Владимир Сорокин

Метель

Покойник спать ложится

На белую постель,

В окне легко кружится

Спокойная метель...

Александр Блок

— Да поймите же вы, мне надо непременно ехать! — в сердцах взмахнул руками Платон Ильич. — Меня ждут больные! Боль-ны-е! Эпидемия! Это вам о чем-то говорит?! Смотритель прижал кулаки к своей барсучьей душегрейке, наклоняясь вперед: — Да как же-с нам не понять-то? Как не понять-с? Вам ехать надобно-с, я понимаю очень хорошо-с. А у меня лошадей нет и до завтра никак не будет!

— Да как же у вас нет лошадей?! — со злобой в голосе воскликнул Платон Ильич. — На что же тогда ваша станция?

— А вот на то, что лошади все повышли, и нет ни одной, ни одной! — громко затвердил смотритель, словно разговаривая с глухим. — Разве вечером чудом почтовые свалятся. Так кто ж знает — когда?

Платон Ильич снял пенсне и уставился на смотрителя так, словно увидал его впервые:

— Да вы понимаете, батенька, что там люди умирают?

Смотритель, разжав кулаки, протянул руки к доктору, словно прося подаяния:

— Да как же не понять-с? Отчего ж нам не понять-с? Люди православныя помирают, беда, как же не понять! Но вы в окошко-то гляньте, что творится!

Платон Ильич надел пенсне и машинально перевел взгляд своих оплывших глаз на заиндевелое окно, разглядеть за которым что-либо не представлялось возможным. За окошком по-прежнему стоял пасмурный зимний день.

Доктор глянул на громкие ходики в виде избушки бабы-яги: они показывали четверть третьего.

— Третий час уж! — Он негодующе качнул своей крепкой, коротко подстриженной головой с легкой сединой на висках. — Третий час! А там и смеркаться начнет, понимаешь ты?

— Да как не понять-с, как же не понять... — начал было смотритель, но доктор решительно оборвал его:

— Вот что, батенька! Доставай мне лошадей хоть из-под земли! Если я туда сегодня не попаду, я тебя под суд подведу. За саботаж.

Известное государственное слово подействовало на смотрителя усыпляюще. Он как бы сразу заснул, перестав бормотать и оправдываться. Его слегка согнутая в пояснице фигура в короткой душегрейке, плюшевых штанах и высоких белых, подшитых желтой кожей валенках застыла неподвижно в сумраке просторной, сильно натопленной горницы. Зато его жена, тихо до этого сидевшая с вязаньем в дальнем углу за ситцевой занавеской, заворочалась, выглянула, показывая свое широкое, ничего не выражающее лицо, уже успевшее осточертеть доктору за эти два часа ожидания, пития чая с малиновым и сливовым вареньем и листания прошлогодней «Нивы»:

— Михалыч, нешто Перхушу просить?

Смотритель сразу пришел в себя.

— Можно и Перхушу упросить, — почесал он правой рукой левую, полуоборачиваясь к жене. — Но они ж хотят казенных лошадей.

— Мне все равно каких! — воскликнул доктор. — Лошадей! Лошадей! Ло-ша-дей!

Смотритель зашаркал к конторке:

— Ежели он не у дяди в Хопрове, можно и упросить...

Подойдя к конторке, он снял трубку телефона, крутанул пару раз ручку, распрямился, упершись левой рукой в поясницу и вытягивая вверх плешивую голову, словно желая вырасти:

— Миколай Лукич, Михалыч тревожит. Скажика, что наш хлебовоз к вам сёдни не проезжал? Нет? Ну и ладно. А как же! Куда ж нынче ехать, тут нет возможности никакой, а как же. Ну, благодарствуй.

Он осторожно положил трубку на рычажки и с признаками оживления на неряшливо выбритом, безбородом лице мужчины без возраста зашаркал к доктору:

— Стало быть, сёдни наш Перхуша за хлебом в Хопров не поехал. Здесь он, на печи лежит. А то он как за хлебом поедет, так сразу мимоездом — к дяде. А там — чай да лясы-балясы. К вечеру токмо нам хлеб и привозит.

— У него лошади?

— Самокат у него.

— Самокат? — сощурился доктор, доставая портсигар.

— Коль упросите его, он вас на самокате в Долгое и доставит.

— А мои? — наморщил лоб Платон Ильич, вспомнив свои сани, ямщика и пару казенных лошадей.

— А ваши тутова покамест постоят. На них потом и вернетесь.

Доктор закурил, выпустил дым:

— И где этот твой хлебовоз?

— Тут неподалеку. — Смотритель махнул рукой себе за спину. — Вас Васятка проводит. Васятка!

На зов его никто не откликнулся.

— Он, чай, в новой хате, — отозвалась из-за занавески жена смотрителя.

И тут же встала, зашелестела по полу юбкой, вышла. Доктор подошел к вешалке, снял с нее свой долгополый, тяжелый пихор на цигейке, влез в него, надел широкий лисий малахай с охвостьем, накинул длинный белый шарф, натянул перчатки, подхватил оба саквояжа и решительно шагнул через порог распахнутой перед ним смотрителем двери в темные сени.

Уездный доктор Платон Ильич Гарин был высоким, крепким сорокадвухлетним мужчиной с узким, вытянутым, большеносым лицом, выбритым до синевы и всегда имевшим выражение сосредоточенного недовольства. «Вы все мне мешаете исполнить то очень важное и единственно возможное, на что я предопределен судьбою, что я умею делать лучше всех вас и на что я уже потратил большую часть своей сознательной жизни», — словно говорило это целеустремленное лицо с большим упрямым носом и подзаплывшими глазами. В сенях он столкнулся с женой смотрителя и Васяткой, сразу забравшим у него оба саквояжа.

— Седьмой дом отсюдова, — напутствовал смотритель, забегая вперед и открывая дверь на крыльцо. — Васятка, проводи господина дохтура.

Платон Ильич вышел на воздух, щурясь. Было слегка морозно, пасмурно; слабый, но не утихший за эти три часа ветер по-прежнему нес мелкий снег.

— Он с вас шибко много не возьмет, — бормотал смотритель, ежась на ветру. — Он мужик к барышу равнодушный. Лишь бы поехал.

Васятка поставил саквояжи на лавку, вделанную в крыльцо, скрылся в сенях и вскоре вернулся в коротком полушубке, валенках и шапке, подхватил саквояжи, затопал с крыльца по наметенному снегу:

— Пойдемте, барин.

Доктор двинулся за ним, дымя папиросой. Они пошли по заметенной, пустой деревенской улице. Снегу навалило, подбитые изнутри мехом докторовы сапоги проваливались почти вполголенища.

«Метет... — думал Платон Ильич, торопясь докурить быстро сгорающую на ветру папиросу. — Черт дернул меня поехать напрямки через эту станцию, будь она неладна. Медвежий угол, да и только: никогда зимой здесь не сыскать лошадей. Зарекался, ан — нет, поехал, dumkopf1 Ехал бы себе по тракту, там в Запрудном сменялся да и поехал дальше, ну и пусть, что на семь верст дольше, зато уже б в Долгом был. И станция порядочная, и дорога широкая. Dumkopf! Теперь хлебай тут киселя...»

Васятка бодро месил снег впереди, помахивая одинаковыми саквояжами, как баба ведрами на коромысле. Пристанционное поселение хоть и именовалось деревней Долбешино, но на самом деле было хутором из десяти дворов, разбросанных неблизко один от другого. Пока по запорошенному большаку дошли до избы хлебовоза, Платон Ильич слегка припотел в своем длинном пихоре. Возле этой старой, сильно осевшей избы все было заметено и отсутствовали следы человека, словно в ней и не жил никто. И только из трубы ветер рвал клочья белого дыма.

Путники прошли сквозь кое-как огороженный палисадник, поднялись на заметенное, накренившееся вбок крыльцо. Васятка толкнул плечом дверь, она оказалась незапертой. Они вошли в темные сени, Васятка наткнулся на чтото, сказал:

— Ох ты...

Платон Ильич с трудом различил в темноте две большие бочки, тачку и какой-то хлам. У хлебовоза в сенях пахло почему-то пасекой — ульями, пергой и воском. Этот летний, милый запах никак не вязался с февральской метелицей. С трудом пробравшись к обитой мешковиной двери, Васятка отворил ее, прихватив один из саквояжей под мышку, шагнул через высокий порог:

— Здравствуйте вам!

Доктор вошел за ним, уклонившись от притолоки.

В избе было чуть теплее, светлее и пустынней, чем в сенях: горели дрова в большой русской печи, на столе одиноко стояла деревянная солонка, лежала коврига хлеба под полотенцем, темнела одинокая икона в углу и сиротливо висели вставшие на половине шестого часы-ходики. Из мебели доктор заметил лишь сундук да железную кровать.

— Дядь Козьма! — позвал Васятка, бережно опустив саквояжи на пол.

Никто не отозвался.

— Нешто на двор пошел? — Васятка обернул к доктору свое широкое веснушчатое лицо со смешным, словно облупленным, розовым носом.

— Чаво там? — раздалось на печи, и показалась взлохмаченная рыжая голова с клочковатой бородкой и заспанными щелками глаз.

— Здоров, дядь Козьма! — радостно выкрикнул Васятка. — Тут вот дохтуру в Долгое приспешило, а казенных на станции нетути.

— И чаво? — почесалась голова.

— А вот свез бы ты его на самоходе-то.

Павел Ильич подошел к печи:

— В Долгом эпидемия, мне непременно надо быть там сегодня. Непременно!

— Эпидемия? — Хлебовоз протер глаз большими заскорузлыми пальцами с грязными ногтями. — Слыхал про эпидемию. Завчера на поште в Хопрове говорили.

— Меня там ждут больные. Я везу вакцину.

Голова на печи исчезла, послышалось кряхтение и скрип ступенек. Козьма спустился, закашлялся, вышел из-за печи. Это был малорослый, худощавый и узкоплечий мужик лет тридцати с кривыми ногами и непомерно большими кистями рук, какие случаются часто у портных. Лицо его, востроносое, заплывшее со сна, было добродушным и пыталось улыбнуться. Он стоял босой, в исподнем перед доктором, почесывая в своей рыжей, взъерошенной шевелюре.

— Вак-цину? — произнес он уважительно и осторожно, словно боясь уронить это слово на свой старый, истертый и щелястый пол.

— Вакцину, — повторил доктор и стянул с головы свой лисий малахай, под которым ему тут же стало жарко.

— Так ведь мятель, барин. — Перхуша глянул в подслеповатое окошко.

— Знаю, что метель! Там больные люди ждут! — повысил голос доктор.

Почесываясь, Перхуша подошел к окошку, обложенному по краям рамы пенькой.

— Я вон нынче и за хлебом не поехал. — Он смахнул пальцем проталину, проступившую в оконном инее от печного огня, глянул. — Ведь не единым хлебом жив человече, так?

— Сколько ты хочешь? — потерял терпение доктор.

Перхуша оглянулся на него, словно ожидая удара, молча пошел в угол справа от печи, где на лавке и полках стояли ведра, крынки и печные котлы, взял медный ковш, зачерпнул из ведра воды и стал быстро пить, дергая кадыком.

— Пять целковых! — предложил доктор таким угрожающим тоном, что Перхуша вздрогнул.

И тут же рассмеялся, отирая рот рукавом рубахи:

— Да на что мне...

Он поставил ковш, огляделся, икнув:

— А это... Я ж токмо что печь затопил.

— Там люди гибнут! — выкрикнул доктор.

Перхуша, не взглянув на доктора, почесал грудь, сощурился на окошко. Доктор смотрел на хлебовоза с таким выражением своего носатого, напряженного лица, словно был готов его избить или разрыдаться.

Перхуша вздохнул, почесал шею:

— Слышь, малой, ты тогда тово...

— Чаво? — раскрыл рот, не поняв, Васятка.

— Посиди тут. А как прогорит — заложишь трубу.

— Сделаю, дядь Козьма. — Васятка скинул с себя полушубок, свалил на лавку и сел рядом.

— У тебя самоход... какой тяги? — спросил доктор с облегчением.

— Пятьдесят лошадок.

— Хорошо! Часа за полтора и доберемся до Долгого. А назад поедешь с пятью целковыми.

— Да полно, барин... — с улыбкой махнул Перхуша своей большой, клешнеобразной рукой и хлопнул себя по худым ляжкам. — Ладноть, пойдем запрягаться.

Он скрылся за печью и вскоре вышел в серой шерстяной кофте грубой вязки и ватных штанах, подтянутых солдатским ремнем высоко, почти на груди, и с парой серых валенок под мышкой. Сев на лавку рядом с Васяткой и кинув валенки на пол, стал быстро наматывать портянки.

Доктор достал папиросу и пошел на воздух. Там было все то же: серое небо, пурга, ветер. Хутор словно вымер — ни человечьего голоса, ни собачьего лая.

Стоя на крыльце и втягивая бодрящий папиросный дым, Платон Ильич уже думал о завтрашнем дне: «Ночью вакцинирую, а утром пойдем на кладбище, глянем могилы. Лишь бы карантин не подвел по такой погоде, а то проберется какой-нибудь сквозь облогу, а потом — ищи ветра в поле. В Митино два кольца обложных и то не помогли — прорвались, покусали... Интересно, там ли уже Зильберштейн? Эх, кабы там! В четыре руки вакцинировать сподручней, мы бы с ним за ночь по всей деревне прошлись... Нет, не доберется он раньше меня из Усох, там, почитай, сорок верст, да по такой погоде... Вот повезло с этой метелью...»

Перхуша, тем временем обувшись, накинул на себя небольшой черный тулуп, подпоясал его кушаком, заткнул за кушак рукавицы, нахлобучил шапку, взял со стола ковригу, отрезал от нее краюху, сунул за пазуху, отрезал еще ломоть, откусил от него, пожевал, подмигнув сидящему на лавке Васятке:

— Рот бы чайком попарить, да неколи: ишь как разорался. Эпи-демия! Откуда ж он прикатил-то?

— Кажись, с Репишной. — Васятка протер глаз кулаком. — На почтовых. Ямщик казеннай, сразу спать залег.

— Чаво ж им не спать-то, казенным... — Перхуша прощально заглянул в печку, шлепнул Васятку по голове и, жуя, с куском ржаного хлеба пошел на задний двор.

Двор хлебовоза был так же неказист и стар, как и изба: кособочился пристроенный впритык хлев, неаккуратно громоздились кладни дров, поодаль стоял сенник с проломившейся и наспех прикрытой жердинами и соломой крышей, неподалеку чернела рига, в которой по всему ее виду вряд ли молотили последние года четыре. Зато маленькая, похожая на баньку конюшня была новорубленой, крытая широкой дранкой, с хорошо проконопаченными стенами, с двумя утепленными окошками. Рядом с ней под заснеженным навесом стоял и самокат. Загребая снег валенками, своей кривоногой и быстрой походкой Перхуша подошел к конюшне, сунул руку за пазуху, нашарил у себя под рубахой ключ на шнурке, вытянул и стал отпирать висячий замок.

За дверью послышался прерывистый резкий звук, словно застрекотал крупный сверчок. И сразу же — еще три таких же звука, потом еще, еще, и вдруг словно рой сверчков громко и настойчиво застрекотал на все лады. И тут же в хлеву хрюкнул боров. В конюшне застрекотали сильнее.

— Иду, засади вас... — Перхуша открыл замок, распахнул дверь и вошел в конюшню.

На него привычно и приятно дохнуло знакомыми запахами. Не притворив за собой дверь, чтобы видно было получше, он пошел через кузню и шорную прямо в стойло к лошадям. Радостный стрекот наполнил конюшню. В отличие от убогой избы и двора Перхуши конюшня его была образцовой, новой, чистой, опрятной, что сразу показывало главную страсть хозяина. Конюшня делилась пополам: сразу от двери начинались кузница и шорная, стоял верстак, на нем небольшая наковальня, здесь же крохотная печка размером с самовар, с мехами, изготовленными из пасечного дымаря, с инструментом, аккуратно разложенном на верстаке: ножи, молоточки, щипчики, буравчики, рашпили и банка с лошадиной мазью с кисточкой внутри. Посередине верстака стояла глиняная чашка, полная крошечных, с копейку, подков. Рядом — другая чашка, с кучей маленьких гвоздей для этих подков. На стене рядами висели маленькие хомутики, напоминающие сушеные грибы. Над верстаком висела большая керосиновая лампа.

За кузней и шорной в большой плетухе был сеновал с мелкоизрубленным клевером, рядом поднималась загородка, а за ней — лошадиные стойла. Улыбающийся Перхуша наклонился через загородку, и снизу раздалось многоголосое, переливчатое ржание пятидесяти малых лошадей. Все они стояли по своим стойлам, кто в парных, кто впятером, кто по трое. В каждом стойле имелись по два корыта-комяги — для воды и для корма. В комягах для корма белели остатки овсяной крупы, насыпанной лошадям Перхушей в пять утра.

— Ну что, засади вас, прокотимся? — спросил Перхуша своих лошадей, и они заржали еще громче.

Те, что помоложе, встали на дыбы, взбрыкнув передними ногами, коренные и степные фыркали, трясли и кивали головами. Перхуша опустил вниз свою большую грубую руку, другой же придерживал хлебный ломоть и стал трогать лошадей. Он касался их пальцами, трогал за спины, гладил по гривам, а они ржали, задирая кверху мордочки, играючи покусывали его руку маленькими зубами, тыкались в пальцы теплыми ноздрями. Каждая из лошадей была не более куропатки. Каждую лошадь он знал и мог рассказать, как и откуда она оказалась у него в стойле, какова ее история, какая она в деле, кто ее родители, каковы ее наклонности и характер. Костяк Перхушиного табуна составляли саврасые широкогрудые жеребцы с короткими, темно-рыжими хвостами, их было более половины, за ними шли каурки, караковые, восемь гнедых, четверо сивых, двое серых в яблоках и двое чалых — один вороно-чалый, другой рыже-чалый.

Здесь были только жеребцы и мерины. Малые же кобылы ценились буквально на вес золота, их держали только коннозаводчики.

— На-ка хлебца, — произнес Перхуша и стал крошить хлеб и кидать его в комяги.

Лошади склонились к ним. Искрошив весь хлеб и подождав, пока они съедят его, он хлопнул в ладоши и громко скомандовал:

— Айда запрягаться!

И рывком поднял единую загородку, открывающую все стойла сразу.

Лошади пошли по деревянному, чисто выметенному желобу, становясь сразу в нем табуном, здороваясь друг с другом, покусываясь, грегоча и побрыкиваясь. Желоб уходил в стену, за которой впритык стоял самокат. Перхуша смотрел на табун, лицо его посветлело и помолодело. Он всегда радовался своим лошадям, даже когда был усталый, пьяный или униженный людьми. Сдвинув в сторону стенную заслонку, он открыл проход лошадям в упрёх самоката. Табун шел бодро, несмотря на холод, дохнувший из стылого нутра самоката.

— Айда-айда, — подбадривал он лошадей. — Нынче не шибко пристужно, морозец терпимай...

Дождавшись, пока последняя лошадь зайдет в самокат, он задвинул заслонку, быстро вышел из конюшни, запер ее, спрятал ключ на груди и, кривоного обежав конюшню, открыл капор самохода. Приученные лошади сами разбредались по местам, ожидая хомутания. В капоре было пять грядок по десять лошадей в каждой. Перхуша стал быстро хомутать лошадей, проталкивая их головы в хомутики. Они шли покорно, и только два гнедка, как всегда, стали грызться между собой и нарушать порядок в третьей грядке.

— Вот, вот я щас кнутовищем-то, засади вас! — пообещал им Перхуша.

Запряженная первой десятка упитанных коренных саврасок звучно молотила копытами в мерзлый, ребристый протяг, каурки в третьей грядке понуро отдавали хозяину свои гривастые головы, чтобы он пропихнул их в хомуты, гнедые держались с достоинством высшей лошадиной расы и стригли ушами, сивки равнодушно пожевывали, караковые вздыхали и кивали головами, серые в яблоках нетерпеливо переминались, а бойкий рыже-чалый непрерывно ржал, скаля молодые зубы.

— Ну вот. — Перхуша вставил в капор деревянный шкворень, запирая всех лошадей на своих местах, взял дегтярку, смазал оба подшипника протяга, надел рукавицы, взял кнутик и пошел звать доктора.

Тот докуривал вторую папиросу, стоя на крыльце.

— Можно ехать, барин, — доложил ему Перхуша.

— Слава богу... — недовольно швырнул окурок доктор. — Поехали, поехали...

Перхуша взял один из его саквояжей, они прошли сквозь сени на двор, к самокату, Перхуша отпахнул медвежью полость, доктор сел, и пока Перхуша приторачивал сзади его саквояжи на козлы, уставился на лошадей. Он редко видел и уж совсем редко ездил на малых лошадях и с усталым от ожидания интересом разглядывал их, пятью грядками стоящих в капоре и перебирающих копытцами по ребристой полосе протяга.

«Маленькие существа, а помогают нам в тяжелых, непреодолимых обстоятельствах... — подумал он. — И как бы я поехал без этих крошек? Странно... только на них и надежда. И никто больше не довезет меня до этого Долгого...»

Он вспомнил двух обычных лошадей, на которых, совсем измученных метелью, он три с половиной часа назад приехал в проклятое Долбешино и которые сейчас стояли на станционной конюшне и, наверно, что-то жевали.

«Чем больше животное, тем оно уязвимей на наших просторах. А уж человек уязвим донельзя...»

Доктор протянул вперед руку в перчатке, растопырил пальцы и коснулся крупов двух караковых в последней грядке. Лошадки равнодушно покосились на него.

Подошел Перхуша, сел рядом с доктором, застегнул полость, взялся за правило, взмахнул кнутиком:

— Ну, с Богом... Н-но!

Он причмокнул. Лошадки напряглись, заперебирали ногами, протяг со скрипом ожил и сдвинулся под ними.

— Н-но! Н-но! — крутил над ними кнутиком Перхуша.

Их маленькие крупы играли напрягшимися мышцами, хомутики поскрипывали, копыта скребли по протягу, и вот он пошел, пошел, пошел. Самокат тронулся, снег взвизгнул под полозьями.

Перхуша сунул кнут в чехол и заворочал правилом. Самокат стал выезжать со двора. Ворот тут не было, от них остались лишь два покосившихся столба. Самокат проехал между ними, Перхуша выправил его на большак и, причмокивая, подмигнул доктору:

— Покатили!

Тот удовлетворенно поднял цигейковый воротник пихора, засунул руки под полость. Большак быстро проехали, Перхуша свернул на развилку: левая дорога шла на далекий Запрудный, а правая — в Долгое. Самокат покатил по правой дороге. Ее занесло, но не совсем. То тут, то там виднелись редкие вешки и голые, раскачиваемые ветром кусты. Снег сыпал все тот же — мелкий, как крупа. Он падал на спины лошадей.

— Что ж это они у тебя не под навесом идут? — спросил доктор.

— Пусть подышат, успеем еще накрыться, — ответил Перхуша.

Доктор заметил, что возница почти все время улыбается.

«Добросердечный малый...» — подумал он и заговорил с ним:

— А что, выгодно тебе малых держать?

— Да как сказать, барин, — шире заулыбался Перхуша, обнажая неровные зубы. — Покамест на хлеб да на квас хватает.

— Хлеб возишь?

— Стало быть, так.

— Один живешь?

— Один.

— Что так?

— Ускоп пристиг.

«Импотенция...» — понял доктор.

— А был женат раньше?

— Был, — улыбался Перхуша. — Два года прожили. А опосля, как пристигло меня, понял, что с бабьим телом не совладаю. Кто ж со мной жить будет?

— Ушла? — поправил пенсне доктор.

— Ушла. И слава Богу.

Проехали версту молча. Лошади бежали по протягу не слишком быстро, но и не медленно, чувствовалось, что они ухожены и их хорошо кормят.

— А не скучно одному тут на хуторе? — спросил доктор.

— Скучать некогда. Летом сенцо подвожу.

— А зимой?

— А зимою... вас! — засмеялся Перхуша.

Платон Ильич тоже усмехнулся. С Перхушей стало ему как-то хорошо и спокойно, раздражение покидало доктора, и он прекратил торопить себя и других. Ему стало ясно, что Перхуша довезет его, что бы ни случилось, и он успеет к людям и спасет их от страшной болезни. В лице возницы, как показалось доктору, было что-то птичье, насмешливое и одновременно беспомощное, доброе и беззлобное; это востроносое, улыбчивое лицо с реденькой рыжеватой бородкой, со щелочками оплывших глаз, в нахлобученной большой и старой шапке-ушанке покачивалось рядом с доктором в такт движению самоката и, казалось, было всем совершенно довольно: и самокатом, и легким морозцем, и своими ладными, ровно бегущими коньками, и этим доктором в пенсне и лисьем малахае, свалившимся откуда-то со своими важными саквояжами, и этой белесой, бесконечной снежной равниной, раскинувшейся впереди и тонущей в крутящейся поземке.

— На подводы не нанимаешься? — спросил доктор.

— На что мне... Казенных денег хватаить. Работал я в Солоухах у одних, а потом понял — чужой кусок глотку дерет. Хлеб вожу и вожу. И слава Богу...

— А почему тебя Перхушей кличут?

— А... — усмехнулся возница. — Это я на кордоне работал молодым еще, рубили мы там просеку. В бараке жили. А меня чевой-то хворость грудная пристигла, стал перхать по ночам. Все спят, а я перхаю, спать им не даю. Озлились они на меня и давай запрягать: ты-де ночами перхаешь, нас тревожишь, а ну давай дрова коли, печку топи, воду таскай! Проварили меня по полной за мое перханье. Так и говорили: «Перхушка, делай это, Перхушка, делай то!» Я ж самым младшим в артели был. Так и пристало: Перхушка да Перхушка.

— Тебя Козьмою зовут?

— Козьмой.

— А что, Козьма, теперь не перхаешь по ночам?

— Нет! Господь уберег. Спина вот ломить, как к непогоде. А так здоров.

— И возишь хлеб?

— Вожу.

— Не беспокойно одному-то возить?

— Нет. Одному хорошо, барин. Старики-возчики говорили: один едешь — на плечах по ангелу, вдвоем — один ангел, втроем — сатана в телеге.

— Мудро! — засмеялся доктор.

— А и то верно, барин. Как обозом обратные едут — в однорядь завернут куды-нибудь да и пропьют чего-нибудь.

— А ты сам-то не пьешь?

— Пью. Но меру знаю.

— Удивительно даже! — засмеялся доктор, ворочаясь под полостью и доставая портсигар.

— А чаво ж тут удивительно?

— Бобыли обычно пьют.

— Ежели поднесут косачка — выпью. А сам и не держу ее дома, на что мне. Неколи пить-то, барин, — пятьдесят лошадей как-никак.

— Вижу, — попробовал закурить доктор, но спичку задуло.

Задуло и вторую. Стало заметно, что ветер усилился и снег пошел хлопьями. Они падали на спины лошадей, забивались по углам капора, щекотали лицо доктору, шуршали на пенсне.

Он закурил, вглядываясь вперед:

— А сколько верст до Долгого?

— Верст сямнадцать.

Доктор вспомнил, что станционный смотритель называл другую цифру — пятнадцать.

— По такой погоде часа за два доедем? — спросил Платон Ильич.

— Да кто ж его знает? — усмехнулся Перхуша, надвигая шапку от снега совсем на глаза.

— Дорога-то ровная.

— Тут дорога справная, — кивнул Перхуша.

Дорога шла по полю с кустами, ее было видно и без редких вешек, торчащих из снега. Поле сменилось редколесьем, вешки кончились, но зато справа в дорогу влился санный след, что сразу обозначило дальнейший путь и приободрило доктора: кто-то проехал по их пути совсем недавно.

Самокат ехал по санному следу, Перхуша легко правил, доктор курил.

Вскоре лес подрос и сгустился, дорога пошла низом, самокат въехал в березник, и Перхуша потянул на себя вожжи:

— Пр-р-р-р!

Лошади встали.

Перхуша слез, завозился сзади под капором.

— Что такое? — спросил доктор.

— Лошадок накрою, — объяснил возница, выпрастывая свернутую рогожу.

— Правильно, — согласился доктор, щурясь на пургу. — Снег пошел.

— Снег пошел.

Перхуша накрыл капор брезентовой рогожей, пристегнул по углам. Сел, чмокнул губами:

— Н-но!

Лошади тронули.

«В лесу ехать спокойней — тут одна дорога, видная, никуда не денешься...» — думал доктор, смахивая снег с воротника.

— Давно ты решил малыми лошадками заняться? — спросил он Перхушу.

— Года четыре тому.

— А чего?

— Брательник у меня в Хопрове помер, Гриша, у него двадцать четыре конька осталось. А жена, знамо дело, ими заниматься не пожалала. Говорит: продавать буду. Тут меня ангел Божий сподобил спросить: а почем? По три целковых за штуку. А у меня тогда шестьдесят рублев было. Я говорю: давай куплю у тебя за шестьдесят. И сторговались. Взял их в лукошко да и понес к себе в Долбешино. А тут как раз и подвезло: хлебовоз наш, Порфирий, в город подался с сыном. Я у него и самокат прикупил недорого и еще лошадок поменял на радио. И стал заместо него хлеб возить. Тридцать целковых. На то и живем.

— А чего ты обыкновенную лошадь не купил?

— Обнакнаве-н-ну-ую! — вытянул вперед губы трубочкой Перхуша, отчего профиль его стал совсем как у галчонка. — На нее сена не накосишьси, на обнакнавенную-то. Я ж, барин, один, как выпь на болоте, куда мне сено ворочать! На корову-то косишь, косишь, не накосисси. Я и корову-то нынче не держу, бросил. А на малых — любо-дорого: полосу клевера посею, скошу, высушу — им на всю зиму. Овса им намелю, водицу налью — вот и вся недолга.

— Нынче люди и больших лошадей содержат, — возразил ему доктор. — У нас в Репишной семья содержит большую лошадь.

— Так то семья, барин! — замотал головой Перхуша так, что шапка совсем наползла ему на глаза.

И, поправив шапку, спросил:

— А какова лошадь-то?

— Раза в два больше обычной.

— В два? Это мало. Я у нас на станции видал и поболе. Вы там новое стойло не приметили?

— Нет.

— Осенью построили огромадное. Я вон по радио слыхал, нонче в Нижнем на ярмонке был битюг с дом четырехэтажнай.

— Есть такие лошади, — серьезно кивнул доктор. — Используются для сверхтяжелых работ.

— Вы видали?

— Видал издали, в Твери. Вез такой битюг состав с углем.

— Во! — прищелкнул языком Перхуша. — Сколько ж такая лошадь в день овса жрет?

— Ну, — доктор прищурился, морща свой нос, — я думаю, что...

Вдруг самокат тряхнуло, крутануло, послышался треск, и доктор чуть не вылетел в снег. Лошадки всхрапнули под брезентом.

— Ух ты... — только успел выдохнуть Перхуша, теряя свалившуюся с головы шапку и налетая грудью на правило.

С носа доктора слетело пенсне, замоталось на шнурке. Он сразу поймал его и надел. Самокат стоял на обочине, накренившись на правый бок.

— Засади тебя... — Перхуша слез, потирая грудь, обошел самокат, присел, заглядывая под него.

— Чего там? — спросил доктор, не вылезая изпод полости.

— Напоролися на чтой-то... — Перхуша сошел вправо с дороги и сразу провалился в снег, заворочался, кряхтя, полез под самокат.

Доктор ждал, сидя в накренившемся самокате. Наконец показалась голова Перхуши:

— Щас...

Он откинул успевшую покрыться снегом рогожу, потянул вожжи назад, не садясь на свое место:

— А ну, а ну, а ну...

Лошадки, отфыркиваясь, стали пятиться. Но самокат лишь дергался на месте.

— Дай-ка я сойду... — Доктор отстегнул медвежью полость, слез.

— А ну, а ну, а ну! — Перхуша уперся в самокат, помогая лошадям пятиться.

Самокат дернулся назад, дернулся еще, съехал с гиблого места и встал поперек дороги. Перхуша обежал его спереди, присел на корточки. Подошел и доктор в своем длинном пихоре. Нос правого полоза был расколот.

— Вот оно, засади тебя... Тьфу! — плюнул Перхуша.

— Треснула? — пригляделся доктор, наклоняясь.

— Ракололася, — обидно чомкнул губами Перхуша.

— На что ж такое мы налетели? — поискал глазами доктор спереди самоката.

Там был только взрыхленный снег, на который падал хлопьями снег новый. Перхуша принялся на этом месте разгребать снег валенком, вдруг пнул что-то твердое, оно выскользнуло из снежной мешанины. Возница и седок склонились, силясь разглядеть это, но толком не увидели ничего. Доктор протер пенсне, надел снова и вдруг увидел:

— Mein Gott... — Он осторожно протянул руку вниз.

Рука коснулась гладкого, твердого и прозрачного. Перхуша встал на четвереньки, чтобы разглядеть. В снегу еле виднелась прозрачная пирамида размером с Перхушину шапку. Седок и возница ощупали ее. Она была из твердого прозрачного, похожего на стекло, материала. Поземка крутила снежные хлопья вокруг идеально ровных граней пирамиды. Доктор ткнул ее — пирамида легко скользнула в сторону. Он взял ее в руки, выпрямился. Пирамида была чрезвычайно легкой, можно сказать — совсем ничего не весила. Доктор вертел ее в руках:

— Черт знает что...

Перхуша приглядывался, отирая с бровей налипающий снег:

— Чаво ж это?

— Пирамида, — наморщил нос доктор. — Твердая, как сталь.

— На нее напоролися? — чмокал Перхуша.

— Стало быть, на нее. — Доктор вертел пирамиду. — Какого черта она здесь?

— Нешто с воза упало?

— А зачем она?

— А, барин... — в сердцах Перхуша махнул руковицей, отходя к самокату. — Нонче столько штук разных понаделано непонятно для чего...

Он ухватился за сломанный носок полоза, покачал осторожно:

— Вроде не совсем отлупился.

Доктор со вздохом возвращающегося к нему раздражения швырнул пирамиду прочь, и она исчезла в снегу.

— Барин, надо б полоз перевязать чем-то. Да и назад поворотить. — Петруша высморкался в рукавицу.

— Как назад? Ты что?

— А то, что всего-то версты четыре проехали. А там, чай, в лощине снегу поболе, там с перетянутым полозом-то сядем. И тово.

— Погоди, как назад? — развел руками доктор. — Там люди гибнут, там санитары ждут, там эпи-де-мия! Какой — назад?!

— У нас тоже — эпидемия, — рассмеялся Перхуша. — Вон, глянь, как треснуто.

Доктор присел на корточки, разглядывая треснувший полоз.

— С таким двенадцать верст не проедем. Вон мятель-то как заворачивает. — Перхуша оглянулся.

Метель и вправду усилилась, снег несло и крутило.

— Щас лесом проедем, а там в лощине-то как сядим — и тово. И раки про нас речныя перешепчутся.

— А если его стянуть чем-нибудь? — разглядывал полоз доктор, смахивая с него падающий снег.

— Чем? Рубахою разве что. Стянуть-то стянем, а надолго не хватит. Сдерет. Поверну я, барин, от греха.

— Погоди, погоди... — задумался доктор. — Чертова пирамида... Слушай, а что, если... У меня же бинт эластичный есть. Он крепкий. Бинтом стянем накрепко да и поедем.

— Как бинтом? — не понял Перхуша. — Он же слабже рубахи, его ж сорвет вмиг.

— Эластичный бинт крепок, — со значением произнес доктор, распрямляясь.

Он произнес это так уверенно, что Перхуша замолчал, съежившись. Ему вдруг стало зябко.

Доктор решительно подошел к своим пристегнутым сзади саквояжам, отстегнул один, раскрыл, быстро нашел упаковку эластичного бинта, взял, увидел склянки и пузырьки в саквояже и радостно прищелкнул языком:

— Идея! Идея... — Он вытащил одну из склянок, заспешил к полозу.

Перхуша встал рядом с ним на колени, стал разгребать рукавицами снег. И нащупал еще одну пирамиду.

— Во как, еще одна, — показал он доктору.

— К черту! — Доктор пнул пирамиду сапогом, она отлетела прочь.

И тут же хлопнул Перхушу по спине:

— Мы с тобой, Козьма, сейчас все исправим! Если б у тебя был моментальный клей, ты б склеил эту лыжу?

— Знамо дело.

— Так вот, мы сейчас намажем ее этой мазью, она чрезвычайно густа и липка, а потом еще обмотаем бинтом. Мазь на морозце-то еще и подзастынет и стянет твою лыжину. На такой лыжине ты и в Долгое доедешь, и домой пять раз воротишься.

Перхуша недоверчиво глядел на склянку с мазью, на которой было написано:

Мазь Вишневского + PROTOGEN 17W

Доктор откупорил крышку, протянул Перхуше:

— Она, видать, еще подзастыть не успела... Макай сюда пальцем да обмазывай лыжину.

Перхуша скинул рукавицы, бережно принял склянку в свои большие руки, но тут же вернул доктору:

— Погодь... тогда под полоз уж подложить чего...

Он проворно вытащил из-под сиденья топор и пошел с дороги в лес, выбрал молодую березку и принялся рубить.

Доктор, поставив склянку на самокат, сунул бинт в карман, достал портсигар и закурил.

«Повалило... — подумал он, щурясь на кружащейся снег. — Слава Богу, мороз не сильный. Совсем не холодно...»

Заслыша стук топора, лошадки под рогожей стали фыркать, бойкий рыже-чалый тоненько заржал. С ним перекликнулись несколько других лошадок.

Не успел доктор докурить своей папиросы, как Перхуша свалил березку, вырубил комель и стал заострять его на стволе березки:

— Вот так...

Закончив дело, часто дыша, Перхуша вернулся к самокату и ловко загнал березовый клин под середину правого полоза. Нос его слегка поднялся. Перхуша разгреб под ним снег:

— Таперича и помажем.

Доктор отдал ему склянку, а сам ловко распечатал упаковку бинта. Перхуша лег на бок рядом с полозом и стал обмазывать треснувшую часть мазью.

— Это ж надо, — бормотал он. — Я на пенек налетал пару раз, ничего не лопнуло, а тут — раз, и как колуном... Вот зараза блядская...

— Ничего, забинтуем, доедем, — успокаивал его доктор, наблюдая.

Едва Перхуша закончил, доктор нетерпеливо оттолкнул его:

— Ну-ка, примись...

Петруша откатился от полоза. Доктор, кряхтя, сел на снег, потом тяжело повалился на бок, приладился и стал ловко бинтовать.

— Ты вот что, Козьма, стяни-ка трещину! — пыхтя, выдавил он.

Перхуша схватился за носок, сжимая трещину.

— Прекрасно... прекрасно... — бормотал доктор, бинтуя.

— Концы-то наверху надобно завязать, внизу срежет, — посоветовал Перхуша.

— Не учи ученого... — сопел доктор.

Он крепко и ровно обмотал полоз, завязал концы вповерх, ловко заправил их под бинт.

— Во оно как! — улыбнулся Перхуша.

— А как еще? — победоносно прорычал доктор, сел, тяжко дыша, стукнул кулаком по фанерному боку самоката. — Поехали!

Лошади внутри зафыркали и захрапели.

Перхуша вышиб клин из-под полоза, кинул топор в изножье, снял шапку, отер вспотевший лоб и глянул на припорошенный снегом самокат так, словно увидал его впервые:

— А может, воротимся, барин?

— Ни-ни-ни! — Доктор обиженно-угрожающе замотал головой, поднимаясь и отряхиваясь. — И думать не смей. Жизнь честных тружеников в опасности! Это, братец, государственное дело. Не имеем права мы с тобой назад повернуть. Не порусски это. И не по-христиански.

— Да это понятно... — Перхуша нахлобучил шапку. — С Христом. А как без него?

— Никак, братец. Поехали! — Доктор хлопнул его по плечу.

Перхуша рассмеялся, вздохнул, махнул рукой:

— Воля ваша!

Откинул запорошенную полость, влез на сиденье. Доктор, пристегнув сзади самолично свой саквояж, уселся рядом с Перхушей, запахнулся с выражением удовлетворения на лице и чувства важной, успешно проделанной работы.

— Как вы тутось? — Перхуша заглянул под рогожу.

В ответ послышалось дружное ржание застоявшихся лошадок.

— Ну и слава Христу. Н-но!

Лошадки заскребли копытами по протягу, самокат задрожал и тронулся. Перхуша выровнял его, направляя на путь. Глянув на лежащую впереди дорогу, оба седока сразу заметили, что за время возни с лыжей снег совершенно занес след от обоза, проехавшего по ней ранее, и дорога лежала впереди белая и чистая.

— Во как снегу-то подвалило — гусём не утопчешь! — причмокнул Перхуша, поддергивая вожжи. — Пошли, пошли ходчей!

Но лошадей, скучавших все это время под своей рогожкой, не надо было погонять: они взяли бодро и побежали по мерзлому протягу, звучно выбивая дробь своими маленькими, коваными копытцами. Самокат резво пошел по свежему снегу.

— Нам бы лог проскочить, а там, вповерх, дорога хорошая до самой мельницы! — крикнул Перхуша, жмурясь от снежного ветра.

— Проскочим! — приободрил его доктор, пряча лицо в воротник и малахай и оставляя наружи лишь свой крупный нос, успевший слегка посинеть.

Ветер нес хлопья, крутил их впереди, стелил поземкой по дороге. Лес кругом был редковат, с заметными следами порубки.

Доктор увидел старый, сухой, видимо, много лет назад расколотый молнией дуб и почему-то вспомнил про время, достал часы, глянул: «Шестой час уж. Провозились как... Ну да ничего... По такому снегу быстро, конечно, не доедем, но уж за пару часов-то доползем. Надо же, угораздило налететь на эту странную пирамиду. Зачем она? Наверно, просто как украшение ставится на стол. Явно это не деталь какой-то машины или устройства. Обоз вез много таких пирамид, был гружен ими, а одна выскользнула, попала под самокат...»

Он вспомнил хрустального носорога в доме у Надин, носорога, стоящего у нее на этажерке с нотами, с теми нотами, которые она брала своими маленькими пальцами, ставила на пюпитр рояля и играла, перелистывая быстрым, порывистым движением, таким движением, которое сразу передает всю ее порывистую, ненадежную, как мартовский ледок, натуру. И этот сверкающий носорог с острым хрустальным рогом и тонким, завитым, как у свиньи, хвостиком всегда смотрел на Платона Ильича немного насмешливо, как бы дразняще: помни, ты не один ступаешь на этот хрупкий ледок...

«Надин уже в Берлине, — подумал он. — Там, как всегда, зимой нет снега, наверно, дождливо и промозгло, а у них на Ванзее и озеро зимою никогда не замерзает, всю зиму плавают утки и лебеди... Хороший дом у них, с этим каменным рыцарем, с вековыми липами и платаном... Как глупо мы расстались, я даже и не пообещал ей написать... Вернусь — непременно напишу ей, сразу напишу, хватит играть в униженного и оскорбленного... Я не униженный и не оскорбленный... а она чудесная, она очень хорошая, даже когда ведет себя как последняя дрянь...»

— Надо было взять эту пирамиду с собой, — вдруг произнес он и покосился на возницу.

Перхуша, не расслышав, ехал со своим привычным птичьим выражением на лице. Он радовался, что самокат едет хорошо, как будто и не было никакой поломки, что любимые лошадки его бодры, что метель им не помеха.

«Надо же, даже вбок его не ведет, — думал он, правой рукой пошевеливая правилом, а левой придерживая вожжи. — Значитца, ладно дохтур перетянул полоз. Видать, человек со сноровкой, опытнай, сурьезнай. Вишь какой носатай: вези и вези его в Долгое! Дохтора — они тоже многого страшного навидалися, много и чего умеют. Вон летось у Комагона малой попал под косу, так в городе пришили ножку, и приросла, и бегает шибче прежнего... а я, когда морду перекосило, поехал к дохтуру в Новоселец, уколол меня и распластал жвало, и совсем не больно, три зуба вынул, а кровищи полтаза нацедилось...»

Дорога пошла под уклон, лес еще поредел, и вскоре впереди в снежной пелене и замяти возникли неясные очертания большого оврага.

— Здесь, барин, спешиться надо, — произнес Перхуша. — Наверх по такому снежку мои не вытянут. Чай, не битюги трехэтажныя...

— Спешимся! — бодро ответил доктор, ворочаясь.

Они спрыгнули с самоката и сразу по колено провалились в глубокий снег. Дорога здесь была совершенно заметена. Перхуша, заклинив правило в одном прямом положении, схватился за спинку самоката со следами старой, полинявшей росписи, и стал на бегу подталкивать его сзади. Но едва самокат миновал дно оврага и поехал вверх, как сразу стал терять движение, а потом и вовсе встал. Перхуша откинул рогожку, спросил лошадей:

— Чаво вы?

Хлопнул над их спинами рукавицами:

— А ну, разом! А ну, рывом!

И громко, лихо присвистнул.

Лошадки уперлись в протяг, Перхуша — в спинку. Доктор тоже схватился за спинку, помогая.

— Ход-чей! Ход-чей! — высоким голосом закричал Перхуша.

Самокат тронулся и с трудом пополз наверх. Но вскоре снова встал. Перхуша подпер его сзади, чтобы он не съехал вниз в овраг. Лошади храпели. Доктор было опять навалился, но Перхуша остановил, сплюнул, тяжело дыша:

— Погодь, барин, сил накопим...

Доктор тоже запыхался.

— Такая вот недолга, — улыбался Перхуша, сдвигая свою шапку на затылок. — Ничаво, щас подымимси.

Они постояли, приходя в себя.

Мягкий крупный снег валил густо, но ветер вроде поуспокоился и не швырял в их лица снежные хлопья.

— Не думал, что тут такая крутизна... — придерживая спинку, огляделся доктор, крутя своим широким, белым от снега малахаем.

— Так тутож ручей, — шумно дышал Перхуша. — Летом едешь вброд. Водица хороша. Как бывалоча еду — всегда слезу да напьюсь.

— Не сорваться бы вниз.

— Не сорвемси.

Постояв и отдышавшись, Перхуша свистнул, крикнул лошадям:

— А-ну, засади вас! А-ну, рывом! Ры-вом! Рывом!

Лошадки заскребли по протягу. Седок и возница подтолкнули самокат. Он медленно пополз в гору.

— А-ну! А-ну! — кричал и посвистывал Перхуша.

Но через двадцать шагов снова встали.

— Штоб тебя... — Доктор бессильно повис на спинке самоката.

— Щас, щас, барин... — задушенно бормотал Перхуша, словно оправдываясь. — Зато потом вниз легко прокотимся, до самой запруды...

— Зачем же тут дорогу устроили... на такой крутизне... дураки... — негодовал доктор, мотая малахаем.

— А где ж ее устроить-то, барин?

— Объехать.

— А как тут объехать-то?

Доктор устало махнул рукой, показав, что не намерен спорить. Отдышавшись, снова полезли наверх под свист и крики Перхуши. Еще четыре раза им пришлось стоять и отдыхать. Из оврага люди и лошади выбрались вконец уставшими.

— Слава те... — только и выдохнул Перхуша, плюя в сторону проклятого оврага и подходя заглядывая в капор к лошадям.

Лошадки были в мыле, пар шел от них, но пар уже был плохо виден: пока выбирались из оврага, стало смеркаться. Измученный доктор скинул малахай, отер свою совершенно мокрую голову, отер пот со лба, достал носовой платок и трубно высморкался. Узкий белый шарф его выбился из пихора и болтался. Доктор зачерпнул пригоршню снега и жадно схватил ртом. Перхуша, накрыв лошадей, скинул валенки, стал вытряхать набившийся в них снег. Пошатываясь, доктор влез на сиденье, откинулся назад и сидел, подставив голову и лицо падающему снегу.

— Ну вот и взобралися, — Перхуша надел валенки, уселся рядом с доктором и устало улыбнулся ему. — Поехали?

— Поехали! — почти выкрикнул доктор, нашаривая портсигар и спички в глубоком, шелковом, приятном на ощупь кармане. Это знакомое прикосновение гладкого, уютного шелка сразу успокоило его и дало понять, что самое тяжелое — позади, что этот беспокойный, опасный овраг навсегда остался за спиной.

Платон Ильич закурил папиросу с особым наслаждением человека, отдыхающего после тяжкой работы. Узкое, разгоряченное лицо его дышало теплом.

— Хочешь папиросу? — спросил он Перхушу.

— Благодарствуйте, барин, мы не курим. — Возница поддернул вожжи, лошадки слабо потянули.

— Что так?

— Не привелося, — устало улыбался своей птичьей улыбкой Перхуша. — Водку пью, а табак не курю.

— И молодец! — так же устало рассмеялся доктор, выпуская дым из полных губ.

Лошадки тянули потихоньку, самокат ехал по напрочь занесенной дороге, прокладывая себе путь. Лес кончился вместе с оврагом; впереди, сквозь крутящийся снег слабо виднелось покатое поле с редкими островами кустов и ивняка.

— Притомилися коньки мои. — Перхуша шлепнул варежкой по рогоже. — Ничо, щас вам полегшает.

Дорога стала плавно уходить влево, к счастью, на ней опять показались редкие вешки.

— Щас запруду проедем, а там — прямая дорога через Новай лес, сбиться трудно, — пояснил Перхуша.

— Давай, брат, давай, — подгонял его доктор.

— Малость они передыхнут, да и покатим.

Лошадки потихоньку приходили в себя после мучительного подъема и тянули самокат неспешно. Так протащились версты две, и почти совсем стемнело. Снег валил, ветер стих.

— Вот и запруда. — Перхуша указал кнутиком вперед, и доктору показалось, что впереди большой, занесенный снегом стог сена.

Они подъехали ближе, и стог сена оказался мостом через речку. Самокат стал переезжать его, что-то заскребло по днищу, Перхуша схватился за правило, выравнивая движение, но самокат вдруг стало заносить вправо, он сполз с моста, ткнулся в сугроб и стал.

— Ах, засади-тя... — выдохнул Перхуша.

— Неужели опять лыжа? — пробормотал доктор.

Перхуша спрыгнул, раздался его голос:

— Ну, пади! Па-ди! Па-ди!

Лошади стали послушно пятиться, Перхуша, упираясь в передок самоката, помогал им. Самокат с трудом выехал из сугроба, Перхуша исчез в снежной пелене, но быстро вернулся:

— Полоз, барин. Бинтик ваш стащило.

Доктор с раздражением и усталостью выбрался из-под полости, подошел, наклонился, с трудом различая треснутый носок полоза.

— Черт побери! — выругался он.

— Во-во... — шмыгнул носом Перхуша.

— Придется опять бинтовать.

— А толку-то? Пару верст проедем, и опять.

— Ехать надо! Непременно надо! — тряс малахаем доктор.

«Упрямай...» — глянул на него Перхуша, почесал висок под шапкой, глянул вдаль:

— Вот чего, барин. Тут рядом мельник живет. Придется к нему. Там и полоз починить сподручней.

— Мельник? Где? — закрутил головой доктор, ничего не различая.

— Во-о-он окошко горит, — махнул рукавицей Перхуша.

Доктор вгляделся в снежную темноту и действительно различил еле заметный огонек.

— Я б к нему и за десять целковых не поехал. Да, видать, выбора нет. Тут в поле ветер ловить не хочется.

— А что он? — рассеянно спросил доктор.

— Ругатель. Но жена у него добрая.

— Так поехали скорей.

— Токмо пошли уж пёхом, а то лошадки замучаются тащить.

— Пошли! — решительно направился к огоньку доктор и сразу провалился в снег по колено.

— Вона там дорога! — указал Перхуша.

Оступаясь в долгополом пихоре и чертыхаясь, доктор выбрался на совершенно неприметную дорогу. Перхуша с трудом выправил туда самокат и понукал лошадок, идя рядом и держась за правило.

Дорога ползла по берегу замерзшей реки, и по ней крайне медленно, мучительно пополз самокат. Направляя его, Перхуша устал и запыхался. Доктор шел позади, изредка толкая самокат в спинку сиденья. Снег валил и валил. Временами он падал так густо, что доктору казалось, будто они ходят по кругу, по берегу озера. Огонек впереди то пропадал, то мерцал.

«Угораздило напороться на эту пирамиду, — думал доктор, держась за спинку самоката. — Давно б уже были в Долгом. Прав этот Козьма — сколько же ненужных вещей в мире... Их изготавливают, развозят на обозах по городам и деревням, уговаривают людей покупать, наживаясь на безвкусии. И люди покупают, радуются, не замечая никчемности, глупости этой вещи... Именно такая омерзительная вещь и принесла нам вред сегодня...»

Перхуша, непрерывно поправляя сползающий вправо с дороги самокат, думал о ненавистном мельнике, о том, что дважды уже зарекся к нему ездить, и вот опять придется иметь с ним дело.

«Видать, слабый зарок я себе положил, — думал он. — Зарекся на Спас: ноги моей там не будет, а таперича — прусь к нему за подмогой. Если б зарекся крепко — ничего б и не случилось, пронесли бы ангелы на крылах своих мимо этой мельницы. А таперича — прись, стучи, проси... Или вовсе не надо зарекаться? Как дед говорил: худа не делай, а зароку не давай...»

Наконец впереди из снега возникли еле различимые две полулежащие в сугробах ракиты, а за ними и дом мельника со светящимися двумя окошками, стоящий прямо на берегу и почти нависающий над рекою. Застывшее в реке водяное колесо сквозь пургу показалось доктору круглой лестницей, ведущей в реку из дома. Это выглядело так убедительно, что он даже не усомнился и понял, что лестница это непременно нужна в хозяйстве для чего-то важного, связанного, вероятно, с рыболовством.

Самокат подполз к дому мельника.

За воротами залаяла собака. Перхуша слез, подошел к дому и постучал в светящееся окно. Не очень скоро калитка возле ворот приотворилась, возник неразличимый в темноте человек:

— Чего?

— Здоров, — подошел к нему Перхуша.

— А, здорово, — узнал его открывший калитку.

Перхуша тоже узнал его, хотя этот работник был у мельника всего первый год.

— Я, тово, дохтура в Долгое везу, а у нас тут полоз сломило, а чинить на ветру несподручно.

— А-а-а... Ну, погоди...

Калитка закрылась.

Прошло несколько долгих минут, и за воротами завозились, загремел засов, ворота со скрипом стали отворяться.

— Въезжайтя на двор! — приказным голосом выкрикнул все тот же работник.

Перхуша громко зачмокал губами, направляя самокат в створы ворот, самокат вполз на двор. Доктор вошел следом, и работник сразу затворил и заложил ворота. Хоть и было темно и снежно, но доктор различил довольно просторный двор с постройками.

— Господин дохтур, пожалуйтя, — послышался женский голос с крыльца.

Доктор пошел на голос.

— Не оступитеся, — предупредил голос.

Платон Ильич еле различил дверь, но тут же споткнулся о ступеньку и схватился рукой за бабу.

— Не оступитеся, — повторила она, поддерживая его.

От бабы потянуло кислым деревенским теплом. В руке она держала свечку, которую тут же задуло. Баба была женою работника. Она провела доктора через сени, открыла дверь. Доктор вошел в просторную, добротно и богато по деревенским меркам обставленную избу. Две большие керосиновые лампы освещали помещение: две печи, русская и голландка, два стола, кухонный и обеденный, лавки, сундуки, полки с посудой, кровать в углу, приемник под покрывальцем, портрет Государя в негаснущей радужной рамке, портреты государевых дочерей Анны и Ксении в таких же переливающихся рамках, двустволка и автомат Калашникова на лосиных рогах, гобелен, изображающий оленей на водопое и самогонный аппарат на деревянной подставке.

За обеденным столом сидела мельничиха, Таисия Марковна, полнотелая, крупная женщина лет тридцати. Стол был накрыт, на нем поблескивал маленький круглый самовар и стояла двухлитровая бутыль самогона.

— Проходите, милости просим, — произнесла мельничиха, приподнимаясь и накидывая сползший цветастый павлопосадский платок на свои полные плечи. — Господи, да вы ж весь в снегу!

Доктор действительно был весь в снегу, словно вылепленный детворой на Масленицу снеговик — только сизый нос торчал из-под облепленного снегом малахая.

— Авдотья, чё стоишь, помоги, — приказала мельничиха.

Авдотья принялась отряхивать и раздевать доктора.

— Что ж вы вечером да по такой пурге поехали? — Мельничиха вышла из-за стола, шурша юбкой.

— Выехали мы засветло, — ответил доктор, по частям отдавая свою отяжелевшую, мокрую одежду и оставаясь в темно-синей тройке и в белом шарфе. — Да по дороге сломались.

— Вот беда! — улыбнулась мельничиха, подходя к нему и держась полными белыми руками за концы своего платка.

— Таисия Марковна, — поклонилась она доктору.

— Доктор Гарин, — кивнул ей Платон Ильич, потирая руки.

Войдя в избу, он сразу почувствовал, что озяб, устал и проголодался.

— Выпейте чайку с нами, согрейтесь.

— С удовольствием. — Сняв пенсне, доктор стал неспешно протирать его шарфом, щурясь на самовар.

— Откуда же вы едете? — спросила мельничиха.

Ее голос был грудной, приятный, она говорила слегка нараспев и не с местным акцентом.

— Я выехал утром с Репишной, а в Долбешино не оказалось лошадей. Пришлось тамошнего возчика нанять, с самокатом.

— Кого?

— Козьму.

— Перхушку? — пропищал голосок за столом.

Доктор надел пенсне, глянул: на столе рядом с самоваром сидел, свесив ножки, маленький человек. По размеру он был не больше этого блестящего новенького самоварчика. Человечек был одет во все маленькое, но соответствующее одежде достаточного мельника: на нем была красная вязаная кофта, мышиного цвета шерстяные штаны и красные фасонистые сапожки, которыми он помахивал. В руках у человечка была крошечная самокрутка, которую он только что скрутил и склеивал своим маленьким язычком. Лицо у человечка было невзрачное, безбровое, белесое; светлые редкие волосы торчали на голове и по щекам переходили в редкую светлую бородку.

Доктору часто приходилось видеть и лечить маленьких людей, поэтому он, совершенно не удивившись, достал портсигар, раскрыл, вынул папиросу и, привычным движением ввинтив ее в угол своих мясистых губ, ответил малютке:

— Да, его самого.

— Нашли кого нанимать! — зло рассмеялся человечек, беря самокрутку в свой неприятный большой рот и доставая из карманчика крохотную, размером с трехкопеечную монету, зажигалку. — Этот вас к черту на рога завезет.

Он щелкнул зажигалкой, засветилась струя голубого газа, человечек протянул зажигалку вверх к доктору.

— Перхуша? А где ж он? — Мельничиха перевела взгляд своих карих, спокойных, слегка блестящих от выпитого самогона глаз на работницу.

— На скотном, — ответила та. — Позвать?

— Конечно, зови, пусть погреется.

Доктор наклонился к человечку, а тот со своей стороны уважительно привстал, вытянул зажигалку вверх сильнее, словно держа факел. Рука его покачивалась, и было заметно, что человечек пьян. Доктор прикурил, выпрямился, затянулся и выпустил широкую струю дыма над столом. Человечек тоже прикурил, убрал зажигалку в карманчик и поклонился доктору:

— Семен, Марков сын. Мельник.

— Доктор Гарин. У вас с женой одинаковые отчества?

— Да! — засмеялся человечек и пошатнулся, оперся о самовар, но тут же отдернул руку. — Марковна и Маркыч. Так угораздило, мать твою...

— Не матерись, — подошла мельничиха. — Присаживайтесь, доктор, откушайте чаю. Да и водочки с мороза-то не грех выпить.

— Не грех, — согласился доктор, которому очень захотелось выпить рюмку.

— А как же! Водка да чай — в мороз не скучай! — пропищал мельник, шатаясь, подошел к бутылке, обнял ее и звучно шлепнул по ней ладонью.

Бутылка была вровень с ним.

Доктор опустился на стул, Авдотья поставила перед ним тарелку, стопку, положила трехзубую вилку. Мельничиха взяла бутылку, слегка отпихнув ею мельника, который сразу сел на стол, ткнувшись спиной в краюху пшеничного хлеба, наполнила стопку доктора:

— Выкушайте на здоровье.

— А мне? — спросил мельник, дымя цигаркой.

— А тебе хватит ужо. Сиди, кури.

Мельник не стал спорить с женой и сидел, прислонившись к краюхе и дымя.

Доктор взял стопку, молча и быстро выпил, не выпуская папиросы из левой руки, подцепил вилкой квашеной капусты, закусил. Мельничиха положила ему в тарелку кусок домашней ветчины и жаренной на сале картошки.

— Марковна, надо еще чего? — спросила Авдотья.

— Не надо. Ступай к себе. А Перхушу к нам зови.

Авдотья вышла.

Доктор, затянувшись пару раз, быстро загасил папиросу в маленькой гранитной пепельнице, полной маленьких же окурков, и с жадностью принялся есть.

— Перху-у-шу! — презрительно протянул мельник, кривя и без того некрасивый, лягушачий рот. — Нашла гостя дорогого. Перхушу! Рвань! И срань!

— Мы каждому гостю рады, — спокойно произнесла мельничиха, наливая себе самогона, с полуулыбкой поглядывая на доктора и не обращая внимания на мужа. — Будьте здравы, доктор.

Платон Ильич молча кивнул с набитым ртом.

— А мне налей! — плаксиво выкрикнул мельник.

Таисия Марковна поставила свою поднятую было стопку, вздохнула, взяла бутылку и плеснула самогона в стальной наперсток, стоящий на маленьком пластиковом столике. Этот стандартный столик для маленьких людей доктор сразу и не приметил. Он стоял между блюдом с ветчиной и чашкой с солеными огурцами. На столике поблескивал наперсток, стояли стаканчики, тарелочки с той же самой закуской, что и на большом столе для обычных людей, только отрезанной по кусочку от большой закуски: кусочек ветчины, кусочек сала, кусочек соленого огурца, хлебный мякиш, соленый груздь, капуста.

Затянувшись быстро и с неприятным, змеиным шипением выпустив дым, мельник кинул цигарку на пол, встал, с размаху припечатал окурок сапогом. Доктор заметил, что его красные сапожки подкованы медью. Мельник взял наперсток, стоя и пошатываясь, протянул к доктору:

— Пью за вас, господин доктор! За дорогого гостя. И пью супротив всякой рвани.

Доктор жевал, молча глядя на мельника. Мельничиха снова наполнила его стопку. Доктор взял ее, чокнулся с наперстком и со стопкой хозяйки. Выпили: доктор все так же быстро и беззвучно, Таисия Марковна медленно, со вздохом, колыша своей большой грудью, мельник как-то мучительно, запрокидываясь назад.

— Ох, — выдохнула мельничиха, сложила свои небольшие губы трубочкой, выдохнула и, поправив на плечах платок, скрестила полные руки на высокой груди, стала смотреть на доктора.

— У-ях! — крякнул мельник, с размаху стукнул пустым наперстком по столику, схватил хлебный мякиш, сунул в него нос и громко понюхал.

— Как же вы поломались? — спросила мельничиха. — Аль в пенек въехали?

— Въехали, — согласился доктор, суя в рот кусок ветчины и не имея никакого желания пересказывать нелепую историю с пирамидой.

— Да как же этому Перхушке не въехать?! Он же мудак! — запищал мельник.

— У тебя все мудаки. Дай поговорить с человеком. Где ж это случилось?

— Верстах в трех отсюда.

— Чай, в овражке? — Мельник взял маленький ножик, шатаясь, подошел к чашке с солеными огурцами, воткнул нож в огурец, вырезал кусок, как вырезают клин из арбуза, сунул в рот и захрустел.

— Нет, это случилось до оврага.

— До? — вдохнула Таисия Марковна. — Там же дорога широкая, хоть и лесная.

— А соскочил с дороги... этот полудурок... ммм... и в березку и въехал... — закивал головой мельник, жуя огурец.

— Мы на что-то твердое наехали. Не повезло. А возница у меня хороший.

— Хороший, — согласилась мельничиха. — Маркыч его просто не любит. Он никого не любит.

— Я люблю... не рвань... — жевал мельник.

И вдруг шумно выплюнул жеваный огурец, топнул ногой:

— Тебя, дуру, люблю! Ты мне не перечь!

— Да кто тебе перечит? — засмеялась мельничиха, глядя на доктора. — И куда ж вы едете с Репишной?

— В Долгое.

— В Долгое? — удивилась она, сразу перестав улыбаться.

— В Долгое?! — пискнул мельник, перестав пошатываться.

— В Долгое, — повторил доктор.

Мельник и мельничиха переглянулись.

— Там же чернуха, мы по радио видали, — удивленно выгнула черные брови Таисия Марковна.

— Я по радио утром видал! — закивал головой мельник. — Чернуха там!

— Да. Там чернуха, — кивнул доктор, дожевывая и откидываясь на спинку стула.

Большой нос его от водки и еды вспотел и порозовел. Доктор достал платок, шумно высморкался.

— Там же... это... войско на облоге. Куда ж вы едете? — зашатался, оступаясь, мельник.

— Я везу вакцину.

— Вакцину? Привить? — спросила мельничиха.

— Да. Привить тех, кто остался.

— Кого еще н-не покусали? — Мельник, оступаясь, оперся на огурец.

Видно было, что последний наперсток валит его с ног.

— Да. Кого не покусали.

Доктор достал портсигар, вынул папиросу и со вздохом утолившего голод человека стал закуривать.

— Как же вы не боитесь туда ехать? — колыхнула грудью мельничиха.

— Работа у меня такая. Да и чего бояться — там войска.

— Но они же, эти... шибко проворны, — озабоченно покрутила она пустую стопку своею полной рукой.

— Они! О-н-ни! Они так прово-о-рны! — с обидой затряс головой мельник, держась за пупырушки соленого огурца.

— Они же роют под землею. — Она облизала губы.

— Роют! Р-роют под землею!

— И могут где хочешь вылезти.

— И м-могут... м-могут! Рвань эта...

— Могут, конечно, — согласился доктор. — Даже зимой они спокойно раздвигают мерзлую землю.

— Господи, Твоя воля... — перекрестилась мельничиха. — У вас с собой есть оружие?

— Конечно, — дымил папиросой доктор.

Мельничиха ему понравилась. В ней было чтото материнское, доброе, заботливо-уютное, что навеяло на него детские воспоминания, когда мать была еще жива. Мельничиха не была красива, но женственность ее покоряла. С ней было приятно разговаривать.

«Повезло этому пьянице», — подумал доктор, глядя на полные руки мельничихи, на ее гладкие пухлые пальцы с маленькими ногтями, вертящие стопку.

Дверь отворилась, вошел Перхуша.

— Здраствуйтя! — Скинув шапку, он поклонился, перекрестился на иконы и стал раздеваться.

— А, Ив-ван Сусанин! — рассмеялся мельник, держась за огурец. — Ты чего в березу въехал, сорочья голова?

«А ведь и впрямь — сорочья голова...» — согласился про себя доктор, глянув на Перхушу.

— И хто тебе это па-зволил?! Му-дак!

— Кончай ругаться, Сеня! — Мельничиха шлепнула увесистой ладонью по столу.

— Ты в-раг г-государства, понял, нет? Ты н-навредил! — Мельник, шатаясь и огибая закуску, двинулся по столу навстречу Перхуше. — Тебя за энто надо засадить!

Он оступился и сел на сало.

— Сиди уж! — усмехнулась мельничиха. — Проходи, Козьма, садись.

Оглаживая свои рыжие, мокрые от пота волосы, Перхуша подошел к столу.

— Всю рвань и срань надобно са-жать! Ты, мудд-а-ёбина! — пищал мельник, злобно уставившись на Перхушу.

— А ну-ка... — Мельничиха, потеряв терпение, сгребла мужа руками и посадила на свою грудь, прижав к ней. — Сиди!

Придерживая мужа, другой рукой налила Перхуше самогона в чайный стакан:

— Выпей, согрейся.

— Благодарствуйте, Таисья Марковна. — Перхуша сел к столу, принял стакан своей клешней, наклонился к нему, оттопырил свой сорочий рот и стал медленно втягивать самогон, постепенно выпрямляясь.

Выпив, он выдохнул, сморщился, взял кусок хлеба, понюхал, положил на стол.

— Закусывай, Козьма, не стесняйсь.

— Жри да рожу пачкай! — засмеялся мельник.

И тут же запел дребезжащим голоском: Говорит старуха деду: — Я в Америку поеду! — Что ты, старая пизда, Туда не ходят поезда!

— Да перестань же ты! — встряхнула мельника жена.

Он пьяно рассмеялся.

Перхуша взял кусок сала, сунул в рот, откусил хлеба и стал быстро жевать. Едва он проглотил, доктор спросил его:

— Как с самокатом?

— Стянул рейкой, гвоздиками сверху прибил.

— Ехать можно?

— Можно.

— Тогда поехали.

— Вы ехать собираетесь? В Долгое? — усмехнулась мельничиха.

— Меня ждут люди.

— Пущай этот... эта рвань едет, а доктор остаётся! — Мельник погрозил кулаком Перхуше.

— Погоди! — прижала его к груди Таисия Марковна. — Да куда ж вы ночью в буран поедете? Вы ж дорогу враз потеряете.

— Враз! В-р-раз! — тряс головой мельник.

— Я непременно сегодня должен быть в Долгом, — упрямо твердил доктор.

Мельничиха глубоко вздохнула, качнув мужа, как младенца:

— Скрозь рощу, скрозь Старый Посад вы проедете, а там же поля начнутся, там вешек нет. В снегу завязнете, ночевать придется.

— А проводить нас никто не может? Работник ваш, к примеру?

— А что работник? — усмехнулась мельничиха. — Что у него, глаза кошачьи? Он ночью не видит. Да и не местный он.

— Он парняга что н-надо... — Мельник уперся сапожками в грудь жены, полез по ней вверх, схватил жену за шею, глядя на Перхушу. — А вот ты... вот тебе!

Мельник показал Перхуше кукиш. Перхуша ел квашеную капусту, не обращая на мельника внимания.

— Оставайтесь до утра. — Мельничиха свободной рукой подставила под краник самовара стакан, открыла. В стакан потек кипяток.

— Они ждут меня сегодня. — Доктор погасил окурок.

— Ежли вы даже и проедете верно, все одно раньше утра там не будете. Сейчас ехать — только шагом.

— А может, останемся, барин? — робко спросил Перхуша.

— Пош-шел вон отсель! Ты коня проворонил на ярмонке! Ворона! — закричал мельник, суча сапожками по грудям жены.

— Оставайтесь, не дурите. — Мельничиха налила в стакан заварки из китайского чайника. — Утром буран стихнет, быстро покотите.

— А если не стихнет? — Доктор посмотрел на Перхушу так, словно от того зависела погода.

— А ежли и не стихнет — все одно сподручней на свету, — ответил Перхуша и, поперхнувшись, закашлял.

— Он пропас коня, про-во-ронил! — не унимался мельник. — Тебя надо пос-са-дить за конокрадство!

— Оставайтесь. — Мельничиха поставила стакан с чаем перед доктором и стала наливать Перхуше.

— И лошадки передохнут.

— Перед-о-хнут твои лошадки, а не передохнут! — выкрикнул мельник.

Мельничиха засмеялась, грудь ее заходила, и муж закачался на ней, как на волнах.

«Может, и впрямь остаться?» — подумал доктор.

Он поискал глазами по добротно проконопаченным стенам часы, но не нашел, полез было за своими, но вдруг увидел маленькие, светящиеся в воздухе желтоватые цифры над металлическим кружком, лежащим на швейной машинке: 19:42.

«Могли бы попробовать к полночи туда добраться... А если заплутаем, как она говорит?»

Он отпил чаю.

«Остаться, а засветло встать. Если метель перестанет, доедем за часа полтора. Ну, вколю я им вакцину-2 на восемь часов позже. Это терпимо. Ничего страшного не случится. Напишу объяснительную...»

— Ничего страшного не случится, ежели вы завтра туда приедете, — словно угадав его мысли, произнесла мельничиха. — Выпейте еще водочки.

Покусывая нижнюю губу, доктор еще глянул на светящиеся в воздухе цифры, раздумывая.

— Так остаемся? — перестал жевать Перхуша.

— Ладно, — досадно выдохнул Платон Ильич, — остаемся.

— Слава Богу, — кивнул Перхуша.

— И слава Богу, — почти пропела мельничиха, наполняя стаканчики.

— А мне? А мне? — заворочался на груди мельник.

Она капнула из бутылки в наперсток, передала его мельнику.

— Бывайте здоровы! — Она подняла свою стопку.

Доктор, Перхуша и мельник выпили.

Закусывая ветчиной, доктор обвел глазами горницу уже как место не просто остановки, а ночлега: «Где же она нас разместит? В другой избе. Угораздило заночевать, надо же. Черт побери эту метель...»

Перхуша же успокоился и разомлел. Ему стало сразу тепло, он был рад, что не придется сейчас ехать в темень, плутать, ища дорогу, мучаясь самим и мучая лошадей, что лошади ночь проведут в тепле на конюшне у мельника, что Перхуша задаст им овсяной крупы, мешочек с которой у него всегда припасен под сиденьем, и что сам он выспится здесь, вероятней всего на печи, в тепле, что противный мельник его не тронет, что они уедут рано утром, что он, доставя доктора в Долгое, получит от него пять рублей и поедет домой.

— Ладно, может, оно и к лучшему, — произнес доктор, успокаивая себя.

— К лучшему, — улыбнулась ему мельничиха. — Я вас наверху положу, а Козьму — на печку. Наверху у нас покойно, тепло.

— Ох, чтой-то у меня ногу пересадило... — морщась своим пьяным личиком, пропищал мельник, хватаясь за правую ногу.

— Спать тебе пора. — Мельничиха взяла его, чтобы снять с груди, но в этот момент мельник выронил свой наперсток и он, прокатившись по большому телу мельничихи, упал под стол.

— Ну вот, Семен Маркыч, и стакан ты потерял. — Любовно, словно ребенка, мельничиха посадила его перед собой на край стола.

— Чё?.. Какое-такое? — лепетал совершенно пьяный мельник.

— Такое, — вздохнула она, встала, подхватив мужа обеими руками, отнесла к кровати, положила на нее и задернула занавеску.

— Ложись, ложись... — Она зашуршала подушками и одеялом, укладывая мужа.

— Разбуди меня завтра пораньше, — сказал доктор Перхуше.

— Как рассветет, так сразу, — закивал тот своей рыжей сорочьей головой.

Видно было, что он захмелел от водки, тепла, еды и тоже уже хотел спать.

— Чтобы всех... всех... всех... — слышался за занавеской пьяный писк мельника.

«Быдто сверчок стрекочет...» — подумал Перхуша и заулыбался своей птичьей улыбкой.

— Та-исья... Таись... давай сладостр-а-астиями обложимся... — пищал мельник.

— Обложимся. Спи.

Таисья Марковна вышла из-за занавески, подошла к гостям, присела и заглянула под стол:

— Где-то...

«Хороша баба», — подумал вдруг доктор.

Присевшая и смотрящая под стол своими блестящими, слегка застывшими глазами, она вызвала у него желание. Она не была красивой, это было заметно особенно сейчас, когда доктор видел ее лицо сверху: лоб у нее был низковат, подбородок тяжеловат и скошен вниз, лицо в целом было грубоватой, деревенской лепки. Но ее стать, ее белая кожа, ее полная, колышущаяся грудь возбуждали доктора.

— Вот... — Она протянула руку под стол, склонила голову.

Ее волосы были заплетены в черную косу, а коса уложена вкруг головы.

«Сладкая баба у мельника...» — подумал доктор и вдруг, устыдившись своей мысли, устало вздохнул и рассмеялся.

Мельничиха выпрямилась и с улыбкой показала мизинец с надетым наперстком:

— Вот как!

Она села за стол:

— Любит из моего наперстка пить. Хоть и стаканчики имеются.

И действительно — на столике мельника, среди маленьких тарелок стоял и маленький стаканчик.

— Я б спать пошел, — с жалобой в голосе произнес Перхуша, переворачивая кверху дном свой чайный стакан.

— Ступай, родимай. — Мельничиха сняла наперсток с пальца и тоже вверх дном поставила его на перевернутый стакан. — Там на печке подушка да одеяло.

— Благодарствуйте, Таись Марковна, — поклонился ей Перхуша и полез на печку.

Доктор и мельничиха остались сидеть за столом.

— Вы, стало быть, в Репишной лекарствуете? — спросила она.

— В Репишной. — Доктор отхлебнул чаю.

— А трудно это?

— Когда как. Когда болеют часто — трудно.

— А когда чаще хворают? Нешто зимой?

— Летом случаются эпидемии.

— Эпидемии... — повторила она, покачивая головой. — У нас тоже было года два тому.

— Дизентерия?

— Да-да... В речку попало чтой-то. Ребятишки и захворали, которые купались.

Доктор кивнул. В сидящей напротив него женщине было нечто, что явно волновало его. Он исподволь поглядывал на нее. Она же сидела спокойно, с полуулыбкой и глядя на доктора так, словно он был ее дальний родственник, завернувший на огонек. Особого интереса она к доктору не выказывала, говорила с ним точно так же, как и с Перхушей, как и с Авдотьей.

— Скучно вам здесь зимой? — спросил Платон Ильич.

— Скучновато.

— Летом-то небось весело?

— У-у-у, летом... — Она махнула рукой. — Летом все кипит, только поворачивайсь.

— Едут к вам молоть?

— А как же!

— А другие мельницы далеко отсюда?

— Двенадцать верст, в Дергачах.

— Работы хватает.

— Работы хватает, — повторила она.

Помолчали. Доктор пил чай, мельничиха мяла в пальцах концы платка.

— Может, радио посмотрим? — предложила она.

— Почему бы и нет? — улыбнулся доктор.

Он явно не хотел прощаться с этой женщиной и идти спать наверх. Мельничиха подошла к приемнику, сняла с него вязаное покрывальце, взяла черную коробочку управления, вернулась к столу, привернула фитиль в лампе, села на свое место и нажала красную кнопку на коробочке. В приемнике щелкнуло, и над ним повисла круглая голограмма с толстой цифрой «1» в правом углу. По первому каналу шли новости, говорили о реконструкции автомобильного завода в Жигулях, о новых одноместных самоходах на картофельном двигателе. Мельничиха переключила на второй канал. Там шла будничная церковная служба. Мельничиха перекрестилась, покосилась на доктора. Он сидел, равнодушно глядя на пожилого священника в ризе и молодых дьяков. Она переключила приемник на последний, третий, развлекательный канал. Здесь, как всегда, шел вечный концерт. Сперва спели дуэтом про золотую рощу две красавицы в светящихся кокошниках, потом широколицый весельчак, подмигивая и прищелкивая языком, рассказал о кознях своей неугомонной атомной тещи, заставив мельничиху пару раз рассмеяться, а доктора устало хмыкнуть. Затем начался долгий перепляс парней и девок на палубе плывущего по Енисею парохода «Ермак».

Доктор стал задремывать.

Мельничиха выключила приемник.

— Вижу, устали вы, — произнесла она, поправляя сползающий с плеч платок.

— Я... совершенно не устал... — забормотал доктор, стряхивая оцепенение.

— Устали, устали. — Она приподнялась. — Глаза у вас совсем слипаются. Да и мне спать пора.

Доктор встал. Несмотря на осовелость, ему совсем не хотелось расставаться с мельничихой.

— Я выйду покурить. — Он снял пенсне, потер переносицу и поморгал оплывшими глазами.

— Ступайте. А я там все устрою.

Мельничиха вышла, шурша юбкой.

«Она будет наверху...» — подумал доктор, и сердце его забилось.

Он услышал два храпа — один несильный, Перхушин, с печки, и другой, из-за занавески, напоминающий стрекот кузнечика.

«Муж ее спит... пьянь болотная... нет, водяная... водяная! Запрудная!»

Рассмеявшись, доктор достал папиросу, поджег ее и пошел из горницы. Пройдя холодные темные сени, натыкаясь на что-то в темноте, с трудом нашел дверь на двор, оттянул задвижку, вышел.

Снегопад перестал, ветер дул, небо прояснилось, и луна светила сквозь клочковатые темные облака.

— Вот и улеглось, — произнес доктор, затягиваясь папиросой.

«Можно было и сейчас поехать». — Он вышел на середину двора, хрустя навалившим снегом.

Но сердце билось, посылая толчки горячей, жаждущей крови.

«Нет, никуда не поеду отсюда...»

— Завтра! — решительно произнес он и с папиросой в зубах подошел к дровяной кладне и помочился.

В хлеву заворчала собака.

Доктор быстро докурил, швырнул папиросу в снег.

«Спит она обычно с мужем на постели за занавеской. Где же ей еще спать? Спит она, большая, белая, и он рядом, как детская кукла...»

Он стоял, вдыхая морозный, бодрящий и свежий ветер и поглядывая вверх на звезды, просверкивающие меж ползущих облаков. Луна выглянула и осветила двор: кладню, хлев, сенник с шапками снега наверху, заблестела на свежем, только выпавшем снеге, в мириадах снежинок. И этот запорошенный двор своим покоем стылого, некогда обтесанного людьми и сбитого в постройки дерева усилил желание Платона Ильича. Эта неподвижная кладня с сотнями мерзлых березовых поленьев, обреченных на яркую погибель в печи, словно всем своим видом говорила ему: в доме ждет тебя теплое, живое, трепетное, на чем держится и от чего зависит весь этот человеческий мир, со всеми его кладнями, деревнями, самокатами, городами, эпидемиями, самолетами и поездами, и это теплое, женское ждет твоего желания, твоего прикосновения.

Озноб пробежал по спине доктора, он передернулся, повел плечами, выдохнул и пошел в дом. Пройдя сени, нащупал дверь в горницу, отворил и тут же опять оказался в полутьме: лампа не горела, но на кухонном столе теплилась свечка.

— Я вам постелила наверху, — раздался голос мельничихи. — Покойной ночи.

И судя по голосу, она уже лежала на кровати за занавеской. Перхуша и мельник по-прежнему храпели. К этому храпу примешивался теперь еще и стрекот настоящего сверчка, который смешно перекликался с мельником.

Доктор вздохнул, не зная, что делать. Он хотел о чем-то спросить мельничиху, найти повод, чтобы остаться, но вдруг понял, как глупо это будет выглядеть, и вообще, как глупо и пошло все, о чем он вдруг подумал. Доктору стало стыдно.

«Идиот!» — обругал он себя и произнес:

— Спокойной ночи.

— Не убейтесь на лестнице, посветите себе, — еле слышно донеслось из темноты горницы.

Доктор молча взял со стола свечку и пошел наверх. Лестница поднималась в светелку из сеней, она была узкой и заскрипела под сапогами доктора.

«Идиот... обыкновенный идиот...» — ругал он себя.

Наверху было два помещения: в первом стояли плетеные корзины, сундуки, короба, висели плетенки лука, чеснока и сушеные, нанизанные на нитку груши. Стоящий здесь запах сада успокаивал. Доктор миновал это помещение, прошел дальше, в приоткрытую дверь и оказался в небольшой комнатке с темным окошком, кроватью, столиком, стулом и комодиком. Кровать была разобрана.

Доктор поставил свечку на столик, притворил дверь и стал раздеваться.

«Спать пора, уснул бычок... — вспомнил он, заметив на подоконнике глиняную корову. — Странная семья... а может, и не странная, а вполне обычная для нынешнего времени. И живут богато, в достатке... Давно ли? Сколько ей лет, интересно... тридцать?»

Он вспомнил ее спокойные руки, наперсток на мизинце, взгляд карих глаз.

— Guten Abend, schöne Muöllerin...2 — произнес он, вспомнив любимого Надин Шуберта и снимая сорочку.

«Никогда не надо поступаться принципами. И не надо опускаться ниже плинтуса, совершать вынужденные ходы, как в шахматах. Не надо жить вынужденно, хватит хотя бы должностных паллиативов. Жизнь представляет тебе возможность выбирать. И выбирать то, что для тебя органично, что не заставит тебя потом мучиться от стыда за собственное безволие. Только эпидемия не оставляет выбора».

Оставшись в исподнем, он снял пенсне, положил на столик, задул свечку и полез в холодную постель. Здесь, наверху, как и положено, было прохладно.

«Выспаться... — Доктор натянул одеяло до самого носа. — А завтра уехать рано. Как можно раньше».

В дверь тихо постучали.

— Да? — приподнял голову доктор.

Дверь отворилась, показалась горящая свечка. Доктор взял со столика пенсне, приложил к глазам. В комнату, неслышно ступая босыми ногами, вошла мельничиха в длинной белой ночной рубахе и в своем цветастом платке на плечах. В руках она держала горящую свечку и кружку.

— Простите, забыла я вам водицы на ночь поставить. Уж больно наша ветчина солна, ночью пить захочете.

Наклонившись, она поставила чашку на столик. Ее распущенные волосы в этот момент сползли с плеч на грудь. Ее глаза встретились с глазами доктора. Лицо ее все так же было спокойно. Она задула свечку, выпрямилась. И осталась стоять.

Доктор кинул пенсне на столик, рывком сбросил одеяло, встал и обнял ее теплое, мягкое и большое тело.

— Ну вот... — выдохнула она, кладя ему руки на плечи.

Он потянул ее к кровати.

— Дверь прикрою... — шепнула она ему в ухо так, что сердце его застучало молотом.

Но он ни за что не хотел ее отпускать. Прижимаясь к ее телу, приник губами к шее. От женщины пахло потом, водкой и лавандовым маслом. Рывком он задрал ее ночную рубашку и схватил за ягодицы. Они были гладкими, большими и прохладными.

— Ох... — прошептала она.

Доктор повалил ее на кровать и, дрожа, стал срывать с себя исподнее. Но ни оно, ни руки не слушались.

— Черт... — Он рванул, пуговица отлетела, покатилась по полу.

Содрав с ноги одну штанину ненавистного исподнего, он повалился на женщину, стал своими ногами грубо раздвигать ее полные гладкие ноги. Они послушно разошлись и согнулись в коленях. И через мгновения, дрожа и задыхаясь, он вошел в это большое, отдавшееся ему тело.

— Ох... — выдохнула она со стоном и обняла его.

Он схватил ее за полные покатые плечи, которыми любовался за столом, сделал несколько судорожных движений и не смог сдержать себя: семя его хлынуло в это большое тело.

— Хороший мой... — Она успокаивающе прижала его голову к себе.

Но он не мог и не хотел успокаиваться, он сжал ее, задвигался, словно догоняя это желанное и ускользающее тело. Ноги ее разошлись сильнее, впуская его, теплая рука проскользнула по спине доктора и легла на его ягодицы. Доктор двигался резко, обхватив женщину руками, впившись в нее пальцами. Ягодицы его вздрагивали и сжимались в такт движению. Женская рука стала мягко и несильно нажимать на них, словно успокаивая. Доктор шумно дышал ей в шею, голова его вздрагивала.

— Хороший мой...

Рука ее нажимала на его ягодицы, чувствуя ярость сжимающихся мышц.

— Хороший мой...

Рука успокаивала, словно говоря каждым своим движением: не торопись, я теперь никуда не уйду, я твоя этой ночью.

И он внял языку этой руки, судорога оставила его тело, он стал двигаться медленней, размеренней. Левой рукою женщина приподняла его горячую голову и прижалась своими губами к его пересохшим, открытым губам. Но он был не в силах ответить на ее поцелуй. Рот его дышал жадно и прерывисто.

— Хороший мой, — выдохнула она в этот рот.

Доктор владел ею, стараясь растянуть наслаждение, повинуясь нежной женской руке. Тело отзывалось ему, широкие бедра ее сжимали его ноги в такт движению и расходились, сжимали и расходились. Большая грудь ее качала его.

— Хороший мой, — снова выдохнула она ему в рот.

И этот ее выдох словно отрезвил его. Он ответил ей на поцелуй, языки их встретились в горячей телесной темноте.

Они целовались.

Рука ее гладила и успокаивала. Поняв, что мужчина готов долго наслаждаться ею, женщина отдалась ему целиком. Стон ожил в ее большой, колышущейся груди. И она позволила себе стать беспомощной. Грудь и бедра ее задрожали.

— Пахтай меня, хороший мой... — зашептала она в его щеку и обняла обеими руками.

Он плыл по ее телу, эта волна несла и несла, и казалось, конца этому не будет.

Но волна стала вдруг набирать силу, воздымаясь, он понял свою беспомощность, его тело задрожало в предвкушении. Рука ее снова легла на его ягодицы, и уже не нежно, а властно и сильно сжала, надавила, впиваясь пальцами. И ему показалось, что на этих пальцах надеты пять наперстков.

С рычанием он выплеснулся в эту волну.

Женщина застонала и вскрикнула под ним. Он лежал на ней, мучительно дыша ей в шею.

— Горячий... — прошептала она и погладила его по голове.

Отдышавшись, доктор заворочался, поднял голову.

— Сильный... — произнесла она.

Он сел на край кровати, посмотрел в темноте на мельничиху. Тело ее занимало всю кровать. Доктор положил ей руку на грудь. Она тут же накрыла его руку своими ладонями:

— Испейте водицы.

Доктор вспомнил про чашку, взял ее, жадно выпил всю воду. Луна выглянула из-за туч и пролила в окошко свой свет. Доктору стало виднее, он надел пенсне. Мельничиха лежала, закинув полные руки за голову. Доктор встал, нашарил в брюках портсигар со спичками, закурил, снова сел на край кровати.

— Не ожидал, что ты придешь, — произнес он хриплым голосом.

— А ведь хотел? — улыбнулась она.

— Хотел, — кивнул он как-то обреченно.

— И я хотела.

Они молча посмотрели друг на друга. Доктор курил, огонек папиросы отражался в его пенсне.

— Дайте-ка и мне покурить, — попросила она.

Он передал ей папиросу. Она затянулась, задержала дым и стала осторожно выпускать его. Доктор смотрел на нее. И вдруг понял, что ему совершенно не хочется с ней разговаривать.

— Вы безсупругий? — спросила она, возвращая ему папиросу.

— Заметно?

— Да.

Он почесал свою грудь:

— Мы расстались с женой три года назад.

— Бросили ее?

— Она меня.

— Вон как, — с уважением в голосе произнесла она и вздохнула.

Помолчали.

— А детки были?

— Нет.

— Что так?

— Она не могла родить.

— Вон как. А я родила, да помер.

Снова помолчали.

И это молчание сильно затянулось.

Мельничиха вздохнула, приподнялась, села на кровати. Положила доктору руку на плечо:

— Пойду я.

Доктор молчал.

Она заворочалась на кровати, доктор потеснился. Она спустила на пол свои полные ноги, встала, оправила на себе ночную рубашку.

Доктор сидел с погасшей папиросой во рту.

Мельничиха шагнула к двери. Он взял ее за руку:

— Погоди.

Она постояла возле него, потом села на кровать.

— Побудь еще.

Она отвела прядь волос от лица. Луна скрылась, комната погрузилась в темноту. Доктор обнял мельничиху. Она стала гладить его щеку:

— Хлопотно без жены?

— Я привык.

— Дай Бог вам хорошую женщину встретить.

Он кивнул. Она гладила его щеку. Доктор взял ее руку и поцеловал в потную ладонь.

— Заезжайте к нам обратно, — прошептала она.

— Не получится.

— По-другому поедете?

Он кивнул. Она приблизилась, слегка толкнув его грудью, и поцеловала в щеку:

— Пойду я. Муж осерчает.

— Он же спит.

— Без меня ему спать холодно. Замерзнет — проснется, заплачет.

Она встала.

Доктор не стал больше удерживать ее. Прошелестела в темноте рубашка, скрипнула, закрылась дверь, и заскрипели ступени лестницы под ее босыми ногами. Доктор достал папиросу, закурил, встал, подошел к окошку.

— Guten Abend, schoöne Muöllerin... — произнес он, глядя на темное небо, нависающее над снежным полем.

Выкурив папиросу, загасил ее на подоконнике, лег в кровать и заснул глубоким сном без сновидений.

Перхуша в это время тоже крепко спал. Он заснул быстро, едва забрался на теплую печь, подложил под голову полено и накрылся лоскутным одеялом. Засыпая и слыша сильный голос носатого доктора, беседующего с мельничихой, он вспомнил игрушечного слона, которого покойный отец принес шестилетнему Козьме с ярмарки. Этот слон мог ходить, мотать хоботом, хлопать ушами и петь англицкую песенку:

Лов ми тетде лов ми суит

Неве лет ми гоу

Ю хэв мэйд май лайф комплит

Энд ай лов ю соу.

А после слона вспомнил и про того самого коня, о котором талдычил пьяный мельник. Коня доверил ему Вавила, покойный конюх купца Рюмина. Дело было на их ярмарке в Покровском, Козьма еще был не женат, но зато уже известен как «Перхушка». Вавила продавал годовалого жеребца, продавал с самого утра, ходил с ним по ярмарке, так и не продал, жаба задавила, хотя с ним торговались китайцы и цыгане. И попросил Козьму подержать жеребца, сказав, что сам сходит «пожрать и посрать». Козьме он дал пятак. Козьма пристроился с жеребцом возле ракит, где начинались палатки шорников, стоял и лузгал подсолнух. И тут хлюпинские киношники выставили два приемника, а между ними растянули живую картинку: дельфины. Но оказалось, что картинка та не просто живая, а трогательная: дельфины переплывали из одного приемника в другой и можно было их потрогать. Сперва ребетня, а потом и мужики с бабами полезли трогать дельфинов. Перхуша привязал жеребца к раките, полез в толпу, дотянулся, потрогал дельфина. Очень ему понравилось. Дельфин был гладкий, прохладный и приветливо пищал. И море было приятное, теплое. Протолкнувшись вперед, Перхуша влез прямо по грудь в море и стал трогать и трогать. А дельфины, выныривая из одного приемника, плыли к другому. Перхуша трогал их за спины и животы, хватал руками, стараясь удержать. Но они были верткие и вырывались из его рук. Ему было очень приятно, он сразу полюбил дельфинов. И когда киношник выключил картинку и пошел по толпе с шапкой, Перхуша, не раздумывая, кинул в шапку пятачок. Потом вспомнил про жеребца, вернулся к ракитам, а того и след простыл. Вавила тогда гонялся за Перхушей по ярмарке и пару раз здорово его ударил. Купец Рюмин прогнал Вавилу. А жеребца так и не нашли.

Доктор проснулся от голоса Перхуши:

— Барин, пора.

— Что тебе? — пробурчал доктор, не открывая глаз.

— Рассвело уж.

— Дай поспать.

— Вы ж просили разбудить.

— Отстань.

Перхуша отошел.

А через два часа к доктору поднялась мельничиха, тронула его за плечо:

— Пора вам, доктор.

— Что? — пробормотал доктор, не открывая глаз.

— Одиннадцать уж.

— Одиннадцать? — Он приоткрыл глаза, повернулся.

— Вставать вам пора. — Она с улыбкой смотрела на него.

Доктор нашарил на столике пенсне, приложил к своему помятому лицу, глянул. Мельничиха нависала над ним — большая, добротно одетая, в меховой кацавейке, с ниткой живородящего жемчуга на шее, с заплетенными, уложенными вокруг головы волосами и довольно улыбающимся лицом.

— Как одиннадцать? — Доктор спросил спокойней, уже вспомнив все, что случилось ночью.

— Пойдемте чаевничать. — Она сжала его запястье, повернулась и скрылась за дверью, шурша все той же длинной синей юбкой.

— Черт... — Доктор встал, нашел свои часы, глянул. — Точно...

Он посмотрел на окно. Из него проистекал дневной свет.

— Дурак не разбудил меня. — Доктор вспомнил Перхушу с сорочьей головой.

Он быстро оделся и спустился вниз. В горнице было оживленно: Авдотья ухватом задвигала в только что протопленную русскую печь большой котел, муж ее что-то мастерил в углу на лавке, за дальним столом восседала в одиночестве мельничиха. Доктор подошел к умывальнику, стоящему в углу, справа от печи, ополоснул лицо холодной водой, вытерся свежим полотенцем, повешенным мельничихой специально для него. Протер пенсне, глянул на себя в небольшое круглое зеркало, потрогал проступившую по щекам щетину:

— Мда...

— Доктор, испейте чаю, — раздался по горнице сильный голос мельничихи.

Платон Ильич подошел к ней:

— Утро доброе.

— С добрым вас утречком, — улыбнулась она.

Доктор перекрестился на иконостас, сел за стол. На столе стоял все тот же самоварчик и лежала на блюде все та же ветчина.

Мельничиха налила ему чаю в большую чашку с изображением Петра I, положила, не спрашивая, два куска сахара.

— Где же мой возница? — спросил доктор, глядя на ее руки.

— На той половине. Он уж давно встал.

— Что ж он меня не разбудил?

— Не знаю, — довольно улыбалась она. — Блинков свежих откушаете?

Доктор заметил на столе стопку свежеиспеченных блинов.

— С удовольствием.

— С вареньем, медом аль сметаной?

— С... медом.

Он нахмурился. Ему было теперь неловко с этой женщиной.

«Театр какой-то...» — подумал он, отпивая чая.

— А что с погодой? — Он покосился на окна.

— Лучше, чем вчера, — ответила мельничиха, глядя ему в глаза.

«Сильная баба...» — подумал он и вспомнил о ее маленьком муже, пошарил глазами по горнице.

Мельника нигде не было.

— Спит он еще, — ответила она, словно прочтя мысли доктора. — Похмелье. Кушайте.

Она положила ему блинов, подвинула чашку с медом. Доктор стал есть теплые, вкусные блины. В горницу вошел Перхуша и остановился у двери. Он был одет для дороги, в руке держал свою ушанку.

— Вот он, герой... — недовольно пробормотал доктор, проглатывая кусок блина, и почти выкрикнул:

— Что ж ты меня не разбудил?!

Перхуша улыбнулся своей птичьей улыбкой:

— Как же не будил? Как развиднелось, сразу и пошел к вам.

— Ну?

— Говорю: доктор, ехать пора. А вы мне: дай поспать.

Мельничиха рассмеялась, наливая себе чаю в блюдечко.

— Не может быть такого! — Доктор стукнул кулаком по столу.

— Господь свидетель. — Перхуша махнул шапкой на иконы.

— Видать, сладко спалось вам. — Мельничиха подула на блюдечко.

Доктор встретился с ее довольными глазами и глянул на других людей в горнице, словно ища у них поддержки. Но Авдотья возилась у печи с таким видом, будто знала все, что было ночью, а муж ее сидел в углу тоже с какой-то двусмысленной улыбкой, как показалось доктору.

«Они что — знают? — подумал доктор. — Ну и черт с ними...»

— Ты б растолкал меня, что ли! — сказал он Перхуше уже помягче, понимая, что с этим человеком предстоит еще ехать в Долгое.

— Не могу я спящих тревожить. Жалко больно. — Перхуша стоял, держа свою шапку на животе обеими руками.

— Конечно, жалко, — прихлебывала чай мельничиха, смеясь глазами.

— Что с самокатом? — перевел разговор доктор.

— Справил. Доедем.

— У вас телефона нет? — спросил доктор мельничиху.

— Есть. Но зимою не работает. — Она обмакнула в блюдце кусочек сахара и положила в рот.

— Ладно, я чай допью и выйду, — сказал доктор Перхуше, словно выгоняя того из горницы.

Перхуша молча вышел.

Доктор стал доедать блины, запивая их чаем.

— Скажите на милость, а вот эта самая чернуха, откуда она взялась? — заговорила мельничиха, перекатывая во рту кусочек сахара и громко прихлебывая чай.

— Из Боливии, — с неприязнью пробормотал доктор.

— Так издалёка? Отчего? Завез кто?

— Завезли.

Она покачала головой:

— Надо же. А как же они зимою из могилы восстают? Земля-то вся, чай, промерзла?

— Вирус преображает человеческое тело, делая мышцы значительно сильнее, — пробормотал доктор, отводя глаза.

— У них, Марковна, когти как у медведей отрастают! — вдруг громко заговорил работник. — Я по радиу видал: лезут хоть скрозь землю, хоть скрозь пол, как кроты. Лезут и рвут людей!

Авдотья перекрестилась.

Мельничиха поставила блюдечко на стол, вздохнула и тоже перекрестилась. Лицо ее стало серьезным и сразу потяжелело и потеряло привлекательность.

— Вы уж, доктор, поосторожней там, — сказала она.

Платон Ильич кивнул. Нос его покраснел от выпитого чая. Он достал носовой платок, отер губы.

— Шибко злобны они, — качал головой работник.

— Господь милостив, — качнула грудью мельничиха.

— Мне пора, — произнес доктор, сжимая кулаки и приподнимаясь. — Благодарю вас за приют.

Он слегка наклонил свою голову.

— Всегда пожалуйте. — Мельничиха встала и поклонилась ему.

Доктор подошел к вешалке, Авдотья не очень ловко стала помогать ему одеваться. Мельничиха подошла и стояла рядом, скрестив руки на груди.

— Прощайте, — кивнул ей доктор, надевая свой малахай.

— До свидания, — склонила она голову.

Он вышел на двор. Там уже стоял самокат, Перхуша сидел, держа вожжи. В открытом хлеву ктото возился, ворота были распахнуты.

Доктор глянул на небо: пасмурно, ветрено, но снега нет.

— Слава Богу... — Доктор достал портсигар, закурил и стал усаживаться.

Перхуша подождал, пока он запахнется полостью и пристегнет ее, чмокнул губами, дернул вожжи. В закрытом капоре послышался уже хорошо знакомый доктору цокот маленьких копыт, фырканье. Самокат тронулся с места, Перхуша взялся за правило.

— Дорогу-то знаешь? — спросил доктор, с наслаждением втягивая бодрящий папиросный дым.

— А тут она одна.

Самокат выполз со двора, визжа полозьями.

— Сколько нам осталось? — стал вспоминать доктор.

— Верст девять. Новай лес проедем, а там Старый Посад, а там и поле. По нему и рябенок доедет.

— Легкий путь вам! — послышался знакомый женский голос.

На крыльце стояла мельничиха.

Доктор молча кивнул своим малахаем, что вышло как-то нелепо, а Перхуша заулыбался, замахал рукавицей:

— Прощевай, Марковна!

Мельничиха исподлобья смотрела им вслед.

«Интересная она все-таки... — думал доктор. — Как все быстро произошло... Но я ведь хотел этого? Да, хотел. И ни о чем не жалею...»

— Хорошая жена у мельника, — улыбался Перхуша.

Доктор кивнул.

— Повезло, — рассуждал Перхуша, привычно сдвигая шапку со лба. — Кому повезет, как говорят, у того и петух снесет. Вот, барин, как бывает: один человек добрай, да сердешнай, а с бабой не повезло. А другой пьяница да ругатель, а жена у него золотая.

— А как же он, пьяница, мельницу нажил?

— А тоже повезло.

— Что, с неба свалилась ему мельница?

— С неба не с неба, а его папаша, тоже малютка, на откупах сколотил себе. Да и выкупил енту мельницу. А сына и посадил на нее. Вот и все дела.

Доктору на это возразить было нечем, да и вести разговоры с Перхушей с утра что-то не хотелось.

— Все дела Марковна ведет, а он токмо на всех покрикивает.

— Ну и черт с ним... — закончил разговор доктор.

Проехали ракиты, скирду, покатили по берегу реки, там, где вечером шли за поломанным самокатом. Ехалось хорошо и легко, неутоптанный свежий снег слабо шуршал под полозьями. Вскоре показался тот самый мост. Перхуша взял левее, сворачивая на дорогу. Она была хоть и занесена, но вполне различима.

— Ишь, никто после нас и не проехал! — кивнул Перхуша на дорогу. — Попрятались от метели!

— Может, проехали, да занесло.

— Не похоже.

Самокат резво покатил по дороге. Вокруг пошли кусты, кусты, кусты. Ветер дул в спину, помогая самокату.

«Зильберштейн поди проклинает меня. А что делать? Здесь даже телефона нет. Зимой не работает! Бред! Девять, нет, уже восемь верст. Рядом почти... Сразу и привью, ничего страшного, что задержка...»

Впереди показалась березовая роща.

— А ну, ходчей! — зачмокал Перхуша и присвистнул. — Ход-чей! Ход-чей!

Лошадки послушно прибавили.

В рощу въехали на полном ходу. Березовые стволы окружили дорогу.

— Хороша роща, — пробормотал доктор.

— А? — повернулся к нему Перхуша.

— Роща хороша, говорю.

— Хороша. Токмо руби.

Доктор усмехнулся:

— Зачем рубить-то? И так красиво.

— Красиво, — согласился Перхуша. — А долго не устоит. Все одно срубят.

Пошел снег. Сперва редкий, а как проехали рощу — повалил густой, крупный.

— Ну вот и дождались! — засмеялся Перхуша.

Дорога шла через поле, но вешек никаких не было. И следов от полозьев на дороге — тоже. Поле лежало впереди, терялось в снежном буране, только торчали из-под снега переросшие травы да редкие кусты.

Проехали полверсты и сбились, самокат пошел по глубокому снегу.

— Пр-р-р! — Перхуша натянул вожжи.

Лошади встали.

— Пойду дорогу гляну... — Перхуша слез, взял кнут и пошел назад.

Доктор остался один сидеть в самокате. Снег валил хлопьями, словно и не было до этого никакого затишья. Лошади в капоре пофыркивали, цокая копытцами.

Прошло минут десять, и Перхуша вернулся:

— Нашел!

Он развернул самокат, правя его по своим следам, а сам пошел рядом, размашисто шагая по глубокому снегу.

Выползли на дорогу. Но доктор никогда бы не сказал, что это дорога, только Перхуша мог различить ее в снежном поле.

— Барин, шибко не поедем, а то в однораз собьемся! — крикнул Перхуша, вытирая от снега лицо.

— Как надо, так и езжай, — ответил доктор. — А что полоз?

— Пока держится. Я ж приколотил гвоздями.

Доктор одобрительно кивнул.

Медленно поехали по дороге. Перхуша правил, вглядываясь вперед. Снег валил и ветер усилился, задул в лицо, заставил и ездока и возницу заслоняться от него.

Доктор сидел с поднятым воротником, закрывшись полостью по самые глаза. Но снег лез и в самые глаза, под пенсне, норовил забиться в нос.

«Проклятье... — думал доктор. — Вешки не ставят на дорогах... Подсудное дело, если разобраться... Никому не нужно... ни дорожной управе, ни лесникам, ни объездчикам... Чего проще — нарубить телегу вешек по осени, вбить через полверсты хотя бы, лучше и почаще, конечно, чтобы зимой люди ездили спокойно... Блядство это... форменное блядство...»

А спереди наползало и наползало бесконечное, бескрайнее поле, словно ничего другого и не осталось на земле, кроме него, кроме этих убогих кустов и охвостьев бурьяна.

— До Старого Посада доползем, а там легче пойдет! — крикнул Перхуша.

«Как же он примечает эту дорогу? — удивлялся доктор, прячась от метели. — Чутье, наверно, профессиональное...»

Но вскоре снова сбились.

— Ах, засади тя... — спешился Перхуша.

И снова пошел назад, тыча в снег своим кнутиком. Доктор сидел, как снеговик, заносимый метелью и лишь стряхивающий снег с пенсне и носа.

Перхуша отсутствовал долго, доктор уже трижды подумал, а не пальнуть ли в воздух из револьвера, лежащего в одном из его саквояжей.

Перхуша вернулся совершенно измученный, полушубок на его груди был распахнут, лицо раскраснелось.

— Ну как, нашел? — спросил доктор, шевелясь и стряхивая с себя куски снега.

— Нашел, — тяжело дышал Перхуша. — Да сам чуть не заплутал: не видать ничего...

Он зачерпнул с самоката снегу, схватил губами, зажевал.

— И как же мы поедем?

— Потихоньку, барин. Бог даст, до Посада доберемся. А там путь широкай, наезженнай.

Перхуша чмокнул губами. Лошади нехотя заскребли копытами по протягу. Самокат не трогался.

— Ну, чего вы? У мельника зоб наели? — корил их Перхуша.

Самокат еде дернулся.

Доктор слез, в сердцах стукнул кулаком по капору:

— Пошли!

Лошади фыркнули, чалый заржал своим пронзительным голоском. И заржали другие.

— Не надобно пужать, — недовольно сказал Перхуша. — Они у меня не пужанны, слава Богу.

Он поддернул вожжи, зачмокал:

— Ну, ну, ну...

Самокат с трудом тронулся, Перхуша, держась за правило, уперся другой рукой в капор, налег. Доктор уперся в спинку.

Самокат поехал. Перхуша вырулил его, но вскоре остановил, отер лицо:

— Ничо не видать... Барин, вы б пошли впереди по следам моим, а то править неясно.

Доктор пошел вперед по оставленным Перхушей следам. Снег быстро заметал их, ветер дул доктору в лицо. Следы тянулись прямо, потом стали забирать правей и пошли, как показалось доктору, по кругу.

— Козьма! След назад идет! — крикнул доктор, заслоняясь от ветра.

— Это я плутал тутова! — закричал Перхуша. — Бери левей, ступай прямо!

Доктор взял левей и вдруг провалился по пояс в снег. Он заворочался, чертыхаясь и охая, в яме, полной снега. Самокат чуть не наехал на него. Перхуша остановил лошадей, помог доктору выбраться.

— Угораздило... Проклятье... — бормотал доктор.

Ветер, словно издеваясь над ними, задул сильнее, швыряясь снегом.

— Надо же... — Доктор встал, опираясь на Перхушу.

— В буерак черт столкнул! — крикнул ему в ухо Перхуша. — Ходи скорей, пока следы не замело! Они там, спереди!

Доктор решительно зашагал вперед, высоко поднимая ноги, вытаскивая их из снега. Самокат двинулся за ним.

Доктор шел, таращаясь сквозь залепленное снегом пенсне. Наконец, когда он стал по-настоящему уставать и его долгополый пихор показался ему тяжелее пудовой гири, он едва различил почти занесенные следы.

— Есть след! — крикнул он, но снег попал ему в рот, и он закашлялся, кланяясь метели.

Перхуша понял и выправил самокат по следам. И вскоре выехали на дорогу.

— Слава Богу! — перекрестился Перхуша, когда самокат пошел по затвердевшему снегу. — Садитесь, барин!

Доктор, тяжело дыша, плюхнулся на сиденье, откинулся, не в силах запахнуться полостью. В сапоги его набился снег, он чувствовал, что ногам мокро, но не было сил нагнуться, снять сапоги и вытрясти снег. Перхуша накрыл его полостью:

— Постоим малень, лошадки передохнут.

Встали.

Метель выла вокруг. Ветер набрал такую силу, что толкал самокат и тот покачивался, дергался, словно живой. Но зато ветер разметал снег на дороге, и она стала теперь видна — наезженная, с утоптанным настом.

Доктор хотел закурить, но сил не было доставать из кармана родной, милый сердцу портсигар. Он сидел, оцепеневши, просунув свой посиневший нос между малахаем и воротником и всем существом своим желая поскорей преодолеть это дикое, враждебное, воющее белое пространство вокруг, которое хотело от него одного — чтобы он стал сугробом и навсегда перестал что-либо хотеть. Он вспоминал свои зимние докторские выезды к больным, но не припомнил такой сильной метели, чтобы стихия так препятствовала ему. Года три назад он заплутался на почтовых, и они с ямщиком жгли ночью костер, а потом их заметил обоз и помог; еще однажды он заехал зимой совсем в другую деревню, проехав лишку почти шесть верст. Но в такую сильную метель он попал впервые.

Перхуша, уставший не меньше доктора, слегка задремал. Ему вспомнилось, что он перед отъездом оставил станционного парня заложить в печи трубу, чтобы дом нагрелся к его возвращению. Дом-то нагрелся, а хозяин-то у чужих людей заночевал. Он представил свою избу, нетопленную с утра, голодного хряка Хромку и подумал, что если хряк сегодня с утра сильно выл с голодухи, то сосед Федор Кирпатый догадался зайти и всыпать ему сухаря3 как бывало уж не раз. С Хромкой все обойдется, как всегда. Но Перхуше обиднее всего было, что дом стоит нетопленным. И в этом нетопленном темном доме сейчас одиноко тикают ходики. Или они уже встали... да, встали, как им не стоять, он же их тогда и не поправил... Ему стало зябко и неуютно.

— Эй! — толкнул его доктор. — Ты что, заснул? Нельзя спать, замерзнешь.

Перхуша заворочался, очнувшись. Ему стало зябко.

— Нет, это так... передохнул малость... — Он взялся за правило, поддернул вожжи.

Лошади двинулись без понукания, видно, почуяв гладкую дорогу. Самокат покатил.

Дорога шла прямо, и чудесным образом сильный ветер обнажал ее, наметая сугробы лишь по обочинам. Так довольно быстро и легко проехали поле, дорога пошла вниз и пропала в снегу. Перхуша спешился, пошел рядом. От дороги не осталось никаких признаков: в низине везде лежал ровный снег, над которым вилась и выла метель.

— Что б тебя... — Перхуша присел от ветра, держась за правило.

В низине дуло так, что самокат зашатался. Сразу сбились с дороги, и самокат встал в глубоком снегу. Доктор слез и, ничего не говоря и не спрашивая, полез по снегу вперед. Он сразу нашел дорогу и, пробуя ее ногой, пошел по ней. Перхуша стал править за ним.

Так медленно, шаг за шагом, они стали продвигаться вперед. Доктор шел, оступаясь, проваливаясь в снег, шатаясь под ветром, но не теряя дороги. Низина тянулась и тянулась. Вдруг доктор увидел спереди надвигающийся холм, но потом понял, что это не холм, а какая-то снежная туча, клубящаяся и несущаяся на них. Он присел. Над его головой пронесся совсем непроглядный снежный вихрь, пенсне содрало, оно заплясало на шнурке.

— Господи, помилуй мя, грешного... — забормотал доктор, опускаясь на четвереньки.

Вихрь пронесся, и доктору показалось, что это пролетел огромный, необъятного размера вертолет. Лошади в капоре испуганно заржали. Перхуша тоже присел, но правило не выпустил.

Это нечто грозно пронеслось над ними и скрылось.

Доктор, надев пенсне, разглядел впереди подъем, выезд из низины. И на подъеме — обнажившуюся дорогу.

— Там дорога! — крикнул он Перхуше.

Но тот и сам увидал дорогу и довольно махнул доктору рукавицей:

— Ага!

Они добрались до дороги, сели и поехали. Самокат выехал из низины на небольшой пологий пригорок, и Перхуша резко остановил его: впереди была развилка. Перхуша не помнил этой развилки. По хорошей погоде он бы и не заметил ее, а поехал бы туда, куда едут все. Но теперь надо было решать, куда ехать — направо или налево.

«Старый Посад от рощи в двух верстах, — думал Перхуша, сдвинув шапку с мокрого от пота и снега лба. — Стало быть, Посад уж совсем рядом, наверняка слева, а эта правая дорога, видать, обходная, на луга. У них луга тут — загляденье, ровныя... Значит, надо ехать налево».

Доктор молча ждал решения возницы.

— Налево! — крикнул Перхуша, поворачивая правило влево и поддергивая вожжи.

Самокат пополз влево.

— Где мы? — крикнул доктор.

— В Старом Посаде! Тут передохнем, а после дорога прямоезжая пойдет!

Доктор радостно кивнул.

В Старом Посаде Перхуша был всего дважды: на свадьбе у Матрены Хапиловой и с брательником, купившим здесь двух поросят у одного старика Авдея Семеныча по кличке Жопник. Но это было осенью и весной, а не в зимнюю метель. Старый Посад Перхуше понравился: всего девять дворов, а все справные, достаточные. Старопосадские промышляли резьбой, топтаньем и противовесами. И луга у них были отличные, Перхуша с брательником и поросятами обратно ехали лугами, потому как большак по весне развезло. Старопосадские луга тогда поразили Перхушу своей гладью и широтой.

А теперь они все были под снегом.

Самокат полз по равнине. Перхуша вспомнил, что перед Посадом сначала была не то липовая, не то дубовая рощица.

«Как покажется — так и Посад сразу. Там стукнемся к кому-нибудь обогреться. Часок посидим да и тронемся. Тут уж недалеча...» — думал Перхуша.

Лошади, почуяв селенье, пошли резвей, несмотря на то, что дорогу стало заметать и она вскоре скрылась под снегом.

«Надо будет переобуться сразу...» — Доктор шевелил в сапогах мокрыми пальцами ног, уже начавшими замерзать.

— Щас тут роща, а там и Посад, — приободрил Перхуша доктора, глянув на него.

Доктор выглядел совсем уставшим: нос с пенсне смешно торчал из его заснеженной, сгорбленной на сиденье фигуры.

«Как снежная баба... — устало усмехнулся про себя Перхуша. — Подустал слон. Ишь, как ему с погодкой-то неповезло...»

Они ползли, ползли по белой, клубящейся пустыни, а рощи все не было и не было.

«Неуж и тут ошибся?» — думал Перхуша, тараща слипающиеся от усталости глаза и вглядываясь в метель.

Наконец впереди показалась роща.

— Слава Богу... — рассмеялся Перхуша.

Они подъехали. Деревья рощи были большими, старыми. Перхуша же помнил совсем молоденькую рощицу с первыми майскими листочками.

«Не могли они так быстро подрасти...» — протер глаза Перхуша.

И вдруг различил под деревьями крест. Потом другой, третий. Они подъехали ближе. Крестов стало больше. Они торчали из снега.

— Господи, это ж кладбище... — выдохнул Перхуша, натягивая вожжи.

— Кладбище? — стал яростно протирать пенсне доктор.

— Кладбище, — повторил Перхуша, спешиваясь.

— А где ж село? — пробормотал доктор, пялясь на покосившиеся кресты, вокруг которых словно в насмешку плясала и завивалась метель.

— Чаво? — согнулся от ветра Перхуша.

— Где село?! — закричал доктор с ненавистью к метели, кладбищу, к дураку и ротозею Перхуше невесть куда заехавшему, к своим мокрым, мерзнущим в сапогах пальцам ног, к тяжелому, облепленному снегом пихору, к дурацкому самокату с дурацкой расписной спинкой и дурацкими карликовыми лошадьми в дурацком фанерном капоре, к проклятой эпидемии, занесенной в Россию какими-то сволочами из далекой, богом забытой и ни одному русскому человеку к чертям собачьим не нужной Боливии, к ученому проходимцу и резонеру Зильберштейну, выехавшему раньше на почтовых и не подумавшему о коллеге, докторе Гарине, а озабоченному только своей карьерой, к этой бесконечной дороге, окруженной сонными сугробами, со зловеще струящейся поверху змеей-поземкой, к этому беспросветному серому небу, худому, как решето, глупой, лыбящейся масляннороже, лузгающей семечки на завалинке бабы, небу, беспрестанно и беспрерывно сеющему, сеющему и сеющему эти проклятые снежные хлопья.

— Да тутова где-то... — крутил головой по сторонам ошалевший Перхуша.

— Что ж ты на кладбище заехал? — зло крикнул ему доктор.

— А так вот, барин, и заехал... — морщился возница.

— Ты раньше-то небось бывал здесь, дурак?! — выкрикнул и закашлялся доктор.

— Бывал! — крикнул Перхуша, не обидясь. — Да токмо летом.

— Так какого ж черта... — начал было доктор, но метель влетела ему в рот.

— Бывал, бывал... — вертел головой, как сорока, Перхуша. — Вот токмо где кладбище у них, и не упомню... напрочь не упомню...

— Поезжай! Чего стал?! — вскрикнул, закашлявшись, доктор.

— Невдомек ехать-то куда...

— Кладбище далеко от села не бывает!! — заорал вдруг доктор так, что сам испугался.

Перхуша не обратил на этот крик никакого внимания. Он подумал еще немного, крутя головой, потом решительно повел самокат влево от кладбища, в поле.

«Ежли то развилье было к Посаду и на луга, а кладбище рядом с Посадом, значитца, верно я поехал. Да видать, и тут развилье было — к Посаду да к кладбищу, а мы его и не приметили. Таперича влево надо ехать, там Посад, а за ним и луга».

Доктор, успокоившись и придя в себя от собственного крика, даже не спросил, почему Перхуша не поехал назад этой дорогой, а свернул и правит самокат прямо по полю.

«Ничего, ничего... — зло подбадривал себя доктор. — Дураков много. А мудаков еще больше...»

Перхуша, тяжело прошагивая по глубокому снегу, вел самокат в поле. Он был так уверен, что Посад впереди, что даже особо и не вглядывался в клубящуюся снежную мглу, нехотя расступающуюся перед ним. Самокат полз с трудом, лошади тянули тяжело, но Перхуша шел и шел рядом, оставив правило и слегка подталкивая самокат, шел с такой уверенностью, что постепенно заразил ею и доктора.

— Щас приедем... — бормотал Перхуша себе под нос, не переставая улыбаться.

И действительно — скоро впереди в снежной круговерти показались очертания дома.

— Доехали, дохтур! — подмигнул седоку возница.

Увидев приближающийся дом, доктор почувствовал, что смертельно хочет курить. Еще ему захотелось скинуть отяжелевший пихор и свинцовый малахай, снять промокшие сапоги и сесть к огню.

Перхуше же очень захотелось выпить квасу. Он высморкался в рукавицу и пошел спокойней, отпуская самокат вперед.

«Кто ж у них с краю живет? — бессмысленно вспоминал Перхуша, хотя из старопосадских знал он только Матрену, ее мужа Миколая и старого Жопника. — Матренин дом третий справа, а Жопника — рядом с Матрениным...»

Он глянул из-под нависшей шапки на приближающийся дом и обмер: это была не изба. И даже не овин и не сенник. И на баню это тоже не было похоже.

Самокат подъезжал к островерхому темно-серому шатру. На шатре виднелось изображение живого, медленно моргающего глаза, знакомое и вознице, и седоку.

— Митаминдеры! — выдохнул Перхуша.

— Витаминдеры, — произнес доктор.

Самокат подъехал к шатру и остановился.

Перхуша подошел следом. Доктор заворочался, слез, отряхиваясь. Ветер донес слабый запах выхлопных газов. И стало слышно, что в шатре работает дорогостоящий бензиновый генератор.

— И где ж твой Посад? — спросил доктор, уже без злобы, так как был рад, что безжизненное белое пространство наконец подарило ему встречу с цивилизацией.

— Рядом где-то... — бормотал Перхуша, разглядывая ровный, хорошо натянутый живородящий войлок шатра.

Он заметил войлочную дверь, стукнул по ней рукавицей. Внутри сразу поплыл переливчатый сигнал. В двери открылось войлочное окошко, показалась жующее узкоглазое лицо:

— Чего надо?

— Заплутали мы, Посад ищем.

— Кто?

— Дохтур да я. В Долгое едем.

Лицо скрылось, окошко закрылось.

— Витаминдеры, — качнул малахаем доктор и устало рассмеялся. — Вот угораздило встретить!

Но он был доволен: от ровного, прочного, неколебимого на ветру шатра веяло победой человечества над слепой стихией.

Прошли долгие минуты, наконец дверь открылась:

— Милости просим.

Коренастый казах сделал пригласительный жест рукой. Видно было, что его оторвали от еды и что он не очень этим доволен.

Доктор и Перхуша вошли в неярко подсвеченное электричеством, но хорошо нагретое помещение. К ним тут же, ворча, двинулись с лежанки два громадных фиолетовых дога со светящимися колокольчиками на ошейниках. Фиолетовые глаза собак уставились на вошедших, рычащие розовые пасти сверкнули белыми зубами.

— Кош! — прикрикнул казах на собак, закрывая дверь.

Собаки, ворча, вернулись на лежанку. Здесь же стояли два больших бензиновых самоката, висела одежда, стояла аккуратными рядами многочисленная обувь. Это была прихожая шатра. Запах дорогого, драгоценного бензина, два самоката и два холеных дога подействовали на доктора успокаивающе, а на Перхушу подавляюще.

— Раздевайтесь, будьте как дома, — слегка поклонился доктору казах.

Доктор стал раздеваться, казах принялся помогать ему.

— Мне б лошадок малость погреть. — Перхуша робко скинул шапку, пригладил свои совершенно мокрые волосы.

— Щас хозяев спрошу, — невозмутимо произнес казах, раздевая доктора.

Он помог доктору стащить сапоги, дал ему войлочные тапочки. В прихожую вошла казашка в длинном ярком платье и в тюбетейке, отвела в сторону плотную занавеску, сделала доктору пригласительный жест узкой рукой:

— Просим вас.

Доктор шагнул в проем. Перхуша остался стоять возле двери с шапкой в руке.

Внутри шатра было ярче и еще теплее. Просторное круглое помещение со все теми же серыми стенами из живородящего войлока дышало кочевым уютом и резким ароматом восточных благовоний. По центру шатра, под вытяжкой, за традиционным для витаминдеров низким квадратным черным столом восседали трое. Четвертая сторона стола пустовала. Поодаль, вдоль стен сидели семь прислужниц. Восьмая, пригласившая доктора в шатер, тихо села на свое место у стены.

Трое смотрели на доктора.

— Уездный доктор Гарин, — кивнул им Платон Ильич.

— Задень, Баю Бай, Скажем, — представились витаминдеры, по очереди наклоняя свои бритые головы.

Задень и Скажем имели европейские лица, Баю Бай был ярко выраженным азиатом.

— Вы к нам, доктор, как ангел с неба, — улыбнулся худощавый, узколицый Задень.

— В каком смысле? — улыбнулся доктор, протирая запотевшее пенсне.

— В таком, что мы крайне нуждаемся в вашей помощи, — продолжил Задень.

— Кто-то болен? — Платон Ильич обвел их взглядом.

— Болен, — кивнул плотный, крепкотелый Скажем с простоватым, почти крестьянским лицом.

— Кто же?

— Вон там, — кивнул Задень. — Наш друг, Дрёма.

Доктор повернулся. Между двумя сидящими девушками лежало что-то завернутое в ковер. Девушки развернули ковер, и доктор увидел четвертого витаминдера: золотой ошейник со светящимися вставками из сверхпроводников и бритая голова. Голова Дремы была с сильными ссадинами и кровоподтеками, лицо слегка заплыло.

Доктор осторожно подошел, глянул не наклоняясь:

— Что с ним?

— Побили, — ответил Задень.

— Кто?

— Мы.

Доктор перевел взгляд на умное лицо Заденя.

— За что?

— Он потерял дорогие вещи.

Доктор вздохнул неодобрительно, присел на корточки, взял руку избитого витаминдера. Пульс был.

— Да жив он, — огладил свою редкую бородку Баю Бай.

— Жив, — доктор потрогал лицо витаминдера, — но у него жар.

— Жар, — кивнул Скажем.

— Вот в этом-то и пуки-пуки, — облизнул узкие губы Задень. — А у нас и лекарств-то нет никаких.

— Но это подсудное дело, господа, — оттопырил доктор нижнюю губу, глядя на избитого.

— Это подсудное дело, — кивнул Задень, и двое витаминдеров так же качнули своими бритыми головами в знак согласия. — Но мы надеемся на ваше понимание.

— Мне придется заявить, — не очень решительно произнес Платон Ильич, понимая, что за такие слова он может через минуту опять оказаться в неуютной, воющей метели.

— Мы вас отблагодарим, — произнес Баю Бай, старательно выговаривая русские слова.

— Я мзды не беру.

— Мы отблагодарим вас не деньгами, — пояснил Задень. — Мы вам дадим снять пробу.

Доктор молча смотрел на Заденя.

— Снять пробу с нового продукта.

Брови Платона Ильича поползли вверх, он снял пенсне, протер его. Нос доктора от тепла порозовел.

— Ну... — Он водрузил пенсне на переносицу, вздохнул, медленно покачал головой.

Витаминдеры ждали, сидя неподвижно.

— От этого, конечно... трудно отказаться, — беспомощно выдохнул доктор.

И обреченно полез за носовым платком.

— А мы уж испугались, что вы откажитесь, — усмехнулся Задень.

Витаминдеры рассмеялись. Засмеялись негромко и девушки-прислужницы.

Доктор трубно высморкался. И тоже рассмеялся.

Из-за занавески просунулось сытое лицо казаха:

— Хозяева, тут ямщичок просит лошадок погреть.

— Сколько их? — спросил Скажем.

— Не знаю. Маленькие.

— А, маленькие... — Скажем переглянулся с Заденем.

— Построй им закут, — приказал Задень. — А ему дай поесть.

Казах скрылся.

— Мне... тогда... нужны мои саквояжи... — забормотал доктор, снова склоняясь над избитым Дрёмой. — И мне надо вымыть руки с мылом.

Он почувствовал стыд за свою слабость, но ничего не мог поделать с собой: ему доводилось пробовать продукты витаминдеров, когда позволял достаток. Это сильно облегчало жизнь провинциального врача. Он позволял это себе хотя бы раз в два месяца. Но последний год с деньгами стало хуже, гораздо хуже: и без того не очень высокую зарплату сократили на восемнадцать процентов. Пришлось ограничить себя, и вот уже год как доктор Гарин не сиял.

Устыдившись своей слабости, он устыдился и собственного стыда, а потом, устыдившись этой двойственной стыдливости, внутренне вознегодовал, обрушился на себя яростно и резко:

«Идиот... сволочь... чистоплюй проклятый...»

Руки его задрожали, ему надо было чем-то занять их. Он принялся разворачивать ковер, полностью открывая лежащего. Витаминдер застонал.

Тем временем две девушки принесли саквояжи, обтерли их от снега, поставили рядом с доктором. Две другие девушки принесли кувшин, таз и полотенце.

— А мыло? — спросил Платон Ильич, снимая пиджак и засучивая рукава рубашки.

— Мыла у нас нет, — ответил Задень.

— Нет? А водка есть?

— Этой гадости не держим, — усмехнулся Скажем.

— А, у меня же спирт есть... — вспомнил доктор.

Открыв саквояж, он вынул из него пузатую бутылочку, ополоснул руки, вытер полотенцем, затем промыл их спиртом.

— Нуте-с... — Доктор расстегнул кофту на груди Дрёмы, приложил к ней стетоскоп, стал слушать, подняв брови.

— По сердцу его не били, — произнес Баю Бай.

— Сердце в порядке, — заключил доктор.

И стал ощупывать конечности витаминдера. Тот снова застонал.

— Руки и ноги целы.

— Мы били его по животу и по голове, — сказал Скажем.

Доктор задрал кофту у витаминдера, обнажив его живот. Стал пальпировать его, сосредоточенно нависнув порозовевшим носом над лежащим. Тот все постанывал.

— Вздутий и внутренних травм не нахожу, — опустил кофту доктор и склонился над головой. — А вот здесь, похоже, сотрясение мозга. Давно он в забытьи?

— Со вчерашнего вечера.

— Рвота была?

— Нет.

Доктор поднес к носу лежащего нашатырь:

— Ну-ка, голубчик.

Лежащий слабо поморщился.

— Ты меня слышишь?

Тот в ответ слабо простонал.

— Сейчас. Потерпи, — пообещал доктор.

Достал шприц, ампулу, протер спиртом татуированное плечо витаминдера и сделал ему укол.

— Сейчас полегчает. — Он убрал шприц. — А зачем вы его закатали в ковер?

Витаминдеры переглянулись.

— Так ему покойней, — ответил Скажем.

— Как в люльке, — зевнул Задень.

— Мы ему еще ступни бараньим жиром натерли, — сказал Баю Бай.

Доктор оставил это сообщение без комментариев.

После укола щеки избитого порозовели.

— Руками-ногами шевелить можете? — громко спросил доктор.

Дрёма пошевелил руками и ногой.

— Прекрасно. Следовательно — позвоночник цел... На что жалуетесь?

Запекшиеся кровью губы открылись:

— О...ва...

— Что?

— Хо...ло...ва.

— Голова болит?

— Оху.

— Сильно?

— Оху.

— Кружится?

— Оху.

— Тошнит?

— Оху.

— Будет врать-то! — вскрикнул Скажем. — Он за все время ни разу не блеванул.

Доктор осмотрел голову избитого:

— Проломов нет. Только гематомы. Шейные позвонки в порядке.

Он достал йод, стал смазывать ссадины на лице избитого. Потом смазал их мазью календулы.

— Метальгин-плюс и покой, — выпрямился доктор. — И горячее жидкое питание.

Задень понимающе кивнул.

— Мы боялись, что помрет, — произнес Баю Бай.

— Опасности для жизни нет.

Витаминдеры облегченно заулыбались.

— Ну вот, я ж говорил! — усмехнулся Задень. — А метальгин есть у вас?

— Я вам оставлю пять таблеток.

— Благодарим вас, доктор, — склонил голову Скажем.

Доктор достал метальгин-плюс, выдавил таблетку, поманил девушку:

— Стакан воды.

Девушка налила, доктор вложил таблетку в рот больного, дал ему запить. Тот закашлялся.

— Спокойней... худшее позади... — успокоил его доктор.

И протянул руки над тазом. Девушка облила их водой, доктор вытер свои руки и стал спускать засученные рукава рубашки:

— Вот и все.

Сердце его забилось в предвкушении. Но он изо всех сил старался выглядеть спокойным.

— Присаживайтесь, — кивнул ему Задень на свободное место за квадратным столом.

Доктор сел, поджав ноги.

— Продукт! — скомандовал Задень.

Две сидящие у войлочной стены девушки открыли плоский сундук и вынули из него прозрачную пирамиду. Точно такую, что, попавшись вчера на заснеженной дороге, сломала полоз у самоката Перхуши.

«Вот оно что!» — поразился доктор.

Он понял, что потерял завернутый в ковер витаминдер и за что его избили.

«И потерял-то не одну... небось всю упаковку... Это ж просто целое состояние...»

Доктор смотрел на пирамиду, которую девушка осторожно поставила на середину стола. Он пробовал два предыдущих продукта витаминдеров: шар и куб. Они не были прозрачны и были раза в два меньше пирамиды.

«Почему я не догадался тогда, что это продукт? Дурак... Но она была слишком прочной. Это смутило... да, это смутило. А там, на дороге валялась, видимо, целая упаковка. Моя годовая зарплата. Бред!»

Доктор усмехнулся.

— Вы уже пробировали? — не понял усмешки доктора Скажем.

— Нет, что вы. Это я так... Я попробовал только куб и шар.

— Ну, кто их не пробировал... — качнул налитыми плечами Баю Бай.

— Это совсем новый, свежий продукт, — подмигнул пирамиде Задень. — Мы его пробируем пока сами. Ищем пределы. Готовимся к весне.

Доктор нервно и понимающе кивнул.

«Надо бы обратно из Долгого проехать той же дорогой...» — осторожно подумал он.

Задень нажал кнопку в столешне. Под пирамидой вспыхнула газовая горелка.

— Она испаряется не сразу, — пояснил Скажем.

— Не как куб и шар? — возбужденно шмыгнул носом и облизал губы доктор.

— Нет. Вся должна равномерно нагреться. Минуты четыре.

— Подождем! — нервно рассмеялся доктор, теряя пенсне.

— Подождем, — улыбнулся Задень.

— Под дождем... — расплылся в улыбке Баю Бай.

Перхуша тем временем уже ел горячую лапшу с куриным мясом, сидя в отдельном, только что выстроенным для него закуте. Раньше он никогда не видал, как строят из живородящего войлока. Прислужник витаминдеров, казах Бахтияр с чувством собственного превосходства продемонстрировал Перхуше весь процесс строительства закута. Сперва он велел ему подогнать самокат как можно ближе к стенке шатра, затем забил в снег три расчески, наметив периметр закута, потом, надев защитные перчатки, выдавил на расчески из тюбика живородной войлочной пасты, спрыснул ее спреем «Живая вода» и победоносно глянул на Перхушу. Тот стоял со своей птичьей улыбкой, положив руки на самокат, словно боясь потерять его. Серая паста зашевелилась, из нее стал расти войлок, ворсинка за ворсинкой. Три войлочные стены, не обращая внимания на разыгравшуюся метель, росли, огораживая самокат и его хозяина. Бахтияр стоял снаружи.

— Ну? — самодовольно спросил Бахтияр.

— Ловко! — шире раскрыл рот завороженный Перхуша.

— Технология.

— Технология, — осторожно и уважительно произнес Перхуша.

Едва войлочные стены доросли до головы Бахтияра, как он выхватил спрей «Мертвая вода» и побрызгал торцы стен. Рост войлока прекратился. Казах вогнал гребенку в край наибольшей стены, побрызгал ее «Живой водой» и стал выращивать крышу закута. Оказавшийся внутри рождающегося помещения Перхуша пригнулся, сел на сиденье самоката и, глядя на ползущую над головой крышу, зачем-то взялся за правило и за вожжи. Крыша наползла, наглухо закрыв закут, отделив Перхушу и лошадей от метели, мороза и белого света. Стало темно и непривычно тихо.

Перхуша еле расслышал, как казах прыскает «Мертвой водой», останавливая рост крыши. Потом все стихло. Лошадки, чуя, что вокруг происходит что-то особенное, замерли и не шевелились.

— Как там? — стукнул Перхуша по капору.

Чалый осторожно заржал. Следом заржали три неразлучных караковых, потом савраски, гнедые, а в конце — медлительные каурки.

Прошло еще минут пять, и темноту прорезал резкий звук электрического ножа. Казах ловко прорезал в закуте невысокую дверцу, отвел в сторону, впуская в закут свет и тепло:

— Испугался?

— Да нет, — заворочался на сиденье Перхуша.

— Сиди. Ща пожрать принесу.

Перхуша остался сидеть.

Бахтияр вернулся с пиалой лапши и ложкой:

— Велено накормить тебя.

— Благодарствуйте, — поклонился Перхуша, принимая еду.

Хоть в закуте было и не очень светло, он различил в лапше куриное крылышко. И с удовольствием принялся есть. Лошади в капоре, чуя, что хозяин ест, зафыркали и заржали.

— Ну, ну! — прикрикнул на них Перхуша, тюкнув ложкой по капору. — Вам еще ехать, не до еды...

Лошади стихли. И только задира чалый недовольно заржал.

— Вот я тебя, разбойник... — ласково бормотал Перхуша, жуя вкусную курятину.

Он с удовольствием обглодал, а потом изгрыз куриное крылышко.

«Добрые люди, — думал он, быстро потея от горячей еды. — Хоть и витаминдеры...»

Прозрачная пирамида издала тонкий, свистящий звук и испарилась. Горелка погасла. И в ту же секунду над столом, отделяя четверых сидящих от остального пространства и мира, сомкнулась моментально прозрачная полусфера из тончайшего живородящего пластика, настолько тонкая, что только этот звук смыкания, похожий на лопающийся, непомерно большой мыльный пузырь или на полусонное размыкание влажных губ великана, выдал ее возникновение.

— Мадагаскар, — слабеющими губами произнес Задень традиционное приветствие пользующих витаминдеров.

Доктор хотел ответить «Раксагадам», но тут же провалился в другое пространство. Серое пасмурное небо. Редкие снежные хлопья. Они падают из этих серых туч. Падают, падают. Пахнет сырой зимой. Оттепель? Или ранняя зима. Слабый ветер доносит запах дыма. Нет. Так пахнет баня, которую топят по-черному. Приятный запах. Запах горящей бересты. Он шевелит головой. Раздается глухой всплеск. Возле затылка. Он опускает глаза. Возле лица — жидкость. Не вода. Она густая и пахнет знакомо. Знакомый, знакомый запах. Но слишком густой. Подсолнечное масло! Он по горло в масле. Он сидит в какой-то емкости, наполненной подсолнечным маслом. Это черный котел, большой котел с толстым краем. Вокруг котла большая площадь. Площадь, заполненная людьми. Как их много! Их сотни, сотни. Они стоят тесно. Какая большая, огромная площадь. Дома окружают ее. Это европейские дома. И огромный собор. Он гдето видел этот собор. Кажется, это Прага. Очень похоже. Да, наверно, Прага. А может, и не Прага. Варшава? Или Бухарест. Краков? Наверно, все-таки Варшава. Ее главная площадь. И на этой площади сотни, сотни людей. Они стоят и смотрят на него. Он хочет пошевелиться. Но не может. Он связан. Связан толстой веревкой. Связан так, словно он в материнской утробе. Ноги согнуты в коленях, прижаты к груди, притянуты веревкой. А руки привязаны к щиколоткам ног. Он шевелит пальцами. Они свободны. Он трогает собственные ступни. Запястья крепко привязаны к щиколоткам. Он сидит на дне котла. Он касается дна котла. Он как поплавок. Так он учился плавать. Мальчиком он изображал поплавок. Это было давно. На широкой реке. Было солнечно и тепло. Отец стоял на берегу в широкой соломенной шляпе. Отец смеялся. Его очки блестели на солнце. А он изображал поплавок и смотрел на отца. На берегу стояли две лошади и пили из реки. На одной из лошадей сидел голый мальчик и презрительно смотрел на него. А он изображал поплавок. Но это было давно. Очень давно. А сейчас он связан. И в этом котле. Котел стоит на возвышении. Это помост. Его края сбиты скобами из толстых бревен. Он различает их. Черный толстый край котла загораживает почти весь помост. Котел стоит на чем-то. И две толстые цепи идут внатяг от проушин котла к двум свежеобтесанным столбам. Цепи обмотаны вокруг этих столбов. Обмотаны ровно по четыре раза. И прибиты большими коваными гвоздями. Эти столбы тоже на помосте. А за помостом начинается толпа. Она смотрит на него. Многие улыбаются. Вдалеке, возле собора что-то читают торжественно, нараспев. Латынь? Нет. Польский. Нет, это не польский. Это какой-то другой язык. Сербский? Или болгарский? Румынский! Скорее всего, румынский. Они читают что-то. Читают торжественно. Даже слегка поют. Нараспев читают про него! И все слушают. И смотрят на него. То, что читают, касается только его. Они читают что-то про него. Читают долго. Он пытается придвинуться к краю котла, чтобы хоть опереться о него подбородком и подтянуться. Но вдруг обнаруживает, что та веревка, что стягивает его щиколотки и запястья, привязана к днищу котла и удерживает его тело в середине котла. Она притянута к еще одной проушине, которая находится на дне котла, сразу под ним. Он трогает пальцами эту проушину. Она гладкая, полукруглая. В нее продета толстая веревка. Он понимает, что не может никак выбраться из этого котла. Даже со связанными руками и ногами. Проушина не отпустит его. Он кричит от ужаса. Толпа громко смеется, улюлюкает. Люди строят ему рожи, показывают пальцами. Женщины держат на руках детей. Дети смеются и дразнят его. Он дергается изо всех сил. И на секунду теряет сознание от ужаса. Но тут же приходит в себя, начиная захлебываться противным, вонючим маслом. Масло попадает в рот и нос, он кашляет, мучительно кашляет. Омерзительное постное масло! Как оно воняет. Как его много. Им легко захлебнуться. Оно тяжко колышится вокруг его тела. Этим маслом бабушка поливала кислую капусту. Теперь его так много! Оно душит своим запахом. Только слабый ветерок помогает не задохнуться. От этого запаха кружится голова. Редкие и крупные снежинки падают в масло и исчезают. Падают и исчезают. Падают и исчезают. Как им хорошо. Они ни к чему не привязаны. И никому ничего не должны. Но вот чтец торжественно и громко выкрикивает последнее слово. И толпа ревет. Она ревет, вскидывает вверх руки. Ревет так, что рев резонирует в котле и возле чугунных краев возникают еле заметные крошечные волны. И тут же кто-то входит на помост. Это подросток с факелом. Он в замшевой курточке с медными пуговками, красных панталонах и красных туфельках с загнутыми кверху носами. Его лицо прекрасно. Лицо, как у ангела. Длинные каштановые волосы плавно ниспадают на плечи. На голове у подростка — красный берет с соколиным пером. Подросток поднимает вверх факел. Толпа ревет. Он опускает факел под котел, наклоняется сам. Виден только берет подростка. Дрожит перышко соколиное. Раздается слабый треск, потом сильнее. Судя по всему, это вспыхивает просмоленный хворост. Треск становится громче. Темный дым выбивается из-под котла. Подросток уходит с помоста. Его берет с пером мелькает уже в толпе. Толпа ревет, улюлюкает. Он делает еще одну отчаянную попытку освободиться, напрягаясь так, что выпускает газы. Они всплывают медленными пузырями вокруг него. Но веревки не поддаются. Он дергается, глотая масло, кашляя и хватая ртом воздух. Масло плещется вокруг. Вонючее, густое масло. Но котел неподвижен. Его нельзя даже раскачать. Он кричит так, что эхо его голоса, отразившись от собора, возвращается к нему трижды. Толпа слушает, как он кричит. Потом ревет и хохочет. Он начинает плакать и бормотать о своей невиновности. Он рассказывает толпе про себя. Он называет свое имя. Имя своей матери. Своего отца. Он говорит о чудовищной ошибке. Он ничего не сделал плохого людям. Он рассказывает о своей благородной профессии врача. Он перечисляет имена больных, которых он спас. Он призывает Бога в свидетели. Толпа слушает и хохочет. Он говорит о Христе, о любви, о заповедях. И вдруг чувствует пятками, что дно котла стало теплым. Он вопит от ужаса. И снова на секунды теряет сознание. И снова масло, вонючее масло приводит его в чувство. Он приходит в сознание от того, что глотает масло. Он давится маслом. Его рвет маслом в масло. Толпа хохочет. Он хочет сказать им о своей невиновности, но не может. У него перехватывает дыхание. Он кашляет. Кашляет мучительно. Почти с криком. Днище котла нагревается. Только центральная проушина, проушина на дне еще прохладна. Она толстая, выступает из днища. Пальцы его держатся за проушину. Он прокашливается. Собирается с мыслями. Успокаивает себя. И обращается к толпе с речью. Он говорит о вере. О том, что ему не страшно умирать. Потому что он человек верующий. Он рассказывает свою жизнь. Ему не стыдно за свою жизнь. Он старался жить достойно. Старался делать добро и приносить пользу людям. Конечно, бывали ошибки. Он вспоминает девушку, которую он сделал женщиной и которая сделала от него аборт. И как он узнал, она уже не смогла потом иметь детей. Он вспоминает, как студентом на студенческой вечеринке в общежитии он, напившись пьяным, бросил из окна бутылку и попал прохожему по голове. Он рассказывает, как однажды не поехал к больному и больной умер. Он много лгал за свою жизнь. Он злословил на друзей и коллег. Он рассказывал гадости о женщине, с которой жил. Он иногда жалел денег для родителей. Он не очень хотел заводить детей. Хотел пожить свободно, наслаждаться жизнью. Во многом из-за этого они с женой и расстались. Он раскаивается в содеянном. Он плохо отзывался о властях. Он желал России провалиться в тартарары. Он смеялся над русским человеком. Он смеялся над Государем. Но он никогда не был преступником. Он был законопослушным гражданином. Он всегда исправно платил налоги. Дно котла становится горячим. Напрягшись, он опирается ногами на проушину. Она чуть теплая. Руками он удерживает собственные ноги на проушине. Он говорит, что самое страшное на свете — когда казнят невиновного человека. Эта казнь гораздо страшнее убийства. Ибо убийство совершает преступник. Но даже преступник, совершая убийство, дает шанс жертве спастись. Жертва может убежать, вырвать из рук убийцы нож, позвать на помощь. Убийца может промахнуться, оступиться. Или просто ранить жертву. Когда же казнят человека, ему не оставляют никаких шансов на спасение. В этом ужас и беспощадность смертной казни. Он всегда был и остается противником смертной казни. Но то, что происходит сейчас на главной площади этого города, гораздо страшнее смертной казни. Ибо это смертная казнь невиновного. Если они все собрались здесь, чтобы казнить его, невиновного, тогда они совершают великий грех. И грех этот будет лежать вечным позором на их городе, на их детях и внуках. Он чувствует, как масло, нагреваясь у дна, всплывает вверх теплыми, восходящими потоками, вытесняя прохладное масло. Масло теплое теснит масло холодное. А холодное масло опускается вниз. Чтобы нагреться на дне и стать теплым маслом. И всплыть наверх. Он говорит о детях, стоящих здесь, сидящих на плечах отцов. Дети видят, как его казнят. Они вырастут и узнают, что он был невиновен. Им будет стыдно за своих родителей. Им будет стыдно за свой город. Это прекрасный, красивый город. Он создан не для казней, а для радостной, благополучной жизни. Его пятки соскальзывают с проушины и касаются дна. Дно горячее. Он быстро отталкивается пятками от дна и обхватывает ступнями проушину с веревкой, держится за веревку. Он говорит о вере. Вера должна делать людей добрее. Люди должны любить людей. Два тысячелетия минуло со смерти Христа, а люди по-прежнему не научились любить друг друга. Не почувствовали свое родство. Не прекратили ненавидеть друг друга, обманывать, грабить. Люди не прекратили убивать друг друга. Могут ли люди не убивать людей? Если это возможно в одной семье, в одной деревне, в одном городке, то почему это невозможно хотя бы в одной стране? Проушина нагревается. Ступням становится горячо. Он отдергивает их, но они тут же опускаются на дно. Дно очень горячее. Ступни отдергиваются. Но не могут висеть в масле. Им приход ится опираться на чтото. Он опускается на дно ягодицами и обжигает их. Подкладывает пальцы под ягодицы и под пятки. Опирается пальцами на горячее дно. Потом на проушину. Дым от костра вьется вокруг котла, попадает ему в глаза. Он закрывает глаза и кричит, что они все преступники. Что их город будут судить международным трибуналом. Что они совершают преступление против человечности. Что по приговору международного трибунала их всех посадят в тюрьму. Что на их город сбросят атомную бомбу. Толпа смеется и улюлюкает. Масло становится горячим. Горячие потоки всплывают кверху. Они, как язычки плавного пламени, лижут его спину. Лижут грудь. От них нельзя ничем заслониться. Они становятся все горячее. Проушина уже горячая. Он набирает в легкие воздух. И изо всех сил кричит. Он проклинает этот город. Он проклинает этих людей на площади. Он проклинает их родителей и их детей. Он проклинает их внуков. Он проклинает их страну. Он начинает рыдать. Он изрыгает все ругательства, которые только знает. Он выкрикивает эти ругательства, рыдая и плюясь. Масло плещется вокруг его головы. На проушину уже совсем невозможно опираться. Она горячая. Очень горячая. А дно котла уже страшно горячо. К нему нельзя даже прикоснуться. Он отталкивается от проушины и повисает в масле. Отталкивается и повисает. Отталкивается и повисает. Отталкивается и повисает. Отталкивается и повисает. Он пляшет в масле. Пляска в масле! Он начинает выть. Пляска в масле! Он воет, обращаясь уже не к толпе, а к крышам домов, ограждающих площадь. Пляска в масле! Это черепичные старые крыши. Пляска! Под ними живут люди. Пляска! Семьи. Пляши! Там женщины готовят завтраки. Пляши! Штопают белье. Пляши! Дети плачут и играют. Пляши! Дети прижимаются к матерям. Пляши! И спят в своих кроватках. Пляши! Дети спят, спят, спят. В своих кроватках. Подушечки, расшитые подушечки. Матери вышивают на подушках цветы. На подушках спят дети. Спят, спят, спят. И не просыпаются. Днями спят. Можно спать днями. И не просыпаться. Никто за это не казнит. Если ты не проснешься. Если будешь спать. Он кричит и умоляет разбудить его. Он верит детям. Он верит голубям на черепичных крышах. Он любит голубей. Голуби могут простить его. Голуби прощают всех людей. Голуби не убивают людей. Я умру? Голуби любят людей. Я умру? Голуби спасут его. Я умру? Он превратится в голубя. Я умру? Он улетит. Я умру! Толпа начинает петь и раскачиваться. Ямру! Что это? Ямру! Народная песня? Ямру! Песня этого народа? Ямру! Этого прекрасного народа. Ямру! Этого проклятого народа. Ямру! Этого злого народа. Ямру! Народ поет. Ямру! Народ поет и раскачивается. Ямру! Они хотят его прекрасной смерти. Ямр! Но он превратится в голубя и улетит. Ямр! Нет, это хор из «Набукко». Ямр! Они поют. Ямр! Va, pensiero, sull’ali dorate!4 Ямр! И раскачиваются. Ямр! Поют. Ямр! Раскачиваются. Ямр! Поют. Ямр! Раскачиваются. Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ямр! Ям! Ям! Ям! Ям! Ям! Ям! Ям! Ям! Ям! Ям! Ям! Ям! Ям! Ям!

Доктор открыл глаза. Он бился на руках двух служанок. Тело его корчилось в конвульсиях, как у эпилептика. Рядом в конвульсиях бились тела трех витаминдеров. Девушки осторожно придерживали их. Конвульсии стали угасать. Все четверо постепенно стали приходить в себя.

Девушки-казашки отирали им лица, гладили и бормотали слова утешения на своем языке.

— Суперпродукт, — произнес Задень, глотнув воды и успокоившись.

— Девять баллов... — бормотал Скажем, вытирая свое мокрое лицо и шмыгая носом. — Даже девять с половиной.

Баю Бай ничего не говорил, лишь качал круглой, как дыня, головой и протирал узкие щелочки глаз.

Доктор, придя в себя, сидел несколько долгих минут в оцепенении. Пенсне болталось у него на груди, нос, казалось, еще больше вырос и внушительно нависал над губами. Вдруг доктор резко встал, размашисто перекрестился и громко произнес:

— Господи, слава Тебе!

И тут же разрыдался, как ребенок, упал на колени, уронив лицо в ладони. Две девушки подошли к нему, обняли. Но Задень сделал им предупредительный знак. Девушки отошли.

Нарыдавшись, доктор достал платок, трубно отсморкался, вытер глаза, надел пенсне и встал.

— Какое счастье, что мы живы! — произнес он.

И вдруг рассмеялся, взмахнул руками, затряс головой. Смех его перешел в хохот. Он захохотал, захохотал до истерики.

Витаминдеры стали подсмеиваться. И тоже захохотали, попадали со стульев на пол, на руки служанок. Хохот мучил их долго. Они прекращали хохотать, успокаивались, качали головами, потом начинали подсмеиваться и тут же снова проваливались в хохот. Сильнее всех страдал от приступа хохота доктор: ведь он пробировал новый пирамидальный продукт впервые. Он корчился на войлоке пола, визжал и всхлипывал, брызгая слюной, всплескивая руками, ныл в изнеможении, мотая головой, грозил кому-то пальцем, охал, причитал и хохотал, хохотал, хохотал. Нос его покраснел, как у пьяницы, кровь прилила к трясущимся щекам.

Задень сделал знак девушке, она прыснула доктору водой в побагровевшее лицо.

Постепенно он успокоился, лежа на спине и икая. Отдышавшись, сел. Девушка дала ему воды. Он выпил, глубоко вздохнул. Снова достал платок, снова высморкался и вытер лицо. Надел пенсне. И произнес, серьезно глядя на сидящих за столом витаминдеров:

— Великое!

Они понимающе кивнули.

— Почем одна? — спросил доктор, приподнимаясь с пола и оправляясь.

— Десятка.

— Беру пару. — Он полез в карман за бумажником, достал все, что было — две десятки, трешку и обещанную Перхуше пятерку.

— Нет вопросов, доктор, — улыбнулся Задень. — Замира!

Девушка открыла сундук, достала две пирамидки. Доктор кинул две десятки на черный стол. Задень принял их худощавой рукой с чувствительными, тонкими пальцами. Девушка сунула пирамидки в пакет, протянула доктору. Он взял пакет, бодро тряхнул головой:

— Пора мне, господа.

— Вы поедете? — спросил Скажем.

— Непременно!

— Может, ночь у нас переждете? — Задень потрогал свое левое плечо, и тут же девушка подошла и принялась его массировать.

— Нет! Ехать, ехать непременно, — бодро завертел головой доктор. — Пора в путь!

— Смотрите. А то у нас тепло и уютно. — Задень подмигнул девушкам. — Особенно ночью.

Девушки засмеялись и вдруг запели хором:

— Задень, мы устали о-о-очень! Скажем, все-ее-ем спокойной но-о-очи!

Витаминдеры заулыбались.

— Глазки закрывай, Баю Бай! — выкрикнула тоненьким голоском самая субтильная из девушек.

Круглое лицо Баю Бая расплылось сильнее. Но улыбки витаминдеров словно подстегнули доктора: ему ужасно хотелось выйти на свет Божий из этого войлочного уюта.

— Благодарю вас, господа! — громко произнес он, кивнул головой и направился к войлочной двери, которую предупредительно отвела одна из девушек.

— На обратке — заглядывайте, — произнес Скажем.

— Непременно, непременно... — решительно пробормотал доктор, исчезая в проеме.

Девушка подхватила докторские саквояжи, засеменила следом.

В прихожей девушки помогли доктору одеться. Вышел и Бахтияр.

— Так, а где мой возница? — завертел головой доктор, нахлобучивая малахай.

— В закуте, — кивнул Бахтияр на прорезанный в войлоке проем.

Доктор заглянул туда.

Перхуша дремал, сидя в самокате и вложив ноги в валенках в открытый капор. Между ног стояли и жевали лошадки.

— Козьма! Друг любезный! — радостно воскликнул доктор.

Он был счастлив увидеть Перхушу, самокат, лошадей.

Перхуша тут же проснулся, заворочался, убрал валенки из капора. Доктор подошел к нему, бросил пакет с пирамидками, обнял Перхушу и прижал к груди.

— А я... — начал было Перхуша, но доктор сильнее обнял его.

Перхуша замер, не понимая. Доктор отстранился, посмотрел в упор в лицо Перхуши.

— Все люди братья, Козьма, — серьезно и както восторженно произнес доктор и радостно рассмеялся. — Соскучился я по тебе, дружище!

— А я тут приспал малость. — Перхуша отвел глаза, смущенно заулыбался.

Бахтияр смотрел на них с улыбкой.

— Ты вспоминал меня? — встряхнул доктор худосочное тело возницы.

— Я... думал, вы спать пошли.

— Нет, брат! Спать теперь некогда. Жить надо, Козьма! Жить!

Он встряхнул Перхушу:

— Едем?

— Сейчас? — робко спросил Перхуша.

— Сейчас! Едем! Едем! — встряхивал его доктор.

— Можно и поехать...

— Едем, дружище!

Лошадки, жующие подсыпанную Перхушей овсяную муку, подняли морды и, пофыркивая, с интересом следили за происходящим.

— Как скажете, так и поедем...

— Так и скажу, дружище! Едем! Надо спешить делать людям добро! Ты меня понимаешь? — встряхнул его доктор.

— Как не понять.

— Тогда поехали!

Он отпустил Перхушу. Тот сразу стал хлопотать вокруг самоката, приторачивать саквояжи.

— Это спрячь подальше! — кивнул доктор на пакет с пирамидками.

Перхуша сунул их под свое сиденье.

Бахтияр отстегнул с пояса лучевой резак, навел на войлочную стену. Сверкнуло синей спицей холодное пламя, послышался неприятный резкий треск, пошел вонючий дым. Бахтияр ловко вырезал в стене проход, ударил ногой. Вырезанный кусок отвалился во внешнее пространство. И тут же метель ворвалась в закут. Доктор выбежал на волю. Вокруг него вилась и свистела метель.

Доктор снял малахай, перекрестился и поклонился этому родному, холодному, белому и свистящему пространству.

— Н-но! — послышался глухо в закуте голос Перхуши.

Самокат выполз в прорезь, покидая войлочное тепло закута.

Доктор надел малахай и закричал, расставив руки, словно желая обнять эту метель, как Перхушу, и прижать к своей груди:

— Ого-го-о-о-о-о!

Метель завыла в ответ.

— Не улеглося, барин, — усмехался Перхуша. — Вон как гуляет!

— Едем! Едем! Еде-е-е-ем! — закричал доктор.

— Прямо поедешь — прямо в село и приедешь! — крикнул Бахтияр, прячась в закуте.

— Отлично! — кивнул ему доктор.

— А ну-ка, захребетны-ы-ы-я! — вскрикнул тонким голосом Перхуша и засвистал.

Отогревшиеся и поевшие лошадки взяли бодро, и самокат покатил по полю. Метель за это время не усилилась и не ослабла: мело так же, так же неслись снежные хлопья, так же плохо было видно впереди и по сторонам. Перхуша, тоже отогревшийся, поевший и даже успевший малость вздремнуть, совсем уже не знал, куда ехать, но не испытывал по этому поводу никакого беспокойства. Тем более что от доктора пошла такая волна уверенности и правоты, что сразу как-то смыла с Перхуши всяческие сомнения и всякую ответственность.

Он правил, поглядывая на отогревшийся нос доктора.

Этот большой нос, совсем недавно растерянноозябший, посиневший, сочащийся соплями, пугливо прячущийся в цигейковый воротник, теперь источал такую уверенность и бодрость, победоносно рассекая, словно киль корабля, клубящееся пространство, что Перхуше стало как-то озорно и радостно.

«Слон вывезет!» — весело думалось ему.

Доктор то и дело похлопывал его по плечу, не пряча довольного лица от ветра. Доктору было очень хорошо. Ему давно так не было хорошо.

«Какое чудо — жизнь! — думал он, вглядываясь в метель так, словно видя ее впервые. — Создатель подарил нам все это, подарил совершенно бескорыстно, подарил для того, чтобы мы жили. И он ничего не требует от нас за это небо, за эти снежинки, за это поле! Мы можем жить здесь, в этом мире, просто жить, мы входим в него, как в новый, для нас выстроенный дом, и он гостеприимно распахивает нам свои двери, распахивает это небо и эти поля! Это и есть чудо! Это и есть — доказательство бытия Божия!»

Он с наслаждением вдыхал морозный воздух, радуясь прикосновению каждой снежинки. Он во всей полноте, всем существом своим осознал мощь нового продукта — пирамиды. Шар и куб дарили радость невозможного, недосягаемого, чего нет и никогда не будет на земле, о чем человек грезит в самых затаенных, самых необычных снах: жабры, крылья, огненный фаллос, телесная мощь, перемещения в удивительных пространствах, любовь к неземным существам, совокупления с крылатыми чаровницами. Это радость сокровенных желаний. Но после шара и куба жизнь земная казалась убогой, серой, заурядной, словно лишенной еще одной степени свободы. Тяжело было возвращаться в мир человеческий после шара и куба...

Пирамида же словно заново открывала жизнь земную. После пирамиды хотелось не просто жить, а жить как в первый и последний раз, петь радостный гимн жизни. И в этом было подлинное величие этого удивительного продукта.

Доктор потрогал ногой пакет с пирамидами под сиденьем: «Червонец штука. Дороговато, конечно. Но стоит, стоит этих денег... А то место я вроде бы запомнил. Сколько же этот ротозей Дрёма потерял там пирамидок? Пять, шесть? А может, целый сундук? У них ведь сундуки продуктовыя, каждый специально обустроен для своего продукта — один для шаров, другой для кубов, а этот для пирамидок. Как они там в сундуке ловко уложены — без зазора, как монолит... Высокотехнологическое производство. Неужели целый сундук посеял? Сколько же там их? Двадцать? Сорок? Лежат теперь под снегом... Целое состояние...»

— А вот, барин, и Посад! — выкрикнул Перхуша.

Из метели надвинулись редкие избы Старого Посада.

— Щас спросим дорогу!

— Спросим, братец, спросим! — Доктор с силой хлопнул Перхушу по ватной коленке.

Самокат съехал со снежной целины на занесенную посадскую улицу. Во дворах залаяли собаки. Подкатили к одной избе. Перхуша спешился, стукнул в ворота. Доктор, сидя на своем месте, закурил, жадно втянул дым.

На стук долго не отзывались. Потом вышла баба в наброшенном тулупе. Коротко переговорив с ней, Перхуша все понял и, довольный, воротился к доктору:

— Так и знал, барин! До рощицы доедем, а там развилье, наша — направо! И прямой тракт, прямо до вашего Долгого, никуды не сворачивать! Всегото четыре версты!

— Отлично, братец! Преотлично!

— До сумерек развилье найдем, а там и слепой доедет!

— Поехали! Поехали!

Они уселись, запахнулись и покатили. Старый Посад быстро кончился, дорога пошла кустарником, мелькнули из-под снега темные бобылки камыша.

«Вот как! — качнул головой Перхуша. — И камыша посадские не режут. Хорошо живут!»

Он вспомнил, как они с покойным отцом по осени резали камыш, а потом вязали его и крыли камышом избу. Каждый год на крышу подкладывали камыша. И крыша была толстой и теплой. А потом сгорела.

— Козьма, скажи мне, братец, что для тебя в жизни самое главное? — вдруг спросил его доктор.

— Главное? — заулыбался по-птичьи Перхуша и сдвинул с глаз шапку. — А не знаю, барин... Главное — чтоб все было ладно.

— Что значит — ладно?

— Ну, чтоб лошадки здоровы были, чтоб хлеба было на что купить... да и самому чтоб без хворости.

— Ну, хорошо, допустим, что лошадки твои здоровы, сам ты тоже здоров, деньги есть. Что еще?

Перхуша задумался:

— И не знаю даже... Думал как-то пасеку завести. Хоть бы домика три.

— Допустим, завел ты пасеку. Что еще?

— А чего мне еще! — рассмеялся Перхуша.

— Неужели, кроме этого, тебя больше ничего не интересует?

Перхуша пожал плечом:

— Не знаю, барин.

— Ну, чтоб ты хотел в жизни изменить?

— В своей-то? А ничего. Мы своей жистью довольны.

— Ну, а может, вообще в жизни?

— Вообще? — Перхуша почесал лоб рукавицей. — Чтоб злых людей поменьше было. Вот чего.

— Это хорошо! — серьезно кивнул доктор. — Не любишь злых?

— Не люблю, барин. Я злого человека за версту объеду. Я как со злыднем столкнуся — словно заболею. Рвать тянет, будто падали наелся. Вон, мельник этот. Как его увижу, как заслышу — тошнота такая подступит — два пальца в рот совать не надо. Не понимаю я, барин, зачем людям зло.

— Злых людей не бывает. Человек добр изначально, ибо создан по образу и подобию Божиему. Зло — ошибка человека.

— Ошибка? Да больно много этой ошибки-то. Я вон, мальцом был когда, не мог видеть, как кого секут. Меня секли — пожалуйста, поплачу, и все. А когда кого раскладывать на лавке начинают, мне прям плохо делалось, чуть не падал. А подрос когда, как драку увижу — так тоже плохо, словно бревна ворочаю. Тяжкая это ошибка, барин.

— Тяжкая, братец, тяжкая. Но добра в жизни гораздо больше, чем зла.

— Вроде побольше.

— Добро, добро важно!

— Добро важно, а как же. Делай добро, к тебе оно и воротится.

— Хорошо ты сказал! Мы вот с тобой едем за тридевять земель делать людям добро! И как же это хорошо!

— Хорошо, барин. Лишь бы доехать.

Они проехали рощицу и оказались на развилке. Обе дороги — и та, что уходила налево в поля, и другая, что поворачивала вправо в кустарник, — были занесены, и по ним никто не проезжал.

— Вона наша колея! — Перхуша решительно наклонил правило вправо, самокат с легким скрипом свернул и пополз по занесенному пути.

Доктор только теперь заметил, что уже вовсю смеркается. Он достал часы. Было шесть ровно.

«Как же так? — подумал он. — Сколько же я пробыл у витаминдеров? Неужели почти шесть часов? Сколько часов действует продукт? Надо было уточнить у них...»

Дорога пошла кустарником. Она была вполне приличной, не шире и не уже других проезжих дорог и накатанной, приметной даже в надвинувшихся сумерках. Метель мела все так же, не ослабевая.

После поворота снег понесло им навстречу. Самокат поехал медленней.

Перхуша правил, лошадки тянули, шурша в капоре. Доктор вглядывался вперед.

Вскоре совсем стемнело. Луны не было. Но это не смутило ни доктора, ни Перхушу. Они продолжали свой путь все так же спокойно и уверенно. Доктору показалось, что сама метель показывает им дорогу, заставляя Перхушу править точно против ветра. Из темноты вырывались снежинки, летели прямо на ездоков, и надо было просто сохранять это направление, никуда не сворачивая.

«Двигаться против ветра, преодолевать все трудности, все нелепости и несуразности, двигаться прямо, ничего и никого не боясь, идти и идти своим путем, путем своей судьбы, идти непреклонно, идти упрямо. В этом и есть смысл нашей жизни!» — думал доктор.

Самокат накренился влево, ткнулся носом в снег и встал. Лошади всхрапели и зафыркали.

— Вот и слетели. — Перхуша слез, пошел по снегу и тут же провалился чуть не по пояс. — Тьфу, пропасть...

Доктор тоже слез, отряхнулся от снега.

— Буерак! — крикнул ему Перхуша из ямы. — Слава Богу, сюда не рюхнулися! Подсобите, барин, выбраться...

Доктор пошел к нему, но сам провалился, кряхтя, схватил руку возницы, потянул. Они заворочались в снегу, помогая друг другу. Сперва доктор вытягивал Перхушу из ямы, потом Перхуша, выбравшись, стал помогать оступившемуся доктору. Ворочаясь в снегу, они кряхтели и чертыхались, доктор потерял малахай, Перхуша подхватил его.

Выбравшись из буерака, сидели на снегу, прислонившись к самокату, отдыхали.

— Надо б толкануть самокат, — попросил Перхуша.

— Толкнем! — бодро мотнул малахаем доктор, приподнимаясь. — Покажи — как!

Перхуша уперся в спинку сиденья, командуя лошадям губами задний ход:

— Пр-пр-пр! Пр-пр-пр!

Доктор уперся с другого бока.

С трудом, после четырех попыток они выкатили самокат из ямы. Отдышавшись, сели, поехали дальше. Дорога шла и шла кустами, потом сползла в низину и растворилась в снежной темноте. Различить ее стало совсем невозможно. Перхуша слез, пошел, стал щупать дорогу ногами. Доктор, взявшись за правило, медленно выруливал за ним. Так они проползли низину, выбрались наверх. И здесь Перхуша потерял дорогу. Он ходил кругами, по колено в снегу, проваливался в ямы, спотыкался, падал, снова вставал. Доктор еле различал его фигуру в темноте.

Наконец, вымотавшись вчистую, Перхуша вернулся к самокату, рухнул на колени, обняв самокат:

— Хос-споди...

— Ну, чего? — щурился доктор.

— Провалилася, как сквозь землю...

— Как провалилась? Куда ж она делась?

— А Бог ее знает... Знать, леший нас водит, барин...

— Дай-ка я пойду сыщу.

— Да погодите вы, барин...

Но доктор решительно двинулся в плюющуюся снегом темноту. Сперва он решил пройти вперед, прямо по носу самоката. Но, пройдя по глубокому снегу шагов тридцать, ничего похожего на утоптанную дорогу не нашел. Он вернулся к самокату и пошел налево. И сразу наткнулся на кусты. Доктор обошел их и пошел дальше, стараясь не откланяться от выбранного направления. Но кустарник снова преградил ему дорогу. Он снова обошел его. Снег стал совсем глубоким, доктор провалился в него.

— Ни черта! — плюнул он в колышущийся на ветру куст и устало рассмеялся.

Усталость, темнота и метель не лишили Платона Ильича того удивительного, радостного и бодрого состояния, которое он сегодня получил у витаминдеров.

«Вот и приключение! — думал он, тяжело, с одышкой, шагая по снегу. — Будет что вспомнить. Расскажу Зильберштейну, пусть выставит магарыч, скупердяй...»

Он стал обходить куст, но споткнулся обо чтото, упал. Малахай слетел с головы. Доктор сел и некоторое время сидел, подставив метели разгоряченную голову. Потом надел малахай, пощупал в снегу. Он споткнулся о большой валун.

«Ледники... великие ледники... прошли по всей Руси, принесли камни. И началась новая эра человечества: человек взял в руки каменный топор...»

Опершись о камень, он встал. И пошел назад, по своим следам. Но вскоре сбился и снова почему-то вышел к камню.

«Я сделал круг», — подумал доктор.

И вслух спросил:

— Почему?

Таращась в темноту, он разглядел свои следы. Снова пошел по протоптанному только что пути. И снова вышел к камню.

«Бред!»

Он рассмеялся, снял пенсне, в сотый раз протер его своим белым, бьющимся на ветру шарфом. Снова обошел загадочный куст. По следам получалось, что он ходил все время по кругу.

«Не может быть. Я же каким-то образом дошел до этого куста?!»

Доктор вспомнил, что первый раз обходил куст справа. Двигаясь от камня, он обошел его слева. Но следов, ведущих к кусту, не было. Он плюнул и пошел прямо. И вскоре неприятно напоролся на еще один куст. Ветви его болезненно содрали с лица доктора пенсне.

— Черт тебя побери... — Он поймал болтающееся на шнурке пенсне, надел, обошел куст, двинулся дальше.

Впереди была темень и метель. Глубокий снег под ногами не кончался. И в этом снегу не было ни дороги, ни следов человеческих. Доктор пролез по снегу еще немного и остановился. Он почувствовал, что снег набился в сапоги и ногам холодно. Возвращаться к проклятому кусту ему совсем уж не хотелось. Он набрал в легкие побольше воздуха и крикнул:

— Козьма-а-а-а!

В ответ лишь выла метель.

Он закричал снова. Справа послышалось чтото вроде ответного крика. Доктор пошел на голос. Снег стал таким глубоким, что ему приходилось буквально лезть по нему, барахтаться, оступаясь и проваливаясь. Измученный и тяжело дышащий, наконец, он вышел к самокату. Тот безжизненно стоял, заносимый снегом и напоминающий в темноте большой сугроб. Запорошенный снегом Перхуша сидел в нем, съежившись. Он никак не прореагировал на появление доктора.

Доктор же едва не валился от усталости.

— Ни черта не нашел... — выдохнул он, хватаясь за самокат.

— А я нашел, — еле слышно отозвался Перхуша.

— Где?

— А вон там... — ответил Перхуша, не двигаясь.

— Чего ж ты сидишь?

Перхуша молчал.

— Чего ж ты сидишь?! — закричал доктор.

— Тык вас ждал.

— Чего расселся, дурак! Поехали!

Но Перхуша не двигался, словно превратившись в снеговика. Доктор пихнул его в плечо. Перхуша качнулся, с него кусками стал отваливаться налипший снег.

— Поехали! — закричал ему в ухо доктор.

— Озяб я, барин.

Доктор схватил его за плечи и встряхнул так, что шапка наползла на лицо Перхуши до носа:

— Поехали!

— Погодь... согреюсь малость...

— Тебе что, по морде треснуть?! Ты околеть надумал, дурак?!

В капоре заржал чалый, видимо, беспокоясь за хозяина. За ним заржали другие лошадки.

— Поезжай, болван! Живо! — тряс возницу доктор.

— Барин, надо б костер развесть, отогреться малость. А после и ехать.

Эта фраза подействовала на доктора совершенно неожиданно успокаивающе. Он вдруг представил пламя костра и сразу почувствовал, как сам замерз, лазая по снегу.

«Мороз усилился...» — мелькнуло у него в голове.

Он сразу обмяк, отпустил Перхушу, шмыгнул озябшим носом, закрутил головой:

— А где ж ты его разложишь-то, костер...

— Тут и разложим, — неопределенно кивнул Перхуша, сполз с сиденья и поправил шапку. — Кусты тут, место валежное. Пойду копну чего-нибудь.

Не успел доктор ответить ему, как Перхуша исчез в клубящейся снегом темноте.

«Куда он, дурак?» — раздраженно подумал доктор, пялясь во тьму, но вдруг успокоился и почувствовал тяжкую, валящую с ног усталость.

Он забрался на сиденье, запахнулся полостью и замер, съежившись. Вокруг кружилось и завывало. Доктору захотелось просто так сидеть и сидеть, не двигаясь, не торопясь никуда, ничего не предпринимая и ничего не говоря. Промокшим ногам было холодно. Но у него не было сил снять сапоги и вытрясти набившийся снег.

«У меня же спирт есть, — вспомнил он, но тут же вспомнил и другое: — Пьяные быстрей замерзают. Пить нельзя, нельзя, ни в коем случае...»

Он задремал.

Ему стала сниться его бывшая жена Ирина, сидящая с вязаньем на просторной, залитой солнцем террасе дачи, которую они снимали на Пахре. Он только что приехал из города на трехчасовом поезде, у него сегодня короткий день, пятница, впереди выходные, он привез из города ее любимый клубничный торт, он слишком большой, огромный даже, как диван. Он ставит торт прямо на зеленый, нагретый солнцем пол веранды, обходит торт по стенке с живыми фотографиями, направляется к жене и вдруг замечает, что она беременна. Причем явно на седьмом или восьмом месяце — живот распирает его любимое платье в мелкие голубенькие цветочки, она быстро вяжет что-то и улыбается мужу.

— Как?! — Он валится перед ней на колени, обнимает, прижимается.

Он плачет от счастья, он счастлив, донельзя счастлив, у него будет сын, он знает точно, что это сын, и сын будет совсем скоро, он целует руки жены, эти такие нежные, такие слабые и безвольные руки, а они все вяжут, вяжут, вяжут, не реагируя на его поцелуи, он плачет от радости, слезы льются на руки, и на платье, и на вязанье. Он трогает живот Ирины и вдруг понимает, что живот — медный котел. Он трогает приятную медную поверхность, прижимается ухом к медному животу и слышит, как в животе что-то закипает, что-то приятно начинает шипеть и пробулькивать. Живот нагревается. Он прижимается щекой к теплому животу и вдруг понимает, что там сейчас закипает масло, а в масле будут вариться маленькие лошади, а когда они сварятся, они будут как жареные куропатки, и они с женой выложат их на мамино серебряное блюдо и накормят этими лошадьми их взрослого, давно уже выросшего сына, который, оказывается, сейчас спит в мансарде и они слышат его громкий, богатырский храп, от которого сотрясается дача и мелко дрожит, дрожит, дрожит дощатый пол веранды.

— Посмотри, Платоша, — говорит жена и показывает ему свое вязанье.

Это красивая, подробно связанная попонка для маленькой лошадки.

— У нас будет пятьдесят детей! — радостно говорит жена и счастливо смеется.

Сон развалился от резкого удара.

Платон Ильич с трудом разлепил веки. Вокруг по-прежнему вилась снежная тьма.

Удар повторился. Перхуша топором стесывал полукруглые края у спинки сиденья.

Доктор заворочался и тут же затрясся от волны дрожи, пробравшей его с ног до головы. Его неподвижное тело за время короткого сна успело окоченеть. Озноб сотряс доктора так, что зубы застучали.

— Щас... — бормотал Перхуша, возясь где-то рядом.

Доктор стонал и трясся, приходя в себя. Перхуша, раскопав топором снег рядом с самокатом, развел огонь.

— Идите, барин, — позвал он.

Платон Ильич еле-еле слез с сиденья. Его трясло. Щелкая зубами и тяжело переставляя ноги, он подошел, сел в снежную яму, чуть не в огонь. Пока он спал, Перхуша нашел и срубил сухой куст. Запалив веточки, куски спинки сиденья, он ломал валежник и совал в огонь, прикрывая его собой от метели. Постепенно костер занялся между двумя сидящими на корточках. Метель норовила сорвать пламя, но Перхуша не давал ей это сделать.

Валежник загорелся, и доктор протянул в огонь свои руки в перчатках. Перхуша скинул рукавицы и тоже протянул свои большие, нескладные руки. Так они сидели, неподвижно, не говоря ничего, лишь морщась, когда дым попадал в глаза. Перчатки доктора нагрелись, пальцам стало горячо и даже больно. Доктор отдернул их. Эта боль и огонь победили озноб. Доктор пришел в себя. Он достал часы, глянул: без четверти восемь.

— Сколько же я спал? — спросил он.

Перхуша не ответил, ломая валежник и суя в огонь. Птичье лицо его, озаряемое всполохами пламени, улыбалось, словно было всем довольно. Оно даже не выглядело слишком усталым. В этом лице была даже какая-то радость и благодарная покорность всему происходящему: метели, снежным полям, темному небу, доктору и пляшущему на ветру огню.

Пока валежник прогорал, доктор и возница успели согреться. К доктору вернулась та бодрость, которую он обрел у витаминдеров, он был готов ехать и дальше, бороться с метелью. Перхуша же, посидев у огня, наоборот, стал задремывать и совсем никуда не торопился.

— Где дорога? — спросил его доктор, вставая.

— А вон там... — полуприкрыв глаза и опустив голову, пробормотал Перхуша.

— Где? — не расслышал доктор.

Перхуша показал правее от носа самоката.

— Поехали! — решительно приказал доктор.

Перхуша нехотя приподнялся. Ветер разбросал последние горящие прутья. Доктор стряхнул набившийся снег с сиденья, хотел было сесть, но, увидев, что Перхуша упирается в спинку сиденья, чтобы сдвинуть самокат с места, стал помогать ему.

— Но, но, н-н-о! — слабо выкрикивал Перхуша, упираясь.

Лошади взяли еле-еле. Самокат тронулся и пополз так медленно, словно лошадей в капоре и не было вовсе, а только два человека сзади пихают его в изрубленную топором спинку.

— А ну! А ну! А ну! — прикрикивал Перхуша.

Самокат полз все так же медленно. Перхуша бросил толкать, смахнул снег с капора, открыл его.

— Вы чего? — спросил он с обидой в голосе.

Лошадки, завидев своего хозяина, вразнобой загреготали. По их голосам было ясно, что они подустали и подзамерзли.

— Аль я вас не кормил? — Перхуша, скинув рукавицу, прошелся ладонью по спинам лошадей. — Аль не холил вас? Вы чего это? А ну! А ну! А н-ну!

Он стал подталкивать лошадей рукой. Лошади вскидывали головы, скалились, грегоча, косились на хозяина.

— На вас надёжа вся, захребетныя, — гладил их Перхуша. — Тут осталось-то раком доползти всего ничего, а вы сачкуете. А ну, а ну, ан-ну!

Он похлопывал лошадей по спинам.

Доктор принялся делать гимнастику, махая руками. Перхуша наклонился, сильно всунулся в капор, совсем нависнув над спинами лошадей, чуть не касаясь их лицом:

— А ну, а ну, а н-ну!

Лошади вскинули морды, насколько позволяли хомутики, стали ржать и хватать губами это лицо.

— Поговори, по-го-во-ри! — осклабился Перхуша.

Дружное ржание наполнило капор. Лошадиные мордочки тянулись к хозяину, заиндевелые носы лошадей тыкались в щеки и нос человека, тормошили клочковатую редкую бородку. Перхуша привычно резко дул на них, словно отгоняя. Но это лишь сильней раззадоривало лошадок. Чалый, вскинувшись сильнее других, чуть не сворачивая хомут, дотянулся, осклабился и схватил зубами хозяина за носовую перегородку.

— Ах, ты, — щелкнул его по спине Перхуша.

Лошади греготали.

— Ну вот, ну вот, — одобрительно зашлепал их руками Перхуша. — Не по-мертвому! И без всякого!

Подмигнув лошадкам, он закрыл капор, выпрямился и с силой хлопнул в рукавицы, подбадривая себя:

— Пошла! Пошла!

Доктор, часто дыша от гимнастики, схватился за спинку:

— Пошла!

Перхуша забежал с другого бока, схватился за исковерканное топором дерево:

— Пошла-а-а!

Самокат тронулся, пополз наперекор метели.

— Пош-ла! — рычал доктор.

— Пошл-а-а-а! — сипел Перхуша.

Самокат полз по снегу, как катер по воде, Перхуша правил даже не по еле различимым следам своим, а просто по своей непреклонной уверенности, что дорога — там, впереди, и промаха не будет.

Они выехали на дорогу.

— Садитеся, дохтур! — крикнул Перхуша.

Доктор влез на ходу, плюхнулся на сиденье. Перхуша еще некоторое время подталкивал самокат, потом вскочил и сам, уселся, держась за правило.

Самокат ехал по занесенной дороге.

Вдруг что-то произошло на беспросветном темном небе, и путешественники различили впереди поле, кусты, черную полосу леса справа, а слева два больших, одиноко стоящих в поле дерева. На все это падал различимый снег.

Доктор и Перхуша подняли головы: ущербленная, но яркая луна показалась в облачном просвете. И стало видно, что небо налилось темно-синим, разрывая серые громады облаков.

— Слава Тебе, Господи! — пробормотал Перхуша.

И словно по чудесному мановению невидимой руки летящий снег стал прореживаться, ослабевать и вскоре иссяк вовсе. Только ветер порывистый стелился поземкой по полю и по дороге, качал придорожные кусты.

— Улеглася, барин! — засмеялся Перхуша и толкнул доктора локтем в бок.

— Улеглась! — радостно качнул малахаем доктор.

Тучи еще наползали на луну, но уже чувствовалось их бессилие. Их быстро сносило с неба. И вскоре снесло вовсе. Засверкали звезды, луна осветила все вокруг.

Метель перестала.

Занесенная дорога стала хорошо видна, лошади тянули, самокат полз, шурша полозьями по свежевыпавшему снегу.

— Вот и нам повезло, барин! — улыбался Перхуша, поправляя шапку. — Кому повезет — у того и петух снесет.

Доктор хотел было на радостях закурить, но передумал: ему сделалось хорошо и без папиросы.

Вокруг стало удивительно прекрасно.

Чистое ночное небо раскинулось над огромным снежным полем. Луна единовластно сияла на небе, мерцала в мириадах совсем недавно упавших снежинок, серебрила заиндевевшую рогожу на капоре, Перхушину рукавицу, сжимавшую правило, малахай, пенсне и пихор доктора. Высокие звезды высокомерно посверкивали алмазной россыпью. Морозный, несильный ветер налетал справа, принося запах глухой ночи, свежего снега и далекого человеческого жилья.

Прежнее радостное и полнокровное ощущение жизни вернулось к доктору, он забыл про усталость, про замерзшие ноги и полной грудью вдохнул в себя морозный ночной воздух.

«Преодоление преград, осознание пути, непреклонность... — думал он, с наслаждением отдаваясь красоте окружающего мира. — Каждый человек рождается, чтобы обрести свой жизненный путь. Господь подарил нам жизнь и хочет от нас одного: чтобы мы осознали, для чего он одарил нас этой самой жизнью. Не для того, чтобы жить, как растения или животные, жизнью полноценной, но бессмысленной, а для того, чтобы мы поняли всего три вещи: кто мы, откуда и куда идем. Например, я, доктор Гарин, Homo sapiens, созданный по образу и подобию Божиему, сейчас еду по этому ночному полю в деревню, к больным людям, чтобы помочь им, чтобы уберечь их от эпидемии. И в этом мой жизненный путь, это и есть мой путь здесь и теперь. И если вдруг эта сияющая луна рухнет на землю и жизнь перестанет, то в эту секунду я буду достоин звания Человека, потому что я не свернул со своего пути. И это прекрасно!»

Вдруг лошади зафыркали и захрапели, топоча по протягу. Самокат сбавил ход.

— Чего такое? — поправил шапку Перхуша.

Лошади встали, храпя.

Перхуша приподнялся, глянул вперед. Справа, среди редкого кустарника мелькнули две тени.

— Нешто волки? — Перхуша спрыгнул в снег, снял шапку, стал всматриваться.

Доктор ничего особого не различил. Но вдруг в кустах сверкнули две пары желтых глаз.

— Волки! — выдохнул Пехуша и махнул шапкой. — Ох, некстати...

— Волки, — согласно кивнул доктор. — Не бойся, у меня есть револьвер.

— Так ведь лошадки не пойдут. — Перхуша надел шапку, хлопнул рукавицей по капору. — Вот некстати-то, Господи...

— А мы пугнем их! — решительно слез с самоката доктор, зашел сзади, стал отстегивать саквояж.

— Еще два... — заметил Перхуша двоих волков слева, подальше.

Перевел взгляд вперед и различил еще одного волка, спокойно пересекающего вдали залитое луной поле.

— Пять! — крикнул он доктору.

Волки завыли.

Лошадки захрапели и испуганно загреготали.

— Ня бойсь, не отдам! — захлопал Перхуша рукавицей по капору.

Доктор, с трудом отстегнув запорошенный снегом саквояж, принес его, кинул на сиденье, раскрыл, нашел небольшой тупоносый револьвер, взвел курок:

— Где они?

— Вона, — махнул рукавицей Перхуша.

Доктор сделал четыре шага по направлению к волкам, но тут же, сойдя с дороги, провалился в снег. Прицелился в кусты и три раза выстрелил, озаряя желтыми всполохами и без того хорошо освещенную холодным светом равнину.

От выстрелов у доктора зазвенело в правом ухе.

Волки неспешно побежали вправо, все пятеро, один за другим. Доктор увидел их:

— А, вот вы...

И выстрелил по ним еще два раза.

Волки бежали так же неспешно. И вскоре пропали за кустами.

— Ну вот. — Доктор сунул пахнущий порохом револьвер в карман, повернулся к Перхуше: — Путь свободен!

— Путь-то свободен... — Перхуша завозился, открывая капор. — Да лошадки-то тово...

— Чего — тово?

— Боятся они запаха волчьего.

Доктор глянул в сторону убежавших волков. Волки пропали в поле.

— Так их и след простыл! — тряхнул он малахаем. — Какой уж запах?!

Не слушая его, Перхуша откинул рогожку. Лошади стояли в капоре молча. Поворотив морды, они посмотрели на Перхушу.

— Ня бойсь, никому вас не отдам, — сказал он им.

Они молча поглядывали, прядая крохотными ушами. Глазки их поблескивали в лунном свете.

— Чего они? — наклонился над капором доктор.

— Постоят малость, — почесал под шапкой Перхуша, — а потом и тронемся.

— Чего — постоят?

— Спужались они малость.

Доктор внимательно посмотрел на Перхушу:

— Ты, братец, вот что: дурака не валяй со мной. Спужались! Мне что тут — ночь с тобой валандаться?! А ну — садись! И погоняй их, мать твою! Живо! Спужались! Я те дам — постоять! Настоялись уж! А ну — живо!

Громкий голос доктора разнесся кругом.

Перхуша послушно стал накрывать лошадей. Доктор сел на свое место, положив саквояж в ноги, потрогал пакет с пирамидами — цел.

Перхуша сел рядом, взялся за правило, поддернул вожжи, чмокнул губами:

— Н-но, родимыя.

В капоре было тихо, словно он опустел. Переведя взгляд на доктора, Перхуша снова чмокнул:

— Но!

Тишина в капоре не нарушилась.

— Ты что, издеваешься надо мной? — прищурился доктор, теряя терпение. — А ну — дай сюда кнут! Открывай!

Он выдернул кнутик из чехла.

— Не пойдут они, барин.

— Открывай, говорю!

— Не надо, барин. Их от волков оторопь берет. Пока не отойдут — не поедут. Я однова два часа простоял так под Хлюпиным...

— Откры-вай! Открывай! — закричал доктор и с силой толкнул Перхушу.

Тот свалился с облучка, теряя шапку, заворочался в снегу. Доктор неловко спрыгнул, сам стал срывать рогожку с капора:

— Постоять! Я те дам — постоять! Там люди гибнут, а он — постоять!

Держа шапку в руке, Перхуша подошел к доктору:

— Барин, не надо.

— Я тебе покажу — постоять... — бормотал доктор, срывая заиндевевшие петли рогожи с карабинов.

Он вдруг понял, что Перхуша, этот бесцельный, никуда не стремящийся человечек, с его разболтанной неторопливостью, с извечной мужицкой надеждой на авось и есть то, что препятствует пути доктора, его прямому движению к цели.

«Трухлявый мудак!» — зло подумал о нем доктор.

Сорвав рогожу наполовину, он откинул ее.

Лошадки, облитые луной, стояли, словно фарфоровые, уставившись на доктора.

— А ну-ка — па-а-шли! — замахнулся кнутиком доктор, но Перхуша схватил его руку:

— Барин...

— Да ты что? — Доктор рывком освободил руку. — Ты что? Ты — саботировать?

— Барин... — Перхуша протиснулся между доктором и самокатом. — Не бейте их.

— Да я тебя... под суд отдам, подлец!

— Барин, не трожьте, они не битыя у меня...

— А ну — отойди!

— Не отойду, барин.

— Отойди прочь, мудак!

— Не отойду.

Доктор отшвырнул кнутик, размахнулся и хрястнул Перхушу кулаком в лицо. Перхуша бессильно повалился на снег.

— Меня бейте, а их — не дам! — почти выкрикнул он таким сдавленным и отчаянным голосом, что доктор замер с поднятым для нового удара кулаком.

«Что это я?» — удивился своей ярости доктор и отступил назад.

Перхуша заворочался в снегу, сел, привалившись к самокату, поднял шапку. И стал молча нахлобучивать ее. Птичье лицо его, как показалось доктору, все так же улыбалось. Надев шапку, Перхуша так и остался сидеть.

Удивительно, что лошадки по-прежнему молчали.

Доктор тяжело вздохнул, отошел, достал папиросы и закурил.

Совсем вдалеке завыл волк.

«Глупо как... — подумал доктор. — Вышел из себя. Почему? Все же вроде обошлось, и метель улеглась. Но он не хочет ехать... Бред какой-то!»

Он вспомнил, что последний раз бил человека по лицу у себя в Репишной, когда вязали трех парней, наевшихся мухоморов. Одного ему пришлось дважды ударить.

«И вот опять угораздило...» — с досадой подумал доктор и бросил недокуренную папиросу.

Подошел к Перхуше, присел. Положил ему руку на плечо:

— Козьма, ты... не серчай.

— А чего... — усмехнулся Перхуша.

Доктор заметил, что из разбитой губы у того идет кровь. Он вытащил свой носовой платок, приложил к Перхушиному рту.

— Да ладно, барин... — Перхуша отвел его руку, сплюнул.

Доктор подхватил его под руку, стал приподнимать:

— А ну, давай.

Перхуша приподнялся, встал, опираясь спиной на самокат. Приложил к губе рукавицу.

— Не серчай, — хлопнул его по плечу доктор. — Устал я просто.

Перхуша усмехнулся.

— Ехать надо, — качнул его легкое тело доктор.

— Ясное дело.

— Ну, что мы тут стоять будем? Поехали.

— Не пойдут они, барин. Оторопь сойти должна.

Доктор хотел было сказать что-то резкое, весомое, но передумал, в сердцах махнул рукой и отошел. Перхуша постоял, сплевывая и трогая губу рукавицей, потом накрыл лошадей, пристегнул рогожу.

— Им часок постоять, очухаться. А там и покатим.

— Делай, как знаешь.

Доктор сел на свое место, запахнулся полостью и съежился, выставив из-под малахая один нос с поблескивающим пенсне. Ему вдруг стало как-то зябко и неуютно, и не только от мороза. Оптимизм и бодрость, с которыми он выехал от витаминдеров, улетучились. Доктору стало холодно и противно.

«Блядство какое-то... — думал он, засовывая руки в перчатках в глубокие карманы пихора и нащупывая в правом кармане холодный револьвер. — Наша жизнь — сплошное блядство...»

— Schweinerei!5 — произнес он немецкое слово.

Перхуша подошел, влез на свое место, сел рядом с доктором. В нем не чувствовалось ни горечи, ни обиды. Только верхняя губа припухла и птичий рот его стал еще смешнее.

Так они просидели минут десять. Луна попрежнему светила на очистившемся небе, ветер как-то стих. Вокруг стояла морозная тишина. Только лошадки осторожно перебирали копытцами в капоре.

— Может, спирту выпить? — спросил вдруг доктор вслух самого себя.

Перхуша только вздохнул в ответ.

— По глоточку? — повернулся доктор к нему.

Перхуша шмыгнул носом:

— Мы не против, барин. Зябко, а как же...

— Зябко, — кивнул доктор, наклонился, открыл свой саквояж, покопался в нем, кряхтя, и вытащил пузатую бутылочку со спиртом.

Вытянул из нее резиновую пробку, вдохнул, поднял руку, глянув сквозь толстое стекло на луну:

— За наше здоровье.

Сделал большой глоток, приложил левую руку к губам и медленно выдохнул в холодную перчатку, пропахшую дымом костра. Спирт огненно прокатился по пищеводу, заставив доктора вспомнить медный котел с кипящим маслом.

— Va, pensiero... — пробормотал он, втянул носом морозный воздух и устало рассмеялся.

Перхуша поглядывал на него.

— На, выпей. — Доктор передал ему бутылочку.

Тот принял ее обеими руками, склонился и медленно отпил, запрокидываясь. Замер, задерживая дыхание. Потом крякнул по-мужицки, покачал головой, протянул емкость доктору.

— Хорошо? — спросил доктор.

— Хорошо, — шумно задышал носом Перхуша.

Доктор заткнул склянку, убрал в саквояж. Сжал кисть Перхуши:

— Не серчай.

— Да ничо...

— Устал я как-то... Надоело.

Перхуша кивнул. Доктор с тоской глянул по сторонам:

— Ты уж, брат, поторопи уж как-нибудь лошадок-то своих.

— Они и сами пойдут скоро. Это, барин, у них в крови, у маленьких. Они и собак боятся, и волков. И хорьков.

— Так ведь волков-то и след простыл! — с обидой воскликнул доктор.

— Оно так, а страх остался.

— Тут ведь и ехать-то осталось немного.

— Доедем.

— Меня же больные ждут, — произнес доктор уже без всякого укора и полез за папиросами.

Перхуша поднял воротник тулупа, съежился и затих.

Доктор же, наоборот, почувствовал после выпитого спирта прилив энергии и тепла. В животе у него словно распустился тропический цветок.

— Две последние остались! — с усмешкой показал он Перхуше портсигар.

Перхуша не шевелился.

Доктор закурил. Раздражительность и нетерпение оставили его. Он сидел, покуривая, щурясь на снежную равнину. Глаза заслезились, но ему не хотелось шевелиться и протирать их. Он смаргивал, но слезы стояли в глазах, колебля все вокруг, приятно остывая в уголках глаз.

«Почему мы все время куда-то торопимся? — думал он, с наслаждением втягивая и выпуская дым. — Я тороплюсь в это Долгое. Что будет, если я приеду завтра? Или послезавтра? Ровным счетом ничего. Зараженные и укушенные все равно уже никогда не станут людьми. Они обречены на отстрел. А которые сидят, забаррикадировавшись в своих избах, так или иначе дождутся меня. И будут вакцинированы. И им уже не страшна боливийская черная. Конечно, Зильберштейн недоволен, он ждет меня, ругает последними словами. Но я не волен преодолеть это холодное снежное пространство одним махом. Я не могу перелететь через эти снега...»

Неспешно докурив папиросу, он швырнул окурок.

На луну наползла тучка, сделав снежное поле по-настоящему ночным.

— Не спишь? — толкнул доктор возницу.

— Да нет... — ответил Перхуша.

— Не спи.

— А я и не сплю.

Тучка сползла с луны. Поле осветилось.

Перхуше было тепло и спокойно после выпитого спирта. Он сидел, обхватив себя за бока, утонув до глаз в своей шапке, прижав колени к животу и вполглаза глядя на раскинувшееся под луной поле. Он уже не думал про своей нетопленный дом, а просто сидел и смотрел. Доктор хотел было его спросить про лошадей, как и когда они впервые испугались волка, как скоро они очухаются и будут готовы потянуть самокат, но тут же передумал и тоже сидел неподвижно, отдавшись раскинувшемуся вокруг абсолютному покою.

Ветер совсем стих.

Так они просидели еще некоторое время. И ни доктору, ни Перхуше не хотелось шевелиться. Клочья редких облаков наползали на луну и сползали с нее, наползали и сползали. Наползали и сползали.

Доктор вспомнил, что в склянке осталось еще немного спирта. Он достал ее, сделал два больших глотка через достаточный промежуток времени. Отдышался, протянул склянку Перхуше:

— Допивай.

Перхуша очнулся от оцепенения, принял склянку и послушно допил, приложил рукавицу ко рту. Спрятав пустую бутылочку в саквояж, доктор сгреб снега с рогожи, взял ртом, пожевал. Тепло снова распустилось внутри, стало хорошо и бодро. Захотелось двигаться и что-то делать.

— Ну что, брат, поехали! — доктор хлопнул Перхушу по плечу. — Не век тут стоять.

Перхуша слез, открыл рогожу, заглянул в капор. Лошади посмотрели на него.

— Поехали, — сказал им Перхуша.

Услышав самое знакомое человеческое слово, лошади вразнобой заржали. Одобрительно кивнув, Перхуша накрыл их, сел, поддернул вожжи:

— Н-но!

Лошадки робко зацокали по протягу, словно подзабыли, как делается их нужная людям работа.

— Н-но!

Самокат дернулся, скрипнули полозья.

— Н-н-о-о-о-о! — закричал доктор и засмеялся.

Самокат поехал.

— Ну вот! И никаких волков! — Доктор ткнул Перхушу кулаком в бок.

— Оклемалися, — заулыбался Перхуша опухшей губой.

Поползли по полю. Занесенную дорогу было хорошо видно: она слегка выступала, тянулась лентой к темному горизонту.

— Ну вот. И никаких волков! — повторял доктор, хлопая себя по коленям.

Ему было хорошо и приятно.

Лошадки потихоньку набирали ход.

— Ну вот, ну вот... — довольно хлопал себя по коленям доктор.

Проехали мелколесье и снова выехали на большое чистое поле. Луна сияла.

— Что ж они у тебя так слабо тянут? — Доктор пихнул Перхушу локтем в бок. — Аль кормишь плохо?

— Кормлю достаточно, барин.

— Хлестни их, пусть прокатят с ветерком!

— Да они щас еще не оклемалися с испуга-то.

— Да что они у тебя — жеребята, что ли?!

— Да уж не жеребята.

— А чего ж ползут так? А ну, хлестни их!

— Н-но! Нн-о, пошли! — поддернул вожжи Перхуша.

Лошади взяли порезвее. Но доктору этого было мало.

— Да что ж они ползут, как вареные?! Н-но! По-шли! — застучал он по капору.

— Н-но, родимыя! — крикнул Перхуша и засвистал.

Лошадки взяли еще резвее.

— Ну вот, ну вот... — обрадовался доктор. — Тут ехать-то осталось — всего ничего. Н-но! Пошли!

— Нно! — кричал и чмокал Перхуша.

Ему захотелось показать своих лошадей, хоть он и понимал, что они подустали.

«Пущай напослед пробегутся, авось согреются!» — подумал он, сам чувствуя в себе веселое тепло после выпитого спирта.

— А ну — стегани их! — потребовал доктор. — Что они у тебя, как мыши в чулане! Скинь ты с них эту дерюгу!

«А и правда, снять можно... Снег уж перестал, а морозец слабый...» — подумал Перхуша и на ходу ловко вылез вперед, отстегнул рогожу, закатал ее.

Доктор увидел облитые луной спины лошадок. Они казались совсем игрушечными.

— А ну-ка... — доктор вытянул из чехла кнутик.

«Пускай хлестанет...» — согласился Перхуша.

Привстав, доктор размахнулся и хлестнул по спинам лошадей:

— Н-но!

Они побежали сильнее. Доктор хлестнул еще:

— Н-но-о-о!

Всхрапнув, лошади наддали. Ноги их замелькали, спины закачались, напомнив доктору волнующееся море, которое они с Надин видели в октябре в Ялте и в которое ему совсем тогда не захотелось лезть, и он стоял на берегу, глядя на волны, а Надин в своем полосатом купальнике все тянула и тянула его в море, называя осторожником.

— Н-но! — хлестнул он лошадей так, что по их спинам прошла дрожь.

Они рванули. Самокат полетел по полю.

— Вот как надо! — закричал доктор в ухо Перхуше.

Морозный воздух ударил им в лицо. Перхуша засвистал.

Лошади несли самокат, снег шуршал под полозьями.

— Вот как! Вот как хорошо-то! — Доктор плюхнулся на сиденье, помахивая кнутиком. — Вот как ехать надо!

Перхуша посвистывал, ловко правя. Ему тоже было хорошо, он понял, что еще версты три — и будет Долгое. Поле кончилось, по краям дороги поднялся еловый подрост. Красивые, убранные снегом елочки обступили дорогу.

— Пошли-и-и! — закричал доктор и закрутил кнутом над лошадями так, что пенсне слетело у него с носа.

Самокат неся через ельник. Перхуша различил впереди на дороге какую-то покатую горку, но не стал придерживать лошадей:

«Проскочим!»

Самокат влетел на горку, его сильно тряхнуло, послышался треск, и путники полетели со своих мест в снег. Самокат встал на горке, сильно накренившись. Лошади в капоре захрапели и забились.

— Черт побери... — пробормотал доктор, потерявший малахай, и схватился за колено, сморщился от боли.

— Мать твою... — Перхуша вытащил голову из сугроба, отер снег с лица.

Он заворочался в сугробе, ища слетевшую шапку, но, услышав испуганный храп лошадей, поспешил к ним, заглянул в капор. Лошади заржали, ища защиты у хозяина.

— Ну... ну... — Скинув рукавицы, он стал ощупывать их, успокаивая. — Ничаво, ничаво... целы?

Покалеченных лошадей он не обнаружил. Хомутики и крепкая супонь удержали их.

— Целы, целы... И не такое бывает... — гладил он их вспотевшие от быстрой езды и исходящие паром спины.

Доктор стонал, схватившись за колено. Он сильно ударился им о самокат.

Успокоив лошадей, Перхуша пошел искать шапку. К счастью, луна по-прежнему сияла, не заслоненная облаками, и Перхуша скоро нашел свою шапку, отряхнул, нахлобучил. И пошел к доктору. Тот сидел в снегу, стоная, качая непокрытой головой и чертыхаясь. Перхуша поднял его малахай, надел ему на голову.

— Не сломили ничего? — спросил Перхуша.

— Черт... — Доктор ощупал колено. — Вроде нет... Черт... Больно...

Перхуша взял его под мышки. Доктор стал осторожно вставать, но тут же застонал и сел в снег:

— Погоди...

Перхуша опустился на корточки рядом и только теперь почувствовал, что выбил себе о правило нижний передний зуб.

— Ах ты, засади тя... — Он потрогал обломок зуба во рту, покачал головой и усмехнулся: — Вот те раз!

Доктор зачерпнул снега, приложил к колену:

— Сейчас... сейчас...

Придерживая снег, перевел на Перхушу невидящие глаза:

— Это что было?

— Не знаю, барин... — Перхуша трогал зуб. — Щас посмотрим.

— Чего ж ты лошадей не сдержал?

— Так ведь вы ж гнали.

— Я ж гнал! — болезненно-негодующе покачал головой доктор. — Я-то гнал, а правил-то ты, дурак... черт... ммм...

Он сморщился, склоняясь к колену и отдуваясь полными губами.

— Я думал — горка какая, проскочим.

— Проскочили! — зло рассмеялся доктор. — Чуть себе шею не свернул...

— Да и горка-то гладкая, — встал с корточек Перхуша и пошел к самокату.

Он обошел его спереди, глянул и замер. Перекрестился:

— Господи, Твоя воля. Барин, гляньте, во что мы въехали.

— Погоди ты, дурак... — стонал доктор.

— Родимая матушка, засади тя. Барин!

— Молчи, дурак.

— Ведь это ж... и не поверит никто...

— Ммм... — Доктор тер колено. — Дай мне руку.

— Господи, да за что ж мне такое пропадание? — Перхуша присел и в сердцах хлопнул себя рукавицами по валенкам.

— Дай руку, говорят!

Перхуша вернулся к нему, помог встать:

— Господь, видать, на меня обиделся, барин. Вот и угораздило.

Он выглядел потерянным, и улыбка его птичьего рта была жалкой, как у нищего.

Доктор с трудом встал, выпрямился. Опираясь на Перхушу, ступил ушибленной ногой. Застонал. Постоял, отдуваясь. Сделал еще шаг:

— Ох ты, черт...

Постоял, морщась. Потом размахнулся и отвесил Перхуше подзатыльник:

— Куда ты меня завез, ду-у-р-рак?!

Перхуша даже не поежился.

— Куда завез?! — закричал доктор ему в шапку.

От доктора на Перхушу сильно и приятно пахнуло спиртным.

— Барин, там такое... — тряхнул головой Перхуша. — Лучше вам и не смотреть.

— Дурак! Скотина ты! — Доктор надел пенсне, шагнул, морщась, глянул на скособоченный самокат, всплеснул руками. — И что ж ты за скотина такая?!

Перхуша молчал.

— Ско-ти-на!

Сильный голос доктора загремел меж заснеженных елочек.

Перхуша отошел от него к передку самоката, встал, шмыгая носом.

— Надо же уродиться эдакой скотиной... — Хромая, доктор заковылял к нему, остановился, глянул.

И замер, подняв брови.

Прямо перед самокатом из-под снега торчало что-то. Сначала доктору показалось, что это вывороченный пень старого дерева. Но приглядевшись, он различил голову мертвого великана. Своим правым полозом самокат въехал ему в левую ноздрю.

Доктор заморгал, не веря своим глазам, приглядываясь: горка, на которую они влетели, была не чем иным, как трупом большого, занесенного снегом.

Забыв про боль в колене, Платон Ильич шагнул к самокату, наклонился. Огромная, застывшая голова со спутанными волосами, морщинистым лбом, густыми, бровями от удара слегка очистилась от снега. Полоз исчезал в ноздре мясистого носа. Луна серебрила снежинки в бровях, на ресницах и волосах гиганта. Один мертвый глаз был полон снега, другой же, полузакрытый, пристально и угрожающе смотрел в ночное небо.

— Господи... — пробормотал доктор.

— То-то и оно... — обреченно кивнул Перхуша.

Доктор присел рядом с головой, смахнул рукой снег с запорошенного глаза. Он тоже был полуприкрыт. Рот прятался в заснеженной бороде, над ним нависал нос самоката. В торчавшем из снега ухе великана поблескивала увесистая медная серьга в форме и в размере двухпудовой гири.

Доктор осторожно потрогал гирю. Потрогал громадный застывший нос с нечистой, грубой и угреватой кожей. Обернулся. Перхуша стоял с таким выражением лица, словно самокат въехал в ноздрю его родного, давно потерянного брата.

Доктор расхохотался и опрокинулся на спину. Смех его зазвенел между елей. Лошади ответно и беспокойно заржали в чреве самоката. Это вызвало у доктора новый приступ хохота. Он хохотал, ерзая спиной по снегу, хохотал, сверкая пенсне и разевая мясистый рот.

Перхуша стоял, как мокрая галка. Потом стал цокать языком. И тоже заулыбался, затряс своей несуразно большой шапкой.

— Мастер ты, Козьма! — Отсмеявшись, доктор вытер заслезившиеся глаза.

— Да уж, угораздило... Говорю, барин, не поверит никто, коль расскажем.

— Не поверят! — тряхнул малахаем доктор.

Он встал, отряхнулся. Хромая, отошел назад, глянул:

— Метров шесть дылда... Угораздило его здесь коньки отбросить.

Перхуша заметил большой, круглый, занесенный снегом предмет возле трупа великана. Он толкнул предмет ногой, сбивая снег. Под снегом показались прутья корзины. Перхуша смахнул с них снег рукавицей: сверкнуло стекло. Он очистил предмет от снега. Им оказалась большая трехведерная бутыль толстого зеленого стекла, оплетенная прутьями.

— Вот оно что... — Перхуша смахнул снег с широченного горлышка, понюхал. — Так и есть, барин. Водка!

Он ударил по вмерзшей в наст бутыли, вышиб ее, перевернул. Из горлышка ничего не вылилось.

— Выпил всю, бродяга, — укоризненно заключил Перхуша.

— Выпил, — согласился доктор. — И дал дуба прямо на дороге. Вот она, дичь наша русская...

— Хоть бы под елочку прилег, — почесал свою задницу Перхуша и понял, что сказал глупость: только под столетнюю ель и мог бы прилечь этот гигант, а не под молоденькие елочки, стоящие вокруг.

— Напиться и рухнуть на дороге... Бред! Русский бред! — усмехнулся раскрасневшийся доктор, достал портсигар и закурил последнюю папиросу.

— А главное — тем самым полозом-то, барин, врюхались, — почесывался и шмыгал носом Перхуша. — Как бы он не того...

— Чего? — не понял доктор, пыхтя папиросой.

— Полоз-то тот самый, что давеча треснул.

— Да ты что? Тот же? Вот черт! Так чего ж ты стоишь?! Выезжай из этого дуролома!

— Щас, барин...

Перхуша заглянул к лошадям, уперся в самокат, зачмокал:

— А ну, а ну, а н-ну!

Фыркая, лошади стали пятиться. Но самокат даже не стронулся с места. Перхуша понял, в чем дело, заглянул под самокат, обидно цокнул языком:

— Висим мы, барин. Протяг за снег не цепляет.

— А ну-ка... — Дыша перегаром, забыв про колено, зажав в зубах папиросу, доктор уперся в самокат. — А н-ну-ка!

Перхуша уперся тоже. Самокат заходил ходуном, но голова великана не отпустила полоз.

— Застрял... — выдохнул Перхуша.

— В носу! — воскликнул доктор и снова расхохотался.

— Рубить придется. — Перхуша полез под облучок за топором.

— Полоз?! — негодующе выгнул бровь доктор.

— Нос.

— Руби, брат, руби. — Доктор в последний раз затянулся, швырнул окурок.

Луна ярко светила. Елки стояли, как на рождественской живой открытке.

Доктор расстегнул пихор, ему стало жарко. Перхуша с топором в руке подошел к голове трупа. Примерился и стал разрубать ноздрю, в которую вошел полоз самоката. Доктор, жарко дыша, облокотился на самокат и смотрел на Перхушину работу.

Из-под топора полетели куски промерзшей плоти. Затем топор глухо ударил в кость.

— Ты только лыжину не разруби, — повелительно посоветовал доктор.

— Знамо дело... — пробормотал Перхуша.

Рубя этот громадный, замерзший нос, он вспомнил, как впервые в жизни увидел большого. Козьме было тогда лет десять. И жил он не в Долбешино, а в отцовском доме, в богатом селе Покровском. В то лето было решено перенести осеннюю ярмарку из Долгого в Покровское. Местные купцы решили вырубить Гнилую рощу и на ее месте построить лабазы для ярмарки. Старая дубовая роща осталась в Покровском еще с давних времен, когда в селе стоял помещичий дом, который во времена Красной Смуты сожгли. Дубы этой рощи были огромными, засыхающими, некоторые разваливались и гнили. В громадных дуплах этих дубов мальчишки играли в войнушку или в оборотней. И вот рощу решили вырубить. Для этого покровское купечество наняло трех больших: Авдота, Борьку и Вяхиря. Теплым летним вечером они вошли в Покровское с котомками, пилой и колуном на плечах. Все они были, как и этот замерзший на дороге, пяти-шестиметрового роста. Мальчишки встречали их свистом и улюлюканьем. Но большие к мальчишкам относились как к воробьям, не уделяя их вниманием. Они расположились в старой риге купца Бакшеева, а утром приступили к валке дубов. На работу их маленькому Козьме смотреть было страшно и радостно: большие работали так, что все у них трещало и валилось. Они не только завалили все дубы, распилили их и покололи, но и выкорчевали громадные дубовые пни и тоже покололи на поленья. По вечерам они, выпив ведра по три молока и наевшись толченой картошки с салом, сидели на дубовых пнях и пели своими грубыми, громоподобными голосами. Козьма запомнил одну песню, ее медленно пел глухим, страшноватым голосом лопоухий, краснолицый Авдот:

Как ты мене, матушка,

Во чревях носила,

Как же ты, касатушка,

Громко голосила.

Потом Авдот с Вяхирем подрались из-за денег. Вяхирь побил Авдота, и тот, обидевшись, ушел из Покровского, не дождавшись конца работ. И как рассказывали бабы, заплевал кровью дорогу из Покровского в Боровки. Покровские купцы, сославшись на уход Авдота, недоплатили большим одну треть. И те в отместку в последнюю ночь насрали в колодец купцу Бакшееву. Тот колодец чистили потом дня три, вытащили ведрами большую кучу говна больших...

Перхуша с трудом разрубил носовую кость. Полоз, въехавший в ноздрю, стал виден. Вдвоем с доктором они качнули самокат, но полоз из ноздри не вылезал.

— Полоз гайморовую пазуху пробил и там застрял, — присмотрелся доктор. — Руби вот здесь, сверху!

Перхуша скинул рукавицы, поплевал на руки, стал рубить надбровье. Кость оказалась твердой и толстой. Перхуша дважды отдыхал, пока поглубже врубился в нее. Белые куски кости летели из-под топора, посверкивая в лунном свете.

«Лес рубят — щепки летят...» — вспомнил доктор любимую поговорку прадеда.

Прадед доктора Гарина, бухгалтер, часто вспоминал далекую сталинскую эпоху, когда эта поговорка была популярной у властей и у народа.

Кость кончилась, вместо белых кусков из-под топора полетели зеленоватые.

«Ага, у него был гайморит... — профессионально прищурился доктор. — Бродяга, наверно. Шел, напился. Упал, заснул. Замерз...»

— Россия... — пробормотал он и вспомнил, как лечил однажды большого, у которого вылезла грыжа.

Этого большого наняли в Репишной для земляных работ. Он рыл котлован своей огромной лопатой, а потом передвигал сарай и надорвался. Когда Гарин вместе с тремя добровольцами вправляли ему грыжу, большой выл, грыз цепи, которыми его притянули к полу, и ревел:

— Не надобно! Не надобно!

Грыжу вправили тогда благополучно...

— Дорубился, засади тя... — Перхуша в изнеможении распрямился, снял шапку, вытер лицо.

— Ага... — Доктор разглядел в полумраке от наползшего на луну облака светлую полосу лыжины в провале головы. Изуродованное порубкой лицо большого выглядело зловеще.

— Пихнем назад? — Кинув топор, Перхуша уперся в нос самоката.

— Пихнем! — Доктор уперся с другого бока.

Перхуша зачмокал, занукал, запрукал, лошади принялись пятиться, и самокат выехал из головы.

— Слава Богу! — облегченно выдохнул доктор.

Перхуша же, упав на колени, ощупал полоз:

— Ах ты, засади тя...

— Что такое? — склонился доктор и при вышедшей луне ясно разглядел напрочь поломанный полоз, носок которого навсегда остался в гайморовой пазухе мертвеца. — Ах, черт...

— Обломился. — Тяжело дыша, Перхуша громко высморкался.

Доктор сразу почувствовал, что озяб.

— И чего теперь делать? — спросил он с нарастающим раздражением.

Перхуша помолчал, дыша и шмыгая носом. Потом поднял топор:

— Надоть полоз срубить да привязать к этому.

— А так что, не доедем?

— Так не доедем.

— На втором полозе не доедем?

— Не доедем, барин.

— Почему?

— А этот, ломаный, в снег упрется и — тово.

Доктор понял.

— Обломился, потому как с ущербом был, — вздохнул Перхуша. — Цельный был бы — не обломился. А тот расщепили, вот он и обломился. Как же ему не обломиться?

Доктор зло плюнул, полез за папиросами, но вспомнил, что они закончились. И плюнул еще раз.

— Ладно, пойду я, поищу деревцо кривое, — сказал Перхуша и побрел по снегу в ельник.

— Давай не долго! — раздраженно приказал доктор.

— Эт как выйдет...

Он скрылся в ельнике.

— Идиот, — пробормотал доктор ему вслед.

Постояв возле злополучной головы, он влез на сиденье самоката, запахнулся полостью, нахлобучил малахай на самые глаза, засунул руки в карманы и замер. Хмель еще держался в его теле, но уже начинал проходить, и доктору стало зябко.

«Что ж за глупость за такая?» — подумал он.

И быстро задремал.

Ему стало сниться большое застолье в огромном, ярко освещенном зале, напоминающем банкетный зал Дома ученых в Москве, со множеством знакомых и незнакомых людей, имеющее отношение к нему, к его профессии и частной жизни, люди поздравляли его, радовались за него, тянулись с бокалами, говорили что-то высокопарное и торжественное, а он, не понимая ни повода этого пиршества, ни смысла поздравлений и восторгов, вынужденно кивал и отвечал на поздравления, стараясь держаться уверенно, торжественно и радостно, хотя и осознавал всю сомнительность происходящего. Вдруг кто-то из гостей тяжело лезет на стол, и все замирают, глядя на него. Платон Ильич узнает в этом человеке профессора Амлинского, читающего им в медицинском университете курс гнойной хирургии. Амлинский, во фраке, со своим внимательно-усталым, безбородым лицом, влезши на стол, выпрямляется, театрально скрещивает на груди руки и, не говоря ничего, начинает вдруг танцевать на столе странный танец, сильно стуча каблуками штиблет в стол; в этом танце что-то торжественно-зловещее, многозначительное, что понятно всем собравшимся и о чем тут же догадывается Платон Ильич. Он понимает, что танец называется «Рогуд» и что это поминальный медицинский танец, посвященный персонально ему, доктору Платону Ильичу Гарину, а все эти люди, собравшиеся за столом, пришли на поминки по Гарину. Ужас охватывает Платона Ильича. В оцепенении он смотрит, как Амлинский самозабвенно танцует, выбивая зловещую дробь на столе так, что подпрыгивает и звенит посуда, танцует, совершая задом и головой странные круговые движения, чуть приседая, потом распрямляясь, кивая и подмигивая всем собравшимся. Рядом с Платоном Ильичом оказывается мельничиха. Она прекрасно одета, бриллиантовая россыпь сияет вокруг ее полного, холеного лица. Она жена Амлинского, причем уже давно. Дыша духами и запахами своего гладкого, холеного тела, она приближает яркое лицо к Гарину и шепчет ему с похотливой улыбкой:

— Мясной и помпезный намек!

Доктор очнулся.

Едва он пошевелился, как сильнейший озноб сотряс его тело. Дрожа, он приподнял с глаз малахай. Вокруг было темно и холодно. В темноте Перхуша что-то рубил топором. Луна скрылась за облаками.

Доктор зашевелился сильнее, но озноб пробрал его так, что он замычал, зубы сами заклацали. Ему вдруг стало страшно. Никогда в жизни он не испытывал такой страшный, пронизывающий холод. Он понял, что никогда не выберется из этой проклятой, бесконечной зимней ночи.

— Г-господ-ди... пом-мил-луй... — стал молиться он, клацая зубами так, словно кто-то вставил в них отдельный моторчик фирмы «Klatzer».

Перхуша рубил в темноте.

— Г-господ-ди, об-борони и вывед-ди... — трясся доктор, стоная, как от боли.

— Ну вот... — послышалось бормотание Перхуши, и рубка кончилась.

Покуда доктор дремал, Перхуша нашел в ельнике елочку с кривым стволом, срубил ее, очистил от лап, приволок к самокату и вытесал из нее некое подобие полоза. Он был неказист, даже нелеп, но вполне годился, чтобы доехать до Долгого. Нужно было приколотить его к сломанному полозу. И даже было чем: починяя полоз на мельничном дворе, Перхуша прихватил три гвоздя.

«Надо было б хоть четыре», — думал он.

Но тут же вслух успокоил себя:

— И три сойдут.

Заметив, что доктор завозился и что-то бормочет, Перхуша подошел к нему:

— Барин, подсобите мне.

— Г-господи... господ-ди... — трясся доктор.

— Холодно? — понял Перхуша.

Ему-то после работы холодно не было.

— Раз-зведи к-костер... — проклацал доктор.

— Костер? — почесал под шапкой Перхуша и глянул на скрывшуюся луну. — «А и то верно... не видать ни черта... и по гвоздю не попаду...»

— Раз-звед-ди...раз-звед-ди... — трясся доктор, как в лихорадке.

— Щас сделаем.

Прихватив топор, Перхуша пошел в ельник искать сухую елку. Искать пришлось долго: луна, как назло, не появлялась, искать пришлось чуть не на ощупь. Сухая елка оказалась больше других, ее твердый высохший ствол плохо впускал в себя лезвие топора. Рубил Перхуша долго. Завалив, потащил елку к самокату, но застрял между двумя другими елками, возился, обрубая в темноте мешающие лапы, чуть было не саданул себе по ноге.

Запыхавшийся, приволок елку к самокату.

Доктор все так же сидел на своем месте, скорчившись с руками в карманах.

«Ишь, зазяб дохтур совсем...» — подумал Перхуша и, переведя дух, стал срубать с елки лапник.

Нарубивши довольно, он набрал пучок совсем тонких веточек, преломил его пополам, достал зажигалку, поднес голубую газовую струю. Огонь быстро побежал по сухостою. Перхуша копнул валенком снег, сунул в лунку запалину, навалил сверху лапника.

Вскоре костер запылал.

— Дохтур, иди погрейсь! — крикнул Перхуша доктору.

Тот разлепил смежающиеся веки: в пенсне заплясали языки пламени. Он стал мучительно приподниматься. Надо было двигать окоченевшее, продрогшее тело к огню. Тело дрожало, отсиженная нога не слушалась. Доктор двигался, как только что воскресший из мертвых зомби. Подойдя к костру, он, как пьяный пожарник, сразу полез в огонь.

— Да куда ж ты, сгоришь! — отпихнул его Перхуша.

Сев на снег, доктор подполз к огню, всунул в него руки в перчатках.

— Ну, гори, коли хочешь, — пробормотал Перхуша, ломая лапник.

Вскоре доктор вскрикнул, вытащил руки из огня: перчатки его задымились.

— Ты б распахнулся, барин, чтоб тепло к нутру пошло, — посоветовал Перхуша.

Жмурясь от дыма, трясущимися руками доктор расстегнул пихор.

— Вот и ладно, — устало улыбнулся Перхуша.

Лицо его осунулось, но птичья улыбка не угасла.

Грелись, пока не сожгли всю елку. Доктор пришел в себя, перестав дрожать. Но ему было попрежнему страшно.

«Почему я боюсь? — думал он, глядя на россыпь мелких оранжевых угольков от лапника. — Темно. Холодно. Ну и что? Долгое рядом... Он ведь не боится. И я не должен...»

— Барин, подсобите мне с полозом, — попросил Перхуша, беря топор из подтаявшего от огня снега.

— Как? — не понял доктор.

— Срубил я носок. Вы подержите, а я приколочу. Три гвоздика есть.

Доктор молча встал, застегнулся. Перхуша запалил последнюю еловую лапу, воткнул ее в снег рядом с головой великана. Огонь заблистал в его заиндевевших глазах, и доктор различил, что у мертвеца глаза зеленые.

— Пока горит, живо! — скомандовал Перхуша, падая на колени и подсовывая носок под сломанный полоз.

Доктор тоже повалился на колени, вцепился в деревяшки, удерживая их вместе. Перхуша выхватил из кармана три драгоценных гвоздя, два зажал зубами, третий приставил и обухом топора вколотил с трех ударов. Приставил второй и так же ловко вколотил, ударил в четвертый раз, но топор сорвался и больно стукнул его по левой руке.

— Засади тя! — выдохнул он и выпустил третий гвоздь из зубов.

Ветка погасла, рассыпавшись янтарной золой.

— Ах ты... — Тряся своей большой кистью, Перхуша кинул топор, зашарил в снегу. — Куда ж ты...

Доктор тоже стал шарить по снегу. Но гвоздя они не нашли.

— Посветить надо! — приказал доктор.

— Щас... — Перхуша на ощупь насобирал оставшихся веточек, поджег.

Но кратковременный огонь не помог: гвоздь словно растворился в снегу.

— Вот безладица-то... — с обидой ползал по снегу Перхуша.

— Как же так... чего ж ты... — бормотал доктор, шаря в снегу руками.

— Дурак, потому и упустил, — оправдывался Перхуша.

Они поискали еще при слабом голубоватом свете двух зажигалок, но гвоздя так и не нашли.

— Вот наказание-то... — Весь в снегу, Перхуша вертелся вокруг полоза.

Он был сильно огорчен потерей гвоздя. И стал жалеть, что взял в дорогу всего три, по глупости и робости постеснявшись взять тогда из железной банки хотя бы четыре гвоздя.

— Дурак я, дурак.

Высморкавшись, он загнул топором эти два гвоздя, вылезшие снизу из свежетесанной деревяшки, потрогал:

— На двух гвоздях доедем ли?

— Перетянуть бинтом. — Наклонившись, доктор в упор смотрел на починенный полоз.

— Можно, — равнодушно кивнул Перхуша, встал, открыл капор.

Лошади слабо подали голос. Перхуша почувствовал, что они озябли.

— А ну, а ну, разговаривай... — Скинув рукавицы, он стал их тормошить и гладить.

Слабенькое ржание потекло из капора вместе с лошадиным паром. Нагретый лошадиным теплом, капор был единственным теплым местом. И доктору стало завидно и обидно, что люди мерзнут, а лошади способны согреть себя сами. Он нашел остатки бинта, и они перетянули злополучный полоз. Едва доктор закончил и завязал свой традиционный узел, как по его спине что-то зашуршало. Он поднял голову: снег пошел.

— Черт возьми! — поглядел он на небо.

Небо полностью затянуло тучами. И не было больше ни яркой луны, ни искристой звездной россыпи. Снег повалил отвесно, без ветра, повалил так густо, что вокруг все пропало в нем. Словно в насмешку над путниками, словно мстя за час-другой просвета и покоя, снег валил, валил и валил.

— Дождалися... — усмехнулся Перхуша и закрыл лошадей.

— Как же мы поедем? — озирался доктор.

— Так и поедем, как Бог даст, — ответил Перхуша, сдвинул правило влево, крикнул на лошадей.

Самокат дернулся, скатился с мертвеца. Перхуша выправил его на то, что должно было быть дорогой, и пошел с ним рядом. Доктор двинулся следом.

— Садитесь, барин, а я пойду! — крикнул ему Перхуша.

Доктор сел в самокат:

— Сколько ж ехать нам осталось?

— Не знаю. Версты три...

— Надо доехать!

— Бог даст, доедем...

— Три версты... Пешком дойти можно!

— Можно...

Доктору ужасно захотелось выехать из этой снежной бесконечности, из этого холода, который не оставлял его ни на миг, выехать из этой ночи, похожей на дурной сон, чтобы забыть ее навсегда вместе с этим снегом, с этим дурацким самокатом, с мудаком Перхушей и сломанным полозом.

«Господи, вывези, охрани и помоги...» — молился он про себя, считая каждый метр преодолеваемой дороги.

Перхуша шел, правил, загребая снег валенками, проваливаясь и снова вылезая. Впереди и вокруг стояла стена бесшумно валящего снега. И от этой бесшумности, в совершенном безветрии доктору становилось все страшнее.

Перхуше же страшно не было. Он просто устал от всего, устал так, что и шел уж из последних сил, стараясь не свалиться на снег и не заснуть. Огонь костра сморил его, он наглотался дыма, ему хотелось одного — спать.

«Три версты... Доедем, коли не собьемся...» — думал он, тараща глаза, слипающиеся от снега и усталости.

Через полверсты, когда ельник кончился и началось чистое поле, они сбились с пути. Перхуша побрел кругом, нашел дорогу. Поехали, но снова сбились. И снова Перхуша нашел дорогу. Доктор уже не слезал, а сидел, весь покрытый снегом, молясь и замирая от страха. Проехали полверсты благополучно, но вдруг раздался треск, самокат предательски накренился вправо: сбившись с дороги, въехали в буерак, и приделанный носок полоза сломался.

— Обломился! — крикнул Перхуша, возясь в снегу.

— А ну тебя... — Неподвижный всю дорогу доктор вдруг спрыгнул с сиденья, по колено в снегу подбежал к багажнику и стал яростно отвязывать свои саквояжи.

— Провались ты пропадом, дурак... Провались со своим самокатом... со своим вонючим полозом... — Он отвязал занесенные снегом саквояжи, взял в руки и пошел вперед.

Перхуша не удерживал его. У него уже не было сил стоять, он опустился рядом с самокатом, опершись на него спиной, а рукой держась за полоз, словно за сломанную ногу.

— Я пешком быстрей дошел бы! — в сердцах крикнул доктор, не обернувшись.

Он зашагал вперед по занесенной дороге.

— Всю жизнь слушать дураков и мудаков! — зло бормотал он себе, двигаясь в густом, падающем в темноте снегу. — Слушать дураков! И слушать мудаков! Что ж это за жизнь?! Господи, что ж это за жизнь?!

Злобное негодование подбодрило его, он двигался сквозь шуршащий снег, сапоги месили бесконечную снеговую кашу. Ногами он чувствовал дорогу, наезженный наст, занесенный снегом.

«Вперед, только вперед...» — думал доктор, не сбавляя хода.

Он понял, что надо просто не бояться этой безжизненной, холодной стихии и двигаться, двигаться, преодолевая ее.

Снежная тьма обтекала доктора Гарина. Он шел и шел. Самокат, Перхуша, маленькие лошади — все осталось позади, как досадное прошлое, а впереди был путь, по которому надо было идти.

«Это Долгое рядом... Надо было давно бросить этого дурака и пойти пешком... Давно дошел бы...»

Он шагнул, провалился в яму и упал, теряя саквояжи. Заворочавшись в снегу, нашел саквояжи, выбрался из ямы, двинулся назад, с трудом различая в темноте свои следы. Нашел дорогу, пошел правее, но снова провалился в яму, глубже первой.

«Овраг...» — мелькнуло у него в голове.

По-видимому, дорога шла через овраги.

— Изгиб... — пробормотал запыхавшийся доктор.

Он вылез, пошел и вновь провалился. Кругом были одни овраги.

— Где же она? — Он поправил ползущий на глаза малахай.

Стал осторожно щупать ногой, стараясь больше не проваливаться. Под снегом было что-то неровное, вовсе не похожее на дорогу. Она словно растворилась в оврагах. Ища дорогу, доктор выбился из сил и опустился на снег. Ногам его стало холодно.

— Проклятье... — пробормотал он.

Посидев, поднялся, подхватил саквояжи. И решил пойти прямо через проклятые овраги, в надежде попасть на дорогу. Это оказалось нелегким делом: он шел, падая и поднимаясь, проваливаясь и снова выбираясь. Но дороги не нашел. Овраги словно сожрали ее.

В изнеможении он сел в снег и сидел. Снег, бесконечный снег валил и валил с темного неба, занося доктора и его следы.

Доктор стал задремывать и зябнуть.

— Только не спать... — пробормотал он, поднялся и, еле двигаясь, пошел вперед.

Овраги не кончались. Провалившись в очередной раз, он лег на бок и пополз вперед по снегу, таща за собой отяжелевшие саквояжи.

И вдруг под ногой нащупалось что-то ровное, твердое.

— Вот она! — сипло и радостно воскликнул он.

Вылезши из оврага на дорогу, он постоял, замученно дыша, опустил в снег саквояжи, перекрестился:

— Слава Тебе, Господи.

Поднял саквояжи. Пошел вперед. Но не прошел он и двадцати шагов, как что-то выдвинулось из снежной тьмы и нависло прямо над ним. Тараща глаза, доктор различил вверху нечто похожее на ствол накренившегося дерева, облепленный снегом. Он стал обходить слева и вдруг различил за этим стволом что-то большое, широкое, занявшее всю дорогу, из чего вырастал и тянулся этот ствол. Доктор осторожно подошел. Большое и широкое было все в снегу и уходило вверх. Кинув саквояжи в снег, доктор протер шарфом пенсне, задрал голову. Он не мог понять — что перед ним. Сначала он подумал, что это островерхий стог сена, занесенный снегом. Но потрогав рукой, он понял, что это не сено, а снег. Таращась, доктор попятился назад. И вдруг, различив вверху непонятной снежной громадины подобие человеческого лица, понял, что перед ним чудовищных размеров снеговик с огромным, торчащим снежным фаллосом.

— Господи... — пробормотал доктор и перекрестился.

Снеговик, ростом с двухэтажный дом, воздымался перед ним. Фаллос его угрожающе нависал над головой доктора Гарина. Круглая, вылепленная из снега голова смотрела из темноты двумя булыжниками, вдавленными в снег неизвестным могучим скульптором. Вместо носа торчал осиновый комель.

— Господи... — пробормотал доктор и снял малахай.

Ему стало жарко. Он вспомнил труп большого. И понял, что великан, в ноздрю которого недавно въехал самокат, и был скульптором этого снежного чудовища. Перед своей пьяной смертью он решил что-то слепить из подручного материала для равнодушного и далекого человечества.

Доктор поднял руку с малахаем, махнул им, пытаясь достать белеющий вверху фаллос. Но не достал. Орясина нависала над доктором, угрожающе целясь в темноту. Снег кружился и падал на фаллос и на непокрытую голову Гарина. Доктор понял, что великан воткнул в пузо снеговика ствол дерева и облепил его снегом. Получился возбужденный мужской детородный орган. От метели и снегопада он стал еще толще.

Гарин попятился назад, рассматривая снежного великана. Тот стоял с неколебимой готовностью проткнуть своим фаллосом окружающий мир. Доктор встретился взглядом с глазами-булыжниками. Снеговик посмотрел на Гарина. Волосы зашевелились на голове у доктора. Ужас охватил его.

Он вскрикнул и кинулся прочь.

Бежал, спотыкался, падал, поднимался и, стоная от ужаса, бежал и бежал снова.

Наконец, налетев на что-то грудью, ударился, опрокинулся в снег навзничь. Удар был сильным, у доктора перехватило дыхание, разноцветные сполохи поплыли перед глазами. Он застонал от боли. Постепенно пришел в себя. Ему стало холодно, он посмотрел и увидел свою правую руку, сжимающую малахай. Сел, нахлобучил малахай на голову.

Озноб охватил его. Дрожа и держась за ушибленную грудь, он встал. Перед ним из снега, словно верстовой столб, торчал обломок старой березы. Доктор схватился за него, словно боясь провалиться в снег. Прижался грудью к березе, замер, тяжело дыша. Береза была старой, кора топорщилась в темноте. Держась за березу, доктор дышал в нее и сам вдыхал ее запах. От промерзшей березы пахло баней.

— Белая... целлюлоза... — пробормотал он в бересту.

И понял, что замерзает.

— Двигаться, двигаться... — Он оттолкнулся от березы и пошел сквозь падающий снег.

Он шел, не разбирая пути, шел по глубокому снегу, оступался, падал, снова вставал, шел, шел и шел. Впереди, с боков, позади него было все то же — тьма ночная, падающий снег. Доктор шел.

Вскоре он стал передвигаться медленней, с трудом выбирался из ям, шатаясь и теряя равновесие. Снег не отпускал, хватал за окоченевшие, непослушные ноги. Доктор двигался все медленней. Он сунул замерзающие в мокрых перчатках руки в глубокие карманы и шел, согнувшись.

Колени его подгибались. Он шел, еле-еле волоча ноги.

И уже когда готов был упасть и навсегда остаться в этом вязком, бесконечном снегу, что-то остановило его. Разлепив смерзающиеся веки, доктор различил перед собой в темноте расписанную розами, изрубленную по краям спинку самоката. Не веря своим глазам, он ощупал ее. Постояв, держась за спинку, перевел дыхание. Заглянул за спинку: сиденье было пусто. В самокате никого не было.

Волосы снова зашевелились под малахаем у доктора. Он понял, что Перхуша ушел, бросил самокат, бросил доктора, навсегда бросил, и что доктор теперь совсем один, навсегда один в этой зиме, в этом поле, в этом снегу. А это — смерть.

— Смерть... — просипел доктор и хотел заплакать от жалости к себе.

Но не было ни слез, ни сил на рыдания. Он рухнул на колени перед самокатом.

Ему послышалось, что где-то неподалеку заржала маленькая лошадь. Но он не поверил.

Замерзшие губы его тряслись, выпуская изо рта что-то вроде всхлипов.

И снова заржала лошадь. Где-то совсем недалеко. Он оглянулся. Кругом было темное, смертельное, беспощадное пространство. И снова заржала и всхрапнула лошадь. Он вспомнил голос: это ржал тот самый озорной чалый жеребец. И ржал он в самокате. Доктор тупо уставился на самокат.

И вдруг заметил, что рогожа, всегда покрывавшая капор, сильно топорщится. Думая, что это снег, нападавший сугробом сверху, доктор тронул рогожу. Она зашевелилась. Он приоткрыл ее.

Из темного капора пахнуло лошадиным теплом, в нем заворочались, всхрапнули, заржали. И голос Перхуши произнес:

— Дохтур!

Доктор ошалело смотрел в капор. Протянул руку, тронул. В капоре, свернувшись калачиком, обложившись лошадями, лежал Перхуша.

— Ты... как это... — просипел доктор.

— Полезайте сюда, — заворочался, теснясь Перхуша. — Тут тепло. До утра недолго осталося. Переждем.

Доктору страшно захотелось в это темное тепло, сладко пахнущее лошадьми. Торопливо и неловко он полез в капор. Перхуша стал прибирать к себе лошадей, освобождая место для доктора. Доктор с трудом втиснулся, сразу уперевшись своим ледяным подбородком в согревшийся лоб Перхуши, придавливая ногами и руками лошадок. Они беспокойно ржали, Перхуша помогал им выбираться из-под Гарина:

— Не бойсь, не бойсь...

От втискивания большого тела доктора капор затрещал. Лежавший на правом боку Перхуша теснился как мог, пропустив мокрые докторские колени у себя между ног, выпихивая беспокойно ржущих лошадок на себя сверху и на доктора, лежащего на левом боку. Доктор, ворочаясь, как медведь в берлоге, не думал ни о лошадях, ни о Перхуше, страшно желая лишь одного — спрятаться от проклятого холода, согреться.

Кое-как они улеглись. Лошади легли на них сверху, набились между ног, а некоторых Перхуша умудрился прижать к своей шее. С трудом освободив левую руку, он задернул сверху рогожу.

В капоре стало совершенно темно.

— Ну вот и ладно... — пробормотал Перхуша в тяжко дышащую, пахнущую потом и одеколоном грудь доктора.

Гарин лежал в неудобной позе, малахай наполз ему на глаза, но он совсем не хотел его поправлять: сил осталось только на дыхание. На малахае шевелились четыре лошади. Три других угнездились на Перхушиной шапке.

— А я уж тово, думал, вы ни за что не воротитесь, — проговорил Перхуша в грудь доктора.

Тот по-прежнему тяжело дышал. Потом вдруг сильно заворочался, нажал коленями на Перхушу. За Перхушиной спиной раздался треск: капор лопнул.

— Эх-ма... — Перхуша спиной почувствовал трещину.

Доктор перестал ворочаться.

— Не нашел я пути, — просипел он севшим голосом.

— Ясное дело. Завалило.

— Завалило.

— И не видать ничего.

— Не видать...

Помолчали. Лошади быстро успокоились и тоже смолкли. И лишь проказник чалый, забравшись хозяину мордой в рукав, покусывал его за руку.

— А это... как его... — силился что-то спросить доктор.

— Чаво?

— Лошади твои.

— Лошади тут, а как же.

— Они... греют?

— Греют, барин. И мы их греем. Вместе и согреимсь.

— Согреемся?

— Согреимсь.

Доктор помолчал, потом произнес еле слышно:

— Замерз я. Сильно.

— Ясное дело.

— Не помереть бы.

— Бог даст — не помрете. Скоро рассветет. А там, как развиднеется, полоз починим, да и тронемся. А то и зацепит кто из проезжих.

— Зацепит?

— А то как же. Зацепят да подвезут.

— А тут... ездят? — сипел доктор.

— Ездят, как не ездить? Хлебовозы с раннего утра ездят, а как без хлеба? Я в семь уж запрягаю. А в этом вашем Долгом люди-то тоже кушать хочут. Зацепят — да и доедем до Долгого, а как же.

Услышав про Долгое, проваливаясь в сон, доктор с трудом понял, что такое Долгое, но потом вспомнил, что он, доктор Гарин, едет в Долгое, он должен быть там с вакциной, его ждет Зильберштейн, который привил вакцину-1, а он, Гарин, везет вакцину-2, такую нужную и важную для пострадавших от боливийской черной. Он вспомнил про свои саквояжи, но тут же вспомнил, что он их, кажется, бросил возле того злополучного снеговика, а может, и не бросил, а подхватил и побежал вместе с ними. «Бросил я их или нет? — с трудом вспоминал доктор. — Нет, не бросил, не бросил... Как я мог их бросить? Их никак невозможно бросить...» Он понял, что подхватил их под мышки и побежал вместе с ними, побежал по снегу, по глубокому, густому снегу, побежал, побежал, побежал, а снег уже перестал, а потом и вовсе стал таять, таять, и роща вся залита солнцем, белая березовая роща, роща возле Николаевской церкви, там, где они должны венчаться с Ириной, она ждет его в храме, он идет через рощу, через теплую, даже горячую летнюю рощу, яркая трава облита солнцем, в ней жужжат шмели, стволы берез теплы, они нагреты солнцем, он сует один из саквояжей под мышку и свободной рукой с наслаждением трогает горячие стволы берез, он уже видит церковь, возле нее теснятся экипажи, и даже кто-то на автомобиле, это банкир Горский, кому же еще ездить на автомобиле, он идет, идет, но вдруг земля колышится под ногами, он понимает, что под землей, под этой теплой, летней, рассыпчатой землей проделали ходы зараженные черной, это жители Долгого, он не привил их и они превратились в зомби, они ушли под землю, они прорыли ходы, они добрались до него, они здесь, и он бежит к храму, бежит через рощу, бежит изо всех сил, но руки зомби, когтистые, нечеловеческие, похожие на лапы кротов, синдром «кротовая лапа», pes talpae, вылезают из земли, из травы, хватают его за ноги, они больно хватают, они сильные, они острые, они обдирают с него новые лакированные туфли, но он уворачивается от их когтей, он добегает до храма, уже все внутри, уже батюшка стоит у аналоя, уже Ирина в подвенечном платье стоит со свечкой, он встает с ней рядом, ему дают свечку, он чувствует босыми ступнями пол церкви, пол горячий, очень горячий, там внизу горячая земля, разогретая яростными движениями зомби, но ему так хорошо, так приятно чувствовать ступнями этот мраморный горячий пол, что он вовсе не хочет идти за батюшкой, идти с Ириной вкруг аналоя, нет, ему хорошо и так, так хорошо, что слезы льются из глаз, что он стоит, оцепенев, и все понимают его, все разделяют с ним его радость, всем так хорошо, но ему как-то особенно хорошо, как-то восторженно хорошо, потому что он любит всех, всех стоящих в этом храме, он любит Ирину, он любит батюшку, он любит всех родных и друзей, он любит и зомби, которые шевелятся и рычат под полом церкви, он любит всех, всех, и все сейчас начинают двигаться вокруг него, потому что он не может оторваться ногами от потрясающего тепла, все гости и батюшка, и басом ревущий протодьякон, и певчие, и Ирина, все ходят вокруг, ходят вокруг него, ходят и поют, а зомби движутся под землей вокруг храма и тоже поют, поют в землю, поют земляным жужжанием, как большие земляные пчелы, гудят в землю, гудят, гудят «Многая лета!», гудят так сладко и сильно, что щекотно от гудения, и все вращаются, вращаются вокруг Гарина, как вокруг оси земной, а ему и ногам его от этого коловращения и гудения становится все теплее и радостней...

Перхуша, почувствовав, что доктор заснул, слегка поворочался, распределяя лошадей на себе и в свободных местах.

«Все целы... поместились... и мы с дохтуром поместились... — думал он. — Ну и ладно...»

Все было хорошо в капоре, всем хватило места — и доктору, и Перхуше, и лошадям. Одно беспокоило: трещина. Фанера разошлась по шву, и как назло разошлась за спиной у Перхуши, а у его тулупа, прямо возле левого плеча была старая дырка — прошлой зимой зацепился в хлюпинской пекарне за щеколду, когда выносил лоток с хлебом. Зашил потом ниткой суровой, ту зиму проходил, а теперь она, дырка, от этой всей катавасии и разошлась, видать, нитка поистерлась, и задувает теперь из щели прямо в лопатку левую, и перевернуться на бок другой уж нельзя: доктор спит.

«Как назло...» — подумал Перхуша, слегка повернулся, сберегая лошадей, уворачиваясь левым плечом от щели, стараясь подставить под нее спину.

Кто-то из лошадей запутался мордой в его бороде.

— Эт ктой-то тут щекочется? — усмехнулся Перхуша.

Лошадь коротко взржала.

— Сивка, ты чего? — узнал Перхуша по голосу одного из своих четырех сивых меринов.

Мерин, заслышав свое простое прозвище, заржал. А потом помочился на грудь Перхуше.

— Не полошись. — Перхуша подбородком слегка пихнул лошадь в морду.

Сивый отпрянул и сунул морду в шею Перхуше, туда, где уже дышали, уткнувшись носами, две другие лошади. Заслышав голос сивого, бойкий чалый, задремавший было в рукаве хозяина, взревновал и вызывающе заржал.

— А ты-то чего? — Перхуша щелкнул его пальцем по торчащему из рукава крупу.

Чалый смолк и игриво-благодарно укусил хозяина в руку.

«Вот строка...» — подумал о нем Перхуша и, усмехаясь в темноте, вспомнил, как летом принес этого чалого к себе домой за пазухой.

До этого у Перхуши в табуне был лишь один вороно-чалый. Рыже-чалого, молодого, шестимесячного конька, он выменял в Хлюпине на канистру бензина у заезжего портного. Канистру он тогда купил у свояка, уже погрузил ее на телегу покойного землемера Ромыча, а тут появился пьяный портной и стал хвастаться, что ему заплатили за два бабьих платья и два плюшевых пиджака малым жеребцом. Вытащил из кармана чалого и показал. Чалый был необычного окраса, рыжий с проседью, с огненной гривой, бойкий, хоть и не широкогрудый. И ржал непрерывно. Он сразу понравился Перхуше. Может потому, что недавно пали у него два жеребца от непонятной болезни и в третьей грядке два хомутика пустовали. А может и потому, что чалый был рыжий, как и сам Перхуша. Портной нес околесицу, бубнил, что вырастит жеребца и будет сдавать напрокат ямщикам. Но когда Перхуша предложил ему канистру девяносто второго, быстро согласился. Пока ехали домой, чалый беспокойно ржал у Перхуши за пазухой. Да и в табуне не успокоился. Бойким и нахрапистым характером своим он выделялся, но на вожака не потянул. Вожаком всегда оставался спокойный широкогрудый саврасый мерин.

Перхуша заворочался, стараясь сберечь от прощелины рваное плечо. Снизу, с промерзшего дощатого пола капора тоже тянуло холодом. Тепло шло только от лошадей. Даже в темноте Перхуша чувствовал, где теперь и какая лошадь. Он знал, что восемь гнедых, всегда во всех оказиях сбивающиеся в свой табунок, и теперь умудрились сбиться вместе в промежутках между ногами доктора и Перхуши. Доктор спал, сипло дыша Перхуше в лоб. Доктор был большой, своими ногами и руками он занял почти весь капор.

«Большой человек...» — подумал Перхуша и вдруг вспомнил труп большого и его твердый лоб, который пришлось разрубить.

«Рубил, рубил... насилу разрубил...» — думал он, зябко зевая.

Его познабливало. Давно он так не уставал. Усталость от этой бесконечной дороги была такой, что он уже перестал обращать внимания на холод. Не хотелось шевелиться, хоть и задувало в лопатку. От озноба и усталости стало сладко, как в детстве.

«Слава Богу, что еще мороз не сильный...» — думал он, задремывая.

Сон поволок его в свои пространства. Засыпая, Перхуша вспомнил колун тех больших, что работали тогда у них в Покровском. Тот громадный, тяжеленный колун был не похож на обыкновенные колуны, которыми мужики кололи дрова: в нем была сквозная дырка сбоку, а в нее вставлена железная втулка, проходящая через топорище. Мужики тогда удивлялись: ведь в обычных колунах и топорах распорные клинья загонялись в торец топорища, а тут — сбоку.

Та втулка, втулка из колуна больших, была большой. Очень большой. Тяжкой. Увесистой. Она весила пуды, сотни, тысячи пудов и протянулась, протянулась, протянулась от дома купца Бакшеева до дома отца Перхуши, добротного дома с флюгером, суперантенной и розовыми наличниками, того дома, который Перхуша сжег, когда был мальчиком, сжег, когда они с Фунтиком нашли китайские петарды, а родители и дядя Миша и сестра Полина были на пашне, а Фунтик поставил кассету петард на ящик из-под пива «Три богатыря», и они подожгли, и петарды полетели, а ящик почему-то завалился, кассета запрыгала, стала бить во все стороны, петарды попали в овин, в соломенную крышу, в дом, прямо наверх, в светелку раскрытую, а там на бумаге отец разложил вощины, загорелась крыша овина, загорелась и в светелке, Фунтик испугался и убежал, а Козьма тоже испугался, но не побежал и не закричал, а просто стоял и смотрел, как горит овин, стоял и смотрел, стоял и смотрел, и все стоял и смотрел на огонь, а крыша горела, огонь перекинулся на сенник, и сенник загорается, а он все стоит и смотрит, а сенник занялся и горит, и уже бегут соседи, а в светелке под крышей тоже горит вовсю, пламя из окошка, и дом уже не спасти, соседи вещи вытаскивают, но он, Козьма, должен спасти что-то важное в этом доме, что тогда сгорело, а сейчас не сгорит, что не мог тогда простить ему отец, который простил ему спаленный дом, овин и сенник, но то, что эта вещь сгорела, простить никогда уже не смог, почему Козьма и ушел из отцовской семьи так рано, а сейчас он сумеет спасти эту вещь, сумеет вытащить ее из дома, надо только заставить себя идти, сдвинуть себя с места, он берется за свою ногу и переставляет ее руками, передвигает, берет другую, переставляет, ноги не хотят идти, но он хватается за них, вцепляется в них, рвет их мясо до крови ногтями, переставляет их, переставляет мясо ног, руками идет своими ногами, руками, руками идет ногами, согнувшись к ногам, заставляя себя идти, он входит в дом, в доме уже жарко, наверху горит, горит сильно, соседи вынесли все вещи, спасли иконы и оба сундука, но только он знает, где прячется главная вещь, самая дорогая вещь отца. Он хватается за кольцо подпола, тянет, поднимает деревянный люк, лезет в подпол, там бочки с квашеной капустой и солеными огурцами, там висит окорок в марле, а рядом с окороком, тоже в марле, замаскированная под окорок, висит куколка большой бабочки, она величиной с окорок, а размах крыльев у бабочки, которая вылупится из этой куколки, будет больше двух метров, отец и дядя выкрали ее из государева инкубатора под Подольском, дядя сезонно работал там в теплицах, они вынесли куколку, спрятали в тачке с торфом, увезли в Покровское, отец спрятал ее в подвале, замаскировав под окорок солонины, обмотал марлей, вымазал салом, это куколка большой синей «Мертвой головы», она очень дорогая, очень красивая, она стоит в три раза больше отцовского дома, отец уже договорился продать ее румынам, главное, держать ее в прохладе, чтобы бабочка не вылупилась раньше времени, тогда все пропало, Козьма должен вынести ее из дома и быстро перепрятать в старый погребок в саду, где тоже холодно, а отец вернется, и куколка будет цела, он нащупывает в погребе ее, обнимает руками, она как младенец, он вылезает с ней из погреба, а вокруг уже все горит, так быстро все загорелось, все полыхает, так жарко, так ярко, он идет к двери, несет куколку, но вдруг она трескается, он идет, но она трескается, и синяя, невероятно красивая бабочка начинает рваться из куколки, рваться из скорлупы, рваться из его рук, она так приятна, она гладкая, шелковистая, она жутко красива, так красива, что он забывает про отца, она хорошая, она как ангел, у нее голубой красивый, сияющий череп на спине, но это и не череп, а это лик ангельский, прекрасный ангельский лик, сияющий всеми оттенками сине-голубого, она поет тончайшим, переливчатым голосом и вырывается, вырывается из рук, ее большие крылья взмахивают, она рвется так сильно, так очаровательно, что сердце у Козьмы начинает трепетать, как ее крылья, он не может ее отпустить, он не должен ее отпустить, он ни за что ее не отпустит, он хватает ее за толстые шелковистые ноги, она поет, взмахивает крыльями и вылетает в горящее окно, выносит Козьму в огненное окно, руки Козьмы срастаются с ногами бабочки, кости его соединяются с ее костями, кости его поют вместе с бабочкой, это песня новой жизни, песня окончательного счастья, песня великой радости, они поют, а она выносит его в бесконечное огненное окно, в узкое огненное окно, в быстрое окно огня, в длинное окно огня, в окно огня, в окно огня, в окно огня.

Солнце сверкнуло на сером горизонте. Осветило снежное поле и чистое, бледно-голубое небо со слабеющими звездами и луной. Солнечный луч, протянувшись над полем, коснулся занесенного снегом самоката, попал в щель капора и в глаз одной из четырех лошадей, спящих на малахае доктора. Караковый жеребец открыл глаз.

Рядом с капором послышался шорох снега. Что-то снаружи проскребло по фанере. И яркая рыжая морда лисы просунулась под рогожу в капор. Караковый заржал от ужаса. Другие лошади заворочались, проснулись. Увидели лису, заржали, шарахаясь. Лиса схватила первую попавшуюся лошадь и скрылась. Лошади ржали, поднимаясь на ноги.

Ржание болезненно зазвенело в левом ухе доктора. Ему показалось, что нейрохирурги сверлят ему ухо. Он с трудом открыл глаза. И увидел тьму. Тьма ржала. Доктор хотел пошевелить своей правой рукой. Но не смог. Он пошевелил пальцами левой руки. Левая рука была за пазухой пихора. Он достал свою онемевшую, непослушную левую руку, взялся стянутыми перчаткой пальцами за свое лицо. На лице был малахай. Непослушными пальцами доктор с трудом сдвинул малахай с лица. И сразу солнечный луч ударил ему в левый глаз. Лошади ржали, топча копытцами тело и голову доктора.

Доктор таращил невидящие глаза, не понимая, где он и кто он.

Попробовал пошевелиться. Это не получилось. Тело не слушалось, словно его и не было вовсе. Он разлепил губы и втянул в легкие морозный воздух. Выпустил его. Пар его дыхания заклубился в солнечном луче. Лошадки топтались на докторе. С огромным усилием он стал приподнимать голову. Его подбородок уперся во что-то гладкое и холодное. Лошади спрыгнули с малахая. Доктор пошевелился. Боль пронизала спину и плечи: все тело затекло и окоченело.

Рот доктора открылся, но вместо стона из него раздался слабый хрип. Доктор попытался хотя бы приподняться. Но что-то мешало и телу и ногам, которых он совсем не чувствовал.

Солнце больно било в глаз. Доктор вспомнил о пенсне, стал нашаривать его на груди. Но пальцы не слушались, и что-то холодное, крепкое мешало найти пенсне. Наконец он нащупал пенсне, потянул к лицу.

Но вдруг снаружи послышались громкие человеческие голоса. Рогожу резко содрали с капора. Два человеческих силуэта нависли над головой доктора, заслоняя солнце.

— Ни хай хочжэ ма?6 — произнес один силуэт.

— Во као!7

— усмехнулся другой.

Доктор, жмурясь, поднес пенсне к глазам. Над ним склонились два китайца. Лошади ржали и фыркали. Доктор стал поворачиваться, держа пенсне у глаз, но пенсне за что-то зацепилось шнурком. Это был нос Перхуши. Его лицо было совсем близко и, как показалось доктору, заполняло весь капор. Это огромное лицо было безжизненным, бело-восковым, только остренький нос синел. Солнце блестело на заиндевевших ресницах Перхуши и в оледенелой бородке. Побелевшие губы его застыли в полуулыбке. В этом мертвом лице еще больше проступило птичье, насмещливо-самоуверенное, ничему не удивляющееся и ничего не боящееся.

Сверху протянулась живая рука, потрогала лицо Перхуши:

—Гуалэ 8

Другая рука коснулась теплыми, грубоватыми пальцами щеки доктора.

— Живой? — спросили по-русски.

И доктор сразу все вспомнил.

— Ты кто? — спросили его.

Он открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов изо рта вместе с паром пошел хрип.

— Во ши ишэн, — захрипел доктор на своем ужасном китайском. — Банчжу... банчжу... цин бан воу.9

— Доктор?

— Во ишэн, во ши ишэн... — хрипел Платон Ильич, тряся рукой с пенсне.

Китаец, который постарше, заговорил по-китайски по мобильному:

— Шон, тащи сюда какой-нибудь мешок, тут полно малых лошадей, и возьми Ма, тут один жив, но он тяжелый.

— Откуда же вы ехали? — спросил он доктора по-русски.

— Во ши ишэн... во ши ишэн... — повторял доктор.

— Он ничего не понимает, — сказал другой китаец. — Видно, совсем ум отморозило.

Вскоре появились еще двое китайцев. В руках у одного был мешок из живородящего холста. Китайцы стали хватать беспокойно ржущих лошадей и совать их в мешок.

— Кобылы нет? — поинтересовался старший.

— Нет, — ответил ему китаец и с усмешкой показал пальцем на круп чалого, торчащий из рукава Перхушиного тулупа. — Смотри, куда забрался!

Он схватил чалого за задние ноги и вытянул из рукава. Чалый отчаянно заржал.

— Голосистый! — усмехнулся старший.

Когда всех лошадей поклали в мешок, старший кивнул на доктора:

— Тащите его.

Китайцы стали вытаскивать доктора из капора. Это было не просто: ноги Платона Ильича переплелись с ногами покойника, пихор в углу примерз к доскам. Доктор понял, что его спасают.

— Сесе ни, сесе ни 10, — захрипел он, стараясь неловкими телодвижениями помочь китайцам.

Вчетвером они вытащили его из самоката, опустили в снег. Доктор попробовал встать на ноги, опираясь на китайцев. Но тут же увяз в снегу: ноги совсем не слушались. Он не чувствовал своих ног.

— Сесе ни, сесе ни... — хрипел он, ерзая в глубоком снегу.

Старший китаец почесал свой нос:

— Несите его в поезд.

— А этого возьмем? — спросил молодой китаец, кивнув на Перхушу.

— Ты же уже знаешь, Хьюн, мой конь не любит мертвецов, — усмехнулся старший и с гордой полуулыбкой кивнул назад.

Китаец автоматически перевел взгляд по направлению его кивка. Там, метрах в ста от самоката стоял огромный конь, высотой с трехэтажный дом. Серый в яблоках, он был запряжен в санный поезд, везущий четыре широких вагона — один зеленый, пассажирский и три синих, грузовых. Укрытый красной попоной, конь стоял, шумно пуская пар из широченных ноздрей. Вороны кружили над ним и сидели на его красной спине. Белая грива коня была красиво заплетена, упряжь сверкала на солнце стальными кольцами.

От поезда подошли еще двое китайцев в зеленой униформе. Вчетвером подхватили доктора и понесли.

— Сесе ни, сесе ни... — хрипел доктор, так ни разу и не пошевелив своими бесчувственными, как бы совсем чужими и ненужными ногами.

И вдруг разрыдался, поняв, что Перхуша его окончательно и навсегда бросил, что в Долгое он так и не попал, что вакцину-2 не довез и что в его жизни, в жизни Платона Ильича Гарина, теперь, судя по всему, наступает нечто новое, нелегкое, а вероятнее всего — очень тяжкое, суровое, о чем он раньше и помыслить не мог.

— Сесе ни, сесе н-нни... — плакал доктор, мотая головой, словно категорически не соглашаясь со всем случившимся и происходящим.

Слезы текли по его обросшим, исхудалым за эти сутки щекам. Пенсне он сжимал в руке и все тряс им, тряс и тряс, словно дирижируя неким невидимым оркестром скорби, плача и покачиваясь на крепких китайских руках.

Старший китаец посмотрел на Перхушу. Тот одиноко лежал в опустевшем капоре, как в слишком великоватом для него гробу. Руки в своих рукавицах он поджал к груди, как бы продолжая придерживать и оберегать своих лошадок; одна нога его была поджата, другая же застыла, нелепо оттопырившись.

— Обыщи его, — приказал старший китаец молодому.

Тот не очень охотно исполнил приказание. В кармане тулупа у Перхуши нашлись рубль серебром, сорок копеек медью, зажигалка и две хлебных корки. Документов при нем не было. Китаец стал шарить у него за стылой пазухой и на шее обнаружил два шнурка: на одном висел медный православный крестик, на другом — ключ. Это был ключ от конюшни. Китаец сорвал ключ и протянул старшему. Тот повертел ключ в руке и кинул в снег.

— Накрой его, — кивнул старший.

Молодой взял заскорузлую от мороза, застывшую, как фанерный лист, рогожу и накрыл ею капор. Старший показал пальцем на мешок с лошадьми, а сам пошел к поезду. Молодой китаец подхватил мешок, взвалил себе на спину, тронулся следом. Лошади, вдоволь наржавшиеся и наворочившиеся в темноте мешка и уже успевшие за это время помочиться и успокоиться, в ответ только зафыркали и всхрапнули. И лишь неугомонный чалый пронзительно заржал, навсегда прощаясь со своим хозяином.

Примечания

1

Дурак (нем.).

2

Добрый вечер, прекрасная мельничиха (нем.).

3

сухой корм для свиней.

4

Лети, мысль, на крыльях золотистых! (итал.).

5

Свинство! (нем.).

6

Жив еще? (кит.).

7

Ни хрена себе! (кит.).

8

Готов (кит.).

9

Я врач, помогите мне, пожалуйста (кит.).

10

Спасибо тебе (кит.).

Content

Владимир Сорокин

Метель

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10