осталась стоять посередине людской на коленях, съёжив плечи.

— Истину сказывала Перпетуя, — хмуро начала Фроська, — бродят по дворцу черти али демоны, пёс их разберёт. Уж молилась я, молилась, а всё же не устояла — больно до любви вдруг охоча стала, ну, и случился грех.

— Да как же так? — расстроилась Глафира, а Перпетуя поджала губы, сурово качая головой, — ты, что ль, не девка теперь?

— Да я и раньше ею не была… Но то давно уж было… Три зимы назад, на святочной неделе. Да и то по ошибке вышло… Меня впотьмах плотник Егор с Лукерьей перепутал, но за то я давно на исповеди была, отмолила…

— Тьфу, порода твоя сучья, — рассердился Степан, — вот охота нам про паскудства этакие слушать!

— Не хочешь — иди себе, дядя, — обиделась Фроська, — я как на духу говорю, потому как Геенны Огненной боюся!

— Погоди, Фрося, а демоны-то с чертями тут при каких делах? — отмахнулась от бывшего денщика кухарка.

— Так из-за них-то всё и произошло, — всхлипнула девка, — Носятся по ночам они, нашептывают всякое, это… соблазняют… Вот тогда он и повадился ко мне ходить. И такая у нас с ним любовь закрутилась!

— Да кто же? — хором выкрикнули Перпетуя, Глафира и Степан, хотя цели у них были разные: у баб, понятно, одни глупости на уме, а вот Степану надо знать, кто такие дела под княжеской крышей по ночам творит.

Фроська угрюмо молчала, повесив голову, и боялась называть имя своего полюбовника.

— Должно нам знать, ты пойми, глупая, — убеждала её кухарка, — он же тебя в грех ввёл, с него и спрос.

— Ничего ему не будет, — прошептала Фроська, — никто из вас не посмеет…

— Так и гореть тебе в аду, срамница, — замахнулась на неё тростью Перпетуя, — одна за всё отвечать будешь, погубила ты душу свою несчастную!

Девка не выдержала, упала на пол и забилась в воплях, как будто уже испытывала адские муки.

— А-а-а-а! Проклята я навеки за любовь свою! Погибель моя пришла-а-а-а!

— Кто этот негодяй? — не отставали от неё Глафира, Перпетуя и Степан.

Гийом не вмешивался, дивясь про себя шуму, поднятому из-за такого пустяка, да Анна сложила руки на коленях и куда-то унеслась в мыслях своих.

— Ну, кто-о-о-! — закричала Фроська, — Непонятливые вы! Кня-я-я-язь наш, Сан Данилов-и-ич!

— Врёшь! — Степан стукнул кулаком по деревянной лавке. Анна вздрогнула и вышла из задумчивости, — Врёшь, змея! Да как у тебя язык повернулся?

Он оглядел серьёзные лица женщин и понял — если и не верят они словам глупой девчонки до конца, то готовы выслушать её доводы.

— Да быть не может такого, — рассмеялся бывший денщик сухим смехом, — чтобы князь, да эта… чернавка? Да при такой власти, коль уж на то пошло, Александр Данилович завсегда себе найдёт… кого получше. Я уж не говорю, что княгиня наша, Дарья Михайловна — наипервейшая в мире красавица…

Глафира внимательно рассматривала Фроську, как будто взвешивая её шансы на амурной ярмарке, и после тягостных раздумий выдала свой вердикт:

— Оно, конечно, девка у нас не то, чтобы удалая, а всё же… Кто его знает, чего у господ внутри играет…

Перпетуя пожевала губами и тоже оглядела распутницу взглядом, в котором неожиданно мелькнула природная бабья хитрость и какое-то давно позабытое, казалось, ведовство в смутных и путаных любовных перипетиях.

— Ну, кто как — а я девке верю. Молчи! — обернулась она гневно к Степану, — Вы, мужики, знамо дело, друг за дружку горой. А я вот такое знаю, что вам, голубчики, и неведомо. Ефросинья, гришь, не удалая? А вот барышня, Варвара Михайловна, тоже не красавица, не в пример старшей сестрице своей. Так ить и ты, Стёпка, врать не станешь — была она полюбовницей самого ампиратора, да и князюшка наш отметился, ещё до женитьбы, стало быть, на Дарье Михайловне…

— Сплетни всё это, наветы злых людей, — упрямился Крайнов, но и сам не слишком усердствовал, да и народ ему не шибко поверил.

Приживалка отмахнулась от него, как от мухи, мол, не до того теперь.

— Я вот думаю: князь это к Ефросинье приходил, в самом деле, али все же оборотень под личиной княжеской? Что скажешь, девка?

Фроська молчала, усиленно суропя белесые бровки.

— Князь это был, — наконец уверенно произнесла она, перекрестившись, — не может чёрт так…  — Внезапно она повернулась к Степану и зло выкрикнула:

— А чё, я хуже других, что ль? Вам-то оно, конечно, не желательно! Не про ваши интерес оно!

— И чего же такого он делал, мадемуазель? — открыл рот повар Гийом, всерьёз заинтересовавшись любовными похождениями под кровлей блестящего дворца.

— Ну, чё? Ласково так гладил меня по телу, целовал груди, — девица прикоснулась к своим действительно упругим персям, — шептал, что давно такого удовольствия не получал ни с кем…  — маленькие глазки её заблестели похотливыми огоньками.

— Замолчи, глупая, — прикрикнула на неё Перпетуя, — тебе замаливать грехи свои долго придётся. Ты, вот что, запри сегодня дверь в каморку свою да поленом придави, сундук придвинь. Если это человек — не сможет к тебе пробраться. Ну, а найдёт тебя в ночи — точно демон это.

Довольная, тем, как повернулись события, блаженная погнала Фроську для сурового очищения и покаяния. Кастелянша ушла к себе, не сказав ни слова, а расстроенный солдат не пожелал вступать в беседы с легкомысленным французом, хотя тот и выказывал бурное желание обсудить пикантную историю кухонной девушки.

Степан думал о том, что неладно как-то стало в великолепном дворце — самом роскошном здании в новой столице. Будто стальное кольцо сжималось над каменным великолепием, над огромными окнами, равнодушно поблёскивающими в сторону холодной, но всегда прекрасной Невы.

* * *

Прислуга Светлейшего князя Меншикова посещала часовню, построенную внутри владений, примыкавших ко дворцу, но на Великие и Престольные праздники отправлялись в храмы новой столицы — это было большим событием в довольно размеренной жизни всех, на кого простиралось покровительство Александра Даниловича. А ещё в большей степени размеренную жизнь старательно, как кружевное полотно, выплетала княгиня, почувствовав прочное положение и желая для трёх детушек своих долгожданных создать блестящее, но спокойное будущее.

Гуляния на Масленицу тоже относились к доступным для челяди удовольствиям и веселиться дозволено было всем, чтобы народ честной видел — живут у князя Меншикова люди получше, чем иные горожане и торговый люд.

На развесёлой неделе в великолепные сады на дворцовой земле могли зайти все желающие и подивиться чудесам. Оно конечно, летом стоило полюбоваться цветами и кустарниками, за которыми ухаживали европейские садовники, но и в стужу немалую поражались столичные жители прежде всего чуду невиданному — иноземным каменным изваяниям, да ещё сплошь срамным. Мало того, что нагие, так и в позах разных искушающих, призывных. Плевались и ругались старики, многие осуждающе головами качали, а все же каждый день от гуляющих в садах тесно было — чисто главный проспект. И ведь гуляли-то не по старинке — со скоморохами да шутами — забавы иностранные весьма способствовали привлечению публики.

Степан на Масленицу отважился пригласить кастеляншу на прогулку, втайне надеясь, что склонит суровое сердце вдовы на свою сторону. Он всё чаще задумывался о надвигающейся старости: Катюша выйдет замуж, маленький Сашенька подрастёт, и придёт пора ему наукам обучаться. А благодаря князю Степан может зажить своим домишком беспечально, да без жены будет как-то пусто. А Анне Николаевне чего ждать-то? Бабий век короткий, лучшего мужа, чем Степан ей не найти — хоть и в возрасте, а крепкий ещё.

Такие шальные, а то и грешные мысли всё чаще посещали его: праздничное настроение щекотало его воображение, и малороссийская красавица казалась загадочнее и привлекательнее окружающих простеньких бабёнок.

Кастелянша приподняла соболиные брови, но отказывать бывшему денщику не стала: так и гуляли чинно рука об руку, а вокруг кружилась неугомонная юная поросль.

— А что, Катерина Степановна, источаю ли я аромат благоуханный? — важно спросил девушку Харитон, помахивая небрежно кистью вокруг краснощекого лица своего. Да так спросил, чтобы и батюшка её и наставница слышали.

— Какой аромат, глупый? — рассмеялась Катенька, — Тут столько ароматов, вон, пирожки с мясом пахнут. Очень мне надо тебя обнюхивать! Что ли я собака?

— Сама ты глупая! — обиделся лакей, — Ничего в обхождении приятном не понимаешь, а кажется, должна бы. Это такая штуковина из самого Парижа! Князю на прошлой неделе в дар прислали.

Степан нахмурился:

— Князю прислали, а ты, как вор, себе значит забрал? Это кто же тебя пакостить в доме научил?

— Ничего я себе не забирал! — Харитон понял, что из тщеславия вызвал возмущение у будущего тестя, — Только каплю одну и взял! — и соврал: полную ладонь зачерпнул пахучей водицы. И что такого, у князя добра этого — как грязи под ногами!

— Вот поймает тебя князь, оттаскает за вихры, и правильно сделает!

— Не, он за это не накажет, сам, поди, охоч…  — Харитон вовремя прикусил язык, а то не миновать бы ему взбучки от преданного слуги княжеского, — То есть, там этой водицы столько-о-о-о! Подумаешь, разок помазался! — добавил он жалобно, жалея изрядно, что завёл неприятный разговор при Степане. Презрительный взгляд Анны тоже не подбодрил юнца, да и невестушка ничуть не восхитилась. Уж эти старики! Сами не живут и другим не дают.

Вдруг как из-под земли вырос перед прогуливающимися Аким Зотов.

— Давненько не встречались! С праздничком, дорогие мои! Не угодно ли купить чего господам хорошим?

Степан и думать забыл о коробейнике, а он — тут как тут. Огорчился Крайнов, да поздно уж — заметили знакомца слуги, радостно спешили по расчищенным от снега дорожкам и аллеям. Солдат и слова сказать не успел, а торговца уже окружили и затурсучили, задавая одновременно вопросы и не дожидаясь ответа, сыпали новыми.

— Ох, ты, радость-то какая! — белозубый рот Акима не закрывался ни на секунду, — Вот, полюбуйтесь, какой товар — отборный! А где красотка-то ваша, та — рыжая, я ей от веснушек принёс средство верное.

Среди княжеской прислуги прошёл смешок. Уж непонятно как, но сведения о Фроськиных забавах то ли с князем, то ли не с князем, просочились в самую сердцевину жизни дворца — на «чёрную» половину. Степан знал, что сам держал язык за зубами, Глафира и Анна тоже из его доверия не выходили, так что грешил Крайнов сильно на французского повара да на Перпетую. Гийом всегда любил об амурных шалостях побалакать, а Перпетуя лелеяла свою важность, так и выгодно было ей, чтобы все знали, какую роль она играет в искуплении грехов провинившейся девицы.

— Да ей веснушки тепереча не главное! — заржал Харитон, — Впору отворот шептать да зелья пить.

И весёлые молодцы-лакеи поведал торговцу историю грехопадения Фроськи. Имя кормильца, конечно, не всплывало в шуточках, но только глухой не ведал, кем почитает девушка ночного гостя.

— Да вон она идёт, со своим Змеем-Горынычем! — хохотнули парни и стали забрасывать Перпетую и Фроську снежками.

Приживалка действительно вцепилась в девку мёртвой хваткой и не спускала с неё глаз, заставляла поститься и молиться, строго следила за ней. Фроська не противилась, верила, что порой жестокие указания Перпетуи ей на пользу. Да только польза эта самая никак себя пока не проявляла — как ни старались добровольные помощники Фроськи, а полюбовник всё же исправно являлся к ней, что наводило на мысль — не человек то был.

Так как рекомендация, дабы вся челядь гуляла на празднике, прозвучала весьма недвусмысленно, блаженная не осмелилась прямо не пустить девку в сады. Но пошла с ней, не давая шагу ступить без поучений и прямых и косвенных обвинений.

— Что, красавица, заберешь мазь-то? — спросил Аким, — А то у меня покупатели иные найдутся!

Фроська подняла к нему сильно побледневшее лицо, на котором веснушки теперь проступили ещё ярче, и слабо пошевелила губами, даже не повернувшись, когда колючий снежок больно попал ей между лопатками.

— Нечего ей думать о бренном, — встряла Перпетуя, — не рожу мазать надо, а грехи замаливать. Иди со своим добром иноземным, нам не надобно дьявольских твоих соблазнов.

— Зачем иноземных? — обиделся Аким, встряхнув лотком, — Товар наш, российский. Да ты, тётушка сама проверь.

— Крыса амбарная тебе тётушка! — огрызнулась блаженная, косясь глазом на разложенные в коробе вещички, — Бесовская это забава.

— Это как посмотреть, — прищурился коробейник, — порой на первый взгляд одно видишь, а на самом деле всё совсем не так… Слышал я, что нечистая сила вам житья не даёт?

— Так не то, чтобы не даёт, а вот девка наша совсем извелась, чего только не пробовали! — вмешалась Глафира, — Да и совестно сказать, что чёрт с ней творит.

— У нечистой силы на любого свой подход имеется, — ответил Аким, и лицо его посерьёзнело, — слабость каждого её ведома, через неё и в душу проникает, искушает всячески и желаемым будто бы одаривает. Помнится, и мальчонка во дворце помер недавно смертью лихой…

Перпетуя взирала на молодца уже благосклоннее, с интересом слушали те, кто постарше, а молодёжь разбежалась — ей беседы эти скучными казались, и дома надоели поучения и нытьё блаженной.

— А я что сказывала? — приживалка даже как-то выше стала ростом, — И Васятку демоны утащили!

— Не знаю, что и думать, — вздохнула Анна, — Просто голова кругом! Всякое в голову приходит, — в доказательство она провела по платку руками. Рядом заиграли инструменты чудные, раздался смех, и толпа, распевая весёлую песенку, переместилась на соседнюю аллею.

— Ах, времена тяжкие! — заскулила Перпетуя, — Ох, окаянные! Близится день страшный, последний день земной! Ты, Анютка, всё ведь понимаешь, сколько уж мы с тобой перетолковали-то. Сама что говорила-то? Давеча, пока снадобьями занимались? И о том, каково обошлись с царицей нашей истинной, и с наследником…

— Пожалуй, — согласился торговец, — праведники страдают, а злодеи наслаждаются победой. Только это всё ненадолго… Как во времена страданий земных Отца нашего Небесного. — он повернулся к Анне, — Надобно на всё смотреть открытыми глазами, милая. Ты же не дитя малое, уж должна бы знать, сколько вокруг зла!

— И я знаю, без тебя, — сжала губы кастелянша, — да не только бесы зло творят, а люди обыкновенные, из плоти и крови. А потом переиначивают с ног на голову — называют это добром. Нечистая сила честнее себя показывает! — Анна резко передёрнула плечами и пошла в дальний угол сада, где было потише.

— Сердитая! — грустно хмыкнул Аким, потихоньку любуясь плавной походкой удаляющейся женщины.

Степан хотел пойти за ней, но тут к нему подбежала Катюша:

— Папенька, купи мне серёжки, пожалуйста! И помады — чуть-чуть, а то, право слово, меня уж горничная её сиятельства засмеяла. Говорит, что я совсем простушка!

— И пусть себе говорит! Не слушай этих сорок беспутных…  — Крайнов посмотрел в затуманившиеся глаза дочери и сдался:

— Ладно, ладно, куплю тебе, показывай, что хочешь-то?

Аким повеселел и принялся болтать с покупательницей, прикладывая к платку разные серьги, давая советы и восхваляя её необыкновенную красоту. Катюша смеялась и всё смелее отвечала на рассыпанные бисером комплементы торговца.

— Почему всегда все так заботятся о Фросе, всякие средства для неё изыскивают, подарки дарят! А меня гонят из людской, ничего мне не рассказывают, — жаловалась Катенька внимательному торговцу.

— А это потому, что такой ослепительной барышне не надо никаких средств да украшений — ты и так любого с ума сведёшь! Да и заботятся о тебе исправно и батюшка и Анна Николаевна, к которой ты приставлена…

— О, они и правда ко мне добры, но Анна Николаевна всегда сердечно относилась и к Васятке, да и к Фросе — я знаю, сама видела… Это она только с виду к ней сурова. А тётеньку Перпетую и вовсе за родню почитает, та вот взялась учить её снадобья готовить. А меня прочь прогнала — не допускает. А мне хотелось бы аптеку открыть, приданого хватит, чтобы дело своё завести… Ах, вот эти серёжки больно хороши!

— Нет, девица, это ты для них слишком хороша! — балагурил Аким.

Харитон, заметив любезничающего с невестой коробейника, вырвался из толпы молодецкой и подбежал к группке, плотным кольцом окружившей Акима. Тулуп лакея распахнулся, шапку он заткнул в рукав, щеки парня горели огнём.

— А ну-ка, мил человек, руки прочь от чужого добра! — оттолкнул коробейника и встал между ним и девушкой.

Аким покраснел и в ответ пихнул княжеского лакея в грудь, да так, что тот покачнулся.

— Ах ты, гад ползучий! — завопил Харитон и скинул тулуп вовсе, закатывая рукава праздничной рубахи.

Аким, в свою очередь, передал лоток Глафире — не заметно было, чтобы испугался он противника. Вокруг сразу же собрались зрители, радуясь ещё одной потехе, но на то стража в садах прогуливалась, ибо вспыхивали тут и там ссоры, как пожар в сухостое. Понятно, развели добрых молодцев, отвесив обоим тумаков, чтобы знали своё место.

— Попомнишь у меня, — злобно прошипел Харитон коробейнику после того, как прошли они обряд причащения у суровых гвардейцев, — ноги твоей боле не будет во дворце! Ужо Ван Келлер тебе покажет!

— Эх, паря! — усмехнулся Аким Зотов, — это как я захочу! Пожелаю, так мышкой серой проскочу, или скворцом в окно влечу, никто не проведает! Ещё посмотрим, чьей ноге во дворце не ступать! Следи, как бы чего с тобой не случилось!

— Да ты лиходей и баламут! — набросились на лакея бабоньки, — человека доброго выгнать хочешь по своей подлости! А нам без торговца как, а? — к удивлению Степана к общему хору добавился и глас блаженной Перпетуи. Эк, успел и её охмурить шустрый коробейник! Да и сам Крайнов не хотел вмешиваться в спор и даже втайне надеялся, что до прихода стражи Аким успеет намять будущему зятьку бока, подумал, что появление молодого торговца вносит в жизнь дворцовой прислуги какую-то свежую струю. Как ветер с залива будоражит воду рек и каналов, поднимая зыбь, так и веселый коробейник поднимает волны в тихой и уютной заводи процветающего дома.

* * *

Масленица — время праздника, каждому хочется перед Великим постом немного радости ухватить за хвост, чтобы потом смиренно грехи свои замаливать. Молодёжь из прислуги меншиковской жаловалась, что Фроська портит им всём веселье своим видом, да ещё обвинительной тенью шатается следом Перпетуя и тоже радости от неё людям простым никакой. А потому вечером воспротивилась челядь, чтобы в людской трапезничали две эти особы, ибо терпеть их никаких сил более нет.

— Ты, Перпетуя, ежели хочешь Фроську от чертей уберечь, так и ночуй у неё в чулане, — разошелся Харитон, который после неудавшейся драки с Акимом намеревался восстановить пошатнувшийся авторитет среди слуг, — и молитесь там всю ночь напролёт, никому не мешая.

Сию мысль, правду сказать, уже высказывали и Глафира, и повар Гийом, только Анна упрямо поджимала губы, показывая, что не верит ни в какие потусторонние силы. Но приживалка как-то выворачивалась до сих пор и сейчас попыталась.

— А то не знаешь ты, что место моё в верхних палатах, — важничала Перпетуя, намекая на свою особую роль при княгине и её сестрице.

— Ой, кому ты там нужна! У господ личная прислуга имеется, — фыркнул Харитон.

— А барышне, Варваре Михайловне, вдруг понадоблюсь? Она, касатушка, без меня со младенчества не может обходиться…

— А не будет господ сегодня, — зло усмехнулся Харитон, — все останутся у императора с императрицей, сам князь сказывал за утренним туалетом. Вот тебе и удача подвернулась — доброе дело сделать, Фроську устеречь от злого духа!

Другие слуги хором поддержали лакея, втайне мечтая отомстить надоедливой тётке — в чулане кухонной девки перины с подушками у проклятой бабы под боками, чай, не заваляются!

Перпетуя поняла, что попалась в ловушку, но делать было нечего — мнение народное не на её сторону перевесилось. Крякнула приживалка, да решила, что плетью обуха не перешибешь: погнала Фроську перед собой, подумав, что достанется той сегодня на орехи, за обиду отыграется на ней блаженная, изобретёт для негодницы наказание!

Осыпаемые насмешками со стороны разудалой лакейской братии и пожеланиями добрыми от Глафиры и её сторонниц, удалились бабоньки на покой, а в людской спор ещё долго не смолкал: придёт ли сегодня чёрт к Фроське?

— Не придёт, — хлопнул по столу ладонью Харитон, — труса спразднует! Это ж какой силищей надобно обладать, чтобы с самой Перпетуей связаться?

— Тьфу на тебя, зубоскал паршивый, — махнула рукой Глафира, — любое дело честное испоганишь!

Ночью Степана мучили тяжкие сны — как часто в последнее время. Кружился хоровод ведьминский, красавицы с распущенными волосами хохотали и манили его в круг, он отбивался, но вдруг из хоровода вышла Анна — глаза её горят каким-то хищным огнём. Взяла его за руку и спрашивает так ласково:

— Что же такое, Степан Иванович, на свете белом творится? Наследник законный страдает, а злодеи торжествуют. Надобно нам спасти царевича из плена, помочь ему бежать. Не то нечистая сила захватит землю.

— А вы-то кто? — подивился во сне Крайнов, — Вы же ведьмы, нечистая сила и есть.

— Не верь тому, что видишь глазами, а верь тому, что сердце говорит, — тихо и как-то печально пропела кастелянша, — а не то жди беды… Жди беды.

Плохо спал Степан, не отпускали его кошмары, да и пробуждение было срашным.

Праздник праздником, а кормить-то всех надо, и кухарка свое дело исправно делала. Встала на Широкую Масленицу, как обычно — ещё до рассвета, столько ртов на ней! Фроська всегда приходила в это же время на чёрную кухню, потому как работы там ей невпроворот.

Глафира даже растерялась, когда девушка не появилась — не лежебока, такую бы терпеть не стали. Выглянула кухарка — в людской тихо, стража ещё не сменилась, в кухне даже свечи не зажжено.

— Вот я тебе, — расстроилась Глафира, они ведь всегда работу с Фроськой слажено делали, — барыня экая, что себе в башку взяла!

Рассерженная кухарка побрела к чуланчику девки со своей свечкой. Толкнулась в дверь — закрыто, чем-то изнутри придавлено. Ах, сами же совет давали — заслон на пути гостя ночного поставить.

— Фроська, вставай, лентяйка! Эй, Перпетуя, растолкай девчонку! — ни звука в ответ. Глафира заколотила по двери кулаками, которых и парни побаивались. Опять тишина. И только припав ухом к доске, услышала баба то ли стон тихий, то ли поскуливание щенячье.

— Люди! Люди! Сюда! — понёсся по гулким переходам дворца мощный крик кухарки. Сама она прижалась спиной к стене, дрожащей рукой придерживая слабую свечку.

Прибежали, кто в чём спал, босиком, даром, что пол ледяной корочкой покрыт. С улицы стражники ворвались, заслышав страшные крики. Они же, молодцы дюжие, дверь и открыли, отодвинув ларь. Первые, кто заглянул в чуланчик, чуть сами памяти не лишились, и долго потом ещё во сне вздрагивали, страшную картину вспоминая.

На соломе в одном углу лежала Фроська — задранный подол нижней рубахи бесстыдно открывал полные ноги, на которых темнела заживающая корка болячек. Руки раскинуты, а в открытых глазах — ужас, вокруг рта — засохшая слюна. И этого бы было достаточно, но ещё больше напугала княжескую челядь приживалка. Перпетуя сидела на небольшом тюфячке, принесенном ею накануне вечером сверху. Одна её рука сжимала нательный крест, другая — икону, которой она прикрывала голову. Время от времени приживалка издавала тот самый звук, который Глафира слышала из-за двери, и тряслась, как в лихорадке.

— По крайней мере, эта жива! — крикнул Степан Крайнов и велел перенести Перпетую в людскую.

Когда к ней подошли, она закричала — тонко, пронзительно, прижала к впалой груди икону и потеряла сознание. Рыдающая Глафира не знала, куда кидаться — к блаженной, у которой ещё была надежда, или к несчастной девчонке, которую можно было уже только оплакать.

— Что за напасть? Заклятие какое-то, что ли? — шептались слуги.

Весть о новом несчастье разнеслась в считанные минуты, и все были на ногах, в том числе, и Ван Келлер, который спустился в ночном колпаке и чудном наряде поверх рубахи. Он строго следил за тем, чтобы на второй этаж никто не сунулся. Господа так и не вернулись домой с гуляний, но там спали дети.

В людской Перпетую положили на лавку и всеми силами старались привести в чувство. Вокруг, как ни старался Степан, всё время кто-то сновал, причитал, а то и во весь голос обсуждал происшедшее. Стало понятно: басни о демонах не остановить, кликушам рты не заткнуть.

— Черти, снова черти! И Васятку уволокли, теперь вот Фроську! Несчастья на нашу голову! — рос и ширился хор голосов.

— Господин Ван Келлер, прошу вас послать за лекарем, — обратился Крайнов к мажордому, что случалось редко. Тот подумал и кивнул, согласившись, чего и вовсе ни разу не происходило. На причитающих баб прикрикнули, да толку было мало, только Анна молча хлопотала над блаженной, а помогала ей трясущаяся Катюша, то и дело бросавшая на отца испуганные взгляды. Его суровый вид придавал ей силы, хоть и боялась она, и дрожала, а все же перечить батюшке не посмела.

Через некоторое время удалось мажордому и Степану вытолкать из людской часть слуг, другие немного поутихли, стало спокойнее. Приживалка открыла глаза и пошевелилась.

— Перпетуюшка, — глотая слёзы, схватила ее за сухонькие ручки Глафира, — голубушка, живая!

— Да постой ты! — Степан отпихнул слегка кухарку, — Тут о деле надо говорить, а не рыдать в три ручья! Скажи, Перпетуя, что случилось ночью? Ты помнишь?

Блаженная повела запавшими очами и разжала тонкие губы. Лицо её осунулось так, будто она за ночь состарилась на десять лет и превратилась из бодрой, сытой матроны в дряхлую старушку.

— Демоны, демоны…  — прошептала она еле слышно.

— Ты видела демонов? — переспросил Крайнов, — Прямо собственными глазами?

Приживалка долго смотрела на него, не мигая, вроде бы переживала заново те события, которые изменили её жизнь за такое короткое время.

— Всё кругом летало, — наконец выжала она. Степан, Анна и Глафира наклонились, чтобы слышать её слабый голосок, — стучало, визжало… Я схватила икону и закрыла глаза, чтобы не видеть. Фроська… Фроська тоже видела, и вот… Меня Господь уберег… Господь… Никогда страха такого не испытывала… такие крики… крики… Спаси и Сохрани. — обессиленная, она умолкла.

— Ничего не понимаю! — пожевал губами бывший денщик, растеряно оглядываясь. А ведь и правда, много есть в мире необъяснимого и таинственного.

— Что тут понимать? — перекрестилась растрёпанная Глафира, — сила нечистая одолевает нас.

— Это всё бредни, — пожал плечами Гийом, который тоже присоединился к прислуге, но только после того, как привёл себя в порядок, — в этом мире нет ничего непонятного. А что мы считаем таковым — это от незнания нашего, от необразованности.

В этот момент в людскую как-то робко и бочком проскользнул Харитон. Обычно вальяжный и нагловатый, сейчас он выглядел помятым, даже цвет лица поблёк.

— Извольте удалиться, — сквозь зубы бросила кастелянша лакею. Глафире было не до молодца — она всё не могла остановить рыдания, — не до вас теперь, как видите.

— Да я… нет, я ничего, — промямлил парень, опустив обычно задорно блестевшие очи, — слышал… несчастье у нас.

— Да, смеяться долго не над чем будет, — сухо ответила Анна, — уж не обессудьте, Харитон Алексеевич.

— Я и не смеяться пришел, — голос уже окреп, но былого куража — и в помине нет, — это… ведь, правду сказывают люди, что Фрося… Что она так ужасно померла?

Тут уж даже кухарка замолчала, а француз трубку бросил табаком набивать — все воззрились на Харитона, дивясь и не веря, что слова такие изрёк известный охальник.

И заметили, что лакей одет весьма небрежно, а всегда ведь являлся обществу, блистая наружностью, как он почитал, необыкновенно изящной.

— Что ты, Харитоша? — пискнула Катенька, протянув к жениху ручки, — Ты никак нездоров?

— Д-да, — лакей вздрогнул и провёл ладонью по щекам небритым, — что-то мне… Но скажу я вам так, люди добрые: коли Перпетуя говорит, что Фроську нечистая сила утащила, то я ей верю! — огласив сие утверждение, княжеский лакей повернулся и побрёл на второй этаж дожидаться хозяина.

— Чудеса какие, — покачал головой повар Гийом, — право слово, сам поверю во все сказки, коль уж разум потерял наш Фома неверующий.

— Нечего терять-то ему, — фыркнул Степан, — хлебнул вечор лишнего со товарищи, вот и померещилось спьяну что-то. А дела во дворце чудные творятся, тёмные. Разобраться бы надо да решить: нечистая то сила али рука человеческая.

Молчание повисло в людской — все призадумались, даже скептичный Гийом будто усомнился в своих убеждениях.

Эх, от князя уж такие дела скрыть не удастся, надобно с отцом родным потолковать. Да праздник гремит по столице, во дворце-то у Светлейшего Ассамблея к вечеру развернётся! О-е-ей, что же делать?

* * *

Расстроенный и сбитый с толку Степан отдал бразды правления в людской Ван Келлеру и немецкому лекарю, жившему недалеко на острове в немецкой слободе, а сам вышел из дворца. Куда идти? Можно и в царскую резиденцию, добро бы князь там был. Но бывший денщик знал, как император любил позабавиться в праздники — мог по сю пору гулять у кого-нибудь из приближённых, а то и вовсе по улицам кататься. Ну, а куда Петр Алексеевич, туда, знамо дело, и Александр Данилович — как ниточка за иголкой.

Больше всего огорчало Крайнова то, что скрыть странные смерти среди меншиковской челяди не удастся, а слухи о нечистой силе только добавят страстей ненужных да пересудов. А у князя и так врагов видимо-невидимо, ждут, супостаты, чтоб ошибку какую совершил, а царь бы его милости лишил… Да и что это за напасть такая — преставились-то молодые, здоровые мальчишка и девка, а не старые да недужные! Степана костлявая давно перестала волновать — солдату на роду положено принимать всё едино. Даже кончину супружницы своей пережил достойно, хоть и любил бывший денщик покойную Алёну Матвеевну крепко. Но тут сердце что-то дрогнуло: ну, кому же это, в самом деле, помешали не шибко сметливые, но безобидные Васятка с Фроськой?

Степан Крайнов не помнил, верил ли когда ранее в чертей и демонов. Но сейчас, положа руку на сердце, не мог ответить: шалила нечистая сила во дворце или нет? Больно много непонятного, но одно твёрдо знал старый солдат: вся куролесь эта завертелась, как шустрый Акимка во дворце первый раз объявился.

Он подставил разгорячённое лицо порывистому ветру, глотая воздух с привкусом сырости, инея и моря. Рассвело давно — ещё когда хлопотали вокруг приживалки, последний день Масленицы надо встречать весело, а какое тут веселье?

По улицам катились возки, разгуливал народ, то ли рано поднялись все, то ли так и не ложились с вечера. Несмотря на ветер и холод, по льду на реке переправлялись резво, гулянья разворачивались по городу с истинно столичным размахом. Чтобы как-то занять себя, Степан надумал всё же князя поискать, тоже перебрался на другую сторону и направился к площади перед новым дворцом, отбиваясь от торговцев, попрошаек и юродивых. Там, на площади, всё гудело, как в улье пчелином — любит простой народ повеселиться, а по новой моде и бояре вслед за императором нашли вкус к забавам мужицким. Крайнов поёжился, при виде зело не тверёзых недорослей, некоторых знавал старый солдат: вон Алёшка, сын князя Берсенева, а с ним и Мишка, отрок боярина Вожеватова. Горланят непристойные песни, пристают к прохожим. Ох, молодые, вас бы в казарму да на поле боя, там дурь-то быстро выветрилась бы!

Вот толкнули какого-то барина в соболей шубе — тот на молодцев зло зыркнул, но вступать в свару не стал, отошёл в сторону и с кем-то заговорил.

Степан гордился втайне своей зоркостью, с годами глаза его видели так же, как в давно прошедшей юности. Да и на память жаловаться не приходилось, для денщика запоминать лица, чтобы докладывать хозяину быстро да складно — много значит.

Акимку Крайнов опознал сию же минуту, а с боярином пришлось и покумекать, но вспомнил: видал его на острове около биржи, и не так давно было это… Да, почитай, вскорости, после смерти Васятки! Ишь ты, снова тот же боярин с коробейником вроде бы лается. А может, и не лается вовсе? Степан нахмурился — он всегда недоверчив был и острожен, а когда его попрекали за это, случалось, и Александр Данилович пенял, то солдат всегда отвечал одно и то же: «Потому и жив доселе и далее жить намереваюсь».

Вот боярин что-то купил у Акима, отдал ему монету, а тот её в короб свой запихнул, поклонился низко, вроде благодаря, хотя боярин выглядел недовольным, важно сел в возок и был таков — кони резвые, кучер гнал их, люди из-под копыт едва успевали отскакивать. Коробейник же повернулся и быстро зашагал через площадь. Показалось ли Степану, но лицо у него было серьёзное, а то как бы и не испуганное.

— Аки-и-им! — крикнул Крайнов, но голос его потонул в шумном сонме разудалых песнопений, кокетливых взвизгиваний девушек и сотнях других криков.

Расталкивая всех и не прислушиваясь к брани, старался солдат не отставать от торговца. Удавалось с трудом, ноги все же не сохранили былой силы, а Акимка — парень шустрый, молодой. И зачем бы ему, Степану, преследовать Зотова?

А вот зачем — разворачивается праздник на площади, народ гулящий прибывает с каждой минутой, а торговец покидает место бойкое, где за один только день может выручить больше, чем за месяц, да ещё не бегая, как собака. Странно!

Аким пошёл вдоль речушки, берегам которой недавно придали более благоустроенный вид, а скоро, сказывали, всё камнем выложат. Конечно, вдоль канала стали знатные господа дома строить, взамен деревянных возводить каменные палаты. Вот к воротам одного дома и нырнул вдруг коробейник, да так, будто растворился или в мёрзлую землю скользнул. Крайнов моргнул несколько раз, но догадался, что Зотов проскочил через сторожевую будку около двухэтажного дома, богатого, по всему видать.

Потоптавшись на дорожке, Степан подошёл к будке. Там красовался такой видный гвардеец — хоть самому императору в охрану.

— Чего изволите…  — молодец оглядел прохожего, вид которого, хоть и не боярский, но и не мужицкий был. Потом всё же решил, что особого почтения выказывать не стоит, — Дядя?

— Да, знакомца, кажись, увидал, вот сюда завернул, — широко улыбнулся солдат, — давно не видались…  — И Крайнов, как мог, описал внешность Акима.

— Не было никого, — равнодушно ответил стражник, — иди себе, ошибся ты, видать.

— Ага, — кивнул Степан, хлопнул себя по лбу, — не иначе, как в глазах у меня помутилось… А может, и не знакомец это мой вовсе был.

Стражник молчал, неодобрительно выражая недовольство праздным зевакой, которому нечем себя занять.

— Ух ты, дворец экий, зодчего, небось, из самой Европы выписали?

Стражник пожал плечами и слегка подвинул назойливого прохожего от будки.

— Скажи, сынок, чей дом-то сей великолепный? — Степан понял, что его могут и взашей, невзирая на почтенный возраст.

— А князя Д… го, — сердито ответил гвардеец, — иди себе, мил человек, не доводи до греха.

Поклонившись охраннику, службу свою нёсшему исправно, бывший солдат пошёл прочь, приводя в порядок нахлынувшие во множестве мысли.

Вот это да! Это же куда Акимка шастает? К тому самому князю, который приходится царю… Ох, кем же он там приходится-то по старой царице, Евдокии Лопухиной? Степан не силён был в родственных боярских летописях, но слухи такие летали, что переписку сей князь вёл с царевичем весьма оживлённую, чем вызвал крайнее неудовольствие Петра Алексеевича.

А царевич хоть и подписал бумагу, что отрекается от прав своих наследственных, в мыслях своих незнамо что держит. И шептался люд, что по всей Москве идёт розыск его сторонников и приспешников, и уже многие близко познакомились с Тайной Канцелярией.

«При таких делах какой интерес Акимке в нашем-то доме? — подумал Крайнов, вспоминая навскидку все речи коробейника и сожалея, что не слушал того внимательнее, — Разнюхивает просто или затеял тёмное дело? И ведь аккурат, все эти загадочные события на нас свалились, как лиходей во дворец дорожку проложил!».

Забыл Степан, что хотел князя поискать по столице, да и дело это, скорее всего, безнадёжное. Лучше дождаться вечера, и перед Ассамблеей словом перемолвиться. Большие возможности у Александра Даниловича, сумеет и подлеца Акимку отыскать, и с родича царского спросить. Он-то лучше всех, пожалуй, знает, что в Москве происходит да что с царевичем дальше будет. А если уж и он не знает, то одному только Господу ведомо, а на грешной земле — никому.

* * *

Мрачнее тучи сидел Ван Келлер в кабинетике, с лица даже спал, но глаза его горели злобными огоньками. Пред ним понуро стоял Харитон: очи долу, руки по швам.

— Встань ровно, негодник! — процедил голландец, старательно занеся все слова княжеского лакея на бумагу. Так для порядка надо было, чтобы в любой момент доложить хозяину все собранные сведения, — Я с тобой ещьё не закончил! Говорьи — твои это шутки, пройдоха? Что ты сдельял ночью с этьими жьеньщнами?

— Да вот Богом клянусь — не я это! — возопил Харитон, — Да и не спускался вниз, туточки был всю ночь. Почему мне не верите, господин Ван Келлер?

— Потому, что ловьили тебья на шутках глупых и злых. И старуху эту ты, Харьитон, зело не уважал.

— Так и вы, ведь, господин Ван Келлер…  — лакей прикусил язык и сник под холодным взглядом голландца.

— Так есть, — помолчав, кивнул мажордом, — но здравый смысль говорьит, что я не мог, ибо, не замьечен быль в потехах праздных. Но ты, шельма, не однажды на сём попадалься, а?

Харитон угрюмо молчал, но понимал, что мажордом ответа ждать будет до Второго Пришествия.

— Ну, было дело, шутковал, — неохотно признал парень, — так ведь не со зла. И чтобы до смерти кого напугать — я же не душегуб какой! И к тому же…  — он запнулся, набрал воздуха в лёгкие и решился, — уж согласился с Перпетуей, что нечистая сила у нас водится.

Голландец поджал губы и презрительным взглядом окинул лакея.

— С чьего бы вдруг так? — бросил он недоверчиво.

— Ну-у-у, — протянул Харитон и шмыгнул носом как-то совсем по-детски, — это… видел я, стало быть… тоже.

— Что видьел? — не понял Ван Келлер, постукивая пальцами по поверхности стола.

— Её, нечистую силу — что же ещё, — буркнул лакей, — вот сегодня ночью и видел, собственными глазами.

— Ты врьёшь, негодник, дабы на тьебя не подумали! — возмутился голландец.

— Никак нет, — Харитон поднял покрасневшие запавшие глаза, в которых явственно мелькнул неподдельный ужас.

— Убьирайся вон… пока, — произнёс Ван Келлер, догадавшись, что иного ответа не получит сегодня, — тебе работать надобно, бездельник. Да позови мне госпожу Анну сей момьент.

Анна Николаевна предстала перед мажордомом, как было велено, и заняла место Харитона перед небольшим бюро.

— Вы что-то хотели, сударь? — негромко спросила она.

Кто более внимательный — заметил бы, что ее ледяное спокойствие — всего лишь маска, и события сегодняшние не прошли даром для кастелянши. Но голландец вовсе не ставил себе цель понять, что происходит в душе челяди — его тревожили непонятные события и смерти там, где ничего подобного произойти не могло, права не имело.

— Ты, Анна, что можешь сказать по делу? Почьему умерла дьевушка, а старуха забльела?

— То мне неведомо, — разжала зубы Анна, сложив, как обычно, руки под белоснежным передником.

— Но ты часто ходьишь вниз, к этьим людьям, — неодобрительно заметил Ван Келлер, — для особы твоего ранга сие недопустьимая забава. И всё же ты их знаешь, поньимаешь. Как ты думаешь, что там произошло? Почьему вдруг умер отрок в кладовой, а сейчас — дьевушка? Это неправильно, так?

— Неправильно, — как эхо отозвалась кастелянша.

— А было ли что-нибудь такое, что странным тебе показалось? — спросил мажордом.

Анна задумалась — высокий лоб под чёрной косой пересекла морщинка.

— Н-н-нет, — прошептала она, — разве только…  — умолкнув, она прижала руку ко рту, глядя куда-то вдаль. Ван Келлер ждал, следя за ней.

— Перед тем, как Васятка… Как случилась первая смерть, у нас появился новый человек — торговец уличный. И стал захаживать к нам, товары разные приносил. Вот, как он пришёл первый раз — так в ночь с Васяткой то и случилось. Вчера тоже был в садах на гулянье, с Перпетуей разговаривал, с Фроськой — тоже.

— И что же? — мажордом обмакнул перо в чернила и быстро записал слова кастелянши.

— Да ничего, — пожала плечами Анна, — вы спросили — я вспомнила.

— Стало быть, ходит во дворьец какой-то прохиндей, а я, старший над всеми вами, знать не знаю? — подвёл итог Ван Келлер, — Всех вас гнать в шею надобно прочь! Я ещьё и с начьяльником стражи разговор иметь буду. И с остальными. Виноват ли этот… как его?

— Аким Зотов, торговца этого зовут, — равнодушно бросила Анна.

— Виноват ли этот Аким Зотов — как знать? — мажордом занёс имя коробейника в свои документы, — но всё это достойно передачи в канцелярию, коя все тёмные дела расследовать обязана!

Уж к вечеру добрался Ван Келлер и до Степана. Не было у того никакого желания беседовать с мажордомом, но голландец сделал вид, что не замечает настроения Крайнова.

— Я поговорил с начальником караула — наказал он охальников, которые, на страже стоя, вина напильсь, — сурово процедил Ван Келлер.

Степан смотрел исподлобья и молчал, не понимая, чего от него хотят.

— И случилось это неприятное событие как раз наканунье, как мальчишка помер, — продолжал мажордом, — вижу здесь некое совпаденье.

— Да именно, сударь, что совпаденье, — вздохнул бывший денщик, — но вы даром лясы точить не привыкли, стало быть, в мыслях что-то держите, так уж и скажите, не тяните-то кота за хвост.

— Не поньял я про кота, Степан, — нахмурился голландец, — а ещьё побеседовал и с самими стражниками. Они упорствуют — не пили ничьего, поверь, что спрашьивал я их с пристрастьем. А вот перед тем, как заступили в караул, взяли кое-что из кладовки, дабы время быстрее прошло. Кусочьик того, кусочьик сего…

— И что же? — всё ещё не понимал Крайнов, — Здоровы жрать ребята, молодые, живот всё время подводит…  — внезапно он замолчал, вспомнив, что сам то же самое говорили про Васятку.

Ван Келлер важно кивнул головой.

— Видишь, что выходьит? Людишки тёмные могут на демонов грешить, а мне сдаётся, что тут рука человьеческая… И даже могу назвать — чья рука сия.

Крайнов воззрился на голландца с удивлением.

— Нешто думаете, сударь, что шалит наша блаженная? Да какой ей прок-то? Да и сама Перпетуя вроде как пострадавшая — чуть жива осталась.

— О, тут много есть, что ответить — да хоть ума последнего баба лишилась, — повёл брезгливо плечами мажордом, — а обмороки и прочие — так на то женщьины первые лицедейки, притворяется. Следить нам с тобой за ней нужно. Потому к тебье и обращаюсь, никто больше не поверит мне… Да и ты, гляжу, не слишком доверяешь, — Ван Келлер невесело усмехнулся.

— Что ж, поглядим, — крякнул Степан, — в притворство тётки, ваша правда, не верю, но поглядим, чай, разберёмся — что да как. А то житья совсем уж не стало: хоть черти, хоть человек, но делишки сии нам не к чему.

В знак согласия мажордом важно качнул пышным париком и отпустил бывшего денщика, посчитав, что заручился его поддержкой.

* * *

Ассамблея в меншиковском дворце привлекала множество народу, и получить приглашение от Светлейшего было лестно, хоть боярину, хоть послу иноземному — все хотели побывать в доме, равняться с коим не могла пока даже резиденция самого императора. По столице болтали о чудесах разных, о дивной зале с мраморными колоннами, о множестве невиданных красотах заморских. Да всё и было это, да и много ещё иных во дворце затейливых вещиц находилось. К вечеру расстелили ковры по улице прямо к парадному входу, а лакеи в париках напудренных колонной выстроились вдоль дорожки и лестнице. Господа в зале ассамблейной прогуливались, играли музыканты, спрятанные в специальной надстройке под потолком. Прислуга же могла полюбоваться на праздник либо с третьего этажа, либо через щелочки дверей, когда лакеи носили напитки.

Степан не стал подсматривать: и несолидно ему это было да и неинтересно. А ещё пораздумывать надо бы на досуге, осмыслить разговор с князем. Александр Данилович не сильно обескуражился неожиданной смертью кухонной девки, спросил только, не скончалась ли та от отравления. А на этот вопрос вся челядь как на духу могла ответить отрицательно, ибо ничего не ела Фроська целый день — Перпетуя ей запретила, велела отказать себе в удовольствии за грехи плотские.

Как только узнал князь Меншиков об этом, так и потерял интерес к кончине несчастной Фроськи. Когда же Степан обстоятельно и неспешно, несмотря на понукания хозяина (спешил тот одеться к Ассамблее), поведал историю о торговце Акиме и его подозрительных знакомствах, блеснули глаза Светлейшего недобро, и усмехнулся он язвительно.

Подумал князь, померил шагами кабинет свой и попросил Крайнова сохранить в тайне сведения, а Акима прочь от дворца не гнать, пускай приходит. Да проследить, какие у коробейника тут затеи нарисуются.

Почесал Степан Иванович затылок и решил, что Александр Данилович прав — ничегошеньки они про Зотова не знают, ладно, отвадят его от дома, так с другой стороны змей какой-нибудь приползёт, но то уже окажется никому не известным. А стало быть, Зотова придётся привечать, дабы понять, что негодяю сему надобно.

— Что лекарь-то сказывал о Перпетуе? Что с ней? — спросил Крайнов дочку Катеньку во время Ассамблеи. У девушки щеки пылали, так впечатлило её зрелище бала, великолепные дамы и кавалеры, и подпрыгивала она в такт музыке, разносившейся по всему дворцу, старательно подражая барышням, Машеньке и Сашеньке, которых итальянец обучал танцам и галантному обхождению.

— Ах, — Катюша сразу сникла, вспомнив о печальных утренних событиях, — сказал, что тётушка Перпетуя здорова, скоро оправится — испуг, мол, сильный с ней случился. Так страшно, батюшка! Взаправду нечистая сила приходит? Я каждую ночь молюсь, молюсь, а теперь ещё пуще стану.

— Молиться — оно завсегда полезно, дочка, — погладил по голове чадушко своё Степан, — а если что тебе покажется странным, а более того, страшным, сразу ко мне беги, дитя…  — он помолчал и добавил, — или к Анне Николаевне.

— Так и сделаю, — серьёзно ответила Катя, — знаю, что у Анны Николаевны сердце доброе, она Фросю вроде и не любила, но это так, видимость только… А уж как она за Васяткой горюет! Столько всего рассказать могу…

— Да, дочка, она такая, — быстро прервал Крайнов сумбурный, но идущий от глубины сердца рассказ девушки, — иди себе, милая, а я на боковую. Ты же прости меня за всё, что плохого тебе сделал, не желаючи того. — он встал и поклонился низко дочери.

— Господь простит, и я прощаю, — в ответ поклонилась Катюша и пошла, думая, как бы ей успеть до полуночи попросить прощения у Харитона, ибо было за что, и терзали девушку сомнения, а поделиться не с кем было: отец — это отец, Анна Николаевна и того хуже — суровая-я-я-я…

А всё ещё бледный, но уже немного пришедший в себя парень стоял в ряду лакеев, исполняя службу свою — не шутил, как обычно, не передразнивал важных господ на потеху приятелей, смирно стоял, как овечка, глядя перед собой.

* * *

Первое утро Великого Поста не терпит суеты и праздности, должно его встречать со смирением и пониманием того значения, что несут с собой предстоящие недели. Да и события вчерашние во многом способствовали тому, что челядь меншиковская тихонько по дворцу сновала, а если и болтали о страшных вещах, так только шепотом и мимоходом, пока не видит строгий мажордом или ещё кто из высшей прислуги.

Когда один из стражников Степану доложил, что в людскую просится торговец Аким Зотов, Крайнов нахмурился, подивился про себя наглости молодца, но, вспомнив указания Александра Даниловича, самолично пошёл к воротам, чтобы отвести супостата внутрь.

— Что надо, друг сердечный? — строго спросил он коробейника, — али не знаешь, что праздники закончились, время сейчас не для посещений да застолий?

— Понимаю, Степан Иванович, — сорвал шапку с головы бойкий молодец, — но слышал я, что вчера у вас беда приключилась, девушка померла, а тётенька ваша, та, что на монашку похожа, тяжко больна.

— Да тебе-то что за печаль? — пожал плечами бывший денщик, не желая просто так сдавать поле боя.

— Да постойте, дядя, что вы меня всё гоните? — обиделся коробейник, — Никакого зла я причинить не желаю никому из вас. И девчонку жаль, и тётку — до слёз, напомнила она мне родную мою бабку, просто мòчи нет. Ещё вчера хотел ей подарочек сделать, да не успел — завертелся. Проведи меня к Перпетуе вашей, хочу её порадовать, не зверь же вы, в самом деле!

Посопел Степан, потоптался, поёрзал плечами в накинутом старом тулупе и буркнул:

— Ладно, проходи, только не шуми, сам понимаешь…

В людской Аким вежливо со всеми поздоровался, и правда, тихо себя вёл, хотя короб у него с собой был, но товар предлагать не стал, приговорки свои не горланил и всем видом показывал, что душевно разделяет печали дома сего.

Глафира не выдержала и расплакалась, вновь переживая вчерашний ужас, Аким успокаивал её ласково, поглаживая по руке, как родную.

Степан вызвал кастеляншу и попросил её отвести торговца к Перпетуе, ему на женской половине появляться негоже.

— С чего бы вдруг? — удивилась Анна Николаевна, — И не подумаю чужого человека по дворцу водить, даром, что господа в храме. Кто он таков, этот Аким?

— Не серчайте на меня, уважаемая, за странную просьбу, — понизил голос Крайнов, — но выполняю я указания нашего князя, и вам советую то же делать. Вы знать уж должны, кажется, что ничего плохого супротив Сан Даниловича я бы не позволил себе совершить. Прошу вас сделать, что сказал. И ещё просьба к вам немалая — всё равно Перпетуя меня выгонит, так вы посмотрите там за удальцом нашим, что делать будет. Да Катерину мою тоже возьмите — при стольких-то людях, чай, ничего худого не сотворит.

— Хорошо, — кастелянша прикрыла глаза ресницами — чистый бархат, — полагаю, что вы меня не подведёте под монастырь, Степан Иванович.

— Да Господь с вами! — обиделся бывший денщик, а её, неприступную, обида и не тронула ни капельки, сердце не смягчила. Будто и всё равно ей, что думает Крайнов. Эх, а с такой красотой могла бы зажить барыней! Ведь ей только пальцем пошевелить, а Степан на подносе и сердце своё принёс бы, и добро, числом немалым.

Анна Николаевна сложила руки на груди и стала ждать, пока Аким наговорится со всеми желающими, правда, Ван Келлер быстро навёл порядок и разогнал любителей лясы поточить, когда работы невпроворот. Мажордом получил ясный указ от князя: Степану Крайнову поперёк пути не становиться и препятствий не чинить. А потому челядь так и не узнала, что думал голландец о несвоевременном появлении во дворце шустрого торговца.

Кастелянша повела Акима на женскую половину, проследив, чтобы на пути никто не попался. Всех горничных и мамок загнали в их светёлку, даже карлиц отправили на третий этаж, где им были выделены покои. Зотова заставили снять сапоги и тулуп, да Степан лично обыскал его, не доверяя на слово, что ни оружия, ни чего другого у него нет. И правда, чист был Акимка.

Шагая по великолепным покоям, коробейник не скрывал любопытства, рассматривая удивительной красы стены, печи с голландскими изразцами, а в китайском покое не удержался и присвистнул, протянув руку к шелковым обоям, разрисованным диковинными картинками.

— Ну? — строго прикрикнула на него Анна, а Катюша, замыкавшая их небольшое общество, тихонько хихикнула.

— Прощения просим, — прошептал коробейник, — никогда красоты этакой не видывал.

— Нам сюда, — сухо ответила Анна и провела его в комнату, которая предшествовала покоям Варвары Михайловны Арсеньевой — барыне в столице известной и почитаемой всеми, начиная от самого государя.

Главное, что поразило Акима всех в этих покоях — это даже не роскошь особая, а тепло невиданное. На улице стужа лютая, а здесь — лето, да лето какое-то даже не здешнее, а право слово, райское.

В дальнем углу выделили часть для Перпетуи, к которой, действительно, и княгиня, и сестрица её питали добрые чувства в память детских лет своих в доме у батюшки. Хорошо жилось блаженной — и кровать с периной и окошко в сад. От остального помещения отделял тяжёлый занавес эту часть, и казалось, что у Перпетуи своя светёлка имеется.

— Это кто? — простонала приживалка со своего ложа и приподняла голову, — Тьфу, зачем вы мне привели этого шалого? Анна, ты никак ума последнего лишилась! — голос её был тихим, но в нём проскользнула былая боевитость.

— Ш-ш-ш, тётенька, — Аким присел на маленькую скамеечку возле кровати, — я друг и пришёл вас проведать в трудный час.

— Пришёл полюбоваться на мои несчастья? — на увядших щеках Перпетуи вспыхнул румянец.

Анна стояла возле занавеса, гордо вздёрнув голову, а Катюша не могла устоять на месте, подошла к окошку, на котором стояли баночки и коробочки всякие, стала их рассматривать.

— Что вы, тётенька, сочувствие пришёл выказать. Вот, подарочек вам принёс.

— Сгинь ты и со своим подарочком, — просипела приживалка, отворачиваясь к стене.

— А вот, посмотрите, не побрезгуйте — не обращая никакого внимания на холодный приём, ласково пропел Аким и протянул небольшой пузырёк к лицу Перпетуи, — елей из самого Успенского собора!

— Ну? — не выдержала блаженная, немедленно отринув суровость, — Не брешешь?

— Вот те крест! — и торговец истово перекрестился.

— Спасибо тебе, вьюнош, — на глазах приживалки блеснули слёзки, — вижу, душа у тебя всё же ещё к спасению тянется.

— Истинно так, — вихрастая голова склонилась под тоненькие старушечьи губы. Покраснев, как девонька, Перпетуя приложилась ко лбу дарителя. И вдруг взгляд скользнул поверх кудрей Акима:

— А ну-ка, Катька, пошла прочь от моих притираний!

— Да что вы, право, тётенька Перпетуя! — надула губы девушка, — Просто посмотрела. Всем можно, а мне — нет! Всего лишь травы всякие! Может, я тоже хочу научиться! — она повернулась к кастелянше, но та почему-то не заступилась за воспитанницу, хотя обычно держала её сторону.

— Что ты понимаешь, босячка! — приживалка села на постели, торговец услужливо подушечку ей под спину положил, — это от недугов лучшие средства! Ещё спортишь что! Научиться она хочет — ишь, много о себе возомнила. Мне тут есть кого поучить и без тебя.

Катюша обиженно отошла к Анне, сложив руки под передником, а Аким заинтересовался баночками и стал расспрашивать Перепетую о настойках да мазях и об их чудодейственных свойствах. Та расписывала, всё более убеждаясь в благих намерениях коробейника и его душевной приятности. И даже позволила ему открывать баночки и рассматривать драгоценные лекарства, вдыхать пряные запахи, а съедобные — пробовать на вкус.

Анна несколько раз давала понять, что визит затянулся, им с Катюшей пора делом заниматься, но Аким и Перпетуя, как старые приятели, встретившиеся после долгой разлуки, всё не могли наговориться всласть. Зотов нижайше попросил тётеньку дать ему мази от больного горла, сказав, что ничего ему не помогает, но в эту мазь он верит. Перпетуя отдала всю баночку, махнув рукой:

— Тут все умные стали, старые добрые времена позабыли! Надеются на иноземных лекарей, на нехристей! Забирай себе всё, касатик, тебе дарю.

— Хватит, всё, — не выдержала Анна, — или хотите, чтобы господа вас тут застали? Уходи, добрый человек, чай своих дел — до следующей зимы не переделать!

— Благодарю вас, бабоньки! — Аким положил баночку с мазью за пазуху. Он был так серьёзен, что с трудом верилось — это тот же весёлый парень с шальными глазами, который может продать любой товар. Сейчас же его очи лучились каким-то задумчивым светом.

Он поклонился и покинул Перпетую, обещав вскорости поведать о том, помогла ли ему мазь.

* * *

Постепенно, но жизнь дворцовой челяди налаживалась. И хотя болтовня о чертях и демонах то и дело доносилась до Степана, дела иные отвлекали всех, и его тоже, от событий печальных. Фроську похоронили и отплакали, Перпетуя шла на поправку, хотя избегала рассказов о пережитых ею ужасах, но, по крайней мере, уже не шарахалась от каждой тени. И всегда религиозная, теперь она отдалась страсти всей душой. Одно отметили молодые слуги — стала она потише и уже не так горячо преследовала «иродов». За то и получала в отместку насмешки и шутки удалых молодцев. Почувствовав слабость приживалки, они вовсю гонялись за ней с улюлюканьем и весьма жестокими проделками.

И один лишь Харитон выступал в защиту Перпетуи, что несказанно удивляло всех, включая и саму виновницу суматохи.

Крайнов покоя не знал, ломая голову, как проявит себя Аким Зотов. Доложил князю о появлении коробейника во дворце, но боле ничего рассказать не смог. Катюша поведала, что Аким с Перпетуей чисто родичи беседы вели, ничего предосудительного она не заметила, всё о здоровье, о том, какие средства от чего помогают. Анна Николаевна сверх того ничего не добавила.

Князюшка выслушал верного слугу, хлопнул по плечу бывшего своего денщика, сказал, что полностью тому доверят — пусть ждёт, что дальше будет, да, похоже, и думать забыл о странном чужаке. Правду сказать, других дел у Светлейшего — не то, что у простого человека! Слухи ширились, что «московских» тайно привозят в столицу, тут допрашивают, пытают: что против императора злоумышляли, да кто с царевичем в сговор вошёл. Кругом измена! Куда же тут в домашних делах копаться.

Ой, не верил Степан Акиму! Всё для отвода глаз, и посещение больной приживалки, и подарочки его, коими не только блаженная оделена была, а и кухарка. Кастелянша от попытки подлизаться гордо отказалась и Катюше не велела брать, за что Крайнов был ей несказанно благодарен. Но коль подозрения насчёт Акимки не подтвердились, оставалась только ждать.

Что же до подозрений голландца насчёт приживалки, тут и вовсе бывший денщик ничего сказать не мог, кроме того, что ошибся Ван Келлер, по мнению Крайнова — не могла блаженная злоумышлять против кого бы ни было, вон, чуть лоб себе не стёрла в молитвах праведных!

И вот через две недели после страшной смерти Фроськи, Степан получил сведения о хитром коробейнике. Слуги во главе с Перпетуей вернулись с утренней службы.

— Что-то ты сегодня задержалась в храме, Перпетуюшка, — Глафира поднесла блаженной кружку чая, — о здоровье своём подумай, голубушка!

В людской было шумно, утро воскресное, хоть и в Великий Пост, а всё же возможность послабления: лакеи и стражники, свободные от караула, не собирались тратить времечко зря. А бабы вернулись из церкви. Почти все посещали часовню при дворце, но некоторые вместе с Перпетуей пешком перешли через Неву, чтобы попасть на службу в новый храм — Святого Пантелеймона.

— Да встретили знакомца нашего любезного, — недобро усмехнулась Анна, которая тоже ходила с приживалкой, — Акима вашего ненаглядного.

Степан насторожился. Он-то побывал в часовне — не хотелось ему по холоду плестись через всю столицу, возраст не тот. Но теперь пожалел — ишь, так и вьётся вокруг ирод, чистый ворон!

— Об чём балакали? — хоть и притворился равнодушным, но голос выдал его.

— А тебе неинтересно будет, Стёпка, — бросила приживалка, — Аким — парень не тебе чета, душа у него чище снега. И в Бога верует, не то, что вы, окаянные. Всех вас вижу, змеи подколодные, всё про вас ведаю! Ужо поговорим кое с кем по душам, выведу на чистую воду! Всех выведу! Ещё посмотрим, как ты, для примера, Стёпка, запоёшь, греховодник! Молиться надо всем Святым Угодникам за все грехи…

— Верно, — спокойно прервала кастелянша несмолкаемый поток непонятных угроз и скупо улыбнулась бывшему денщику, — беседовали о молитвах, какая от чего помогает, как к святым обращаться…

Подивился Степан странной причуде коробейника, но, верно, была у того какая-то думка, иначе зачем бы ему обхаживать блаженную? Ох, и шустрый, ох, и пронырливый этот Зотов! — про себя Крайнов качал головой, не зная, что и думать-то.

— Отдохни, Перпетуюшка, — хлопотала над приживалкой кухарка Глафира, — устала, поди?

— Маленько, — важно согласилась приживалка, — пойду, прилягу. А на вечерню пойду в часовню, хоть здешний батюшка и больно гоношистый.

— Да ты, Перпетуя, скоро на коленях мозоли натрёшь! — загоготали парни, которые ожидали завтрака — постный, а всё утробе радость.

— Молчать, злодеи! — рассердилась Глафира, а блаженная просто махнула ручкой на шутников, буркнув, что расплата придёт. Но без прежнего пыла, утомлённо, как от надоевших мух осенних отмахнулась.

Ввечеру и впрямь пошла она на службу. К часовне пройти надо было через сады, в глубине стояли нужники, куда в тёплое время года бегала челядь, да и зимой бегали, как миленькие: и стражники, и вся «чёрная» прислуга. Время от времени ямы чистились, и только избранные пользовались нужником, расположенным непосредственно за дворцом, сам Ван Келлер да некоторые другие.

Глафира, богобоязненная, почитавшая Перпетую чуть ли не святой, надумала приживалку подождать со службы, чтобы накормить да выказать той уважение, столь важной особы достойное. Приготовила добрая кухарка теплый сбитень да хлебушка немного. Села перед свечкой и стала ждать блаженную. Ждала-ждала и задремала — умаялась за день. Голова Глафиры упала на полную руку, сладкие сны уже парили над её головой. И не заметила, как догорела свеча, как холодный рассвет плеснул в небольшое окошко, как проснулись самые ранние птахи, среди которых обычно она и была первой. Сморило бабоньку, и ещё спала бы, если бы не разбудил её топот ног и вопль ворвавшегося в чёрную кухню Харитона:

— Святые угодники! Беда! Беда!

Глафира подскочила, чуть не опрокинув лавку:

— Всё шутишь, горлопан! Ночь на дворе, а он веселится!

— Окстись, тётка, утро уже! И какое тут веселье? — вытаращил и без того круглые зенки лакей, — Беда, говорю! Несчастье страшное!

— Ох, что случилось-то! — в недобром предчувствии кухарка схватилась за сердце, ноги подкосились — нутром понимала добрая Глафира, что даже такой шут гороховый, как Харитон, а какую-никакую совесть в душе имеет. Знать, и правда, случилось что-то ужасное.

— Перпетуя… Перпетуя в нужнике утопла! — хрипло выдавил Харитон и опустился без сил на лавку.

* * *

Как произошло такое с блаженной — поняли не сразу. Побежали за батюшкой, тот подтвердил — приживалка отстояла вечерню, после — свечи ставила, перед иконами тихо молилась. Её не гнали — да в часовне дверь и забыли, когда запирали, а служка уснул на лавке и не помнил, как Перпетуя уходила.

Стражники, обходившие сады караулом этой ночью, были немедленно призваны к Ван Келлеру. Один из них вспомнил, что мелькнула в темноте какая-то тень. Он пригляделся: баба к нужнику шла — ничего удивительного. Время гвардеец точно сказать не мог, поздно уже было. Тут бы, казалось, картина прояснилась: возвращалась Перпетуя из часовни, по нужде завернула. Там, в темноте, поскользнулась на ледяной корке, покрывавшей дощатый пол, погибла смертью страшной в нечистотах. Время от времени происходило подобное: кто по пьяному делу, кто по неосмотрительности проваливался в ямы. Ван Келлер подумывал уж списать гибель приживалки на несчастный случай, да и никакого сходства со смертями Васятки и Фроськи не было выявлено. Но тут…

— Ой, батюшки! Ой, горюшко! — в небольшом сарайчике при часовне заголосили бабы, которых наняли обмыть тело новопреставленной. Заплатить, конечно, пришлось немало — какие обстоятельства! Возились старухи, всё же Перпетую почитали, да вдруг увидели они страшное.

Прибежал Степан, который как раз вернулся с прогулки: Сашеньку на салазках по Неве катали под присмотром старого солдата, а тут из сарайчика выскакивают старухи и с воплями на колени попадали, руки к небу воздели, а ничего не понять — что случилось-то!

Успокоил кое-как бывший денщик баб, и они ему рассказали, а после и показали печальную находку. Как обмыли они тело Перпетуи, так и увидели на лбу её пятно тёмное. Со страху приняли поначалу за печать — ровные края пятна и правильная форма даже их на эту мысль навела. Но потом разобрались: синяк это.

Крайнов нагнулся и, стараясь не вдыхать глубоко не выветрившиеся миазмы, рассмотрел лоб и лицо приживалки. Похоже, будто ударили ту сверху вниз чем-то довольно тяжёлым, от чего она вполне могла потерять сознание и упасть ли сама в яму, или спихнули её аккурат после удара.

Степан мужик был сметливый, за то и попал когда-то в вестовые, а вскоре и денщиком стал у князя Меншикова — неповоротливый мозгами-то не задержался бы на службе. Успокоил старух, что-то им наплёл и велел завершить то, для чего им деньги немалые заплачены. Присел Крайнов на лавочку в саду, постелив тулуп на холодный мрамор, и задумался.

Если в случаях с мальчишкой и Фроськой для него всё было покрыто мраком, то тут сомнений оставалось немного: ударили Перпетую по голове. Случайно? Учитывая, что дело происходило ночью — такое допустимо. Но сам Крайнов в это не слишком верил. Второй вопрос: а чем её ударили? Что могло оставить такой странный след.

Тут бывший денщик вскочил и помчался к нужнику, как собака, взявшая след. Может статься, ничего там и нет, но вдруг? Собственно, он не представлял себе, что надо искать, да и надо ли?…

Оглядевшись, Степан начал осторожно раздвигать ветви кустарников, посаженных вокруг в количестве изрядном. Прямо за сколоченным из старых, но крепких досок нужником среди обнажённых веток что-то темнело. Крайнов нагнулся, стараясь не зацепить предмет — рассмотрел и задумчиво потёр подбородок. Что же делать? Куда идти? Дело-то серьёзное, не отмахнёшься, да и на нечистого не сошлёшься. По зрелому размышлению пришла Степану в голову только одна мысль, и она ему не нравилась. Вернее, ему не нравился человек, от которого можно было получить не только дельный совет, но и помощь. Вздохнув, Крайнов призвал гвардейца, велел охранять место, не дав труда объяснить, зачем, и направился во дворец.

Ван Келлер восседал за своим бюро в дубовом кабинете — красивое помещение, но голландца здесь устраивало прежде всего удобное рабочее место и огромные окна, через которые дневной свет даже в хмурые дни позволял до захода солнца читать документы и вести записи.

— Что тебе надобно? — сухо спросил мажордом, бросив на Степана быстрый взгляд и возвращаясь к написанным строчкам.

— Это по поводу смерти Перпетуи, — негромко ответил бывший денщик, — вы бы со мной спустились в сад, сударь.

Ван Келлер удивлённо приподнял брови и хотел было возмутиться, но что-то в лице солдата его насторожило, он кивнул и аккуратно сложил все бумаги в ящик бюро, запер их, ключик на цепочке спрятал в карман чёрного камзола. В полном молчании голландец и Крайнов добрались до нужника, после чего Степан отпустил гвардейца.

— Вот, извольте ли узнать, сударь мой, — бывший денщик поведал мажордому о синяке на лбу Перпетуи, точно описал его форму, после чего указал на кустарник. Ван Келлер слушал внимательно, не перебивая, по ходу рассказа Степана мрачнея всё боле.

— И ты думаешь, что это и есть та вещь, которой старуху по головье ударильи? — спросил он.

— Да похоже на то. Посмотреть бы надо, что за штука, — после чего Крайнов извлёк из куста небольшой, но очень тяжёлый предмет, — ух, это же называется… как бишь его?

— Сие называется «пресс-папье», — голландец внимательно осмотрел находку, — и вещьичка мне знакомая, — кивнул он, убедившись в правильности своей догадки.

— Эк, сударь, тоже мне открытие! — хмыкнул Степан, — я и сам множество раз видал штучку на столе у его сиятельства.

— Да, она из набора, — согласился мажордом, — князю подарен в прошлом годе послом английским. Но как пресс-папье тут оказалось? Кто-то украл оное из кабинета его сиятельства! Что за дела творьятся в этом доме? Кругом разбойники и воры!

— Но зачем тащить сюда пресс-папье это самое? — пожал плечами Крайнов, — И бить им по голове несчастную бабку?

— А мы ещьё проверим — им ли ударили, — решительно заявил Ван Келлер, — надо приложить его к синьяку. После этого станем делать выводы, так?

Степан вынужден был согласиться, что так. Скрипучий и нудный голос голландца раздражал его, как, впрочем, и всех остальных. Но нельзя было не признать, что мыслил тот довольно здраво.

Через двадцать минут вернулись они во дворец с новыми сведениями, и осознанием масштабов происшедшего. Оба были напуганы, хоть по разным причинам. А выходило вот что: Перпетую ударили по голове тяжёлым пресс-папье, взятом со стола в кабинете Александра Даниловича, После чего столкнули в яму. И теперь, вернувшись в дубовый кабинет, Ван Келлер приказал подать горячий шоколад и не только не стал по своей старой привычке гнать Степана прочь, но и снизошел до того, что предложил тому сесть.

Шоколад, терпкий и обжигающий, поданный в крохотных чашечках голландского фарфора, до некоторой степени примирил бывших недругов и заставил обратиться к проблеме насущной, от решения коей зависело ближайшее благополучие и будущее практически всех обитателей огромного дворца.

— Вот, стало быть как, сударь, — покачал головой Степан, — ударили Перпетую по голове, убили, выходит. Баба она, надо сказать, сквалыжная была, но чтобы так…

— И тем не менее, факт мы установьили, — хмуро ответил мажордом, осторожно поставив чашечку на блюдце, — её убьили. Как — поньятно. Но вот зачьем?

— Так я же вам, сударь, об чём толкую? — Крайнов нахмурился, — Баба она была…  — он замолчал и посмотрел на вскинувшего брови Ван Келлера, — Ну да, верно, мало ли на свете бабёнок стервозных — не убивать же за это… И зря погрешили вы на блаженную нашу — никому она зла не сделала.

— Что не доказано фактами, а является лишь гипотезой, на веру принимать не дòлжно, — согласился мажордом, но заметно было, что недоволен он, что-то беспокоит его, тревожит.

— Есть ещьё вопрос немалый, — голландец достал из ящичка свои бумаги, — не мне, конечно, приказы его сиятельства обсуждать, но некий… Аким Зотов ведь повадьился ходить к вам, и даже по дворцу его как будто водьили — немыслимо! Так?

— Водили, а что же, — согласился бывший денщик, — но тут дело такое: как только этот самый Акимка у нас появился, так и началось…

— А, про то знаю, — поджал губы Ван Келлер, чтобы Степан не подумал: может для него что-то пройти незаметным во дворце, — госпожа кастелянша мне сказывала.

— Да, Анна Николаевна изрядное беспокойство по поводу торговца этого ушлого выказывала.

— И, тем не менее, мне доложьила только постфактум, — в голосе мажордома прозвучало негодование.

— Что, простите, доложила? — удивился Степан.

— Не важно. Юношу сего взял я на заметку. Но мог ли он убить старуху?

Крайнов подумал, вспоминая всё, что на Акимку собирал в памяти своей.

— Ну, сударь, положа руку на сердце — зачем ему было её по голове бить? Он же к ней дорожку протаптывал, зачем-то Перпетуя наша ему понадобилась.

— Вот! — Ван Келлер поднял вверх указательный палец, — в старухе союзницу искаль, она ему живая нужна. И мог ли он во дворец пробраться ночью?

— Допустим, сама Перпетуя его и могла пустить тайно, — помял затылок старый солдат, — для каких-то целей неблаговидных. Ну, так, а её-то тогда какого чёр… зачем убивать? И потом, я давно за ним наблюдаю — нет, не нашёл он ещё сюда ходу.

— И что это всё значит, а? — вопрос подразумевал, что доводы бывшего денщика мажордом принял.

Степан растерялся — он ещё не до конца понял, куда клонит упрямый голландец, но смутные подозрения сходного толка уже тревожили его честное сердце.

— Понимаю, сударь, понимаю… Так выходит, что ударил Перпетую по голове кто-то свой, домашний…

— Именно так, герр Крайнов, — подвёл неутешительный итог Ванн Келлер, впервые удостоив старого солдата обращением благородным, — я опрошу всью прислугу, досконально опрошу, бьез всяких увьёрток! Надобно выяснить, кто посмел взять вещь со стола его сиятельства. Вижу в сём поступке злой умысьел!

— Да-а-а, — крякнул Степан, — это ни в какие ворота! Неужто хотели… страшно сказать… на князя нашего тень кинуть?

— Это смьешно! — пожал плечами голландец, — Зачьем князю бить по головье жалкую старуху? Самому! Когда стоит ему только пальцем пошевельить — и…  — он провёл рукой вдоль своего горла над белоснежным воротником. — Это нелогьично, так?

Крайнов глубоко выдохнул, потому что возмущению его не было предела: рассуждать об Александре Даниловиче, как о любом ином! Спасибо, хоть догадался не обвинить кормильца.

— И мыслю я так, что у человьека этого просто не было времени искать что-то другое. В саду камней нет — это всьем известно. В доме взять что-либо незамьетно сложно. Ничего из своих вещьей он использовать не мог. Вот и схватьил то, чем можно ударьить, и пропажу чего не сразу заметьят. Моё пресс-папье — нет, человьек знает, что я аккуратен и слежу за вещьями, но князь…  — голландец пожал плечами, давая понять, что безалаберность Александра Даниловича, увы, выходит за пределы его понимания и круга обязанностей.

Поразмыслив, Степан согласился с мажордомом, хоть и не без оговорок, ибо по-разному видели если не саму картину происшествия печального, то её трактовку.

Ван Келлер предложил осмотреть закуток Перпетуи, пока княгиня не распорядилась всё там убрать. Пользуясь властью, мажордом выгнал оттуда всех любопытствующих, шнырявших в поисках, чем можно бы поживиться из добра приживалки.

Копаться в вещах бабских неприятно было старому солдату, но он чувствовал, что в чём-то голландец прав — жизнь блаженной оборвалась неожиданно, а за этим стояли какие-то дела мутные. Баночки и скляночки понюхали, в руках повертели, да собрали вместе в кладовую. Перерыли перины пуховые, подаренные княгиней, и среди них внимательный Ван Келлер нашёл смятый листик, будто вырванный из какой-то книги. Между строчками печатными от руки был вписаны буквы — вкривь вкось.

— О, ничьего не понимаю, — покачал головой мажордом, — не разберёшь ли, Степан?

— Так я, батюшка мой, не силён в чтении да письме, вот дочка моя — та больно шустра, — не без гордости ответил Крайнов.

Вызванная Катюша, сильно притихшая и заплаканная, опустив очи, предстала перед строгим мажордомом.

— Читай, девьица, что тут сказано, в сих каракулях?

— По одному золотнику мелиссы, мяты и цикория, да столько же корицы и на шкалик заведённого цикория, а жасмина щепоть, — медленно продираясь через малопонятные значки, сообщила Катя, — ах, это, наверное, какие-то снадобья, у тётеньки Перпетуи их было множество. Да вот ещё что-то приписано, — девушка наморщила лобик, — дабы отвратить мужа сего от недостойной девы в чай добавлять и такие слова говорить…  — Катюша залилась краской, — тут дальше уже совсем буквы расплылись.

— Ишь ты, — усмехнулся Степан, — блаженная наша отвороты делала. Интересно — кому?

— Что есть «отворот»? — заинтересовался Ван Келлер.

— По молодости, помню, девки да бабы сим баловались, — Степан взял у дочери листок и повертел в руках, — чтобы значит, мужиков держать при себе, чтобы на сторону не глядели, на других баб, в смысле.

— А-а-а, — догадался мажордом, — суеверия варварские. Просил ли кто её, ли по своей охоте творила такие дела покойница?

— Могу ли я идти, — поджала губы Катюша, — надо до вечерней службы ещё многое успеть.

Ван Келлер отпустил её, а сам аккуратно сложил листок и спрятал в карман камзола.

— Вот видьишь, Степан, баба всякие зелья варила, добавляла куда-то. А как они на человьека подействовать могут?

— Так всё, что Катерина назвала — безобидно весьма, вреда от этого никакого нету. Разве только слова тайные могут чары навести.

— Че-пу-ха! — отрезал голландец, — слова ничьего не могут! Но зелья — вполне. Могла покойная особа девку опоить, что та скончалась.

— Нет, сударь, тут другой замах. Фроська-то наша чая не понимала, так и не пила никогда. А мы все — от общего котла брали. Это надо смотреть, кому у нас чай отдельно подают?

— Мне — негромко ответил голландец, — и, разумеется, его сиятельству. Более — никому, из мужчин. А на листке ясно написано: «дабы отвратить мужа». Я неправ был, когда о девице говорил. Покойница зелье подливать должна бы особе мужеского пола, так?

— Ну, не князю же! — возмутился Степан, но призадумался, — А ведь Перпетуя могла подумать, что к Фроське всё же князь ходит, а не чёрт, вот и готовила всякую дрянь…

— В ваших тёмных душах разобраться трудно, — сквозь зубы процедил Ван Келлер, — но надобно из хаоса поряьдок создать — вижу в сём свой долг. Потому как зло множит зло, а так продолжаться не может.

— Ваша правда, сударь, вздохнул старый солдат, — да только по мне бы больше, чтоб никто не погибал смертью лютой — и то хорошо. А что неладно во дворце, и сам вижу. Эх, кабы всё скорей завершилось бы! О том и Бога молить стану.

* * *

Степан направился на вечернюю службу в город вместе с некоторыми слугами, с заплаканной Катюшей и спокойной Анной Николаевной. В храме он молился об упокоении души несчастной приживалки, о том, чтобы жизнь вернулась в прежнее русло — такое мирное, спокойное, чтобы никто больше не погибал под сенью дворца ужасной и загадочной смертью. И не помнил Крайнов, когда последний раз столь горячо молился, кажется, со дня кончины супружницы своей, а тому, почитай, пять лет минуло.

Молился Степан, слушал батюшку, причастился, как положено. Храм святого Пантелеймона небольшой, а народу много, выходили медленно, и толпа разделила меншиковскую прислугу. Крайнов мял шапку в руках, оглядываясь в поисках дочери. Заметил её неподалёку — Катюша тоже постепенно продвигалась к выходу, а за руку её держал… Аким! Возмутился старый солдат — да что же это на белом свете делается? И девка ведь у него послушная, никогда слова поперёк не смела молвить, а тут — глядите люди добрые, любезничает с первым попавшимся проходимцем!

— Катька! — негромко позвал недовольный отец. Да куда там — люди тихо беседуют, а эхо к высокому своду возносится.

Пришлось потолкаться, не замечая обиженных и сердитых взглядов и шипения. Подобрался вплотную к голубкам и схватил Катюшу за рукав тулупчика.

— Ты что же творишь, девонька? — но смотрел Степан в этот момент на коробейника.

А тому — как с гуся вода. Только поклонился в знак приветствия да руку девицы отпустил.

— Вот скажи, Аким, как там тебя по батюшке, — зашептал горячо Крайнов, — и чего тебе неймётся? И за каким лешим пристал ты к нам как банный лист? И не знаешь разве, что девка просватана? — руки чесались у солдата, хоть и немолод, а показал бы юнцу нахальному почём пуд соли. Да нельзя — место неподходящее.

— Здравия вам, Степан Иванович, — как ни в чём ни бывало ответил торговец. Одно только отличало Акима от прежних встреч — он не улыбался, и глаза его светились печалью, — вот, пришёл на службу, хотел с тётенькой Перпетуей словом перемолвится. А Катерина Степановна поведала мне, что страшное случилось прошлой ночью — погибла добрая женщина.

До слуг почти ничего не дошло из того, что выяснили Ван Келлер со Степаном. Правда, скрыть, что погибла Перпетуя от удара по голове, не удалось — и старухи растрезвонили про синяк, и вопросы мажордома наводили на разные догадки, в основном, далёкие от истины. Но Степан весь день строго следил за тем, чтобы никакие сведения не дошли до ушей Катюши — молода ещё о всяких страстях рассуждать, и так немало в последнее время свалилось на её неокрепший умишко: Васятка да Фроська — пусть уж думает, что Перпетуя просто утопла, тоже радости никакой.

— Да, нас преследуют несчастья, — хмуро согласился Степан, оттесняя дочь от коробейника.

— Соболезную вам и вашему дому славному, — опустил глаза Аким, и тут все они вышли на улицу. Там, прижавшись к стене, чтобы не затолкали, стояла кастелянша, ожидая своих.

— И Анна Николаевна здесь, — прошептал коробейник, немедленно сдёрнув с головы только что натянутую шапку, — подойду поздороваюсь.

— Батюшка, дозвольте мне заказать помин по тетушке Перпетуе, — попросила Катюша, — завтра ведь похороны, и я сюда не попаду.

— Ладно, дитя, возьми монетку, и от меня тоже, — Степан подумал, что все же Перпетуя не заслужила такой ужасной кончины, хоть и терпел её старый солдат с трудом, но помянуть, знамо дело, надобно.

— Засим, всего хорошего, — вдруг громко произнесла Анна и, гордо вскинув голову, обошла Акима, склонившегося перед ней и бубнившего свои соболезнования по поводу смерти доброй женщины. Имя Перпетуи то и дело долетало до ушей Степана.

— Этот человек мне неприятен, — обратилась кастелянша к Степану и взяла его под руку, как бы говоря: «А вот ты — наоборот». Во всяком случае, Крайнову очень хотелось так думать, и он приосанился рядом с малороссийской красавицей, бросая на покрасневшего молодца презрительные взгляды. Тому ничего не оставалось, как удалиться, поджав хвост — ему ясно дали понять, что без Перпетуи его привечать не станут.

Так и добрались домой — по семейному. Правда, в людской настроение ему подпортил повар Гийом, который напропалую любезничал со всеми женщинами: шлёпнул Глафиру по широкому заду, ущипнул Катюшу за щёчку, а самое неприятное — маслеными глазками пялился на кастеляншу. Но Анна Николаевна, желая спокойной ночи, впервые пожала руку Степану и улыбнулась ласково.

Бывший денщик растаял и даже не стал особенно ругать Катюшу, но все же перед сном по-отечески попенял ей за кокетство с Акимом Зотовым.

— Ах, что вы, батюшка! — расстроилась девушка, — ничего такого и в помине не было. Аким Фомич со мной беседовал совсем не так…  — она покраснела, — мы разговаривали, как… добрые знакомые.

— Никакого знакомства с этим прохиндеем больше не будет! — твёрдо заявил Крайнов, — и что это за новшества такие — девка с парнем, с позволения сказать, «беседы разговаривают»?

— А так вот! — вдруг вскинула голову Катюша и тряхнула густой косой своей. — Никто меня дома не слушает, все за дитя неразумное держат. А Аким Фомич — он понимает! Говорит со мной, как со взрослой, не считает, что каждое моё слово — лепет глупый!

С этими словами девица присела перед оторопевшим отцом и резво убежала в свою комнатку, расположенную по соседству с покоями кастелянши.

«Эк, что делается! — огорчился Степан и впервые подумал, что пора девке и замуж, ой, пора. Пусть-ко Харитон далее думку думает, как бабу свою к порядку призвать.

Спал Степан беспокойно, что-то чудилось ему во сне, то шорохи какие-то, то голоса. Всё от череды непонятных событий: то забывался тяжёлым сном, то просыпался. И сон проклятый снова привиделся: кровь, крики, смерть. Вырываясь ненадолго из ночного кошмара, думал о том, что не к добру это, не приведи Господи, ещё что случится! Так издёргался — сил нет, и уж порадовался, когда рассветать стало. Притопал тяжело в «чёрную» кухню, зевая, стал ждать, когда печь разожгут. Мальчишка, взятый в дом вместо покойного Васятки, поклонился Крайнову и побежал в подвал, где дрова сложены были поленицей. А подвалы во дворце князя под всем первым этажом, приспособлены для разных хозяйственных нужд. Ван Келлер строго следил за тем, что помещения запирались. И только одна дверь всегда была открыта — к поленице, а она ближе всех располагалась к кухне, понятное дело.

Мальчишка убежал, да что-то назад не торопится, шалопаи, все как один, эх, прав Ван Келлер! Степан поднялся, чтобы пойти, парнишку шугануть, небось, ворон считает. И тут в кухню влетел сам мальчонка: глаза выпучены, трясётся весь, аж зеленющий.

— Там…  — пробормотал он, указывая пальцем в пол, — там… такое!

— Да что с тобой, говори дело, — рассердился бывший денщик, который терпеть не мог расхлябанности и считал, что сызмальства парней надо учить выправке.

Мальчик сглотнул и произнёс уже более внятно:

— В подвале… Там, где дрова… Там дядька лежит. Кажись, мёртвый…

* * *

Немедленно Степан послал за мажордомом, и вдвоём они спустились в подвал. К концу зимы поленьев сильно поубавилось, и в помещении стало довольно просторно. Как и во всех подвалах под дворцом, здесь под сводом зияло окно, с внешней стороны стены находящееся на уровне земли. Эти окошки были необходимы не только как источник света, но в большей степени — как способ защиты от плесени. Ван Келлер велел, чтобы раз в день окошки открывались и подвалы проветривались.

Тело мужчины лежало прямо под окном, предательски открытым. Прямо в сердце ему был воткнут тонкий нож. Крови на каменном полу почти не было, только изо рта стекала тоненькая струйка.

— Та-а-ак, — протянул Ван Келлер, посветив на лицо покойного, — грабитьель?

Когда свет от свечи мажордома добавился к тусклому оконному, Степан вздрогнул и схватил голландца за локоть.

— Это же Аким Зотов! Тот самый торговец!

— Ну, вот, наконьец, я увидьел сего молодца, — поморщившись, мажордом освободился от мощной хватки Крайнова.

— Выходит, Акимка вор и грабитель, — голос бывшего денщика дрожал от негодования.

Ван Келлер не ответил: он осматривал помещение. В углу, ближнем к окну, стоял чурбан, на котором, если требовалось, разрубали поленья. Но сейчас на нём лежал аккуратно свернутый тулуп. Голландец перевёл взгляд на тело Акима — коробейник был в рубахе. Указав пальцем на тулуп, мажордом повернулся к Степану.

— Ага, его тулупчик, Акимки, — кивнул солдат, истолковав движение Ван Келлера по-своему.

— И что же? — от сурового взгляда главы меншиковской челяди, казалось, невозможно скрыться даже в темноте.

— Значит это, сударь, что вор и разбойник Аким Зотов забрался ночью в подвал через окно и…  — он замолчал и внезапно понял, что хотел сказать настырный голландец, — Нет, этого не может быть! — выкрикнул он, но неуверенно, со страхом, понимая в душе, что прав, прав чёртов иноземец.

Ван Келлер подошёл к двери и громко крикнул:

— Начальника стражи ко мне! Немьедленно!

После подошёл к телу погибшего коробейника.

— Вот что, герр Крайнов, вы ведь имьели дела с ранами. Надобно нож достать и поньять, откуда он, чей, так?

Как во сне Степан выдернул нож и положил его в свой носовой платок, подаренный дочкой на Рождество. Эх, жаль, славная вещица, Катюха старалась, вышивала!

Следующие полчаса Степан пытался привести свои мысли в порядок, но крем уха слышал, как Ван Келлер холодно общался с начальником стражи, который поначалу-то ерепенился, но, увидев труп Зотова, сник и согласился выполнить указания мажордома, вторгшегося не в свой огород. А приказал мажордом следующее: закрыть все двери и ворота, из дворца никого не выпускать, оцепить весь периметр, обыскать всё: каждый уголок сада и улицы вдоль ограды.

Князь как уехал с вечера, так и не вернулся, и никто не ведал, когда же хозяин вернётся домой. Княгиня с сестрой гостили у императрицы. Дело со смертью коробейника требовало вмешательства «расправной палаты», как называли по сию пору только что созданную канцелярию, о которой в народе никто ещё ничего не знал — указ вышел аккурат после Святок. Голландец и начальник стражи пришли к единому мнению: без князя никаких чужих людей во дворец не допускать, ждать его указаний. Но и самим покамест кое-что предпринять необходимо.

— Итак, сударь мой, что же получается? — сухо спросил мажордом, когда они с Крайновым поднялись наверх, в рабочий кабинет Ван Келлера.

Степан сглотнул и с трудом разжал рот.

— А выходят дела как сажа бела. Пустил кто-то лиходея во дворец. Тот, кто в сговор с ним вошёл.

— Так, — голландец открыл бюро и достал свои записи. Всё было как обычно — будто собирается проверять счета, только лёгкое дрожание руки выдавало волнение Ван Келлера, — сие мы установьили. Но вора убили. Отсюда у менья вопросы: кто его убил? Когда убьили? И почьему его убьили?

— Почему? — бывший денщик потёр небритый подбородок. — Да-а-а. Если кто-то заметил и таким образом остановил негодяя, то отчего человек этот молчит? Почему тревогу не поднял?

— Всьё верно, — поджал и без того тонкие губы мажордом, — известно, что князь наградьил бы щедро верного своего слугу. А значьит, тут что-то иное. И мыслю я так: пустил человьек Зотова через окно в подвалье, а подготовьил всё заранее. Указал, как мимо стражи проскочьить, окно открыл, помог злодею.

— Это вы, сударь про тулуп толкуете? — Степан хотел что-то ещё добавить, но вдруг схватился за сердце и чуть сознание не потерял. Перед глазами его стояла картина, кою прогнать не мог никакими усилиями: дочка Катенька медленно идёт к выходу из церкви, а за руку её держит Аким Зотов. Поверить в том, что его плоть и кровь могла… Могла?

Бывший денщик выпил воды, которую ему в стакане подал Ван Келлер — сам из графина хрустального налил, не стал лакея звать.

— Вам, герр Крайнов, сейчас надобно сердце в сторону отставьить, ибо оно плохой совьетчик. — Он постучал пальцем по своему лбу, — Всьё — вот здьесь, здьесь, — он приложил руку к левой стороне камзола, — пусто должно быть.

Мажордом приоткрыл створку высокого окна. С заднего двора донёсся свист бича и звонкие удары. Потом крики, стоны и басовитый рык начальника княжеской стражи:

— Я вот вас, бездельники! О смерти, чер-р-р-ти, молиться станете!

— Хоть кто-то заньят делом, — философски пожал плечами Ван Келлер и прикрыл окно, — кажется, тебье лучше, — он вернулся на место.

— Вопрос «кто» — есть самый важный. И мы должны человьека найти. Вернётся князь, а дома что? Убитый в подвале, злодей неведомый в доме, а? Так мы хотя бы его найдём — князь довольен будет.

— Ага, — вяло согласился Степан и невесело усмехнулся, — только ведь, сударь, и я могу тем человеком оказаться? А вы меня вот в доверенные лица произвели.

— Не так, — махнул рукой голландец, — ты не мог. Ты есть преданный пёс его сиятельства. Да и правду сказать, Зотова убить-то, пожалуй, и убил бы, но вот старуху… Да и сам за разбойником этим следил, с князем разговор имел — нет, сие не ты свершил.

— Верно, господин хороший, не я. А ножичек, которым Акимку прирезали, вот, извольте ли видеть, — Крайнов осторожно положил нож в платке на стол. Голландец брезгливо поморщился, — признал я его. У нас таких отродясь не бывало.

— Почьему? — преодолевая отвращение, Ван Келлер наклонился к окровавленному оружию.

— А вот, смотрите: тоненький ножик, с ручкой серебряной. Я бы, пожалуй, и не знал, что таким делают, да случаем видал, как повар Гийом им рыбу разделывал. Его это нож, и привёз он его из самой Франции.

— Так-так, — мажордом застучал пальцами по столу.

— А может, он Акимку и того? — обрадовался Степан, что может указать на человека, к которому мало испытывает душевного расположения. О других он и думать не хотел, особенно о дочери родной. — Надо его допросить и под замок посадить!

— Под замок? — вздёрнул брови Ван Келлер, и глаза его вдруг блеснули. — Что ж, пожалуй. Нож его — не отвертится!

Приведенный в кабинет здоровым гвардейцем француз выражал своё возмущение на трёх языках, в том числе, ругаясь самыми бранными словами на русском. Предъявленный нож повар опознал, согласился, что принадлежит ему, но отрицал, брызгая слюной, что общался тайно с Акимом Зотовым, что впустил его ночью в подвал и, тем более, что убил названного Зотова.

— Нож могли у меня просто взять! — привёл последний довод разгорячённый Гийом.

— Вот как? — Ван Келлер растянул губы в улыбке, но глаза его оставались серьёзны. — На вашей кухне что твориться? Кто угодно может зайти, да?

— Нет, не кто угодно! Не кто угодно! — бушевал повар. — Но всё же заходят. Я не могу вспомнить, кто мог взять нож.

— А вот посидите под арестом в своих покоях, может, и вспомните. — мажордом призвал гвардейца, приказал запереть француза в его апартаментах и поставить стражу за дверью и под окном.

— Я никого не убивал! Не мог убить! — долго разносились крики разъярённого Гийома по дворцу.

— Он зарезал Акимку, — уверенно заявил Степан голландцу, — не знаю — зачем, но чувствую — он. Увёртливый французик! И в сговор вошёл, чтобы навести вора на княжеское добро — вон всего сколько! — солдат махнул рукой, описав круг, в который попали и часы дорогие, и подсвечники чистого серебра, и иные безделушки, коих было у Светлейшего в неисчислимом количестве.

— Сие возможно, да, — вздохнул Ван Келлер, задумчиво глядя в окно.

Его размышления прервал один из стражников, который доложил, что возле ограды в саду нашли присыпанный снегом короб, в котором носят товар.

Короб внесли, открыли, и Степан опознал лоток Акима. Мажордом отослал стражников и внимательно осмотрел деревянный ящик. Они с Крайновым высыпали на пол незатейливый товар, который неизменно привлекал женское внимание: платочки, гребни, простенькие украшения. Бывший денщик потряс короб и почувствовал: под дном что-то болтается. Кулаком он разбил дно ящика, оцарапав руку, и выломал его с корнем.

Заглянули внутрь Ван Келлер и Степан — и ахнули. Короб-то с двойным днищем оказался! В небольшом простенке лежала какая-то баночка, из тех, что аптекари выдают с лекарствами разными, мазями да притираниями.

Посмотрели друг на друга старые враги, коих свела вместе нужда. И поняли они, что идти им вместе до конца, и узнать правду придётся. И что правда эта принесёт, пока неясно, но жизнь многих людей изменит она невозвратно.

* * *

— А ведь мы, Степан, кое-что упустьили, — неодобрительно покачал головой голландец, — недопустьимо! Ты солдат, скажи, чего мы не сделали?

— Мы не осматривали тело, отсюда не ведаем, было ли у злодея какое оружие, — почти сразу ответил бывший денщик.

Упущение было устранено бравыми гвардейцами, они и принесли в кабинет Ван Келлера кинжал, который нашли за голенищем сапога Акима.

— Хм, — потёр подбородок голландец, — мы имеем два ножа. И на какие мысли это наводит?

— Ну, сударь, сдаётся мне вот что: открыл супостат окошко, Акимка в него сунулся — тулуп мешает. Скинул он его и передал, стало быть, сообщнику. Тот свернул и положил на чурбан. Зотов пролезает в окно, и в этот самый момент сообщник его закалывает ножом — вот этим, — Крайнов указал на серебряный нож француза, — Зотов падает вниз, на пол и почти сразу умирает. Нож — он в голенище плотно сидел, потому убивец его не приметил. Возможно, нагнулся, проверил — дышит ли, и ушёл. — Степан, расхрабрившись, плеснул себе воды из графина голландца. Тот только повёл рыбьими глазами, но замечания делать не стал.

— И почьему один злодей убил другого, когда тот в окно лез? — спросил мажордом.

— Так это как раз и понятно, — усмехнулся бывший денщик, — Акимка-то — парень здоровый, с ним, вон, наши стражники на Масленицу вдвоём еле справились! А ежели его убивать — так только этот случай и был у…  — Степан осёкся, понимая, что рано или поздно должно у таинственного убийцы появится имя, и имя, хорошо им с Ван Келлером знакомое. «Только не Катя! Не могла она вот так всё рассчитать!», — убеждал себя Крайнов, но кто-то, не иначе, злой дух, лукаво подсказывал голосом, похожим на нудный скрип мажордома: «А, может, убийц было двое, а?».

— Поньятно, — принял доводы компаньона голландец, — так выходит, что убийца заранее всё продумал и знал, как он будет от Зотова избавльяться. И ведь экий у нас злодей-то аккуратный: тулуп торговца сложил. Непохоже на ваших людьишек — все как один бездьельники и воры!

Хотел Крайнов вступить в спор с упрямым голландцем, поставить его место, рыбину мороженую, да мысль иная его озарила.

— Вот, сказано же — Гийом и есть убийца! — воскликнул солдат, — Надо этого сукина сына допросить!

— Допросим, — охотно согласился Ван Келлер, но пусть немного поволнуется, посидит под замком. А пока мы можем приньять пищу, — добавил он спокойно.

— Да мне кусок в горло не полезет, — возмутился Степан, — такое в доме делается, а вы, сударь, завтракать собрались!

— Приём пищи есть необходимое условие для жизни человьека, — пожал плечами голландец, — и отказываться неразумно — нам ещьё силы понадобятся.

— Да вот он мне где уже — разум ваш-то! — не на шутку рассерженный Крайнов резко рубанул рукой воздух. — Нельзя же так вот!

— Не хотьите — как хотьите, — и пока Степан рассматривал хорошо знакомый пейзаж за окном, Ван Келлер съел завтрак.

Он как раз вынимал из-за ворота салфетку, когда гвардеец доложил, что француз «из себя зело вышедши и просются поговорить с господами, потому как имеют, что сказать».

Пока ходили за поваром, Ван Келлер поставил рядом с оружием баночку, найденную в фальшивом днище.

— И что же сия вещица значит, а?

Степан потёр лоб.

— Ну, сударь, это вы хоть режьте меня, а я вам не скажу, за каким лешим Акимка таскал с собой лекарствие.

— Но было оно для торговца важным, иначе зачем бы ему хранить банку тайно, — мажордом внимательно рассматривал все предметы, разложенные на столе, как будто ждал от них ответа.

— А вот ещьё, один предмет, хотя мы не знаем, есть ли связь, — пробормотал вдруг голландец и достал из ящика бюро пресс-папье, которым ударили Перпетую. Задержал руку над столом, как шахматист, делающий ход в партии — и поставил пресс-папье стороне от всего остального.

— Вы полагаете, сударь, что смерть Перпетуи и Акимки — они суть одно? — нахмурился Крайнов.

— Мы должны думать, много думать, расспрашьивать людей — всех, без искючьенья и делать выводы. Пока не знаю, но ведь, согласитьесь, что так быстро, один за другьим…

— Ага, вы ещё добавьте сюда то, что на нечистую силу уже списали: Васятку с Фроськой, всё в одну кучу! — скептически буркнул Степан.

— Сие пока есть загадка, — не заметил насмешки мажордом, — и оснований нет всьё в одну кучу, как ты сказал. Но кто знает…

Рассуждения голландца прервал шум за дверью, который нарастал, Ван Келлер вздохнул, понимая, то фейерверк неизбежен:

— А вот тебье, герр Крайнов, ещьё одно доказательство, что голова должна быть над сердцем, — он махнул рукой, разрешая впустить француза.

— Я добьюсь, чтобы вас всех в работы сослали, навечно! — вопил Гийом, непонятно к кому обращаясь, и уже в кабинете, увидев Степана, выбрал его:

— Мсье Крайнов, вы же разумный человек, вы не допустите самоуправства! — услышав, что один европеец отказывает ему в разуме, а другой — напротив, считает его носителем оного, бывший денщик не смог сдержать улыбку.

— Тише, тише, господин Гийом, — вмешался мажордом, — мы должны вести себья пристойно, какие бы обстоятельства…

— Я не с тобой разговариваю, чучело протестантское! Почему меня заперли, не дают работать, не пускают в кухню! Я что князю скажу? Что?

— Вы, сударь, сами признали свой ножик, — смог наконец вставить слово Степан, — а у нас, понимаете ли, ночью в подвале человека убили…

— Так почему вы не спросили меня, где я ночью был? — бушевал француз, — Я могу представить доказательства своей невиновности.

— И где же вы пребывали, господин Гийом? — вежливо спросил Ван Келлер.

— В своих покоях, отведённых мне его сиятельством, — гордо выпрямившись, ответил повар.

Солдат и мажордом переглянулись и пожали плечами, категорически отказываясь принять «пребывание в покоях» доказательством невиновности. Француз помолчал и многозначительно добавил:

— Не один. У меня находилась… дама.

— Кто именно, сударь, ибо дама сия должна быть допрошена немедленно, — как ни в чём не бывало ответил голландец.

— Вы знаете, истинный кавалер не может трепать имя… женщины! — Гийом одёрнул камзол и нервно взбил жабо. — Вы должны поверить мне на слово.

— Увы, — покачал головой Ван Келлер, — не можем. Убийство — дело серьёзное. И ваши… забавы, сударь, могут иметь к нему отношение.

Повар замялся — его душа разрывалась между правилами политеса и инстинктом самосохранения.

— Хорошо, — сдался он в конце концов, — только… я бы хотел, чтобы мсье Крайнов покинул ваш кабинет.

— С чего бы вдруг? — обиделся Степан. — Ни за что не уйду — мало ли что вы тут наплетёте!

— Ваше право, но…  — на всякий случай француз отодвинулся подальше от окна, поближе к двери. — Со мной сей ночью была мадемуазель Катрин.

— Кто? — не понял Крайнов. — Ты об чём, мил друг, толкуешь?

— Полагаю, — совершенно серьёзно заметил Ван Келлер, — что господин Гийом говорит о вашей дочьери, так?

— Это так, — опустил голову повар, — можете спросить её сами.

Степан молчал так долго, что голландец забеспокоился. Но когда бывший денщик поднялся со стула, лицо его было краснее свёклы.

— Ты лжёшь, собака! — прохрипел он, и если бы мажордом не позвонил в колокольчик, вызывая стражу, Гийому пришлось бы туго. — Этого не может быть, чтобы моя Катюша! С этим! — Крайнов рухнул обратно, сжав голову руками.

— А чем это я хуже иных? — удивился француз, и сомнений в его искренности не возникло — он действительно не понимал, из-за чего столько шума.

— Уведьите его, — приказал Ван Келлер, — а призовите ко мне Катерину Крайнову да проследите, чтобы госпожа Анна не вмешивалась, — строго добавил он.

— Не единому слову этой крысы не верю, — простонал Степан, — он нас в заблуждение вводит, дабы себя обелить.

— Думаю, сейчас всьё разъясниться, — показалось или нет, но в небольших глазках мажордома блеснуло сочувствие.

Катюша тихо вошла и прикрыла за собой дверь, присела в книксене и встала посреди кабинета, делая вид, что не замечает отца.

— Скажи-ка, девица, верно ли поведал нам повар Гийом, что ты…  — Ван Келлер поёрзал на стуле и вдруг покраснел, не зная, как продолжить.

Катя ждала, изучая рисунок на изразцовой печи, как будто впервые увидела этакое чудо.

— Катерина, это что же делается? — не выдержал Степан. — Да как же так? Неужели этот… негодяй правду говорит?

— Не пойму, батюшка, о чём это вы? — тихо ответила дочка.

— Так ведь… Вот говорит, что ты с ним ночью в его комнатах была! — Крайнов с трудом заставил себя понизить голос, чтобы кто за дверью не услышал.

— Кто сказал, с того и спрашивайте! — вздёрнула голову девушка.

Степан беспомощно развёл руками и посмотрел на мажордома.

— Ты, девица, должна понимать: ежели были вы вместе и в том поклясться можете, то ни повар, ни ты ни в чём не виноваты… Кроме, конечно, беспутства и разврата. — обратился к Катюше голландец. — Но в убийстве Акима Зотова вас обвинить никто не вправе.

Катя отшатнулась и вскрикнула.

— Акима Фомича убили? Бог мой! Ночью?

— Здесь, в подвале. Зарезали ножом с кухни Гийома, вот этьим, — как будто говоря о повседневных делах, Ван Келлер показал на стол.

Раскрыв глаза от ужаса девушка смотрела на нож со следами крови и плакала.

— Я бы никогда Акима Фомича не убила! Он был так добр ко мне!

— Добр? — порычал её отец. — И с ним ты тоже! Распутница!

— Добр! Да он был добр и ко мне, и ко всем остальным! — зарыдала Катюша. — А вы, батюшка, вы ничего не хотите знать и видеть! Вам бы только в покое жить-поживать!

— Да ты что? — у Крайнова подкосились ноги. — Да я ли о тебе не заботился? Не баловал тебя? Подарками не задаривал? Как ты смеешь?

— Смею! — дочка повернулась к нему, щёки её полыхали огнём, она упёрлась обеими руками в поясницу. — Подарки — это хорошо! Но вы ни слова не сказали, когда меня Александр Данилович для потехи своей выбрали! Когда полюбовницей сделали, а после, натешившись, прочь отослали и за Харитона просватали! У меня никто не спрашивал! А вы, батюшка, и рады: приданое мне обещали знатное, понятно, что молчали!

У Степана всё поплыло перед глазами, он не помнил, на каком свете находится. Сан Данилович? Как же так?! А он ничего не знал? Или Катя права — не хотел знать? Он вспомнил странные намёки, вспомнил злой укор Фроськи, намёки Перпетуи. И похлопывание по плечу князем верного слугу приобрело иной оттенок. И твёрдое обещание княгини позаботиться о Катюше — вот она господская доброта!

Очнулся Крайнов от волны свежего воздуха — Ван Келлеру пришлось ещё раз открыть окно. Катюша тихо плакала, сидя на стуле и припав головой к столу мажордома.

— Я, конечно, сочувствую тебье, Степан, — покачал головой голландец, — увы, нравы людские испортились, и порок процветает. Но мы должны идти дальше. Девица сия и французский повар более не могут быть нам интересны в связи со смертью торговца Зотова. Их следует отпустить и дозволить выполнять их обьязанности.

— Алёна, Алёнушка, люба моя, — шептал бывший денщик, — прости, не исполнил наказ твой. Не доглядел за дочкой.

Ван Келлер вздохнул и замахал Кате рукой, мол, пошла отсюда. Та встала, вытерла слёзы, и взгляд её упал на стол.

— Ох, а это у вас откуда? — удивлённо спросила, показывая на баночку.

— Так-так, — оживился мажордом, — а вещичка сия тебье знакома?

— Да, это баночка Перпетуи, — девушка шмыгнула носом, — она такая необычная, видите? — На маленькой крышечке красовался узор, похожий на тот, каким расписывают шкатулочки, — Эту баночку тётенька отдала Акиму Фомичу, когда он её навещал. Аким Фомич сказывал, горло у него болит, вот она и подарила, чтобы он лечился.

— Поньимаю, — Ван Келлер потёр ладони друг о друга, — но зачеьм? — прошептал он и потёр голову под париком.

— Ах, — вдруг Катюша прикрыла рот ручкой, — о, господин Ван Келлер, простите меня!

— За что? Или ещьё за тобой грехи имеются?

— Вы заругаетесь на меня, знаю, но, право слово, я совсем не виновата! Я ведь хотела сразу же вернуть!

Степан вышел из забытья, поднялся и присоединился к мажордому и дочери, тоже недоумевая, о чём та говорит.

— Да об этом же! — девушка приподняла над столом пресс-папье, — нельзя было его брать, но у меня под рукой ничего другого не оказалось.

Всё, что успел сделать Ван Келлер — это быстро передвинуть стул, иначе Степан Крайнов рухнул бы прямо на мраморный пол.

* * *

— Так, девица, — мажордом занял своё место и устроился поудобнее, приготовил бумагу, поправил чернильницу, — слушаю тебья. Ты должна рассказать нам всё о том, как ты взяла пресс-папье, что сделали с ним.

Степан, не отрываясь смотрел на дочь, впервые видя не маленькую девочку, находящуюся под его опекой, а взрослую женщину, которую, положа руку на сердце, он совсем не знал.

— Но я же не хотела! — Катюша заломила руки, в отчаянии глядя на бумагу, коя должна с минуты на минуту превратиться в обвинительный документ, — Да и что такого — не в первый же раз?

— То есть? — нахмурился Ван Келлер, — Как я поньял, ты не в первый раз взяла пресс-папье?

— Конечно. А что делать? Когда мне приказали в ночь орехи колоть? Щипцы только у господина Гийома, но он их никому не даёт. А я брала уже со стола Александра Даниловича, когда… Ну, когда он меня к себе в кабинет вызывал, — щёки её покрылись румянцем, — удобно потому что орехи бить.

— Допустим, согласьен — удобно, хотья не могу поньять, как можно колоть орехи вещью, для сего не предназначенной, — проскрипел голландец, — но ещё менее предназначена она, чтобы бить ею по голове старуху.

— Это как же, сударь? — пролепетала Катя. — Не понимаю я вас…

— Скажи, дочка, ты Перпетую по голове ударила вот этой… этим «прессом»? — Степан внезапно обрёл речь и понял, что будет бороться за своё дитя, как хищный зверь — отцовское сердце не могло смириться с мыслью, что его дочь — убийца.

— Да что вы, батюшка? — взвизгнула девушка, — как я могла бы? Конечно, нет! Не было того, чем хотите, поклянусь — памятью матушки поклянусь!

— Так, старуху ты не убивала — это ты сказать хочешь, а? — Ван Келлер приподнял пресс-папье, — но вещь взяла ты. Как это сопоставьить?

— Не знаю, — прошептала Катенька, — я не знаю, как это сопо… Не убивала я! Тётенька Перпетуя шпыняла меня, ругала, но это ей ведь за Дарью Михайловну было обидно — я ее понимала! Она полагала, что я Александра Даниловича нарочно прельщала. Неправда, но она не верила мне. Она хотела его сиятельство от меня отвратить — всякие собирала рецепты, вы сами у неё нашли. Но убивать! Это же грех смертный, ужасный. Как я могла бы? Да ведь и оставил меня князь, Перпетуя думала, что подействовало на него снадобье. Меня и не так она мучила, как за Харитона просватали.

Мажордом внимательно смотрел на девушку, как будто пробуя на вкус её уверения. Потом повернулся к Степану:

— Пожалуй, чадица твоя не смогла бы так ударьить старуху. Склонен снять с неё обвинения.

— Спасибо вам, сударь, — облегчённо вздохнул Крайнов, — что верите нам.

— Вера — это хорошо, но здравый смысл — лучше. Бабу ударили, как припечатали, сверху вниз, с силой немалой. Твоя дочь не годьится, чтобы так бить, и зарезать торговца она тоже вряд ли могла бы. Роста — небольшого, хрупкая, силы не те. А вот скажи-ка, девица, кто видел у тебья эту вещь? Кто знал, что ты её взяла, да и не в первый раз?

Катя задумалась:

— Пожалуй, Глафира и Анна Николаевна — они ко мне заходили. Мог знать и Харитон, но я не уверена. Господин Гийом — нет, он не знал.

Ван Клер кивнул и отпустил измученную девушку — ушла, не повернув головы к отцу, как чужая. Сжалось сердце Степана, не винил ее за грехи, в коих призналась. Знал, каков это мир, так виновата ли девка? А кто виноват — тут, может статься, лучше и не задумываться.

— И что же выходит у нас, сударь? — покачал головой бывший денщик. — Не могли же Глафира или Анна Николаевна ударить Перпетую. Француз вроде как не виноват. Остаётся Харитон — вот никак не возьму в толк, зачем ему убивать Перпетую? Акима — ещё понятно. Но опять же, почему тревогу не поднял, не объявил себя героем?

— Харитон… Харитон — шельма и пройдоха. И, как у вас говорьиться, не семи пядей, — голландец постукивал пальцами по столу, — Он мог шутить с той девкой, которая умерла, мог и старуху ударить — вроде как в шутку, конечно, мог и зарезать Зотова, пожалуй.

— Он, как есть он, — стукнул кулаком по спинке стула Степан, — надо его спросить, как следует.

— А нож? — вдруг бросил мажордом, — Нож повара? Как его Харитон мог получьить?

— Украл, — уверенно ответил Крайнов, — потому что ловкий вор. Вон, сам же хвастался на Масленице, что у князя душистую воду подворовывает…

— Вот как? — рассеянно спросил Ван Келлер, — Водица — одно дело, но нож… Наш господин Гийом в свою кухню никого не пускает, а?

— Да, но то и дело там то Глафира, то ещё какая баба крутится. Знаете же, слаб он по этой части, вот и не гонит их.

— Бабы… бабы, — бормотал мажордом, — всё времья бабы…  — и вдруг вскочил и лихорадочно начал расхаживать по кабинету.

— А что с бабами? — удивился Степан.

— Смотри-ка, сударь: Зотова зарезали — ты сам сказывал — в тот момент, когда он был незащищён, так? — Крайнов кивнул. — Дальше: тулуп аккуратно свёрнут — так мог сделать Харитон? Нет, это женщьина. И нож у повара бабе взять легко — надо улыбнуться и всьё. И ещьё — вот это, — Ван Келлер поставил перед Степаном баночку с мазью Перпетуи.

— Зачьем Зотов прятал эту вещь в обманном ящике, а? Это важно, и мы должны поньять, в чьём ценность? — он открыл крышечку, понюхал и с отвращением отвернулся. — Мерзость экая! Но для кого-то имеет значение. Это небольшие вопросы, но есть и другие: зачьем убили старуху? Она кому-то угрожала?

— Да всем, — Крайнов вспоминал позапрошлый вечер, — и мне угрожала, но теперь я понимаю — она о Катерине говорила. Да, ещё вроде бы всех выведет на чистую воду. Кто-то что-то сделал… Болтала, как всегда.

— А может статься, и не болтала? И кто-то поньял, что она узнала о чьих-то проделках. От кого?

— Так…  — бывший денщик прищурился, — так выходит, что только от Акимки — она же с ним беседу вела после службы. Опосля ни с кем не говорила — они во дворец возвращались: уже стемнело, реку переходили — не до разговоров-то.

— Угу, — согласился голландец, — и она его должна была к нам впустить, ибо были они в сговоре. Но её убьили. Что оставалось злодею Зотову?

— Искать того человека и заставить его сделать дело вместо Перпетуи, — после того, как дочь более не подозревалась в убийствах, мыслить Степан стал яснее.

— Так. А человьек тот не хочет иметь дела с торговцем, но у того находится управа какая-то на упрямца, он заставляет. И если всё сложьить, то выходит, что банка эта — есть довод Зотова, иначье в ней нет смысла.

— А может, и нет, — развёл руками солдат, — ну, засунул просто так, забыл…

— В обманном ящике? Сударь, Зотов собьирался забраться во дворец князя. Ничьего случайного, ничьего просто так — у него всьё было продумано, каждая мелочь. Кинжал в сапоге, короб присыпал снегом, но так, чтоб можно было легко найти. Нет, не забыл он про банку эту… Что с ней не так?

— Ох, что же выходит? — Степан постарался привести все сведения в порядок. — Акимка искал подход к нашим, чтобы забраться во дворец ночью. Сговорился с Перпетуей — уж как-то он ей голову заморочил. Попутно поведал ей о ком-то опасные мысли, она и вошла в раж — собралась с этим человеком поговорить. Её убивают, поджидая после службы, убивают этой прессой, которую взяли у моей Катерины. То есть, человек использовал, как оружие, и бросил в кусты. Неужто, на дочь мою тень хотел бросить? Ну, а Аким догадался, что произошло, заставил человека его впустить, тот его и зарезал. И заранее знал, что так сделает, потому как нож у Гийома забрал. А мазь… Так Перпетуя с этими мазями носилась, всем их совала, вот и Фроске тоже, и Акимке…

— Так. Что-то про мазь Зотов поньял. Что-то опасное для человьека того — мог помешать ему, все надежды порушить. А значит, герр Крайнов, надо на эту банку его поймать, ибо никаких иных доказательств его вины у нас нет.

— Соглашусь с вами, сударь. Только думается мне, что всё же это Харитон. Что к чему связать не могу, но чую — это он.

— Ох, Степан, и упрямый же ты человьек, — вздохнул Ван Келлер, — честный и порьядочный. Но упрямый. Я же тебье доводы представил и разложил, а ты твердишь всьё одно. Так выходьит, что только один человьек мог это быть, по всем вещьям — только один. Подумай сам.

Бывший денщик и мажордом смотрели друг на друга, ни один не отводил глаз. Молчание нарушил Степан:

— Нет, я не верю, этого просто не может быть.

— Ты знаешь, что это так, — сквозь зубы произнёс голландец, — знаешь, но не хочьешь верить, потому что выше ставишь сердце своё глупое, а не ум.

— Это Харитон, — набычился солдат, — да, вижу, что складывается всё одно одному. И всё же — как-то молодец исхитрился и запутал нас. В расправной палате допросят — всё расскажет, как миленький.

— И другой человьек — тоже, — сухо ответил мажордом, — пошли, и так боюсь, до возвращения князя не успеем. Говорить со всеми станешь ты — тебе от людей больше веры будет. Если на звук дудочки придёт Харитон — я тебье обещаю съесть свой парик.

Невесело усмехнулся Степан и согласился с Ван Келлером. Тот велел собрать всю челядь без исключения в охотничьем зале — в последнее время князь там редко появлялся и мажордом пользовался этим помещением для общего сбора прислуги.

Бывший денщик выступил вперёд и в двух словах объяснил, как было найдено тело Акима Зотова, о том, как связан был убитый торговец с Перпетуей, и то, что погибла приживалка от той же руки. А в конце добавил, что сбежать из дворца никто не сможет, и вскорости станет личина убийцы для всех понятна.

— Злодей, именуемый себя Акимом Зотовым, угрожал кому-то тем, что хранил у себя вещь, опасную для этого человека. Но он хотел обмануть своего убийцу — спрятал ту вещь около дворца. Мы её нашли, а там, в его коробе, есть и письмецо для Александра Даниловича. Вот мы его дождёмся, отдадим бумагу, и пусть его сиятельство решает, какого наказания достоин лиходей — сам его князю и отдам. Так что, ежели кто хочет сознаться добровольно — то лучше это сделать сейчас, снять грех с души, покаяться и молиться.

В огромном зале повисло молчание. Степан, внимательно следящий за двумя людьми, мог поклясться, что ни у одного из них даже бровь не шевельнулась. Затем он отпустил всех, а Ван Келлер велел заниматься своими делами, потому как сами они не сделаются.

А Степан, пообедав на чёрной кухне под испуганными взглядами Глафиры, посетовал на усталость, на то, что прошедшей ночью почти не спал. Но особенного сочувствия у обычно доброй кухарки не вызвал, потому что на лавке развалился Гийом, с жалобным видом, с компрессом на голове. Всё внимание Глафиры было посвящено повару — хлопотала над ним, как над ребёнком малым да недужным. Махнул рукой Крайнов и пошел к себе, приказав немедленно доложить ему, если Александр Данилович вернётся.

Хоть и весна уже пришла — март, но темнело ещё довольно рано, да и погода испортилась — потянуло влажным сырым воздухом, не иначе, как к потеплению. Степан проветрил комнатку свою, закрыл окошко и прилёг на койку, чего много лет себе не позволял — экое барство днем разлёживаться на перине! Свечу зажигать не стал — слабый закатный свет ещё скудно освещал скромные покои старого солдата. Он прикрыл лицо рукой и погрузился в невеселые размышления.

Тихо скрипнула дверь, из коридора, и вовсе тёмного, кто-то прошмыгнул в комнату.

— Кто здесь? — сонно спросил Крайнов, — Ты, что ль, Катерина?

Шорох юбки, такой спокойный, такой мягкий — совсем не страшный, но Степан открыл глаза и успел выбросить вперёд руку. Это и задержало удар — над ним завис нож, огромный — из тех, что в чёрной кухне хранились для забивки свиней под Рождество. Хоть и ослаб старый солдат в последние несколько спокойных лет жизни, но всё же не давался без борьбы, Неизвестно, сколько продержался бы он, если бы не вломились в дверь гвардейцы, быстро оттащившие нападавшего прочь от Степана. Ван Келлер, вошедший вслед за молодцами, зажёг на подсвечниках несколько свечей. В комнате стало светло и тесно.

— Вот тебье, герр Крайнов, твой Харитон, — холодно усмехнулся мажордом и посветил в лицо преступнику.

Степан тяжело выдохнул и отвернулся — на него с ненавистью смотрела кастелянша. Её черная коса вовремя борьбы расплелась и упала на плечи, а щёки пылали необычным для неё огнём.

* * *

— Ты сам знал, что это госпожа Анна, — обратился к бывшему денщику Ван Келлер, — всё указывало на неё.

— Зачем, Анна Николаевна? Я могу понять убийство Акимки, вернее — принять. Но зачем вы убили Перпетую? Это жестоко, а вы не можете быть бессердечной…

— Жестоко? — зло рассмеялась кастелянша, — Вы смеете рассуждать о жестокости и бессердечии? Вы? Ничего вам не скажу — делайте со мной, что хотите. Пусть казнят, четвертуют, но не скажу ничего.

— Хорошо, не говорьите, — согласился голландец, — нам ясно, что старуху вы убьили, потому что она от Зотова что-то о вас узнала. Зотова убьили — это тоже ясно. У вас была какая-то цель. Но ведь тепьерь вы всьё равно не достигнете оной. А что-то вы хотьели сделать, очень хотьели…  — мажордом достал из внутреннего кармана камзола баночку с мазью. Это оно, да?

— Что ж, жаль, — разжала зубы Анна Николаевна, — жаль, что не удалось. Потратила десять лет, но все зря. А смерти я не боюсь, давно бы нашла её, если бы…

Вдруг Степан тяжело подошёл к ней. Кастелянша пошевелила связанными за спиной руками, будто хотела вцепиться в него смертельной хваткой. В глазах её плескалась ненависть.

Оглядел её бывший денщик, как чужую, и отстранённо сказал:

— Что ж, пусть, меня вы ненавидите. Не знаю, за что, но, видно, виноват я перед вами. Но скажите хотя бы, что нет на вас греха в смерти Васятки и Фроськи!

Ван Келлер хотел вмешаться, но передумал, пожал плечами, что-то пробормотал о неразумных русских и занял место у двери.

Кастелянша не выдержала честного взгляда Крайнова и отвернулась к окну. По щекам её побежали слёзы.

— Только о нём сердце и рвёт, — тихо сказала она, — за то на Страшном Суде мне ответ держать — мальчонка пропал ни за что.

— Вы, сударыня, его чем-то отравили? — голландец не столько спрашивал, сколько утверждал. — И дьевушку тоже. Зотов это поньял и поведал старухе. Что это было?

Анна молчала — ни пытки, ни даже страх смерти не заставил бы её говорить.

Степан нахмурился и сурово спросил:

— Почему? Ну, что мы вам сделали? Жили вы себе в Чернигове…  — замолчал, поражённый догадкой.

— Вы сказали, что потратили десять лет… Десять лет, — прошептал он, — стало быть, с осьмого года. Вы… Вы…  — он присел на кровать. Ван Келлер заинтересованно посмотрел на него.

— И что же? Что в том году такого? — спросил он.

— Чернигов, ваши бумаги были из Чернигова — это я помню. Вы родом оттуда, но ведь это совсем недалеко от…

Анна вскинула голову и закусила нижнюю губу. К подбородку потекла тонкая струйка крови.

— Да об чём вы, сударь? — рассердился мажордом — впервые он чего-то не понимал, чего-то, что было понятно бывшему денщику и кастелянше.

Степан повернулся к голландцу и хрипло ответил:

— А было то, что мне до сих пор в ночных кошмарах снится — Батурин, вот, что было. Вы там жили, Анна? — он подошёл к женщине и распутал верёвки, сделав знак гвардейцам.

Она потёрла полные белые руки и тихо сползла по стенке на пол.

— Родом я из Чернигова, — она наклонила голову, и волосы упали ей на лицо, — а замуж вышла в Батурин. Там и жила девять счастливых лет — всё, что у меня было. А потом… поехала проведать тётку, в тягости была третьим ребёнком. Сыновья с мужем остались, им было восемь и шесть — пора в учёбу. Вы — звери! — вдруг закричала она, вытянувшись вперёд, и не в силах более сдерживаться, зарыдала. — Вы убили всех! И малых детей! Ваш князь собственными руками младенцев зарезанных в ров сбрасывал! Вы не можете отрицать — это было! — она схватила Степана за руку и потянула вниз. — Не можете лгать!

— Это было, — ответил старый солдат, не вырываясь, — война всегда жестка.

— Вы знали! И всё оправдывали! А малому Сашеньке вы об этом рассказывали? Он знает, каков богатырь его отец?

Крайнов молчал, только горько усмехнулся — никогда не избавится ему от тех картин страшных, но Анне он об этом рассказывать не стал.

— Мои тоже были убиты. Муж — лучший человек на свете, и оба моих мальчика. Когда узнала, потеряла третьего, а сама осталась жива. А зачем мне было жить? Значит, Господь хотел, чтобы я осталась на этом свете. Выжила, чтобы отомстить.

— Вы хотели убить Александра Даниловича? — спросил бывший денщик.

— Убить? — кастелянша долго хохотала. Ван Келлер неодобрительно взирал на сцену, а два гвардейца стояли по стойке смирно, глядя в стену, и было непонятно, испытывают ли они какие-то чувства.

— О, нет! Смерть — слишком лёгкое для него наказание, вы так не думаете? — зло спросила Анна. — Умереть — и всё! Это так просто. Но я хотела, чтобы он мучился, страдал, испытал адские муки.

— Поньятно, — вставил голлндец, — а вот Аким Зотов — тот хотьел именно убить, так?

Кастелянша не удостоила его взглядом, не повернулась в его сторону — она не сводила глаз со Степана. Кого она видела в нём — достойного противника или единственного человека, способного её понять?

— Можьете не отвечать, — пожал плечами мажордом, — сия часть как раз вполне ясна. Аким Зотов хотьел убить князя, для этого ему нужно было пробраться во дворец. Он расположил к себе глупую старуху, и она согласилась. Зотов догадался, что вы виноваты в смерти мальчик и девицы. Как он это поньял? Очевидно, воспользовавшись той самой мазью. Навьерное, сперва он подумал на старуху, но потом, поговорил с ней и узнал, что вы ей помогали. Дабы тётка вас не выдала, вы её ударьили пресс-папье, которое было в комнате девицы Катерины — она неоднократно его брала. Больше ничьего вы не могли найти поздним вечером. Но Зотов вас не оставил в покое, а вынудил пустить его во дворец. Вы его зарезали. Зачьем? Чтобы он не убил князя и не помешал вам отомстить более страшно?

— Зотов — сторонник царевича, он какой-то родственник боярам Д… им. Когда пришёл сюда в первый раз, то хотел только разузнать, нельзя ли как-то воздействовать на князя, — кастелянша отпустила руку Степана и поднялась с пола, гордо отказавшись от помощи старого солдата, — а потом — отречение, царевича арестовали, его сторонников стали хватать, дела их совсем пошли плохо. Зотов надумал убить главного, как он считал виновника — князя. Что ж, не мне его судить, да, пожалуй, и прав был наш торговец.

— Но что вы хотели сделать с князем? — спросил Крайнов, в душе которого царил сумбур. — И что случилось с Васяткой и Фроськой?

Анна помолчала, вытерла ладонью кровь с лица и свернула волосы в узел на затылке.

— Отвечу, если дозволите выйти отсюда — воздуха свежего глотнуть. Плохо мне. Не захотите — ничего не скажу.

Ван Келлер был против, но Степан убедил его — какая опасность, тем более, что с ними выйдут и стражники.

— Только пусть идут сзади. Я с вами, Степан Иванович поговорить хочу, — кастелянша улыбнулась, как будто речь шла о совместной прогулке перед ужином.

Подошла она к воротам, вдохнула воздух с Невы и небрежно заметила:

— Потеплело. Как рано в этом году.

Крайнов стоял рядом и ждал.

— Степан Иванович, — Анна повернулась к нему, — вы не злой человек, у вас есть сердце. Но вы слепец — не видели ничего и знать не хотели. Кто такой ваш князь? Ведь он злодей, убийца, он вашу дочь в разврат втянул, а потом решил осчастливить — за Харитона замуж отдать и приданым одарить! И ведь уверен, что поступил честно, порядочно. Неужели же вы ничего не понимали?

— Нет, — грустно ответил Степан, — не знал и не понимал. Думал, князь ради меня такую честь нам оказывает. А оказалось…  — он махнул рукой.

— Послушайте, вы должны понять и сделать то, что не удалось мне, не получилось, не успела! А у вас получится! Отомстите за дочь свою поруганную, за предательство подлое! Мне кое-что удалось.

— Что вы хотели сделать?

— Свести его с ума. Мне бабка сказывала — жёны так делают, чтобы избавиться от постылых мужей. Никто ничего доказать не сможет! Настойку дурмана надо добавлять в пищу или в притирания разные. А тут Перпетуя надумала князя от Катерины отваживать, отвороты делать. Я ей в помощь-то и вызвалась, она мне доверяла, думала, что знания мне свои передаёт, блаженная наша и не ведала, пока Аким ей не объяснил — он мазь спробовал и догадался, что к чему, решил себе на пользу повернуть.

— Но почему Васятка и Фроська? — Степан сжал ладони, которые повлажнели при мысли, что он…

— Да потому что неизвестно, как и на кого подействует. Я боялась — от слишком большой дозы может наступить смерть. Наши стражники — здоровые мужики, на них и хотела испытать, добавляла в еду. А тут Васятка… Я его старалась не пускать в кладовую, даже сама забирала понемногу, чтобы ему отдавать, но он меня обманул. Для него оказалось слишком много… Он, бедное дитя, умер от ужасных видений.

— И Фроська тоже?

Анна небрежно повела бровью.

— Фроська — глупое существо! Она завидовала Катерине, что её князь приметил, мечтала, чтобы он и с ней… Ничтожная, пустая! Я отказалась от мысли добавлять настойку в еду, это и сложнее — вмешать можно было в тесто для хлеба и пирогов да в напитки. Проще же — в мази и притирания. Бабка мне говорила, что тогда видения могут быть и о плотских радостях… поначалу. А потом человек просто сходит с ума. Так с Фроськой и вышло. Старая дура Перпетуя видела то, что хотела видеть — нечистую силу, от которой Фроська будто бы отбивалась.

— Послушай, Степан, — она приблизила лицо своё к нему и горячо зашептала, — я добавила настой дурмана в ароматную воду князя. Рано или поздно он будет ею пользоваться, и она подействует. У меня в покоях есть ещё — добавь ему, и ты будешь отомщён!

— Так вот, какая напасть одолела Харитона! — протянул Степан. — Понятно, с чего это он в нечистую силу поверил!

— Ты найдёшь настой в моей комнате — в шкатулочке у кровати, — сказала Анна, — хорошо?

— Допустим, найду, — кивнул Степан.

— Вот и ладно, — улыбнулась Анна и нежно поцеловала Крайнова в щёку, — а теперь, прощай, Степан Иванович, не поминай лихом!

Она рванулась к воротам и побежала к реке. Гвардейцы кинулись за ней, но Степан вроде как запутался в створке и помешал им. Анна пробежала десять метров до реки и прыгнула на лёд. Недалеко от берега чернели проруби, которыми пользовались для забора воды — в хозяйстве дворца необходимой, прачки ходили к полыньям для стирки вещей прислуги.

Крайнов видел, как Анна подбежала к полынье, а далее всё поплыло, размылось. Когда бывший денник пришёл в себя, Ван Келлер стоял рядом и сурово качал головой.

— Ты, Степан, так ничьему и не научился! Упустил злодейку. А ведь я тебье говорил: всё — вот тут, — он постучал пальцем указательным по лбу, — а вот тут — должно быть пусто, — он положил ладонь на левую фалду камзола.

— А иди-ка ты, сударь, знаешь куда! — резко ответил старый солдат, — Живи себе одним умишком, коль здесь, — он прижал руку к сердцу, — пусто, и радуйся… Если сможешь!

Голландец отступил с видом оскорблённого достоинства и пропустил Степана во двор. Тот побрёл, ссутулившись и шаркая ногами — жить-то надо, когда ещё его час настанет?

К О Н Е Ц

Content

Наталья Станиславовна Рыжкова
ДЛИННЫЕ ТЕНИ ГРЕХОВ