Смирнов Андрей

Итальянский роман

Роберте, которая предпочла бы эту книгу не читать

Quante sono le strade

Che partono dai nidi di ragno?

Qual è stato il prezzo pagato

Per chi ha scelto di andare e lottare?

Portami ancora là

Dove il vento è pronto a soffiare

A trovare ogni passo perduto

Lungo il sentiero dei nidi di ragnо

Modena City Ramblers, Il sentiero

Первое свидание

Помидоры и пулемёты

Первые лучи солнца врываются в лишённое занавесок окно. С улицы доносится усиленный громкоговорителем призыв муэдзина и ругань на неизвестном мне языке. Храпит сосед-китаец с нижнего этажа трёхъярусных нар. Датчанин на верхнем этаже хранит нордическое молчание. Выбираюсь из середины этого человеческого бутерброда, крадусь в ванную, стараясь не разбудить многочисленных интернациональных сокамерников. На цыпочках – пол не вызывает желания опускать на него ступню целиком – захожу под душ. Ладно, сам виноват. Нечего было экономить на гостинице. С другой стороны, учитывая, где я собираюсь ночевать завтра… А где, кстати?.. Так, стоп. Не паникуй заранее. Разберёмся.

Пытаюсь упаковать вещи. Получается плохо. За ночь скудные мои пожитки магическим образом увеличились в размерах и теперь норовят занять в рюкзаке пространство вдвое большее, чем то, в которое умещались ещё вчера. Улаживаю формальности с не слишком приветливым польско-алжирским менеджментом хостела, выхожу на улицу. В груде мусора спит бомж. Точнее, клошар.

Мда… Ниццу я себе представлял не так. Классические литературные источники утверждали, что здесь располагается фешенебельный курорт, наводнённый американскими миллионерами и русскими аристократами. Мне и сейчас хочется в это верить. Должно быть, где-то неподалёку и впрямь пенится шампанское, играет джаз, а джентльмены во фраках приглашают на тур вальса дам в соболях и собачках. Отправляться на поиски, однако, нет ни желания, ни времени. Чем раньше перейду границу, тем лучше.

Завтракаю в «Макдональдсе», нахожу вокзал. Над билетной кассой висит плакат: «Мы говорим по-английски, по-немецки и по-итальянски». Ага, сейчас. Понимать итальянский язык прилагающийся к плакату клерк, как и подобает всякому уважающему себя французу, отказывается демонстративно и наотрез. Что ж, ожидаемо.

Поезд ползёт на восток вдоль побережья. Рассчитываю хотя бы из окна посмотреть на Монте-Карло. Облом. Видеть-то я его вижу, но в буквальном смысле изнутри: железнодорожный путь ныряет в туннель, и знаменитые казино, очевидно, проплывают где-то сверху, над моей головой.

С каждой остановкой французская речь в вагоне всё более сменяется итальянской. Момент пересечения границы заметить не успеваю. То, что я уже в Италии, осознаю, лишь прочитав название станции: «Ventimiglia». Конечная для поезда. Начальная для меня.

Вентимилья, по контрасту с привокзальным районом Ниццы, кажется чистеньким, уютным и приветливым городом. Делаю круг по улицам, выхожу на набережную. Сажусь на скамейку, рассматриваю море и симпатичных аборигенов, ведущих на утреннюю прогулку детей и собак.

Итак, что я тут забыл?.. Увы, не имею об этом ни малейшего представления.

Всё дело в том, что по какой-то неведомой причине однажды утром я проснулся с неотступной мыслью: мне нужно в Италию. Очень нужно. Срочно. В горы.

Желание, скажем прямо, странное. Нет, разумеется, существует множество людей, для которых карабкаться на Эверест, в одиночку пересекать океан на вёсельной лодке и с ножом охотиться на белых медведей – привычная каждодневная рутина. Мой, однако, личный опыт общения с дикой природой ограничивается тем, что три десятка лет тому назад родители заманили меня в машину, привезли на какое-то болото и сообщили: мы теперь в походе и будем жить в палатке. С тех пор любое упоминание слова «поход» незамедлительно вгоняло меня в истерику.

И вот он я. Сижу на набережной в Вентимилье, собираюсь пешком пройти четыреста километров по горам и тщетно силюсь понять, что, чёрт возьми, я тут делаю и на кой мне это нужно.

Не поймите неправильно. Разумеется, я основательно подготовился. А именно: долго и упорно – целых несколько дней – читал интернет. Интернет гласил:

«Alta Via dei Monti Liguri – „Высокий путь Лигурийских гор“ – пешеходный, велосипедный и конный туристический маршрут протяжённостью около четырёхсот сорока километров, пересекающий всю территорию итальянского региона Лигурия, от Вентимильи на границе с Францией до Чепараны на границе с Тосканой, с перепадом высот от нуля до двух тысяч двухсот метров над уровнем моря».

Изучив официальный – рекомендованный к изучению аж самим правительством Лигурии – сайт маршрута, пришёл к выводу, что меня ждёт лёгкая прогулка по красивым и хорошо оборудованным горным тропам. От гостиницы до гостиницы, с промежуточными остановками в ресторанах, среди привычных толп туристов, оккупирующих Итальянскую Ривьеру в разгар летнего сезона. Ну… Вроде бы ничего ужасного. Тем более раз уж на сайте написали, что «маршрут подходит даже для людей с ограниченными возможностями»… Чего переживать-то?

Стою перед информационным стендом, отмечающим начало пути, и пытаюсь втиснуть в рюкзак свежекупленную полуторалитровую бутылку воды. На самом деле – тяну время. Мне страшно. Хотя пока Альта Виа ничем не отличается от обычной поселковой улицы в трёх минутах ходьбы от вокзала. Только расположенной под значительным углом к линии горизонта.

Подкатывает жизнерадостный дедушка на велосипеде. Дедушке хочется общаться. Дедушка сообщает, что раньше ходил с женой по Альта Вие каждый год, что это очень здорово, а я молодец и поступаю мудро. Пытаюсь выяснить у него, как там наверху обстоят дела с ночлегом и едой. Дедушка ещё более оживляется и принимается взахлёб рассказывать, что уже через пару-тройку часов пути мне предстоит найти отличный ресторан, а равно и прочие жизненные блага. Несколько смущает, правда, что в попытках объяснить мне месторасположение этих благ, он уверенно тычет пальцем куда-то в сторону княжества Монако, где никакой Альта Вии быть не может по определению.

Решаюсь. Иду. С направлением движения сложностей не возникает: тут и там, на стенах домов, камнях, деревьях, нарисованы красно-белые значки маршрутной разметки. Выясняется, однако, что будучи сугубо равнинным жителем, я как-то совершенно упустил из вида один нюанс. Ходьба в гору несколько отличается от ходьбы по плоскости. Тем более с рюкзаком. Тем более при температуре выше тридцати градусов по Цельсию. Поэтому вся затея мне, мягко скажем, перестаёт нравиться уже метров через триста.

Меж тем асфальт заканчивается. Теперь иду по узкой грунтовой тропе. Справа, на сотню метров ниже, – улочки Вентимильи, полоса пляжей и море за ними. Слева – уходящий вверх крутой склон. Край тропы заботливо огорожен колючей проволокой. Надо полагать, на случай, если незадачливые туристы решат предпринять попытку к бегству.

Тропа упирается в глубокий овраг, спускается в него почти отвесно и теряется в густом кустарнике. Честно пробую туда слезть, результатом чего является мысль: что-то я перевёл не так. Очевидно, на сайте было сказано не «маршрут подходит для людей с ограниченными возможностями», а «на маршруте вы имеете неиллюзорный шанс стать человеком с ограниченными возможностями».

Цепляясь за колючие кусты и в кровь раздирая руки и ноги, кое-как выкарабкиваюсь обратно. Сажусь на камень и начинаю обдумывать сложившуюся ситуацию. Долго сидеть, впрочем, не получается. Солнце в зените и печёт немилосердно. Итак. Раз тропа идёт вниз, а мне по всем признакам надо наверх… Что ж. Обойдёмся без тропы.

Ползу вверх по склону. В середине подъёма в голову невольно закрадывается новый вариант перевода: «подходит для людей с возможностями, чуть более ограниченными, чем у великого итальянского альпиниста Райнхольда Месснера». Единственная, пожалуй, причина, по которой я отсюда не грохаюсь, это то, что грохнуться с горы на виду у всей Вентимильи в пятистах метрах от жилых домов было бы очень стыдно.

Триумфально, с языком на плече, вступаю на покорённую вершину. На вершине обнаруживается обычный жилой квартал. И маршрутная разметка. Разметка ведёт в двух направлениях. Иду по ней в одну сторону и замечаю, что спускаюсь обратно к морю. Путём применения дедуктивного анализа устанавливаю: это и есть та дорога, по которой мне изначально и следовало подниматься. Ровная и асфальтовая. Надо полагать, в какой-то момент я просто свернул не туда. Да, я не очень умный.

Через пару-тройку километров асфальт вместе с окружающими домами вновь заканчивается и сменяется средней паршивости грунтовкой. От самого побережья не встречал практически ни одного человека. Всё вымершее, видимо, из-за жары.

Притормаживает единственная попутная машина, водитель спрашивает, не надо ли меня подвезти. Искушение велико, но пешеходно-туристическая гордость пересиливает. Через километр вижу его вновь, он стоит на обочине и срезает с кустов какие-то ветки. Интересуюсь: а где, собственно, толпы туристов, которые, по идее, должны здесь бродить? Натыкаюсь на удивлённый взгляд. Все нормальные туристы, по его представлениям, сидят в отелях на берегу. И правильно сидят. Уверен ли, мол, я в том, что делаю, и понимаю ли, что такая прогулка в такую погоду обойдётся в десяток килограммов скинутого веса? Я далеко не уверен, но предпочитаю в этом не сознаваться. Даже себе.

Дорога забирает вверх всё круче, выжженный солнцем коричнево-бурый пейзаж не радует никак. В какой-то момент осознаю, что напрочь утратил физическую способность переставлять ноги. Нахожу единственный чахлый куст, сваливаюсь в его – относительную – тень и мгновенно засыпаю. Или теряю сознание, затрудняюсь сказать.

Просыпаюсь через час. Стало получше. Потихоньку добираюсь до первого перевала, встаю на гребень, сморю на следующую долину… И впервые за день – да и вообще впервые – понимаю, что всё это делаю не зря. Изумрудная зелень, белеющие далеко под ногами аккуратные домики с красными черепичными крышами, ослепительные блики отражающегося в стёклах солнца, террасы виноградников на склонах, размытые маревом силуэты гор – уже настоящих высоких и серьёзных гор – на горизонте…

Впервые в Италии, в маленькой деревенской гостинице неподалёку от Бергамо, я очутился года четыре назад. В общем-то, совершенно случайно. Знания мои об этой стране в те времена ограничивались известной формулой трёх М: макароны, мандолины, мафия.

Было ранее утро. Я отдёрнул штору и посмотрел в окно. Скажем прямо: та часть Паданской равнины – не самый живописный уголок мира. Особенно в конце зимы. Монотонный аграрный пейзаж. Но вдалеке, там, за полями и деревушками, высились горы. И над горами вставало солнце.

В итальянском языке есть выражение: colpo di fulmine. Дословно – «удар молнии». «Любовь с первого взгляда» – по смыслу. Тогда я взял стул, поставил его перед окном и около часа заворожённо просидел без движения.

Сейчас я стою над расстилающейся под ногами долиной. Смотрю на те самые горы. И наконец-то понимаю, куда и зачем иду. Я иду знакомиться со страной, в которую однажды имел неосторожность влюбиться.

На радостях от совершённого открытия допиваю остатки воды. В любом случае по моим прикидкам вожделенный ресторан должен быть уже близко. Вместо обеда, однако, получаю долгий путь по гребню вокруг долины. Ниже на склонах виднеются редкие жилые строения, но на заведения общественного питания они похожи не очень. Да и ведущих к ним ответвлений тропы я не нахожу.

Зато в изобилии попадаются бетонные доты, пулемётные гнёзда и прочие оборонительные сооружения довоенных и военных времён. Здесь Альта Виа проходит почти по самой итальяно-французской границе. Залезать внутрь не рискую из опасения, что в обозримом будущем наступление французских войск не состоится, а следовательно, если в темноте переломаю руки и ноги, искать и вытаскивать меня будет некому.

Постоянный подъём заканчивается и начинает чередоваться со спусками. Выясняется, что это ещё хуже. Спуски норовят быть градусов под сорок пять, с сыпучими камнями и песком. Пить хочется уже нестерпимо. Однако ни воды, ни ресторана, ни хотя бы живого человека, у которого можно было бы поинтересоваться их – да и моим – местонахождением, не наблюдается.

Тропа петляет среди виноградников. Тоже абсолютно безлюдных. Не выдерживаю, дерзко похищаю и сжираю кисть винограда. Незрелого и кислого как не знаю что. Укладываюсь прямо на месте преступления и сплю ещё около часа, в тайной надежде предаться в руки карабинеров, которые приедут ловить грабителя. Напрасные мечты. Хотя, может, оно и к лучшему. Судя по количеству валяющихся под ногами стреляных ружейных гильз, похитителей винограда карабинерам здесь не сдают. Расстреливают прямо на месте.

Наконец выхожу на пересечение с асфальтовой дорогой. Дожидаюсь машины, бросаюсь под колёса. Выясняю у перепуганного водителя, что километрах в семи отсюда на дне долины есть посёлок, где должны быть еда и ночлег. Теоретически. Делать нечего, иду туда.

Начинается какая-никакая цивилизация. Уточняю дорогу у синьора, поливающего помидоры в огороде своего домика. Синьор советует вниз не ходить, а идти обратно наверх. Дескать, чуть дальше на Альта Вие имеется туристический приют, в котором я найду всё необходимое. И одаривает двухлитровой бутылкой воды. Благословенны будьте итальянские помидороводы, ныне, и присно, и во веки веков!

Вновь ломлюсь в гору. Понимаю, что заблудился. Выцепляю из огорода ещё одного синьора, интересуюсь: где тут этот треклятый приют и где вообще я?!..

Новый синьор подробно и обстоятельно объясняет, как выбраться на Альта Вию. По поводу же приюта заявляет: это, мол, над тобой кто-то пошутил. Приют-то здесь, конечно, был. Много лет назад. А сейчас – нет здесь никакого приюта. Оставь надежду, всяк сюда входящий!..

Моё мнение об итальянцах, человечестве в целом, горах, пешеходном туризме, а равно и о самом себе – ухудшается прямо на глазах. И столь же стремительно начинает темнеть. Прихожу к выводу, что идти куда-то искать ночлег – уже совсем не вариант. Принимаю стратегическое решение возвращаться на Альта Вию, раз уж я от неё в двух шагах, ложиться спать, а дальше разбираться уже утром. Что и делаю.

Вокруг тропы ни одного ровного клочка земли, заросли колючего кустарника и тучи пребольно кусающихся слепней. Или ещё какой-то дряни в этом роде. Единственным местом, пригодным для того, чтобы расстелить спальный мешок, оказывается крыша очередного дота.

Сижу в темноте на бетонном парапете господствующей над долиной огневой точки. Курю, вяло отмахиваюсь от слепней. Парадоксальным образом умудряюсь страдать одновременно от духоты и от холода. Далеко внизу уютно светятся окна домов. Очень хочется есть и почему-то ещё пулемёт.

Сон первый. Как поссорились Жан Жанович с Джованни Джузеппевичем

Мартовским днём 1796 года в гавань итальянского города Ницца заплыл небольшой корабль. С корабля сошёл господин лет двадцати семи, не красавец, но и не дурной наружности. Облачён он был в мундир генерала вооружённых сил революционной Французской республики. Сидевшие на берегу итальянцы сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к международному положению, чем к прибывшему господину.

– Вишь ты, такой молоденький, а уже генерал! Как думаете, побьют великие державы французов али не побьют?

– Побьют.

– А может, не побьют? Жалко ж ведь. Во Франции сейчас хорошо, там свобода, там равенство. Вот бы и нам так. А то не страна у нас, а прям карусель получается: испанцы придут – завоёвывают, австрийцы придут – завоёвывают… Ну куды итальянцу податься? Может, не побьют всё ж французов?

– Не побьют, – вмешался в беседу свежеприехавший генерал. – У меня есть план. Пункт первый: победить всех врагов. Пункт второй: освободить Италию из-под гнёта иностранного владычества. Пункт третий: там видно будет.

К столь наполеоновским планам итальянцы поначалу отнеслись скептически. Откуда ж им было знать, на что способен юный генерал Бонапарт? Австрийских оккупантов его таланты тоже застали врасплох. Опомнились они, лишь обнаружив, что Наполеон гоняет их в хвост и в гриву по всему северу Апеннинского полуострова. Итальянцев же это воодушевило настолько, что символом национального объединения и возрождения они единодушно избрали французский триколор. Только поменяли голубое его поле на зелёное, в знак того, что свобода – это хорошо, но и об экологии не мешает подумать. Дебютировал новый флаг в качестве боевого знамени состоявшего из этнических итальянцев Ломбардского легиона. Так Наполеон стал отцом вооружённых сил современной Италии. Отцом не только молодым, но и заботливым. Заметив, что солдаты его по горам бегать притомились, он премировал их всех путёвками в Египет, где лично водил на экскурсии и рассказывал, сколько именно веков назад были построены пирамиды.

Пока Наполеон был занят созданием современной египтологии, в одну из апрельских ночей 1799 года итальянцы обнаружили, что через Альпийский горный забор к ним на двор Паданской равнины лезут какие-то мрачные бородатые люди.

– Держи воров! – закричали итальянцы. – К оружию, граждане, к оружию!

– Спокойно, итальянцы, я Суворов! – сказал Александр Васильевич Суворов.

Строго говоря, император Всероссийский Павел Первый отправил его в Европу с миссией не слишком благородной: задушить Великую французскую революцию. А вместе с ней – и надежды на создание итальянского национального государства. Однако симпатичный Суворов итальянцам очень понравился. За оружие они не взялись, а вместо этого с умилением наблюдали, как русско-австрийские войска под его руководством колошматят врио Наполеона маршала Моро. По окончании же торжественной порки французов – с почестями принимали Суворова в Милане и Турине, всем своим видом выражая горячее желание немножко пожить под русской оккупацией. Когда полгода спустя князь Италийский – такой титул пожаловал Суворову Павел за тот поход – начал перелезать обратно через Альпы, итальянцы ещё долго махали ему вслед платочками. Вот только утерев невольные слезы расставания, они обнаружили, что оккупация вокруг них образовалась опять австрийская.

В довершение всех бед из Египта вернулся Наполеон. За время отпуска он загорел и стал императором Франции. А посему, как и подобало в ту эпоху всякому уважающему себя монарху, сразу же приступил к новому разделу Италии, для чего первым делом выгнал из неё австрийцев. Затем распилил Апеннинский полуостров на три части. Одну из них присоединил к Франции. Правил там французский император, то есть Наполеон. Во второй правил король Италии, которым стал Наполеон. В третьей правил маршал Мюрат, которым, в общем-то, тоже был Наполеон.

– Ваше Многостаночное Величество, – удивились итальянцы, – но ведь вы же обещали освободить Италию из-под гнёта иностранной оккупации!..

– Ну да, всё верно, – отвечал Наполеон на чистейшем итальянском языке. – Я корсиканец, Корсика исторически – это Италия, следовательно, я – итальянец. Значит, оккупация моя вовсе не иностранная, а вполне себе отечественная.

Тут-то итальянцы впервые на французов и обиделись. К оккупациям им было не привыкать, но вот отдавать во Францию Корсику и особенно Ниццу было почему-то жалко. Что-то итальянцам подсказывало: на сей раз дело затянется надолго. Обиделись они настолько, что втайне от французов начали выращивать Джузеппе Гарибальди.

Едва Гарибальди достаточно подрос и вошёл в силу, как сразу же закричал:

– Наполеон, выходи! Буду от тебя Италию освобождать.

– А Наполеона нет, он умер. Теперь я за него, – сказал Наполеон. – Только я другой Наполеон, Наполеон Третий. И освобождать от меня ничего не требуется. После того как дядя мой, Наполеон Настоящий, в Россию неудачно съездил, в Италии случилась Реставрация и теперь тут разных королевств и герцогств как блох на собаках нерезаных. И всем австрийцы заправляют. Кстати, хочешь, я вам, итальянцам, помогу их выгнать и создать собственное всамделишнее государство?

Гарибальди по наивности и доброте душевной ему поверил, и в 1859 году они вместе пошли воевать за независимость Италии. Беда в том, что Наполеон действительно оказался не тот. Только под ногами путался и порывался сепаратные переговоры с австрийцами вести. А потом под шумок и вновь вернувшуюся было к итальянцам Ниццу умыкнул.

Ницца для всех была больным местом. Особенно для Гарибальди, который там родился. Он разозлился, поднял дубину народно-освободительной войны и принялся гвоздить ей направо и налево. Делить Италию в таких условиях стало несподручно. Французы и австрийцы расстроились, но – делать нечего – пошли воевать между собой и со всеми остальными в другом месте. Лишившийся достойного противника Гарибальди заскучал и тоже поехал во Францию, дабы помочь французам Наполеона Ненастоящего прогнать и уже окончательно утвердить республиканскую форму правления.

Соотечественники же его, наконец-то оставшиеся неподелёнными, на радостях решили сами кого-нибудь поделить. Выбор пал на Тунис, в котором итальянцев в те времена уже проживало столько, что они давно и небезосновательно считали эту страну своей неформальной колонией. Но едва лишь новорождённое Итальянское королевство вознамерилось ситуацию формализовать, как в 1881 году в Тунис заявились французы и объявили его колонией собственной. Итальянцы сочли это предательством, обозвали «Тунисской пощёчиной» и в отместку вторглись во Францию.

В одно прекрасное утро французы обнаружили, что с юго-востока на них идёт несметное воинство с боевыми кличами:

– Землю пашем, уголь добываем, дома починяем! Качественно, быстро, недорого!

Дело в том, что в процессе размахивания дубиной народной войны Гарибальди основательно порушил итальянское народное хозяйство. И теперь граждане освобождённой Италии вынуждены были искать хлеб насущный за её пределами. Французам возможность переложить часть тяжёлого труда на чужие плечи пришлась, в общем-то, по душе. Вот только во время работы итальянцы, следуя национальным традициям, громко орали, размахивали руками и мешали местным буржуа предаваться заслуженному отдыху. Хуже же всего было то, что в отличие от этих буржуа они умели нормально выговаривать букву Р. Насмешек над своим языком – истинных или мнимых – французы не терпели во все времена. Они сразу же обозлились и обозвали пришельцев les ritals – «ритальянцами». А потом и вовсе заявили: эти ритальянцы, мол, у нас рабочие места отнимают. И в 1893 году в городе Эг-Морт случилось массовое убийство итальянских сезонных рабочих. Лишь только известие об этом достигло Италии, как там заполыхали конторы и склады французских компаний. Даже посольство в Риме едва-едва не спалили.

Не способствовал добрососедским отношениям и ниццианский вопрос. Когда стараниями Наполеона Третьего – ещё в 1860 году – Ницца в очередной раз переехала во Францию, жители её, издревле полагавшие себя нормальными итальянцами, огорчились настолько, что четверть из них сразу же перебралась из родного города в отодвинувшуюся на восток родную страну. Остальные сочли это временным недоразумением – не впервой, дескать, – а посему, едва в 1871 году Наполеон императорского трона лишился, дружно вышли на улицы и потребовали вернуть Ниццу туда, откуда взяли. Пришлось десяти тысячам французских республиканских солдат три дня напролёт штыками объяснить ниццианцам преимущества французского образа жизни. С началом же массовой трудовой миграции пошатнувшийся было этнический баланс вновь серьёзно сдвинулся в пользу итальянцев. Проблему эту, однако, городские власти разрешили с блеском. Лёгким движением пера в паспорте всякий Джованни Бьянки – желал он того или нет – превращался в Жана Ле Бланка. Потому в самом скором времени население Ниццы на сто процентов состояло из одних французов. А чтобы ни у кого не оставалось сомнений, говорить – и уж тем более писать в газетах – на родном итальянском языке этим французам строго-настрого запретили. Осмеливавшимся же на это школьникам педагоги – во вполне буквальном смысле – промывали рот мылом.

В общем, взаимная неприязнь всё более росла. Даже старые враги австрийцы на этом фоне уже не казались такими уж врагами. И в 1882 году Италия вступила с Австро-Венгрией и Германией в оборонительный Тройственный союз, имевший целью сдерживать кровожадных французских агрессоров. Франция, Россия и Великобритания в свою очередь объединились в Антанту, имевшую целью сдерживать беспощадных германских милитаристов. Дипломатических усилий на эти попытки сохранить мир в Европе было угрохано столько, что война стала неизбежной.

– Итальянцы, ну вы где? – спросили немцы и австрийцы летом 1914 года. – Давайте быстрее уже, у нас тут с эрцгерцогом неприятность вышла.

– Осмелимся доложить, у нас ревматизм, – скромно сказали итальянцы. – У нас отекли колени. Но вы там начинайте пока, а мы попозже подойдём. На Белград! На Белград!..

В итоге все уже несколько месяцев как исправно воевали, а итальянцев всё не было.

– Проклятые колени! – жаловались они австрийцам. – Вот ежели бы вы нам Триест отдали, так у нас бы мигом всё как рукой сняло. Воздух там, говорят, для здоровья очень пользительный.

– А больше ничего не хотите? – поинтересовались австрийцы. – Может, вам ещё и Больцано отдать?.. Триест – наш, австрийский. Был, есть и будет. Не отдадим!

– А больше ничего не хотите? – поинтересовались внимательно прислушивавшиеся к разговору русские и британцы. – Может, вам ещё и Больцано отдать? Что нам, жалко, что ли? Они всё равно не наши. Забирайте, конечно, на здоровье!

Французы же ничего не сказали. Они были заняты: вручали чемодан денег юному журналисту-социалисту Бенито Муссолини.

– Вставай, народ Италии! Айда со мной у австрийцев Триест отнимать! – вскричал очемоданенный Муссолини и первым побежал в атаку. Журналистом он был талантливым, доводы его итальянцам показались убедительными, и потому весной 1915 года они вступили в войну на стороне Антанты.

Кончилось плохо: Триест – ценой миллиона с четвертью жизней – действительно забрали. Но вот Муссолини быть собирателем земель итальянских понравилось настолько, что он назначил себя фашистским диктатором и принялся с интересом поглядывать на Ниццу и Корсику.

Впрочем, воевать ни итальянцы, ни французы не рвались. Существовало к этому и чисто техническое препятствие. На всем протяжении границы их отделяли друг от друга Западные Альпы. Идти в наступление через которые, – задача нетривиальная для любого, кто не Суворов. Но даже и последнему, вероятно, пришлось бы изрядно почесать в затылке, ибо в 30-х годах XX века противоборствующие державы понастроили в горах мощные эшелонированные оборонительные линии.

– Эй, фашисты! – кричали французы из артиллерийского бункера на своей стороны горы. – Вы не пройдёте!

– Сами не пролезете! – отвечал со склона противоположного гарнизон итальянского форта. – Только суньтесь, уж мы пойдём ломить стеною! Постой-ка, брат мусью!..

В принципе, такое мужественное переругивание обе стороны всецело устраивало. Увы, идиллию эту разрушил Адольф Гитлер, который начиная с сентября 1939 года принялся деловито и споро оккупировать одну европейскую страну за другой. Менее чем через год очередь дошла до Франции.

– Катастрофа! – побледнел Муссолини. – Если они сдадутся до того, как мы успеем на них напасть, – прощай, Ницца! Как мы её потом у немцев забирать будем? Срочно все в атаку!

Итальянская армия галопом прискакала к границе. И сообразила, что понятия не имеет, как действовать дальше. Ведь до сего момента никто на французов всерьёз наступать не планировал. От них планировали обороняться. Однако перья над французско-немецким договором о перемирии были уже занесены, а потому, подгоняемые муссолиниевскими пинками, солдаты ринулись в бой. Кто во что горазд. Кончилось плохо. Без пяти минут побеждённые деморализованные и дезорганизованные французы с лёгкостью сдерживали натиск без пяти минут победивших деморализованных и дезорганизованных итальянцев. Хотя те и сами преуспели в собственном сдерживании: добрую половину боевых потерь составили обмороженные. Хорошо ещё, что пятнадцатидневное сражение это случилось не зимой, а в июне месяце.

Короче говоря, по условиям перемирия Италия получила жалкие восемь сотен квадратных километров французской территории. Без Ниццы. Она – а равно и Корсика – вновь ненадолго стала итальянской лишь два года спустя, осенью 1942 года, когда Гитлер пожаловал её Муссолини с барского плеча. Но это бы ещё полбеды. Гораздо хуже, что не готова воевать Италия оказалась не только с Францией, но и вообще ни с кем. Ни материально, ни морально. Одна военная катастрофа следовала за другой. К осени 1943 года большинству итальянцев во главе аж с самим королём это осточертело настолько, что они пришли к тому, с чего, по-хорошему, следовало бы начать: решили воевать с Муссолини. Тот позвал на подмогу Гитлера, который вторгся в Италию с севера. Итальянцы позвали на подмогу весь остальной мир, который вторгся в Италию с юга.

– Здравствуйте, дорогие американские освободители! – сказали итальянцы. – Добро пожаловать, дорогие британские освободители! И вы тоже здравствуйте, не совсем понятно как тут очутившиеся польские освободители! Уж мы вас так ждали, так ждали, вовсе уж неожиданные бразильские освободители! Здравствуйте, дорог… Слушайте, а вы-то вообще кто?

– Мы – «Сражающаяся Франция», – сказал генерал Шарль Де Голль. – Тоже приехали вас освобождать.

– Не-не-не, тут ошибка какая-то, – сказали итальянцы. – Мы французов видели. Французы совсем не так выглядят.

Ошибки, однако, не было. Большая часть деголлевского воинства состояла из алжирцев, марокканцев, сенегальцев, тунисцев и прочих обитателей французских колоний в Африке. Британцы и американцы привезли их с собой не потому, что те представляли такую уж серьёзную военную силу, а, скорее, за компанию. Впрочем, командующий французским экспедиционным корпусом в Италии генерал Альфонс Жюэн придерживался на этот счёт иного мнения. Ему не давали покоя лавры Наполеона. А посему, когда Союзники упёрлись в протянувшуюся поперёк всего Апеннинского полуострова немецкую оборонительную линию «Густав» и слегка в ней увязли, Жюэн решил проявить инициативу. Наиболее слабозащищённой точкой вражеской обороны была гора Петрелла. Практичные немцы рассудили: чего её защищать, если она гора? Умный противник, дескать, в неё и так не пойдёт. Но у Жюэна были гумьеры – марокканские солдаты с детства отлично умевшие лазать по родным западноафриканским Атласским горам.

– Гумьеры! – сказал им Жюэн, нахлобучив воображаемую наполеоновскую треуголку. – На этот раз вы сражаетесь не только за свободу своей – точнее, моей – Родины. За спиной противника есть женщины, лучшее в мире вино, золото. Если победите, – всё это будет вашим. Любой ценой убейте всех немцев до последнего. Обещаю: на пятьдесят часов вы станете абсолютными хозяевами всего, что найдёте по ту сторону линии фронта. Никто не накажет вас за то, что совершите, никто не хватится того, что возьмёте!

Воодушевлённые гумьеры перелезли через гору, прорвали немецкую оборону, захватили в плен множество вражеских солдат, отрезали – в буквальном смысле – пленным головы, после чего отправились на поиски обещанных женщин и вина. Шестьдесят тысяч преступлений против мирного населения: убийства, изнасилования, пытки. Число же грабежей и поджогов никто сосчитать даже не пытался. К счастью, чуть дальше за бывшей линией фронта водились итальянские партизаны, которым пришлось на некоторое время отвлечься от борьбы с немецкими оккупантами и начать ставить к стенке франко-марокканских освободителей. Против чего французские офицеры не особо и возражали. Они ж потом домой собирались возвращаться. Нельзя же было туда, во Францию, таких зверей везти.

В октябре 1944 года вдоволь навоевавшиеся с женщинами и детьми Жюэн и Де Голль помахали ручками и отбыли из Италии. Увозя в багаже Ниццу и Корсику. Теперь уже навсегда.

– Ну, погодите! – сказали итальянцы. – Мы будем сражаться на полях. Мы будем сражаться в центре. Мы будем сражаться на флангах. Мы будем сражаться во вратарских площадках. И мы никогда не сдадимся! Forza, Italia! Forza, Azzuri!

В финальной игре чемпионата мира по футболу 2006 года в Берлине защитник сборной Италии Марко Матерацци точным ударом головы отправил мяч в сетку ворот сборной Франции.

– А ты хорош! – сказал ему капитан французов Зинедин Зидан. – Потом, в конце матча, когда наша великая команда вашу жалкую командочку, как и всегда, обыграет, я, может, даже подарю тебе свою футболку.

Национальная гордость Матерацци взвилась на дыбы, и он прочитал Зидану короткую лекцию, в ходе которой припомнил все двухсотлетние обиды. Виновата в них, по версии итальянца, была почему-то лично зидановская сестра. Француз в исторический диспут вступать не стал, а вместо этого точным ударом головы отправил Матерацци в нокдаун.

– А ты хорош! – сказал Зидану арбитр и выгнал его с поля.

– Чёртовы макаронники! – рвал на себе волосы и яростно сверкал глазами сидевший на трибуне Жан Жанович.

– Проклятые лягушатники! – кипятился и потрясал кулаками Джованни Джузеппевич.

Хозяин чемпионата, миролюбивый и рассудительный Ганс Гансович, побледнел и уже было изготовился их разнимать. Но не потребовалось. Со времён последней войны все они поумнели и больше не дерутся. Лишь иногда по старой памяти да от избытка чувств переругиваются через Альпы. Оно и правильно. Ведь как ни крути, Жан Жанович и Джованни Джузеппевич – братья. Пусть и двоюродные.

А чемпионат мира тот Италия всё же выиграла. Так-то.

Проверки на дорогах

К утру кончилась вода. Жадно вытрясаю из бутылки последние капли. Рассматриваю вариант пойти назад или вниз, но осознаю, что в этом случае решимости вернуться на маршрут мне потом может и не хватить. Иду вперёд. И вверх. Должна же эта чёртова Альта Виа меня хоть куда-то привести?..

Учитывая, что я ничего не ел с прошлого, а не пил – с этого утра, идти… Тяжело, в общем, идти. На крутых подъёмах останавливаюсь и отдыхаю через каждые десять-пятнадцать метров. Временами теряю разметку, блуждаю, по два раза забираюсь на одну и ту же горку.

Впереди слышу звон колокольчиков: коровы. Там, где коровы, – там теоретически должны быть и люди. Размечтался. Итальянские коровы оказываются существами совершенно автономными. Они бродят где попало, устилают все дороги и тропинки навозом, у них есть благоустроенные коровники и огромные колокольчики на шеях, которые слышно за пару километров. Единственное, чего у них нет – это хозяев. Или хоть каких-нибудь ухаживающих за ними людей. Во всяком случае, мне их обнаружить не удаётся.

Подсознательно понимаю, что иду по очень живописным местам. Основная часть сознания, однако, занята обработкой животрепещущего вопроса: «где взять воды?» Самое обидное, что разнообразной формы и принципа действия поилки и фонтаны попадаются в изобилии. Все как один пересохшие. И по-прежнему ни единого человека или хотя бы вменяемого указателя. Только маршрутная разметка и на каждом втором дереве таблички: «заповедник», «охраняемая территория», «охота запрещена», «сбор грибов запрещён», «мусорить запрещено» и вообще всё запрещено. Ситуация усугубляется тем, что если раньше внизу располагалась очевидно цивилизованная местность с домами и посёлками, то сейчас признаки жилья испарились. В какую сторону выходить, если уж совсем припрёт, понятно не очень.

Наконец всё же нахожу… ммм… источник. Выглядит это как наполовину врытая в склон пластмассовая коробка с крышкой. Внутри неё размещается трубка, из которой тоненькой струйкой сочится вода. К конструкции прикреплены резиновые шланги, уходящие куда-то вниз, под гору. Вся система прижата к земле настолько, что подставить и наполнить бутылку невозможно. Приходится снимать целлофановую обёртку с пачки сигарет и по глотку черпать воду с её помощью. Сказать по правде, предпочитаю оставаться в счастливом неведении, что это за вода и откуда она здесь берётся. Пусть это будет такой… хм… внезапный родник, да.

Преодолев очередной крутой и затяжной подъем, утыкаюсь в перегораживающие тропу ворота из толстой проволоки. Надпись на рукописном плакате гласит, что это ограждение от животных и оно под током. Не влазь, мол, убьёт! Рассудив, что подобную штуковину поперёк туристического маршрута установили бы вряд ли, прихожу к выводу, что опять свернул не туда. Отправляюсь искать разметочные знаки. Через пятнадцать минут обнаруживаю себя у подножья всё того же подъёма. Вскарабкиваюсь обратно, осторожно пролезаю под проволочным ограждением… Ну да, так и есть. И правда, чего это я решил, что у местных синьоров не хватит духу наглухо перегородить популярный туристический маршрут? Тем более что популярен он, судя по всему, исключительно среди меня.

Тропинки сменяются проезжими грунтовками, почти постоянно идущими на спуск. Развешанные по правой стороне дороги таблички информируют, что в этом итальянском заповеднике запрещено охотиться и мусорить. Таблички по левой стороне – тоже что-то запрещают делать, но уже в этом французском заповеднике. Стало быть, я иду ровно по самой границе. По этим местам Фернандель гонялся за Тото в фильме «Закон есть закон».

Вся Альта Виа разделена на десятикилометровые в среднем этапы. В конце каждого из них, по задумке создателей маршрута, должна располагаться структура для отдыха: гостиница, приют или хотя бы простое укрытие от дождя и снега. Теоретически.

Дохожу до конца очередного этапа. Здесь, согласно карте, на перекрёстке дорог должен стоять приют. Карта не врёт, формально он здесь есть. Ну, по крайней мере, остатки стен ещё сохранились.

Усаживаюсь на землю и принимаюсь думать, как жить дальше. Сижу долго. Дожидаюсь проезжающей машины. Уже привычным движением прыгаю под колёса. Женщина за рулём утверждает, что если мне нужна еда, то дальше по Альта Вие идти бесполезно, там ничего нет. Зато вон в той стороне можно найти ещё один приют. До него, говорит она, недалеко, километра четыре. Тут, видать, на лице моём отражается настолько сильная эмоция, что женщина поспешно добавляет:

– Но дорога ровная, никаких подъёмов!

На веранде свеженайденного приюта – ура, он действительно существует! – сидят и курят две тётушки, одна из которых оказывается его владелицей. Сообщаю ей, что ничего не ел со вчерашнего утра. Тётушка обладает решительным характером и немалым, по всем признакам, опытом помощи голодающим. Она без лишних слов гасит сигарету, удаляется на кухню, и через пятнадцать минут передо мной появляются тарелка пасты размером с хороший тазик для стирки белья, гора салата и корзина хлеба. Этим добром в обычных условиях можно было бы накормить троих меня. Тётушка, однако, на этом не успокаивается и приносит ещё примерно таких же размеров тарелку тушёного мяса. Вместо голодной смерти, мне резко начинает грозить смерть от переедания.

В приюте три комнаты, в каждой по восемь–девять коек. Сегодня я единственный постоялец. Спрашиваю у хозяйки: нормальное ли это явление? Может, сейчас не сезон? Она даже слегка обижается и отвечает, что сезон нынче в самом разгаре. Позавчера, например, у неё ночевала огромная толпа немецких туристов. Аж целых четыре человека.

Утром, пока завтракаю, заезжает выпить кофе компания хозяйкиных знакомых, два итальянца и француз. Говорят они на лигурийском диалекте, поэтому практически ничего не понимаю. Ожесточённо между собой спорят, трясут перед носом недоверчиво качающего головой оппонента фотографиями на экранах телефонах, разводят в стороны руки – во!.. – демонстрируя размеры чего-то. В общем, оказываются грибниками на привале. И грибы здешние, судя по размаху рук, размером не уступают чернобыльским.

Возвращаюсь на Альта Вию. Наученный горьким опытом, теперь несу с собой пять литров воды. Горы тем временем становятся более… хм… гористыми, если можно так выразиться. Если то, что я видел до сего момента, напоминало скорее высокие лесистые холмы, то сейчас жмущиеся к голым скалам тропинки над ущельями и островерхие пики не оставляют сомнений: это настоящие Альпы. Пусть и Лигурийские, несколько уменьшенные в масштабе.

Встречаю первых за всё время пути туристов. Итальянский дедушка со здоровенными усами и ещё более выдающимся брюхом – могуч и прекрасен. Он прёт вперёд подобно атакующему гиппопотаму, казалось, вообще не замечая, что идёт по горе, а не по полу собственной гостиной, и изредка ободряюще покрикивает на свою сухонькую и чуть менее резвую бабушку: не отставай, мол! За то время, пока я, обливаясь потом и проклиная всё на свете, ползу к перевалу, эта парочка успевает спуститься вниз, обежать гору с другой стороны и теперь поджидает меня наверху.

Здесь выясняется, что за утро бравые пенсионеры успели преодолеть Sentiero degli Alpini – давно закрытую из-за плачевного состояния тропы, обвалов и угрозы камнепадов часть маршрута. Учитывая, как выглядит разрешённая и условно безопасная тропа, – мне б туда даже в голову не пришло сунуться. Но дедушку какие-то там запрещающие плакаты не останавливают. Он, дедушка, плевать хотел на мнение тех молокососов, которые запрещают ему, дедушке, ходить по тем горам, по которым он, дедушка, желает ходить в данный момент.

Мне нестерпимо стыдно за свою физическую форму. Понимая, что поддерживать дедушкин темп не смогу при всем желании, делаю вид, что сижу и любуюсь пейзажем, позволяя парочке уйти далеко вперёд.

В итальянском языке есть выражение: coraggio della paura – «храбрость (от) страха». Надо полагать, именно от страха я вдруг впервые в жизни перестаю бояться высоты. Нет, отнюдь не до потери чувства самосохранения. Просто становится как-то всё равно: «Так, здесь высоковато. Ну и ладно. Значит, не буду прыгать вниз и всё будет в порядке. Наверное».

Выхожу на перевал. Позади – вьющаяся по хребту среди вершин тропинка. Её я не столько вижу, сколько просто знаю, что она там есть. По ней я пришёл. Впереди, на несколько сотен метров ниже, – зелёное плато в обрамлении скалистых обрывов. И туда, в центр вогнутой линзы зелени, словно в огромную суповую тарелку, налито голубое озеро.

Не подумайте, я полностью отдаю себе отчёт в том, что, с точки зрения любого настоящего альпиниста, мой путь – никакое не восхождение, а лишь лёгкая прогулка. Но не напоминайте мне об этом сейчас. Не отнимайте этого чувства: абсолютного, беспричинного и бездумного, какого-то совершенно щенячьего восторга. Не сейчас. Не надо. Пожалуйста.

По мере спуска вновь проявляются признаки цивилизации в виде асфальтовых дорог, коров и продуктов коровьей жизнедеятельности, коими устланы все тропы. Если верить карте, внизу, у озера, должен располагаться крупный приют Итальянского Альпийского Клуба. Господи, неужели они всё же догадались построить его прямо на Альта Вие, а не где-то внизу в долине?

Зрительно расстояние и высота не очень велики. Тропинка, однако, вымощена крупными камнями с острыми гранями, обильно посыпанными навозом. Идти по ним мучительно, на каждом шагу приходится высматривать место, куда поставить ногу. Спускаюсь я минут сорок.

Приют внизу действительно есть. Действительно крупный. И традиционно закрытый. Для разнообразия – «по техническим причинам». Но, по крайней мере, имеется работающий ресторанчик. И то хлеб, в буквальном и переносном смыслах. Интересуюсь у хозяев: а где тут, мол, продолжается маршрут и можно ли там дальше на нём заночевать? Учитывая мой уже ярко проявившийся топографический кретинизм, даже не очень удивляюсь, когда узнаю, что Альта Виа проходит не здесь, внизу, как я наивно полагал, а наверху, откуда я и припёрся. И да, заночевать можно, чуть далее по маршруту есть убежище. Смотрителя в нём нет, но они могут одолжить ключ. Однако честно предупреждают, что идея эта мне вряд ли понравится. Поскольку утром ключ нужно будет принести назад. Ну уж нет, спасибо. На такое количество челночных забегов вверх и вниз я не готов. Хватит и одного, предстоящего сейчас. И снова здравствуйте, камни и навоз, давно не виделись!..

Вечереет, небо затягивает тучами, дует сильный ветер, накрапывает дождик. Дорога здесь ровная, в смысле, что в одной плоскости. По холодку да по горизонтальной поверхности неожиданно для самого себя выдаю какой-то бешеный темп, как будто и нет за плечами ни рюкзака, ни целого дня ходьбы. Уже успеваю обрадоваться и начинаю прикидывать, что это будет весьма продуктивный, с точки зрения пройденной дистанции, день, как вдруг на перекрёстке лесных дорожек заканчивается разметка. Иду в одну сторону (под горку), прохожу с полтора километра. Разметка не появляется. Возвращаюсь к последнему виденному разметочному знаку (в горку), иду в противоположную сторону (под горку). Ещё полтора километра – и вновь ничего. Опять возвращаюсь (в горку), иду туда, куда ходил в самый первый раз. Оказывается, до искомого следующего знака я тогда не дошёл всего метров тридцать. Темп безнадёжно сбит. Решаю идти до темноты и ночевать прямо на земле. Альтернатив, собственно, и не наблюдается.

Располагаюсь у подножия здоровенной горы, втайне питая робкую надежду, что завтра утром всё как-нибудь обойдётся и лезть на неё мне будет не надо. Лежу в спальном мешке, обозреваю чистейшее небо с бесконечными россыпями звёзд. Картину несколько портят лишь гул – хм, самолётов?.. – и неясной природы вспышки света в отдалении. Прихожу к выводу, что где-то поблизости есть аэродром. Странно, конечно, но да и бог с ним. С тем и засыпаю.

Просыпаюсь около трёх ночи. Звёзд нет и в помине, царит непроглядная тьма и в этой тьме сверкает на полнеба. И гремит на все горы. Устанавливаю личный рекорд оперативного сбора рюкзака, напяливаю дождевик и забиваюсь под ближайшие деревья, с грустью сознавая, что если сейчас промокну и промочу вещи, то где и как буду сушиться – не представляю даже теоретически.

В десятке метров от меня кто-то быстро и совершенно бесшумно проезжает на оборудованном фонариком велосипеде. Потом ещё один. И ещё раз, теперь в обратную сторону… Маньяки-расчленители!.. Учитывая, что меня окружает то и дело прорезаемая вспышками молний зловещая тьма чёрного безлюдного леса, – эта версия выглядит не просто правдоподобной, но единственно возможной. А на велосипедах они потому что… ммм… ну так маньяки же, что возьмёшь.

Дождь между тем даже не думает начинаться. С опаской вылезаю из-под дерева, брожу по полянке. Бродить холодно. Сидеть – тем более. Маньяки мои подбираются ближе, окружают со всех сторон… И оказываются светлячками. Пока курю, с трудом удерживая сигарету в трясущихся пальцах, разрабатываю теорию, согласно которой ночная встреча на природе с незнакомыми людьми – потенциально гораздо страшнее любой грозы.

Проходит с полчаса. Молнии прекращаются, гром стихает. Окончательно замёрзнув и плюнув на всё, раскатываю обратно спальный мешок.

Утро. Лезу на гору. Ну, точнее, как лезу?.. Иду по автомобильному серпантину. «Автомобильный» в данном случае означает «для среднеподготовленных внедорожников». Гора, по сравнению со вчерашними, не очень живописная. Хотя и выше. Идти не то чтобы тяжело, скорее нудно. Разметку в очередной раз то ли потерял, то ли её здесь и не рисовали. Первое, на что натыкаюсь на высоте двух тысяч метров над уровнем моря – тот самый среднеподготовленный внедорожник, припаркованный рядом с родником, к которому пристроена обычная домашняя чугунная ванна. Испытываю сдержанную гордость за человеческую цивилизацию.

На перевале обнаруживаю кучу указателей, названия на которых мне не говорят ровным счётом ничего. Торможу проезжающего мимо на кроссовом мотоцикле парнишку. Он оказывается доброжелательным и симпатичным немецким туристом. Старается помочь мне изо всех сил, но, увы, в местной географии мы с ним разбираемся примерно одинаково. Минут через десять встречаю трёх хмурых и неприветливых синьоров. Сообщаю им название городка, в который мне, согласно плану маршрута, вроде бы нужно попасть. Смотрят с подозрением и интересуются: откуда, мол, я? Ответ «с той стороны горы» их не удовлетворяет. Хотят знать национальность. Услышав, что русский, – заметно смягчаются. Вот был бы ты, дескать, немцем, – не открыли бы мы тебе этой военной тайны! Непроизвольно бросаю встревоженный взгляд вниз под гору. Опасаюсь, не спустили ли эти деятели под откос моего недавнего мотознакомца. Ничего не поделаешь: эхо войны. Лигурия – край партизанский.

Так или иначе, но направление они мне указывают. Проблема в том, что я-то сказал им куда планирую попасть, но не сообразил уточнить, как именно хочу это сделать. И вместо того, чтобы отправить меня по горному хребту, вдоль которого проходит Альта Виа, они показали мне асфальтовую дорогу по низу долины, что, разумеется, с точки зрения всякого нормального человека, выглядит гораздо логичнее. Понимаю я это, только спустившись этак на километр по вертикали вниз. Набирать его обратно – уже нет никаких сил. А значит, я не увижу довольно большой кусок Альта Вии, более того, – не побываю в самой высокой её точке. Обидно до слёз. И ведь даже ничего не выиграл по расстоянию, скорее наоборот.

Бреду по асфальту. Мимо пролетают стада мотоциклов любых возможных моделей, форм и расцветок. Впервые за все мои визиты в Италию наблюдаю такое количество мотоциклов – именно мотоциклов, а не мопедов – одновременно. Вероятно, у них тут гнездо.

Дохожу до деревушки, в которой воссоединяюсь с Альта Вией. На маленькой площади – общественный питьевой фонтан, увенчанный плакатом: «Минздрав Лигурии предупреждает: употребление этой воды опасно для вашего здоровья!» Хозяева местной гостиницы, у которых пытаюсь закупить воды бутилированной, очень удивляются моему желанию и отправляют обратно к фонтану с напутствием не читать до обеда творчества местных органов власти. И вообще поменьше читать. Краем уха слышу разговор о том, что в гостинице, в связи с нашествием неких альпини, подходят к концу запасы еды.

Отсюда и до следующего городка Альта Виа проходит вдоль асфальтовой дороги. Причём «вдоль» – не означает «по». Выглядит это так: по отличной гладкой трассе лихо проносятся мотоциклисты и прочие автомобили, а я, ломая ноги и проклиная судьбу, тащусь по ухабистой лесной тропинке метрах в пятидесяти над этим великолепием. Что, честно говоря, напоминает какое-то изощрённое издевательство.

Посреди леса натыкаюсь на крепостную башню с разводным мостом. Никаких поясняющих табличек, что это за штуковина и зачем она тут нужна, не имеется. Ну и ладно. Если стоит, значит, так надо. Ловлю себя на том, что уже дошёл до состояния, когда все встречные объекты оцениваются в первую очередь по критериям «можно ли это есть?» и «можно ли в этом спать?» Ни одному из них конструкция не удовлетворяет, ибо вход в неё наглухо запечатан. Сразу же теряю к находке всяческий интерес.

Спускаюсь в городок. Здесь в полном разгаре то самое нашествие тех самых альпини: представителей элитных горнострелковых подразделений итальянской армии. Сегодня, надо полагать, у них какой-то профессиональный праздник. Другими словами, я присутствую на Дне ВДВ по-итальянски. Так оно примерно и выглядит. Весь город уставлен дорогими, по здешним меркам, машинами, между которыми бродят слегка нетрезвые и слегка нестройные ветераны-альпини. Отличий от наших десантников два: зелёные шапочки с пером вместо голубых беретов и традиционные соревнования по хоровому пению вместо традиционных соревнований по купанию в фонтанах. Ведут они себя вполне дружелюбно, однако, памятуя давешнюю противонемецкую засаду на перевале, на всякий случай выбираю наиболее свободное от альпини заведение общепита. Заведение оказывается едва ли не самым пафосным в городке. Я смущённо отвожу глаза от официантов во фраках, официанты смущённо отводят глаза от моей свежепорванной футболки и грязного рюкзака. Компания солидных синьоров за соседним столиком увлечённо обсуждает, способно ли вино из произрастающего на северной стороне холма винограда в должной степени подчеркнуть вкус блюд в это время суток. Жалея, что не догадался предварительно хотя бы сменить шорты на брюки, стараюсь спрятать исцарапанные в кровь ноги под скатерть и жевать побыстрее.

Наконец, к видимому взаимному облегчению, выкатываюсь из ресторана, ретируюсь на окраину городка и усаживаюсь на скамейку, переваривая ужин, наблюдая один из самых красивых в моей жизни закатов и любуясь на табуны проживающих в местных конюшнях симпатичных ухоженных лошадок. Вскоре, однако, симпатичными они мне больше не кажутся. А кажутся коварными и беспощадными конкурентами в борьбе за место под солнцем. Точнее, под луной. Все подходящие для ночлега поляны огорожены заборами и верёвками, дабы проклятые непарнокопытные могли без помех жрать на них траву, или чем они там ещё занимаются.

Место, чтобы разложить спальный мешок, нахожу лишь минут через сорок, уже в кромешной темноте. Неподалёку обнаруживается пара палаток с большим семейством туристов. Обнаруживается по звуку. Свидетельствую: итальянские дети, которых родители пытаются уложить спать, способны издавать крики невероятной силы. Чудовищной.

Сон второй. Тихий Тальяменто

1944 год, Новороссийск.

Рассупонилось красно солнышко. Вышел старый казак Щукарь из хаты, сел на завалинку, греется. Эх, хорошо осенью в станице! Тишина да спокой…

Но чу!.. Свист, гиканье!.. Во весь опор мчит вдоль по дороге эскадрон. Бурки, папахи, автоматы наголо. Над головами бело-сине-красный стяг реет. Спешат, торопятся.

Ишь ты, беда-то какая… Сызнова, видать, где-то красная сволочь пошаливает. Всё-то им неймётся, нехристям окаянным!

Улетел эскадрон. И вновь тишина. Никого на улице. Только у плетня, там, где верблюд привязан, два отрока промеж собой тихо гутарят. Прислушался Щукарь.

– Ma che razza di animale è?

– Boh… Che sia un cavallo cosacco?..

Закручинился старый казак, поник головой. Плюнул в сердцах, ушёл в хату да дверью хлопнул.

Хоть похоже на Россию, только всё же не Россия.

***

Март 1920 года, Новороссийск. Другой Новороссийск, настоящий.

Слухи грозные, ужасные, наступают банды красные!..

Нет, не слухи. Красные идут. От причалов спешно отваливают разнокалиберные суда. Соединённая англо-франко-итальянская эскадра артиллерийским огнём прикрывает эвакуацию…

Нет, не эвакуацию. Бег. На палубах плечом к плечу стоят люди. Стоят, поскольку сесть не могут. Некуда. Нет места. Это остатки Донской и Кубанской белых армий. Казаки. Для них война закончена. Они проиграли. У них больше нет дома, нет земли. Под аккомпанемент британских пушек они уплывают в никуда.

***

Январь 1943 года, где-то под Сталинградом.

Сквозь вьюгу, по-бабьи закутанные в платки, в ошмётках разномастной военной формы, бредут сгорбившиеся от холода человеческие фигуры. Это остатки 3-й королевской горнострелковой дивизии «Джулия». Альпини. Для них война закончена. Они проиграли. И втайне этому рады. Нет, горные стрелки вовсе не трусы. Воевать очень даже умеют. Но здесь, на Среднем Дону, нет гор, в которых можно было бы укрыться от ужасных cosacchi e mongoli – «казаков и монголов», как они их именуют. Главное, впрочем, не это. Главное, альпини совершенно утратили представление о том, зачем Дуче вообще послал их сюда. Что забыли они тут, рядом с немцами?.. Ведь у них есть свой дом, своя земля. «Джулия», название дивизии, – не женское имя. Это Alpi Giulie – Юлийские Альпы. Под аккомпанемент русских пушек они возвращаются на переформирование туда, домой. В Венецию-Джулию. Во Фриули. В Карнию.

Карниа – регион не административный, а историко-географический. Расположенный в правом верхнем углу карты Италии. Тысяча двести квадратных километров гор над рекой Тальяменто. На западе – Паданская равнина, на севере – Австрия, на востоке – Словения. Древний перекрёсток культур и смешения народов, населённый потомками итальянцев, немцев, славян. Не слишком утончёнными, но трудолюбивыми и добродушными крестьянами.

В сентябре 1943 года измученная войной Италия заключила перемирие с Великобританией и Соединёнными Штатами. И мгновенно подверглась немецкой оккупации. Карниа превратилась в район Operationszone Adriatisches Küstenland (OZAK) – «Оперативной зоны Адриатического побережья» под управлением немецкого гауляйтера. Фактически – стала частью Третьего рейха.

Альпини – тем из них, кто умудрился выжить, не попасть в плен и добраться домой – рейхи, гауляйтеры, фашисты и нацисты стояли уже поперёк горла. Слишком долго они умирали за них в Греции, Африке и России. Альпини оглянулись по сторонам. Вокруг были Альпы. Альпы – это горы. Горы – это родина. А они были горными стрелками. И за Родину привыкли сражаться. Наконец-то почувствовав себя в своей тарелке, альпини оседлали вершины с перевалами и оттуда принялись стрелять по немцам. Стреляли они метко и часто попадали. Помогали им в этом не только родные горы, но и Бог. Плоть от плоти набожных карнийских крестьян, они сразу же получили благословение католического духовенства. Тут наверх вскарабкались местные коммунисты и поинтересовались: не будут ли альпини возражать, если они тоже вместе с ними немножко постреляют? Те не возражали. Сделав скидку на условия военного времени, Бог, в виде исключения, начал помогать и этим безбожникам.

Быть партизанскими мишенями немцам не понравилось. Они по привычке достали огнемёты и пошли жечь деревни. Сжигание деревень, однако, – не лучший способ завоевать симпатии их жителей. В горах же – во всех горах мира, не обязательно итальянских – это, как правило, равносильно тому, чтобы плеснуть ведро бензина в костёр партизанской войны. Теперь партизаны получили одобрение и поддержку даже тех, кто до того предпочитал оставаться нейтральным.

Немцы изменили тактику. В посёлки приходили итальянские фашисты, переодетые в якобы нуждавшихся в ночлеге и припасах партизан. Получив же искомое, – вытаскивали огнемёты. Разозлившиеся не на шутку карнийцы утратили обычное добродушие, трудолюбиво подбадривая нацифашистов пинками ружейных прикладов, окончательно скинули их с гор и провозгласили создание Свободной зоны Карниа.

Явление уникальным не было. Восстания полыхали по всему северу Италии. Ни первой, ни единственной партизанской республикой Карниа не стала. Однако, занимала наибольшую из них площадь. Партизанские бригады ограничились ролью её вооружённых сил и в дела гражданского общества не вмешивались. Правительство же было сформировано путём всеобщих свободных выборов, на которых – впервые за всю итальянскую историю – получили право голоса женщины. Да и вообще, даже по строгим современным меркам, Карниа обладала правовым и демократическим государственным устройством. С пропорциональной налоговой системой, институтом мировых судей, всеобщим обязательным начальным образованием и отсутствием смертной казни.

Ужаснувшись столь беззастенчивому попранию всех их идеалов, немцы понатыкали вокруг границ мятежной республики табличек «Осторожно! Бандиты!» и принялись думать, что с ней теперь делать дальше. Проблема заключалась в том, что через Карнию пролегали стратегически важные пути, связывающие Адриатическое побережье, Паданскую равнину и Австрию. Нет, выбить оттуда партизан немцы, разумеется, могли бы с лёгкостью. У них всё же была регулярная армия, не стеснённая необходимостью считаться с какими-либо моральными ограничениями. Но что потом? Ведь когда солдаты уйдут, – партизаны неизбежно вернутся. Держать же в регионе постоянный и достаточный для эффективного контроля над его территорией войсковой контингент Берлин, учитывая плачевную ситуацию на мировых фронтах, позволить себе не мог.

Тут какой-то немецкий генерал хлопнул себя по лбу, закричал: «Heureka! Ich habe gefunden!» – схватил карандаш, склонился над картой и приписал к названию зоны OZAK одну букву: KOZAK.

Дело в том, что казаков у немцев образовался излишек.

Ещё в 1918 году генерал Пётр Краснов, командующий Донской армией, предложил кайзеровской Германии мир и нейтралитет в обмен на продовольствие, оружие и признание независимости казачьих земель. Остальным белым генералам красновская придумка понравилась не очень, и из командующих его постепенно выперли.

К 1936 году немецкая бюрократическая машина пришла в движение, извлекла Краснова из чрева Парижа, в котором он к тому моменту очутился, и переселила в Германию. Там генерал охмурился идеями национал-социализма и с началом Второй мировой войны принялся скликать казаков под свои – точнее, немецкие – знамёна. Как тех, ещё старых, бежавших от красных из Новороссийска и Крыма, так и новых, никуда не бегавших, но сначала переживших расказачивание, а затем обнаруживших себя на оккупированных немецкими войсками территориях. Следует признать: у казаков имелись веские причины советскую власть недолюбливать. Сумрачный германский гений грамотно сыграл на чувствительных струнах казачьих душ, пообещав им после окончательного решения большевистского вопроса «возвращение всех привилегий, коими владели отцы ваши с древнейших времён; автономию, которая породила вашу историческую славу; неприкосновенность права владеть землёй, обретённой трудами вашими и предков ваших». В общем, понять казачью мотивацию можно. Оправдать, впрочем, значительно сложнее.

– Любо! – сказали казаки и развёрнутой лавой поскакали бить жидов и коммунистов.

Зимой 1943 года, однако, стало понятно, что построение казачьего государства на территории бСССР откладывается на неопределённый срок.

– Нихт любо! – пожаловались немцам казаки.

– Позвольте, – сумрачно возразили сумрачные гении, – у нас договорчик. Вот, пожалуйста, в сноске на тридцать восьмой странице мелким шрифтом: «В случае временной технической невозможности возвращения исконных казачьих земель, немецкое правительство обязуется предоставить равноценную территорию в иной части Европы». Мы от своих обязательств не отказываемся. Но и вам отказаться не позволим!

Юридически неграмотным казакам ничего не оставалось, кроме как сесть на узлы и дожидаться отправки, ибо перешедшая в наступление Красная армия в моральные дилеммы коллаборационистов вникать не желала, а желала ставить их к стенке. Начались казацкие мыканья по Европе. Только лишь немецкие квартирмейстеры в очередной раз присматривали подходящие земельные угодья, как безответственные советские варвары портили все тщательно выстроенные планы, распахивая живописные пейзажи грязными сапогами и танками.

Для германского командования казаки, отступавшие вместе со всеми чадами и домочадцами, превратились в обузу и головную боль. Тут-то Карниа удачно и подвернулось. Ежели натравить казаков на партизан, и первые вторых перебьют, здраво рассудили немцы, то решатся сразу оба вопроса: и земельный и партизанский. Если наоборот партизаны казаков перебьют, – невелика и потеря. При идеальном же раскладе они и вовсе взаимно аннигилируются. Короче говоря, полсотни битком набитых казаками эшелонов двинулись в Италию. Груз, с немецкой точки зрения, скоропортящимся не был, потому ползли они несколько недель. Кормить же кого-либо по дороге в светлое итальянское будущее никто не обещал.

Карнийцев немцы кормить не собирались и подавно. Наоборот – что неудивительно – ввели против партизанской республики экономические санкции. На беду карнийцев, сельское хозяйство их не было самодостаточным. Требовался постоянный товарный обмен с равнинными итальянскими территориями. Если Карниа и не голодала в полном смысле слова, то, во всяком случае, запасы провизии были скудны. И хотя по тайным горным тропам вверх и вниз сновали контрабандистские караваны вьючных женщин, для облегчения труда которых была даже, где возможно, создана система партизанского общественного транспорта, – грядущая зима внушала серьёзные опасения.

В июле 1944 года начали прибывать первые эшелоны с казаками. Зрелище было необычайным настолько, что при виде него партизаны от удивления даже забыли взорвать железнодорожные пути. Казаки были всех разновидностей: донские, кубанские, терские, уральские… Разбираться в их сортах немцы нужным не считали и руководствовались лишь наличием вторичных казачьих признаков: папахи и шашки. Потому среди переселенцев в изобилии попадались чеченцы, армяне, осетины, аварцы, а равно и представители иных народов Кавказа и Средней Азии. Мало того, из почти тридцати тысяч казаков – или, скорее, «казаков» – оружие могли держать менее половины. Вторую половину составляли женщины, старики, дети или просто прибившиеся по дороге беженцы-коллаборационисты всех полов, возрастов и национальностей. Путешествовал этот разномастный табор не налегке, а вместе со скарбом, телегами, арбами, лошадьми, коровами и верблюдами. Объединяло их лишь одно: за время пути все они – и люди и животные – успели изрядно проголодаться.

Первые встречи карнийцев с казаками выглядели так: в деревни, трубя в рога и беспрестанно паля в воздух из оружия всех существовавших на тот момент в мире калибров, моделей и модификаций, влетали на худющих лошадях лихие всадники в немецкой полевой форме, с ног до головы обвешанные шашками, кинжалами, эполетами, папахами, газырями, нагайками, бурками, шароварами, медалями и лампасами любых возможных цветов и оттенков радуги. Хватали всех подозреваемых в симпатиях к партизанам кур и овец, без суда и следствия приговаривали их к немедленному съедению, после чего, всё так же паля в воздух, уносились прочь.

Тут уже пришла очередь удивляться местному немецкому командованию. В Берлин полетели вежливо-возмущённые депеши: вы нам, мол, кого прислали? Мы же заказывали качественных профессиональных карателей, а не этот передвижной цирк с конями.

Но в Берлине хватало других забот, да и отыгрывать обратно было уже поздно. Пришлось полагаться на собственные силы. Благо в это время наступавшие с юга итальянского полуострова Союзники уткнулись в оборонительную линию «Готика» и плотно в ней увязли. Немцы получили передышку и высвободившиеся войска.

В конце сентября 1944 года началась зачистка партизанской республики. Основную часть работы выполнял Вермахт и эсэсовцы. Хотя и слегка отъевшиеся казаки тоже оказались не такими уж бесполезными, как представлялась поначалу. Воистину странная война на фоне альпийских пейзажей: вооружённые трофейными танками Т-34 казаки – по одну сторону фронта; вооружённые трофейными шмайссерами и фаустпатронами советские солдаты, бежавшие из фашистских лагерей и сформировавшие костяк партизанской бригады «Сталин», – по другую.

Сдержать немецко-казачье наступление партизаны были не в состоянии. В Карнии и в лучшие-то времена проживало всего девяносто тысяч человек. Война же значительно сократила число боеспособных мужчин. Рассудив, что смерть тех немногих, кто ещё остался, в создавшейся ситуации делу не поможет, большинство командиров временно распустило свои отряды. Партизаны вернулись по домам, закопали оружие в огородах и сделали вид, что давно так сидят. Лишь наиболее убеждённые коммунисты и всё тот же русский батальон «Сталин» ушли повыше в горы и продолжили воевать оттуда. Без особого, впрочем, успеха. Партизанская республика пала за неделю.

Теперь нужно было расселить казаков на освободившихся территориях. В первые дни действовали так: немцы заходили в деревни, давали их обитателям несколько часов на сборы, а затем приказывали убираться на все четыре стороны. Быстро выяснилось, однако, что если запустить казаков в населённые пункты без населения, то они каким-то шестым чувством находят запасы спиртосодержащих жидкостей и, чтобы не достались врагу, уничтожают их под корень. После чего приступают к грабежам, поджогам, изнасилованиям, убийствам и прочим зверствам. Против зверств немцы не возражали, по этой части они и сами были не дураки. Истинная проблема заключалась в том, что принявшие жидкого озверина казаки временно, но начисто утрачивали боеспособность.

Стратегия изменилась: теперь жителей из домов не выгоняли, а лишь уплотняли, подселяя к ним казаков. В обязанность карнийцам вменялось подавать им положительный пример трезвого образа жизни, вовремя перепрятывать спиртное, а заодно кормить и оказывать разного рода хозяйственные услуги. Начался период вынужденного сосуществования двух культур.

Точнее, если карнийцы действительно были единым этносом, то вот казаки по своему географическому и социальному происхождению, воспитанию, образованию, привычкам и обычаям различались настолько, что порой не имели друг с другом ничего общего. Потому и отношения их с местными жителями складывались совершенно по-разному: от неприкрытого взаимного отвращения до дружбы.

Нацистами, идейными человеконенавистниками, казаки в большинстве своём вовсе не были. Были лишь людьми, совершившими трагическую, в том числе и для самих себя, ошибку. Но все же людьми. Карнийцы, то ли понимая, то ли чувствуя это, хотя ни малейшей радости от знакомства с казаками не испытывали, однако к тем из них, кто вёл себя по-человечески, относились скорее не как к завоевателям, а как к некой разновидности беженцев, пусть и весьма своеобразной. В конце концов, давно ли их собственные родные альпини точно так же сражались под немецкими знамёнами на настоящей казачьей земле?

От мирной идиллии, впрочем, всё было крайне далеко. В результате предшествовавшей экономической блокады к наступившей зиме и так смогли подготовиться еле-еле. А тут ещё население – а значит и количество ртов – в одночасье выросло на треть. Это уж не говоря о пяти или шести тысячах казачьих лошадей, которые с боями отбирали у карнийских коров скудные запасы сена. Точнее, бои вели не они, а их хозяева: ограбления и убийства превратились в постоянный фоновый элемент местной хроники.

Справедливости ради, казаки не рассматривали себя в качестве полицейско-карательной силы, призванной терроризировать население. На злодеяния их толкали куда более прозаические мотивы: голод и пьянство. Хотя это и выглядит стереотипным штампом, но сложные их отношения с алкоголем упоминаются в качестве серьёзной проблемы как итальянскими, так и немецкими источниками.

Главное же, – казаки считали Карнию своей, казачьей, обетованной немцами землёй, на которую они пришли всерьёз и надолго. С их точки зрения, вовсе не они, а карнийцы были здесь чужаками. И коли уж приходится терпеть их рядом с собой, – то пусть, по крайней мере, знают своё место. Знают, кто на этой земле истинный хозяин. С целью же доказать этот тезис наглядно, они приступили к оказачиванию и казакоформированию окружающего пространства.

В один прекрасный день карнийцы узнали, что, прямо не выходя из дома, переселились в станицы под названиями Новочеркасск, Екатеринодар, Новороссийск, далее везде. Быт, нравы и обычаи каждой из станиц определялись тем, казаки какого войска в ней преобладали. Представителей неказацких кавказских народов, копируя привычную модель, отселили в горные альпийские аулы. Против чего те не возражали, ибо в большинстве своём были правоверными мусульманами и рядом с правоверными православными казаками чувствовали себя не слишком уютно. Равно как и наоборот. Что по этому поводу думали правоверные карнийские католики никого, разумеется, не интересовало.

Местные католические церкви казаки использовали лишь в редких случаях, предпочитая проводить богослужения, похороны и свадьбы в нейтральных помещениях. Поглазеть на них, наперекор прямому запрету своего архиепископа, толпами сбегались любопытные карнийцы, находившие казачьи ритуалы странными и варварскими, но живописными. Казаки же, со своей стороны, полагали бескультурными варварами самих карнийцев. Отвратительные местные обычаи использовать носовые платки, а потом засовывать эту грязную тряпку обратно в карман, или, скажем, держать под кроватью ночной горшок, вместо того, чтобы как всякий нормальный казак выйти из хаты до ветру, – серьёзно потрясали казачьи эстетические чувства.

Единственными, пожалуй, кто сразу же разглядел в местных жителях родственные души, были случайно затесавшиеся промеж казаков грузины. Обитатели Италии и Грузии вообще чем-то неуловимо друг на друга похожи. То ли формой носов, то ли общим отношением к жизни. Эти же конкретные грузины вдобавок представляли собой остатки царской аристократии, после революции эмигрировавшей в Париж. В отличие от основной массы казаков, были они людьми европеизированными и образованными. Даже свободно по-итальянски говорили. Между ними и карнийцами установились отношения настолько добрососедские, что когда грузины отправлялись устраивать облавы на партизан, то галантно предупреждали последних о том, где и как именно собираются их ловить. Позднее, огорчённые, что поймать никого не удаётся, они посовещались-посовещались да и почти в полном составе присоединились к батальону «Сталин», название которого им очень нравилось. Частенько переходили к партизанам и казаки, правда, не столь массово.

В общем, быт, пусть и странный, постепенно налаживался. Тем более что первоначальные казачьи бесчинства возмутили даже итальянских фашистских иерархов, которые – ошибочно, скорее всего – полагали, что немцы отделили зону OZAK от Италии лишь временно, до стабилизации обстановки. Они накатали Муссолини жалостливое письмо: тут у нас, мол, итальянских граждан обижают, спасите-помогите! Но Муссолини, понимая, очевидно, что нет ничего более постоянного, чем временное, предпочёл смолчать. Немцы, впрочем, и сами сообразили, что перегнули палку и своими – точнее, казачьими – руками вновь способствуют росту симпатий к партизанам. А потому особо рьяных лиходеев приструнили.

Волей-неволей, казаки были вынуждены направить энергию в мирное русло. Открывались казачьи больницы, школы, военные училища, дома инвалидов. Начали выходить две газеты, «Казачья земля» и «Северокавказец». Даже школа танцев появилась. Многочисленные ансамбли песни и пляски с успехом гастролировали по окружающим Карнию крупным городам.

В феврале из Берлина прибыл сам генерал Краснов с супругой и другими официальными лицами. Ставка верховного казачьего командования сразу же приобрела черты императорского двора, с балами, приёмами, золотопогонными офицерами и дамами в вечерних туалетах.

Развивалось и казачье народное хозяйство: мастерские, лавки, харчевни. Парадоксальным образом, это благотворно отразилось и на коренных местных жителях. Ежемесячное жалование, которое строевые казаки получали от немцев, теперь вливалось в истощённую экономику региона.

Потихоньку стали готовиться к посевной. Вот это-то карнийцам ничего хорошего не сулило. Землю, само собой, предполагалось отобрать у них. Но посеять, не говоря – пожать, казакам было не суждено. На дворе стояла весна 1945 года.

Красная армия рвалась к Берлину. В Италии Союзники готовились к финальному штурму немецкой обороны. Партизаны, не особо скрываясь, выкапывали из огородов винтовки, а казаки предпочитали делать вид, что этого не замечают. Было ясно: война закончена. Они вновь проиграли.

На что надеялись?.. Те, кто подоверчивее, – тешили себя иллюзиями о неприступной крепости где-то в Австрии. В десять раз более неприступной, чем линии Мажино, Маннергейма и Зигфрида вместе взятые. Там можно отсидеться, пока не подоспеет долгожданное немецкое вундерваффе. Так утверждала пропаганда.

Те же, кто поумней, – шли к семьям, дома которых оккупировали в течение этих семи месяцев, и произносили самое важное на тот момент из выученных итальянских слов: Nascondetemi! – «Спрячьте меня!» И карнийцы, забыв обиды, укрывали оккупантов от их собственных командиров в подвалах и сараях.

29 апреля 1945 года сдались последние немецкие части в Италии. Под проливным дождём со снегом через горные перевалы к австрийской границе потянулись колонны казаков. Партизанское командование, дабы избежать бессмысленных жертв, решило продвижению не мешать. Но то настоящие партизаны, сражавшиеся ещё во времена партизанской республики. Были и другие, «партизаны последнего дня», взявшиеся за оружие, лишь когда исход войны стал очевиден. Этим не терпелось совершить напоследок какой-нибудь подвиг. И 2 мая они попытались захватить в плен казачий авангард в посёлке Оваро. Казаки сдаваться не пожелали, завязалась перестрелка. На подмогу своим поспешили оказавшиеся поблизости немногочисленные «старые» партизаны-гарибальдийцы и грузинские князья из батальона «Сталин». Одновременно к Оваро подошла большая казачья колонна. Партизаны-новички в панике отступили. Но бой продолжался. Опровергая свидетельство поэта Лермонтова, грузины оказались не робкого десятка. Бежать не спешили и защищали Оваро до последнего патрона. Когда патроны всё же закончились, из мёртвых тел этих царских аристократов казаки выложили на площади пятиконечную звезду.

В те же часы в соседней деревушке немецкие эсэсовцы без видимых на то причин устроили резню мирного населения, расстреляв шестьдесят пять человек. Лишь только весть об этом и о событиях в Оваро разнеслась по окрестностям, – вспыхнула кровавая вендетта. Теперь партизаны убивали казаков без разговоров и при первой возможности. Увы, но сподручнее всего оказалось убивать тех, кто был захвачен ранее или даже сдался в плен по собственной инициативе. Такие дела.

Впрочем, остановить или хотя бы существенно замедлить продвижение казачьих колонн партизанам было не по силам. В начале мая передовые отряды казаков перешли австрийскую границу. А 9-го числа вблизи города Лиенц все они добровольно и без каких-либо условий сдались британским войскам.

Через месяц британцы – те же самые британцы, которые двадцать пять лет тому назад спасали этих же самых казаков от большевиков в Новороссийске – передали их советскому командованию. Генералов и атаманов ждала петля, остальных – Сибирь. Казачий круг замкнулся.

Но не для всех.

Из книги писателя Леонардо Заньера, ещё мальчишкой своими глазами видевшего оккупацию Карнии:

Не так давно мне рассказали эту «австралийскую хронику»: Поэта, мой односельчанин и ровесник, в 70-х годах эмигрировавший в Австралию вместе со всей семьёй, занимался в Сиднее разными промыслами, в том числе строительством. Получив заказ из какого-то дома, приезжает туда и слышит, что говорят на карнийском диалекте и упоминают Маранзанис^1. Заинтересовавшись, он начинает расспрашивать супружескую пару, которая удивлена, что их разговор кто-то понял. Выясняется следующее: он – казак из расквартированного в Маранзанисе подразделения, дезертировавший и перешедший к партизанам. Вместе с десятком товарищей был схвачен и сразу же расстрелян в Комельянсе у стены бывшей железнодорожной станции, напротив памятника павшим. Все спешат, после пулемётной очереди никто не подходит, чтобы сделать контрольный выстрел; очнулся – раненный, но живой, ждёт темноты, переправляется через реку, просит приюта в первом попавшемся доме, его принимают, его лечат, его спасают, его кормят, его прячут; в доме есть девушка, рождается история любви. Лишь только война окончена и появляется возможность эмигрировать – они среди первых, чтобы сесть на пароход в Австралию.[2]

История эта не единственная. Во всём мире – в Италии, России, Австралии, Америке – ещё возможно отыскать тех, кто видел. Тех, кто помнит. Помнит, как семь коротких долгих месяцев итальянская Карниа была Казачьей землёй.

Туманные перспективы

Утром возобновляю путь, ориентируясь на мачты ветрогенераторов, белеющие у подножия горы на противоположной стороне долины. Дорога до них оказывается едва ли не на порядок длиннее, чем представлялась изначально. Горы играют с чувством расстояния и перспективы злую шутку. Объекты фонового пейзажа столь масштабны, что ветряки, которые издалека мозг упорно желает воспринимать лишь в качестве слегка увеличенных копий бытовых вентиляторов, вблизи оборачиваются грандиозными сооружениями пятидесятиметровой по меньшей мере высоты.

Наконец-то знакомлюсь с хозяевами итальянских коров. Гавкать на меня они начинают уже тогда, когда до пасущегося стада остаётся ещё с километр. Собак я люблю. В общем-то, это одна из немногих вещей, которых почти совсем не боюсь. Но идти на облаивающих тебя здоровенных барбосов, не имея возможности выбрать иную дорогу, – занятие не из приятных, доложу я вам. Результатом сложных многораундовых переговоров становится двухсторонний меморандум, по условиям которого я принимаю обязательство не похищать их драгоценных коров, а они, со своей стороны, соглашаются меня не съедать.

Лезу на очередную гору. На особо крутом подъёме меня нагоняет – и обгоняет! – пара древних старушек. Узнав о цели моего путешествия, интересуются: не собираюсь ли я, случаем, дойти до словенской границы? У них, мол, есть знакомые пенсионеры, которые именно так и поступили. Учитывая, что до Словении отсюда по самым скромным прикидкам километров семьсот, в ответ могу лишь икнуть.

Лежу в траве на вершине, чувствую себя ничтожеством. И по сравнению с открывающимся отсюда пейзажем и вообще. Размышляю о том, что над итальянскими горами следовало бы повесить плакат «Молодым здесь не место». Подавляющее большинство немногочисленных туристов, которых здесь встречаю, – уже хорошо в возрасте. На пальцы голых ног – каждая на свой – рассаживаются ярко-синие бабочки. Надеюсь, их привлекает скульптурное совершенство моих ступней, а не желание отложить в них личинок или ещё какую пакость.

Хотя сейчас лишь середина дня, но усталость ощутимо накопилась, одежда настойчиво требует стирки, тело – душа, а у источника, из которого я намеревался пополнить запас воды, мирно лежит дохлая корова. Что как бы не способствует. Посему, узрев на придорожном указателе сообщение о том, что в полутора часах ходьбы есть приют, сворачиваю с маршрута и иду туда. Указатель – о чудо – не врёт.

Сегодня воскресенье, поэтому приют заполнен отправившимися в поход выходного дня итальянцами. Поход по-итальянски выглядит так: на парковку заезжает трейлер-кемпер, из его недр извлекается здоровенная палатка, которая устанавливается здесь же, прямо во дворе приюта. Перед палаткой расставляются столики, мангалы, матрасы и прочее жизненно важное походное оборудование. Походники рассаживаются в шезлонги, берут книжку и вслух читают друг другу рассказы о горах, прерываясь на то, чтобы сходить перекусить в приютовский ресторанчик. Затем вся экипировка загружается обратно в трейлер, который отбывает в направлении дома. На этом поход считается состоявшимся.

Здесь и провожу оставшуюся часть дня. К вечеру походники разъезжаются. Остаёмся вдвоём с хозяйкой. Спать в душной комнате на двухъярусной кровати не хочется, поэтому договариваюсь с ней, что могу воспользоваться ванной, помыться и постираться, а ночевать буду на улице. Она с интересом расспрашивает меня о России. Я тут числюсь в разряде экзотических народностей. Из «дальних» иностранцев – то есть тех, кто не французы, немцы или швейцарцы, – сюда, на её памяти, забредала лишь парочка американцев.

С утра возвращаюсь на Альта Вию сытым, чистым и довольным. Захожу в седловину между горами, и… Даже не успеваю осознать, как и когда это произошло. Ещё несколько минут назад на безоблачном небе сияло солнце, а пейзаж просматривался на много километров в любую сторону. Сейчас я стою в белесо-серой мгле, из которой выступают – и тут же скрываются вновь – смутные очертания ближайших камней и деревьев. Натыкаюсь на наблюдательную вышку. Пытаюсь переждать катаклизм на ней. Или хотя бы установить его границы и масштабы. Благодаря появившемуся на мгновенье просвету, выясняю, что ждать бесполезно. Это не туман. Это переползающее из одной долины в другую облако.

Подобные атмосферные явления здесь, судя по всему, не редкость. Тропа обильно, гораздо чаще обычного, усыпана знаками разметки, вешками и даже протянутыми вдоль маршрута верёвками.

Альта Виа забирает круто вверх. Мысленно уже смиряюсь с тем, что от этой горы у меня останется лишь куча фотографий в стиле «облако изнутри», когда… Когда туманная мгла исчезает столь же внезапно, как появилась. Точнее, не исчезает. Просто я над ней… хм… возношусь главою.

Контраст разителен. Бесконечное голубое небо. Кипенно-белый, простирающийся до горизонта ковёр из облаков под ногами. Изумрудная трава с островками жёлтых и фиолетовых цветов. Серые, покрытые лёгкой дымкой выступы скал… И свет. Свет. Свет. Свет. Воздух, пространство, всё мироздание – залиты ослепительным солнечным светом.

Теперь я понимаю, как люди обретают веру в бога. Нет, почему они начинают верить в какого-то конкретного из богов и зачем им это нужно, – вопрос другой, по-прежнему остающийся для меня загадкой. Речь не об этом. А вот именно о том «как». О моменте перехода между состояниями. О том, что происходит тогда, когда срабатывает в голове некий триггер: вот здесь не верил, а сейчас – раз! – и верю.

Потому что у меня такой триггер сработал. Чувствую себя полным идиотом: на вершине горы в одиночестве сидит взрослый мужик и плачет без малейшей на то причины. Но одновременно просто физически ощущаю, как вместе со слезами из меня выходит вся накопленная за годы усталость, вся боль, всё раздражение, все страхи и обиды. Наверное, это и называется катарсис. Не знаю.

Облака неспешно затягивают долины. Солнце печёт так, что невооружённым глазом видно, как обгорает на руках кожа. Покидаю вершину и вновь погружаюсь в белую полумглу.

Этот склон покрыт густым лесом. Иду под шум дождя. На самом-то деле никакого дождя нет, но листва деревьев влажная настолько, что течёт с неё, как при сильном ливне. Спуск долгий, крутой и мрачный. В конце этапа, на пересечении с автомобильной трассой, располагается смотровая площадка. Теоретически отсюда должен открываться панорамный вид на долину. Сейчас, однако, она превратилась в площадку звуковую. На краю её стоит вращающийся с бешеной скоростью, но полностью скрытый туманом ветрогенератор. И из этого тумана, откуда-то сверху, периодически вылетает лопасть размером с двухэтажный дом, стремительно проносится над головой и вновь исчезает в тумане с замогильным, пригибающим к земле звуком: «ву-у-ух, ву-у-ух, ву-у-ух!..»

Поблизости кипит работа в невидимом деревообрабатывающем цеху. Во всяком случае, мне не удаётся придумать лучшего способа объяснить происхождение раздирающего уши визга циркулярной пилы: «взззжи-и-иу, взззжи-и-иу!..»

Остаётся добавить к картине близкий у ураганному ветер: «фшиии, фшиии!..»

Замечаю смутный силуэт притормозившего автомобиля. Бегу к нему, чтобы спросить дорогу. Водитель даёт по газам так, что колёса секунды на три уходят в букс. Не могу винить его в нежелании со мной общаться. Сложно сохранять хладнокровие, когда из тумана на тебя внезапно напрыгивает длинная бесформенная фигура с оскаленными клыками (вообще-то, это я пытался изобразить приветливую улыбку, но, подозреваю, получилось не очень).

Вот по такому нерукотворному фильму ужасов и бреду весь остаток дня, шарахаясь от перебегающих дорогу оленей. Под вечер туман наконец-то сдувает. Решаю, что до темноты успею пройти ещё один маленький лесной этап километров на шесть и в его конце лягу спать. В середине пути происходят два события, вынуждающие заподозрить, что эта последняя идея была не такой уж блестящей. Во-первых, почти полностью темнеет. Во-вторых, в наступивших сумерках я обнаруживаю себя читающим плакат с надписью «Attenti ai lupi!» – «Берегитесь волков!» Вот уж спасибо. Обрадовали. Именно этого мне сегодня для полного счастья и не хватало, ага.

В некоторой панике добегаю до конца этапа. Раскладываю спальный мешок на столе в расположенной посреди полянки для пикников беседке. Выгляжу и чувствую себя основным блюдом дня. Точнее, ночи. Здешний информационный стенд тоже настоятельно рекомендует беречься волков. Ночью всё вновь затягивает туманом. Сплю в обнимку с фонариком и толстой палкой. Спится плохо.

Утром, невыспавшийся, голодный и злой, лезу на очередную гору. Начинаю осознавать, что уже сильно вымотался. Необходимость куда-либо идти, не говоря – лезть, не вызывает ничего, кроме злости. На вершине нахожу крест – непременный атрибут всех мало-мальски значимых итальянских горных вершин – и тумбу-указатель расстояний до близлежащих гор и поселений. В тумбу встроен ящик, там лежит журнал, в котором посетители горы могут оставлять жалобы и предложения. Пишу, что у них тут, конечно, очень-очень красивая страна, но в ней слишком много затрудняющих передвижение гор. И с этим неудобством уже что-нибудь надлежит сделать.

С противоположной стороны на вершину вползает турист. Он мокрый как мышь и уставший как собака. Себя в зеркало я не видел уже давно, но подозреваю, что выгляжу не лучше. Турист оказывается очередным немцем. Вероятно, местные альпини всё же исхитрились меня слегка покусать, ибо в голове незамедлительно начинает крутиться строка из Высоцкого про «а парень тот – он тоже здесь, среди стрелков из „Эдельвейс“, их надо сбросить с перевала». У немца, видать, в мозгу проигрывается нечто похожее на немецком. Разговор откровенно не клеится. Прощаюсь и оставляю позицию. В любом случае высоту я первый занял, а тебя ещё метров за пятьсот на подступах засек. В иных обстоятельствах – не прошёл бы ты у меня!

Склон, по которому спускаюсь сейчас, сильно круче и сложнее, чем противоположный. К немцу, взбиравшемуся по нему наверх, невольно проникаюсь жалостью. За недавний приступ инфантильного милитаризма становится стыдно.

Альта Виа петляет по однообразному лесистому предгорью. Недоумеваю, почему её проложили именно здесь. Что в этом может быть интересного? Как по заказу, встречаю итальянское семейство из четырёх человек с рюкзаками. Увидав меня, семейство начинает издавать радостные крики. Выясняется, что я первый турист, на которого они наткнулись за три дня пути. Знакомо, да. Глава семейства заявляет, что все остальные итальянцы – дураки, что не хотят увидеть эту красоту. И в доказательство своего утверждения разводит руки в стороны, как бы предлагая мне на эту красоту незамедлительно полюбоваться. Увы, разделить его восторги не могу. На мой взгляд, – мы стоим в довольно унылом лесу. Тут до меня доходит: то, что мне, выросшему среди лесов и болот, кажется скучным и однообразным, для них, детей моря и гор, – экзотика и новизна.

Начинаются населённые территории. Чувствуется, что перманентный итальянский экономический кризис последних лет по этим местам проехался сильно. Много заброшенных домов. Много выставленных на продажу. Рестораны, пансионы и гостиницы тоже либо закрыты, либо снабжены вывесками «продаётся». Общее ощущение запустения и не сказать чтобы бедности, но явного отсутствия благополучия.

Небольшая придорожная церковь в окружении моих любимых ветрогенераторов. Согласно информационному стенду у входа, она служила базой местным партизанам. Большинство партизан немцы поймали и убили. Кроме самого главного партизана по кличке «Тигр». А всё потому, что Тигр, в отличие от прочих партизан, имел привычку спать в обуви. И пока немцы его окружали, – всякий раз успевал от них убежать. Уж не знаю, действительно ли в этом заключался главный секрет тигриных побед, но стелы и обелиски павшим в бою партизанам на дороге встречаются регулярно. Все очень ухоженные, часто со свежими цветами у подножия.

Тем временем иду я к туристическому приюту, который ещё несколько дней назад наметил для ночёвки. От прочих приютов он отличается тем, что находится в собственности Региона Лигурия и по совместительству является научной экологической станцией. Что, смею надеяться, повышает его шансы действительно располагаться в указанной на карте точке и не быть закрытым. Надежды оправдываются. Огромная благоустроенная территория с теплицами, оранжереями, садом, огородами и даже стеклянным лекционным залом. Внутри обнаруживаю печальную пару управляющих, Симону и Фабрицио. Грустны же они, поскольку подбивают баланс. И баланс, судя по всему, не сходится.

Когда-то, на волне итальянского экономического бума 60-х годов, эти края процветали. Крестьяне возделывали землю и разводили скот, а по вечерам и на выходных сюда выбирались жители прибрежных городов узкой полосой вытянутой вдоль моря Лигурии. Побыть на природе, передохнуть в горах от жары и духоты и – предмет первостепенной заботы каждого уважающего себя итальянца – вкусно поесть. Кухня здешняя славилась издревле, а продукты были свежайшими, выращенными буквально здесь и сейчас. Число пансионов и гостиниц, тратторий и ресторанов, как старых, с богатыми традициями, переходивших по наследству из поколения в поколение, так и вновь построенных, измерялось десятками, если не сотнями.

В конце 70-х годов власти впервые задумались о прокладке Альта Вии. По ней, дескать, будут бродить любители природы, любоваться красивейшими видами и приносить в экономику региона деньги, на которые можно будет строить новые рестораны и гостиницы. И наступит полное благоденствие. В ожидании же его наступления, многие принялись скупать местную недвижимость. Кто в качестве второго дома для летнего отдыха, а кто – со спекулятивными целями, в надежде на будущий рост цены. Но чем большим спросом пользовались дома и земли, тем меньше жизненного пространства оставалось для крестьянских хозяйств. Молодёжь в поисках лучшей доли мало-помалу потянулась прочь из родных мест.

Шло время. Италия вступила в чреду политических и экономических кризисов. Бензин дорожал, зарплаты не росли. Всё меньшее число людей могло позволить себе частые вылазки в горы. Рестораны и гостиницы опустели, туристы по тропам не шли, интерес региональных властей к проблемам удалённой от моря лигурийской глубинки в целом и Альта Вии в частности постепенно угасал. Спекулятивные ожидания не оправдались, дома стояли пустыми. Нет людей, нет работы, нет денег. Исход молодёжи – да и старшего поколения – принял повальный характер.

Симона и Фабрицио влюблены в горы. Несмотря ни на что в 2004 году они купили и реконструировали приют на Альта Вие. Не тот, в котором мы сидим сейчас, другой. И пять лет самозабвенно пытались вдохнуть в него новую жизнь. Тщетно. Бой этот в одиночку не выиграть. Необходимы масштабные инвестиции в реконструкцию инфраструктуры маршрута, недостатки коей я уже успел испытать на собственной шкуре. Жизненно необходима реклама. Люди всего мира наслышаны о красотах итальянской природы. Пляжи Лигурии заполнены иностранцами. Но многие ли знают, что в каких-нибудь двадцати пяти – тридцати километрах к северу лежит совсем другая, незнакомая Италия? Италия, заслуживающая не меньшего внимания. Удивительная, прекрасная и безлюдная.

Кризис 2009 года подкосил моих сегодняшних хозяев окончательно. Тот первый приют они были вынуждены закрыть. Видимо, навсегда. Сейчас пробуют начать заново здесь, на научной станции, построенной на деньги Евросоюза. По задумке, всё это должно функционировать на самоокупаемости, за счёт ночующих и столующихся экскурсантов. За весь прошлый год, однако, на ночлег к ним забрёл едва ли десяток подобных мне покорителей Альта Вии.

Чтобы всё заработало как должно, нужны деньги. А деньги могут принести только туристы. Которые вряд ли появятся, если всё не будет работать как должно. Получается замкнутый круг, выхода из которого Симона и Фабрицио не видят. Я – тем более. Увы.

На ночь они меня оставить не могут. Расстраиваются, извиняются и сильно переживают по этому поводу, но сегодня им нужно срочно уехать по делам. Советуют идти в какое-то очень хорошее укрытие, расположенное километрах в трёх далее по маршруту. На дорогу снабжают меня огромным, с четверть автомобильного колеса, и вкуснейшим бутербродом с прошутто и сыром, а узнав, что я остался без сигарет, – отсыпают половину кисета табака для самокруток.

Вновь наползает туман. На перекрёстке, где, по словам моих новых знакомых, должно располагаться укрытие, обнаруживаю обычную поляну для пикников. Единственное, что хотя бы отдалённо напоминает пригодное для ночлега место, – некое подобие естественного шалаша, образованного ветвями густого кустарника.

Разражаюсь пространной, не воспроизводимой на печати тирадой и морально готовлюсь к ночёвке на земле, в холоде и сырости. Однако, тщательнее осмотрев окрестности, нахожу мрачную средневековую церквушку. Все двери и окна которой наглухо запечатаны, но… Через две минуты я уже мысленно извиняюсь за недавнюю вспышку гнева, ибо в торцевой стене церкви вижу открытый проём, напоминающий маленькую рукотворную пещеру.

Сегодня ночью у меня есть крыша – точнее, низкий сводчатый потолок – над головой, еда, вода из близлежащего родника в неограниченном количестве, горящий очаг с заботливо припасёнными кем-то вязанками дров и даже электрическое освещение. В стенной нише нахожу полбутылки вина (пробовать одновременно и стесняюсь и не рискую) и кофеварку (вот только самого кофе, увы, нет). Над камином куском угля начертаны слова великого генуэзского барда Фабрицио Де Андре:

Dai diamanti non nasce niente

Dal letame nascono i fior

Ничто не растёт из алмазов

Из навоза рождаются цветы

Завидуйте мне, миллиардеры, ворочающиеся на пуховых перинах президентских апартаментов хилтонов и риц-карлтонов! Здесь есть чему позавидовать. Поверьте.

Сон третий. И восходит солнце

Candy

I call my sugar Candy

Because I’m sweet on Candy

And Candy is sweet on me…

Энцо Фумагалли ненавидел эту песню. Нет, здесь, в американском лагере для военнопленных, ему очень даже нравилось. Всё лучше, чем ни за грош пропадать в окопах. Но определить его, бравого королевского солдата и умелого механика на работы в прачечную… Будь проклята война!

– Ничего, – сквозь зубы шептал Энцо, с ненавистью глядя на пузырящиеся баки с бельём, – скоро Муссолини крышка. Вернусь домой, в Италию, и больше никогда – слышите, никогда! – к стирке собственноручно не притронусь… Клянусь!

– My understanding Candy and Candy’s always handy… – надрывался из лагерного репродуктора неизменный опостылевший Нэт Кинг Коул…

…Год спустя старый Эден Фумагалли, владелец небольшой механической мастерской, изо всех сил колотил в дверь семейного сарая.

– Энцо, вылезай! Сынок, нельзя же так, мы волнуемся. Ты там целыми днями торчишь. Хоть бы погулять сходил. Смотри, погоды нынче какие на улице стоят. Девушек сколько вокруг хороших… Ну чего ты там забыл, а?..

Дверь распахнулась. Подслеповато щурясь после яркого солнца, Эден переступил через порог. На верстаке посреди сарая громоздилось нечто вроде большой кастрюли, опутанной водопроводными шлангами. Рядом стоял Энцо, слегка смущённый, но гордый как лев.

– Папа, познакомься. Её зовут Кэнди. Она умеет стирать бельё.

Тяжёлая мозолистая рука отца заботливо легла на его плечо. Голос звучал нежно и встревоженно.

– Сынок, поверь, я понимаю. Нам всем война нелегко далась. Но когда я советовал тебе жениться, то не совсем это имел в виду… Послушай меня, старика: парень ты видный да работящий, за тебя любая с радостью пойдёт. И стирать тебе будет и всё, что хошь… А пакость эту железную – ты это брось! Не принесёт она тебе добра, лишь беды и огорчения великие…

Старый механик и представить себе не мог, как сильно ошибался.

***

– Коррадино, я позвал тебя, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: никто больше не хочет покупать наши самолёты.

– Слава богу, наконец-то!.. Неужто до этих тупиц дошло, что за вертолётами будущее?

Энрико Пиаджо, владелец одноимённого – точнее, однофамильного – самолётостроительного завода, тяжело вздохнул. Коррадино Д’Асканио был авиаинженером гениальным. А потому общение с ним порой представлялось не самой лёгкой задачей.

– Нет, ты не понял. Война закончена. У нас временно больше нет армии. Нет армии – нет военных заказов. Нет заказов – нет самолётов. Вертолётов – тем более, сам знаешь.

– Если бы эти фашистские идиоты мне тогда, в тридцатых, не срезали финансирование, то сейчас кружили бы над Лондоном и Парижем под «Полёт валькирий»!.. Слушай, а что если…

– Дирижабли тоже никому не нужны! – поспешно уточнил Пиаджо.

Д’Асканио угас.

– В общем, так: сконструируй что-нибудь простое. И дешёвое. Для широких народных масс. Велосипед там, не знаю… Или мотоцикл.

– Мото… Что?!.. Энрико, ты всерьёз хочешь, чтобы я, отец современного вертолётостроения, конструировал штуковину, на которую можно взобраться, лишь предварительно задрав ногу, как собачка перед столбом?.. На которой невозможно ездить в приличных брюках, поскольку из двигателя во все стороны хлещет масло?.. Даже не надейся! Я не-на-ви-жу мотоциклы!..

…Несколько недель спустя Пиаджо задумчиво рассматривал конструкцию, более всего напоминавшую табуретку на колёсах.

– Никакой рамы, несущий кузов, – объяснял Д’Асканио, – точечная сварка, передняя подвеска от самолёта, горизонтальный цилиндр, искровое зажигание… Ну, как в авиадвигателях… Двигатель, кстати, кожухом закрыт, брюки в безопасности. И сидеть можно не в раскоряку, а как уважающему себя пилоту подобает… Фактически это вертолёт. Только маленький. И без винта. И не летает.

– Хм… – Пиаджо потёр подбородок. – Маленький вертолёт, говоришь… Как оса, да? Знаешь, Коррадино, а ведь что-то в этом есть… Оса. Vespa. Так, пожалуй, мы его и назовём. Может статься, и выйдет из этого нечто путное…

Бывший самолётный магнат и представить себе не мог, насколько окажется прав.

***

– Последний раз тебя спрашиваю, о паршивая овца кинематографического стада. Где. Мои. Деньги?!

Выражение лица торговца шерстью Альдо Вентурини не предвещало собеседнику ничего хорошего. Было видно: ещё немного, и он повалит бедолагу на землю, выхватит большие ножницы и попытается добыть из него хотя бы клок своего излюбленного товара.

Роберто Росселлини устало прикрыл глаза, несколько секунд помолчал, затем вновь указал рукой на груду нераспечатанных бобин целлулоидной плёнки.

– В который раз вам повторяю. Вот они. Я же не виноват, что студия обанкротилась и от производства отказалась. Война ж ещё идёт, что вы хотите…

– Вот именно! Война. А я тебе предлагал: давай, дескать, подождём, пока закончат. Предлагал, нет? А ты мне что?.. «Надо торопиться, по горячим следам, историческое свидетельство, новое слово в кинодокументалистике, миллиарды лир заработаете»… Тьфу, пропасть!.. Ну и где они, мои миллиарды, а?!..

– Синьор Вентурини, я понимаю, – вы расстроены. Имеете полное право. Но послушайте: ещё есть шанс спасти ваши инвестиции. У меня есть идея. Нужно переделать фильм в художественный. Приятель мой, Феде Феллини – вы его вряд ли знаете, он начинающий только, но очень талантливый, поверьте, – обещал со сценарием помочь. Единственное… Кхм… В общем, нужно будет вложить ещё немножко денег.

– Ху… де… да т… – казалось, почтенного торговца сейчас хватит апоплексический удар. Но тут он повнимательнее вгляделся в безмятежно-серьёзное лицо Росселлини. И весь как-то сразу сник, съёжился, вроде бы даже стал меньше ростом. Синьор Вентурини побаивался сумасшедших.

– Роберто. Мальчик мой. Ты, надеюсь, шутишь, верно же? Давно ли ты был на киностудии? Ты видел, во что они Чинечитту превратили? Там теперь лагерь беженцев. Где ты собрался снимать?

– Был. Видел. Ничего страшного. Будем снимать прямо на улице.

– Гм… Допустим. А актёры? С ними что? Половина разбежалась, другая половина потребует такой гонорар, что я при всём желании не смогу – даже в том маловероятном случае, если захочу, – себе этого позволить.

– Актёры не нужны. Подходящие типажи найдём прямо там же, на улице.

– Но ведь это римская улица! В Риме, если ты вдруг забыл, люди говорят на римском диалекте. Они сами-то себя не всегда понимают!

– Не беда, мы их дублируем. С итальянского на итальянский. А может, и как есть оставим. Пусть будет фильм в жанре сурового и неприукрашенного реализма. Всё как в жизни.

– Реализм, да? Остричь меня до последней шерстяной нитки, – это вот такой у нас теперь новый реализм?

– Не преувеличивайте, синьор Вентурини. Вам всё вернётся сторицей, поверьте. Хотя… В терминологическом смысле… Да, пожалуй, согласен. Такой у нас нынче итальянский неореализм. Уж извините.

– Хорошо, о сын греха. Выбора у меня, я смотрю, всё равно нет. Дам я тебе денег. Но берегись!.. Коли что не так – везде тебя сыщу. Хоть в Швеции. Даже если ты там под какой-нибудь юбкой прятаться будешь.

Росселлини с чувством потряс торговцу руку.

– Я не сомневался, что вы сумеете меня понять. Мы, римляне, всегда можем найти общий язык. Ведь Рим – открытый всему новому и необычному город!..

***

Было бы преувеличением сказать, что вся послевоенная Италия лежала в руинах. Разрушениям и опустошению подверглись в основном южная и центральная части страны, аграрные и патриархальные. Северные регионы, и в хорошие-то времена несравнимо более развитые и благополучные, пострадали от боевых действий значительно меньше. Впрочем, им тоже было что и кого оплакивать. Война унесла около полумиллиона жизней. Неизвестно ради чего. За что, собственно, воевали-то? С одной стороны, Италия явно и несомненно принадлежала к странам, победившим фашизм. С другой же, – не менее явно входила в число самой собой побеждённых. Кем считать себя ныне, было понятно не очень. Сотни тысяч итальянских солдат прошли через лагеря военнопленных, как немецкие, так и стран антигитлеровской коалиции. Теперь они возвращались на родину, где им предстояло с нуля отстраивать новый политический, социальный и экономический фундамент государства.

Слегка обескураженные итальянцы подумали-подумали да и поступили так, как привыкли поступать в любой сложной и непонятной ситуации: начали радоваться жизни. Поскольку же некоторые проявления радости без соблюдения необходимых формальностей католическая церковь полагала греховными, число зарегистрированных браков било все исторические рекорды, а кривая рождаемости стремительно поползла вверх, тысячеголосым младенческим плачем возвестив о необходимости чем-то эту ораву кормить. Большая часть свежеиспечённых отцов семейств почесала в затылке и отправилась на поиски работы. Любой, хоть за какие-нибудь деньги. Меньшая же – углядела в ситуации на рынке труда отличную возможность для развития собственного дела. Отстраивавшемуся и приходившему в себя после долгой военной зимы миру требовались дешёвые и качественные товары. Итальянская предпринимательская жилка встретилась с итальянской дармовой рабочей силой. И за пределы страны, мало-помалу сливаясь в полноводные реки, потекли ручейки продукции мелких семейных предприятий и мастерских, постепенно выраставших в солидные корпорации. За неполные два послевоенных десятилетия объём экспорта национальной промышленности вырос в восемь раз.

По вечерам усталые и довольные итальянцы – те из них, кому посчастливилось найти работу – возвращались домой и находили там усталых и жутко недовольных итальянок, днями напролёт вынужденных обстирывать легионы совместными усилиями произведённых на свет младенцев. Стоит ли удивляться, что если в 1947 году Эден и Энцо Фумагалли у себя в сарае мастерили от силы одну кастрюлю со шлангами в день, то двадцать лет спустя с конвейера завода Candy новенькая стиральная машина слетала каждые пятнадцать секунд?

В то время как итальянцы помогали итальянкам развешивать выстиранное бельё на протянутых меж домов верёвках, мимо них в ослепительно белых брюках проезжал сосед Марио, оседлавший жужжащую как оса табуретку на колёсах. Мыслимо ли было после такого зрелища даже смотреть в сторону старенького велосипеда?!.. Не прошло и десяти лет, как сотни тысяч мотороллеров заполонили городские улицы и площади.

– Любовь моя! – жарко шептали итальянкам итальянцы, поигрывая ручками газа свежекупленных «Весп». – К чёрту стирку, к бабушке детей! Я повезу тебя в кино!

Роберто Росселлини успешно вытряс из несчастного торговца шерстью недостающую сумму, доснял свой «Рим – открытый город», получил кучу международных премий и положил начало золотой эре итальянского кинематографа.

Кино – а чуть позднее и телевидение – расширяло горизонты, манило собственными глазами увидеть и ощутить новое, неизведанное. Итальянцы сели на мотороллеры – а потом и в автомобили – и отправились путешествовать. И впервые в истории обнаружили, что живут в Италии. Которая, как вдруг выяснилось, вовсе не ограничивается рамками их родного города или посёлка. Сверху – горы, снизу – море, посередине – добрая половина мирового культурного наследия. Массовый туризм превращался в излюбленное времяпрепровождение масс.

В путешествии хорошо, ну а дома всё же лучше. Кстати, о доме. Его надо построить. Плевать, как и из чего. Кто их вообще выдумал, эти строительные нормативы? Кто сказал, что ради жилых кварталов нельзя бездумно уничтожать сельскохозяйственные земли и природоохранные территории? Кто сказал «исторический центр» и «памятник архитектуры»?.. Ничто не могло отвратить итальянцев от твёрдого намерения заиметь собственный дом. Строительные и земельные спекуляции расцветали, а спекулянты процветали.

Яркое солнце экономического бума вставало над Италией. Одних – ласкало теплом сытости и достатка. Других – обжигало пронизывающим холодом.

***

Ещё одно усилие и гружёная вагонетка достигла подъёмника. Антонио Ианнетта согнулся в приступе сухого кашля. Он догадывался, что чем-то болен. Угольная пыль разрывала лёгкие, работать с каждым днём становилось всё труднее. Надо бы отлежаться да сходить к доктору. Но как? Невыход на работу без уважительной причины – нарушение контракта. Нарушение контракта – штраф, а то, глядишь, и каталажка. А какой же из местных докторов сочтёт такую причину уважительной? Здесь-то, в Марсинелле, где на лавках и трактирах висят таблички «итальянцам вход воспрещён»?

Антонио отёр застилающий глаза пот, подставил лицо под набегавший сверху поток воздуха. С рабочим местом ему повезло: лифтовой ствол совмещался с вентиляционным, тут было посвежее. Дальше в боковых штреках температура достигала пятидесяти градусов. Напарника-бельгийца на месте не было. Видать, тоже ушёл забирать готовую к отправке вагонетку. Оно и к лучшему. Антонио предпочёл бы работать с итальянцем. С ним можно было бы хоть парой слов перекинуться. Благо соотечественников вокруг хватало. Сто сорок человек, больше половины от общего состава смены, прямо сейчас трудились в этой же шахте. И десятки тысяч – в других шахтах по всей Бельгии. Тех, кому не повезло. Кто не смог найти работу на родине. Кому надо было кормить семьи.

Поначалу всё выглядело заманчиво. «Бесплатный проезд, бесплатное жилье, высокие зарплаты!» – зазывали рекламные плакаты. Пятилетний контракт без права досрочного расторжения и бараки бывшего немецкого концентрационного лагеря – так обстояли дела в реальности. Вот дорога и правда была бесплатной. В обмен на эшелоны с дешёвой рабочей силой бельгийское правительство посылало итальянскому эшелоны с конечной продукцией. Шестьдесят-восемьдесят килограммов человеческого мяса и костей на двести килограммов угля в день – выгодный для обеих сторон курс.

Антонио упёрся, приналёг, и вагонетка заехала в клеть подъёмника. Лишь наполовину. Транспортировочный механизм, который должен был вытолкнуть из клети предыдущую пустую вагонетку, заело. Привычное зрелище. Оборудование построенной ещё в прошлом веке шахты непрестанно требовало мелкого ремонта. Антонио беззлобно чертыхнулся. С одной стороны, лишние хлопоты, с другой – можно будет слегка передохнуть.

Клеть дёрнулась. И поползла вверх.

Такого быть не могло. Не до того, как он подаст сигнал к отправке. Ведь сейчас…

Увлекаемые клетью сцепленные вагонетки оторвались от земли, накренились, чиркнули по стенам лифтового ствола…

Такого быть не должно!..

Опытный шахтёр, он знал, что его отчаянный вопль не пробьётся сквозь толщу грунта на поверхность, к расположенному на девятьсот семьдесят пять метров выше пульту управления подъёмником. Но продолжал кричать. Свешивающийся с платформы край вагонетки разорвал трубу маслопровода, достиг связки электрических кабелей. Посыпался сноп искр.

Антонио прыгнул. И успел. Он лежал на полу набирающей высоту клети и с ужасом смотрел вниз, туда, где языки пламени уже облизывали старинные деревянные конструкции шахтной крепи…

…Две недели спустя, 22 августа 1956 года, серый от усталости командир спасательной партии, впервые сумевшей пробиться на нижние горизонты шахты Буа-де-Казьер, стоял перед замершей в ожидании и надежде толпой. В надежде на то, что двести шестьдесят два оставшихся внизу человека дождались помощи, сумели выстоять против огня и дыма. В ожидании чуда. Несколько мгновений безмолвно смотрел он в полные слёз глаза бельгийских женщин, обнимающих плачущих итальянок. Отвёл взгляд.

– Только трупы.

***

Fischia il vento e infuria la bufera

Scarpe rotte e pur bisogna andar!..

Старая партизанская песня, сложенная на мотив русской «Катюши», плыла над площадью. Не поднимая руки, Овидио Франки разжал кулак, украдкой посмотрел вниз. Пальцы предательски дрожали. Проклятье! Эмилио-то небось не боится. Он-то и не такое видал, он дрался по-настоящему…

– Что, страшно?

Овидио отрицательно мотнул головой.

– Врёшь, – в глазах бывшего комиссара 144-й Гарибальдийской партизанской бригады Эмилио Ревербери мелькнула весёлая искра. – Не переживай. Это нормально, это пройдёт. Пусть лучше они, – он ткнул пальцем в плотную шеренгу полиции и карабинеров, – нас боятся. Как в Генуе.

Летом 1960 года Movimento Sociale Italiano – политическая партия идейных наследников Муссолини – планировала провести в Генуе свой традиционный конгресс.

Фашисты?.. Здесь?.. В городе партизанской славы?.. Генуя восстала.

Полиция попыталась сдержать продвижение многотысячных колонн рабочих профсоюзов и коммунистов. И сильно об этом пожалела. Очень трудно крутить кому-то руки, когда из каждого окна в тебя летит прицельно запущенный цветочный горшок. Очень больно бить дубинкой заводских рабочих, имеющих привычку таскать в карманах тяжёлые гаечные ключи на тридцать шесть. Дубинки у полицейских отобрали и сложили из них большой костёр на площади. А вслед за тем костры протеста заполыхали по всей стране.

Тех, настоящих, фашистов Овидио не застал. Он родился в сорок первом, сейчас ему было лишь девятнадцать лет. Принадлежал уже к новому поколению, поколению экономического бума. Видел вокруг себя расцветающую и переживающую стремительную индустриализацию страну. Нашёл стабильную работу на заводе, был на хорошем счету у начальства. Если всё сложится удачно, скоро он женится и года через два-три они с женой задумаются о покупке первого автомобиля. А потом и собственной квартиры. Ему повезло, грех жаловаться.

Но видел он и другое. Видел прибывающие с юга поезда, набитые толпами своих ровесников, оборванных, неграмотных и голодных. Ищущих хоть какой-нибудь работы. Слышал их рассказы об умирающих деревнях, о городских трущобах, о брошенных на произвол судьбы людях, пытающихся выжить в полуразрушенных бараках, без воды, электричества, школ и больниц. Видел изувеченных и погибших на рабочих местах товарищей. Видел струи воды и слезоточивого газа, летящие в тех, кто осмеливался требовать безопасных условий труда и достойной зарплаты. Видел глаза оставшихся без кормильцев семей.

Ему не на что было жаловаться. Но он был рабочим. Был коммунистом. Был патриотом. И потому сегодня, 7 июля 1960 года, вместе с товарищами по профсоюзу стоял на площади родного Реджо-Эмилия.

Полицейская шеренга пришла в движение, рассредоточилась, взяла автоматы на изготовку. Песня смолкла. Манифестанты попятились.

– Стоять, товарищи! Как один! – таким же голосом пятнадцать лет назад комиссар Ревербери поднимал партизан в атаку. – Первые слова нашей конституции: «Италия – республика, основывающаяся на труде. Суверенитет в ней принадлежит народу»! Они не посмеют стрелять в безоружный трудовой нар…

Звук исчез.

Овидио с удивлением осознал, что почему-то лежит на земле. Возле лица мелькали бегущие ноги. Где-то там, наверху, на фоне ослепительно яркого неба, ставший вдруг очень высоким Эмилио отнял от груди руку и с недоуменной полуулыбкой разглядывал покрытую красным ладонь.

Затем исчез и свет.

***

– Друзья мои! Мы не заберём у вас ничего. Всё, что было найдено, – найдено для Сицилии. Метан останется здесь. Питая промышленность, питая инициативу. Я обещаю: все, кто был вынужден эмигрировать, все, кто покинул дом, – смогут вернуться. Потому что в Гальяно будет работа для всех!

Толпа перед трибуной взорвалась криками восторга. Можно не верить политикам. Политики лгут. Это знает всякий, всякий испытал на собственной шкуре. Но как не поверить, когда обещание даёт инженер Энрико Маттеи, самый могущественный человек в стране? Мало того, человек, которому Италия стала уже явно тесна в плечах. Человек, готовый и способный в одиночку бросить вызов всему послевоенному мироустройству.

Сын карабинера, с ранней юности работавший красильщиком кож на мебельной фабрике и в двадцать лет сделавшийся техническим директором. Успешный торговец химической продукцией, быстро превратившийся в успешного её производителя. Командир католического партизанского отряда, мужеством и рассудительностью завоевавший место в высших эшелонах антифашистского сопротивления. Неудивительно, что в конце апреля 1945 года он получил от партизанского командования, взявшего на себя значительную часть функций нового временного правительство страны, ответственное назначение: стал чрезвычайным комиссаром по ликвидации AGIP.

AGIP была создана в 1926 году как государственная компания по разведке и добыче нефти и газа. Увы, успехи её на этом поприще оказались скромны. Крупных месторождений на территории Италии во времена Муссолини обнаружить не удалось. Во всяком случае, о хоть сколько-нибудь серьёзном нефтегазовом производстве говорить не приходилось. Более того, AGIP пусть и принадлежала государству, но монополией не обладала. Наравне с нею разведкой занимались и компании вполне частные. Кто первый нашёл, – тот и получал права на дальнейшую разработку ресурса. В общем, все не без оснований считали AGIP тяжёлым наследием фашистского режима, гирей висящим на ногах национальной экономики. Комиссар Маттеи призван был гирю распилить, а куски её по возможности продать в частные руки. Не успел он обосноваться в новом кабинете, как перед ним нарисовались представители нефтяных корпораций США.

– Ок, мы покупаем. Много, конечно, за этот хлам не дадим, сами понимаете. Но хоть чисто символически.

– Извините, я тут человек новый, вопросом не очень владею, – Маттеи не врал. В химической промышленности он разбирался прекрасно, но вот с какой стороны подходить к буровой вышке в тот момент не имел ни малейшего представления. – Если это хлам, то зачем он вам нужен?

– Из чистого альтруизма. Хотим помочь послевоенному возрождению Италии.

– Ну, коли так, – тогда само собой. Погодите, сейчас с бумагами немножко разберусь и сразу же всё подпишем.

Некоторое время спустя американские нефтепромышленники в бешенстве орали на итальянское правительство:

– Вы вообще в курсе, чем этот ваш Маттеи занимается?!.. Он каким-то образом под своё честное слово набрал кредитов в банках и теперь днём делает вид, что готовит AGIP к ликвидации, а по ночам, наплевав на ваши прямые и недвусмысленные распоряжения, ведёт интенсивные геологоразведочные работы!

Все страшно возмутились и мятежного инженера от управления сразу же отстранили. Но тот и не думал сдаваться. Политическая элита страны практически полностью состояла из бывших членов Сопротивления, среди которых у Маттеи было множество личных друзей. Он переговорил с нужными людьми, нажал на нужные рычаги, и в результате следующих выборов друзья его оказались в правительстве, а сам он продолжил заниматься ликвидацией AGIP. Да так успешно, что вскоре нашёл крупные залежи метана в долине реки По. Справедливости ради, крупными они были лишь по итальянским меркам и сами по себе свидетельством в пользу сохранения AGIP считаться ещё не могли. Необходимо было донести газ до конечных потребителей, показать, насколько он нужен и важен промышленности и населению. Требовался газопровод. Однако на его постройку в условиях беспрестанного внутриполитического и внешнеэкономического давления ушли бы годы бюрократических проволочек. Ждать Маттеи не мог и не хотел.

Под покровом ночи партизанские отряды техников AGIP занимали города и селения. Проснувшись с утра, жители их лицезрели под окнами груды земли, многокилометровые траншеи в развороченном асфальте и чрезвычайно расстроенного Маттеи.

– Вы уж извините, – сокрушался он, – эти олухи всё перепутали и без моего ведома работы начали. Но не переживайте, мы уже уходим!

– Стой, куда?! А закапывать за тобой, стало быть, Данте будет?

– Да ведь я ж не могу копать, мне бюрократы запрещают.

– Запрещают? Так, погоди, мы сейчас сходим, на вилы их подымем. А ты пока клади свои трубы и возвращай всё как было!..

Газификация была завершена в немыслимо короткие сроки и с невиданным пренебрежением к любым нормативам и запретам. Впрочем, не в ущерб качеству и безопасности. Промышленность Милана и окрестностей получила источник дешёвой энергии, люди получили рабочие места. Народная любовь к хитроумному инженеру росла на глазах.

– Ну всё, – сказал Маттеи. – Вот теперь можно AGIP и ликвидировать. Только я там ещё нефть нашёл… Теперь даже не знаю, что с ней и делать. Видимо, обратно закопать придётся…

Нефть в Италии. Единственной крупной европейской стране, лишённой собственных месторождений угля. Стране, едва-едва начавшей оправляться после войны и остро нуждавшейся в деньгах и энергоресурсах. Казалось, Маттеи сотворил чудо, вытащив из цилиндра фокусника не какого-то там жалкого кролика, а целого слона.

Собственно, фокусом это и было. В великую нефтяную державу Италия превратилась лишь на несколько недель. Потом нефть в свежеоткрытом месторождении закончилась. Но этого было достаточно. Котировки акций AGIP рвались к сияющим вершинам, а правительство не только резко передумало её ликвидировать, но и преобразовало в ENI – «Национальную топливную компанию», обладающую монопольным правом на разведку и добычу нефти и газа в северной части страны и координирующую всю энергетическую политику Италии. Надо ли пояснять, кто занял место главы новой суперкорпорации?

Оставалась лишь одна небольшая проблема: у нефтяного гиганта ENI не было нефти. Зато в Северной Африке и на Ближнем Востоке её было хоть залейся. И всё бы хорошо, да вот только месторождения тамошние были вотчиной семи американо-британо-голландских корпораций – «Семи сестёр», как именовал их Маттеи, – образовавших транснациональный картель и контролировавших восемьдесят пять процентов мирового нефтяного рынка.

– А возьмите меня к себе в семью, – сказал им Маттеи. – Буду вам заботливым старшим братом.

Standard Oil, Royal Dutch Shell, British Petroleum и остальные сёстры, у каждой из которых вполне хватило бы финансовых ресурсов, чтобы купить Италию целиком, покатились со смеху. Но Маттеи шутить и не думал.

– Ладно, не хотите – как хотите, – сказал он. – Тогда объявляю вам войну.

Большинство обладающих нефтяными запасами стран интересовавшего Маттеи региона буквально вчера утратили статус колоний. Утратили лишь формально. Семь сестёр попросту не обратили на это внимания. Политика их по сути ничем не отличалась от колониальной. Давайте, дескать, сюда вашу нефть и скажите спасибо, что мы вообще берём на себя труд этим заниматься. И тут на рынке появился новый игрок. Обаятельный итальянец приходил как равный. Приходил с уважением. С искренним сочувствием выслушивал жалобы. Вникал в горести и проблемы. Относился к невзгодам молодых государств, как к своим собственным.

Французы не спешат предоставить Алжиру независимость? Конечно же, я помогу вам окончательно прогнать этих мерзких колонизаторов!.. Ливия всё ещё обижена на то, что когда-то была колонией итальянской? Приношу мои глубочайшие извинения, заверяю: больше такого не повторится… Жена иранского шаха страдает от бесплодия? Не беда, найдём новую. У меня на примете есть отличная принцесса из Савойского королевского дома. Нет, она ещё не в курсе, но уже заранее согласна…

Главное же, в отличие от Семи сестёр, Маттеи не собирался ограничиваться простым выкачиванием нефти. Он предлагал равноправное партнёрство, предлагал странам третьего мира совместными усилиями развивать национальные экономики, возводить нефтеперерабатывающие заводы, отстраивать химическую промышленность. И подписывал один взаимовыгодный контракт за другим.

Разумеется, всё это на несколько порядков превышало формальные полномочия пусть и крупного, но, в общем-то, обычного государственного чиновника. И нипочём бы Маттеи с рук не сошло, не открой он предварительно второй фронт. Домашний.

Власть как таковая его не слишком интересовала. Он рассматривал её не в качестве цели, но средства. Предпочитал не править, а управлять политическими партиями. Нет-нет, никаких взяток. Это для него было бы слишком мелко. Несолидно как-то. Да и зачем? Ведь можно на некоторое время просто стать генеральным партийным спонсором. По его собственному выражению – использовать партию в качестве такси. Сесть, доехать, расплатиться, выйти. Сегодня едем на христианских демократах, завтра – на ультраправых, послезавтра – на социалистах. Какой же политик откажется подвезти человека, имеющего в распоряжении собственную крупную ежедневную газету, пару издательских домов и полноценную негосударственную службу внешней и внутренней разведки?

Это последнее было не прихотью, а производственной необходимостью. Семь сестёр не собирались сложа руки наблюдать, как у них из-под носа уводят нефтяные месторождения. Горели буровые вышки, не по своей воле сменялись правительства, при загадочных обстоятельствах умирали люди. Праворадикальная вооружённая группировка OAS, боровшаяся за сохранение французского господства в Алжире, та, что позднее прославится покушением на генерала Де Голля и попыткой государственного переворота во Франции, приговорила Маттеи к смерти. В ответ на это он окружил себя маленькой личной армией, ядро которой составляли члены его старого партизанского отряда.

Не всё обстояло благополучно и внутри Италии. Политика и политики её в те времена находились под сильнейшим англо-американским давлением. Да и без того критиковать Маттеи было кому и за что. Методы его и близко не укладывались в рамки законов и правил. За счёт чего финансировалась и как жила скрытая часть айсберга ENI, в полной мере понимал разве что сам его создатель. Однако на беду его противников, благородство целей Маттеи не могли не признать даже самые беспощадные критики.

ENI строила автострады. Ведь чем больше машин – тем выше спрос на бензин.

ENI строила заводы и фабрики. ENI спасала предприятия от банкротства и прямо или косвенно обеспечивала работой сотни тысяч – если не миллионы – итальянцев. Ведь чем больше у них будет денег, тем больше машин и бензина они купят.

ENI возводила крупнейшую в тогдашней Европе атомную электростанцию. Ведь нефть всё равно чужая, а газ когда-нибудь кончится. Даже в этом случае страна должна сохранить энергетическую независимость.

И итальянцы платили ENI взаимностью. Окружённый народной любовью, Маттеи был неуязвим. Но и этого ему было мало.

В 1959 году, в самом разгаре холодной войны, Итальянская республика, одна из стран-основательниц блока НАТО, на крайне выгодных для себя условиях подписала соглашение о поставках нефти из Советского Союза. Инженер Маттеи стал первым в мире человеком, сумевшим прорубить окно в железном занавесе.

– …Я обещаю: все, кто был вынужден эмигрировать, все, кто покинул дом, – смогут вернуться. Потому что в Гальяно будет работа для всех!

Толпа перед трибуной взорвалась криками восторга. Маттеи смотрел вниз, на бедно одетых людей с мозолистыми руками и счастливыми лицами. Для них он протащил через парламент закон, распространяющий монополию ENI на Сицилию. Для них искал и нашёл здесь залежи метана. И он сдержит данное им обещание. Потому что они – и есть Италия. Страна, директором которой он сам себя назначил. И за которую теперь в ответе.

Тем же вечером, 27 октября 1962 года, его личный самолёт разобьётся незадолго до посадки в аэропорту Милана. Причины катастрофы будут окончательно установлены лишь сорок лет спустя, в 2005 году. Заложенное на борту взрывное устройство. Кому и зачем понадобилась смерть Энрико Маттеи, достоверно неизвестно и по сей день.

***

За двадцать послевоенных лет Италия трудами своих граждан изменилась до неузнаваемости. Из патриархальной аграрной страны превратилась в одну из ведущих мировых индустриальных держав. Разделённую на южан и северян, бедных и богатых, левых и правых. Страдающую от неразрешённых и неразрешимых социальных и политических проблем. Итальянское экономическое чудо стало реальностью в промышленности и секторах, связанных с личным или семейным потреблением. Оставив за бортом сельское хозяйство и потребности общественные: здравоохранение, образование и государственное управление.

Над горизонтом вставало новое солнце. Кроваво-красное солнце семидесятых годов. Свинцовых лет студенческих волнений, рабочих забастовок, манифестаций, уличных сражений с полицией, попыток государственных переворотов и разноцветного политического терроризма.

Не болтай!

С утра выползать из уютной церкви в туман и морось страшно не хочется. Долго копаюсь в рюкзаке, перекладываю вещи… Признаюсь себе, что просто тяну время. Собираюсь с духом и переступаю порог.

Идти скучно. Невысокие горы, перелески, вырубки, тропинки, грунтовки, асфальтовые дороги… Да, красиво, но красота тоже, как оказалось, имеет свойство приедаться. Определённые надежды в плане достопримечательностей возлагаю на отмеченный в путеводителях исторический форт под названием Il Baraccone, которое на русский можно перевести как «большой сарай», «сараище», «сараюга». Увы, выясняется, что название этого выдающегося памятника архитектуры XVII века в полной мере отражает его суть.

Пока обедаю в кафе попутного городка Альтаре, наблюдаю итальянскую семью в процессе обсуждения меню:

– Позавчера мы ели пасту… Вчера мы ели пасту… Сегодня мы ели пасту… Хватит с меня пасты!.. Мяса!.. Давайте закажем мяса!..

Помимо пастопроблем, Альтаре примечателен тем, что в нём есть специальный камень со специальным флагом. И вся эта конструкция официально отделяет Альпы от Апеннин.

Апеннинские горы встречают меня видом грузовой канатной дороги. Над головой с периодичностью раз в несколько секунд снуют десятки вагонеток. Что таким образом транспортируют, мне достоверно установить не удаётся. Возможно, ту самую пасту, которую обречены есть несчастные итальянцы.

Может потому, что день скучный, может потому, что нежаркий, а большая часть пути пролегает по асфальту, – темп держу бодрый и к шести часам вечера успеваю прошагать километров тридцать. Дохожу до конца очередного этапа и плюхаюсь на землю с таким, должно быть, несчастным видом, что из припаркованной неподалёку машины вылезает дедушка – интересно, почему мне попадаются сплошные пенсионеры? – и спрашивает, не надо ли мне чем помочь или там куда-нибудь подвезти.

Влекомый ложнопонимаемым чувством собственного достоинства, вежливо отказываюсь и в ответной речи заверяю его, что я ещё ого-го, а что валяюсь на обочине, – так это у меня просто шнурок развязался. Но вообще сейчас встану и пойду дальше. Вот прям щас!.. Испытываю подозрение, что дедушка смотрит на меня скептически. Поэтому действительно встаю и иду на следующий этап. Кончается этот приступ героизма, как и всегда: плохо. Удаляюсь в лес и туман и понимаю, что впервые по-настоящему и наглухо заблудился.

Нет, ни малейшей опасности мне не грозит. В лесу есть дороги. В лесу есть ветрогенераторы, исправно издающие своё «ву-у-ух, ву-у-ух!..» В лесу есть даже трактор, с помощью которого можно поднять здешнюю целину и вырастить урожай. Короче говоря, всё не так уж плохо. Синьор Робинзон Крузо начинал в гораздо худших стартовых условиях. Проблема лишь в том, что идея провести двадцать восемь лет в необитаемом лесу мне нравится как-то не очень. К счастью, удачно проваливаюсь в какой-то овраг. От испуга вылетаю оттуда пробкой, в панике ломлюсь сквозь непролазный кустарник и внезапно вновь оказываюсь на Альта Вие. Ещё через час относительно благополучно дохожу до следующего посёлка, где обнаруживается отель с рестораном.

Пока жую неизбежную пасту, умудряюсь очаровать девяностолетнюю маму отелевладельца. Очаровываю я её главным образом моей национальностью. Я первый живой русский, которого она видит за свою долгую жизнь. Добрая старушка гладит меня по головке – в буквальном смысле – и выносит вердикт, что я очень милый мальчик. Что заставляет милого мальчика с залысинами и седеющей бородой от неожиданности подавиться пастой.

Доедаю, расплачиваюсь и уверенно направляюсь к выходу. Меня спрашивают, не нужна ли мне комната. Уверенно отвечаю, что не нужна. Меня спрашивают, а где я, собственно, собираюсь ночевать. Уверенно отвечаю, что в лесу, разумеется. Меня больше ни о чём не спрашивают. Лишь скорбно качают головами. На часах половина двенадцатого ночи. Уверенно покидаю отель. Уверенно дохожу до околицы, где кончаются фонари. Чуть менее уверенно вглядываюсь в кромешную тьму прямо по курсу. Уверенно разворачиваюсь и отправляюсь обратно в отель, каяться в идиотизме. Теперь я и сам не в состоянии понять, какая сила гнала меня в лес и зачем она это делала? Чем, собственно, перспектива принять душ и спать на нормальной кровати меня так уж не устраивала изначально?

Утром торжественно вступаю на территорию визитной карточки и жемчужины Лигурии, а равно ключевого и, по мнению всех путеводителей, самого красиво этапа Альта Вии: природного заповедника Бейгуа. И едва-едва не ломаю ноги об устилающий эту визитную карточку бурелом.

Sun zeneize, risu reu, strinsu i denti e parlu ceu – «Я генуэзец, смеюсь редко, сжимаю зубы и говорю чётко». Так обитатели Генуи характеризуют себя в собственной поговорке. Среди остальных итальянцев они имеют репутацию людей закрытых, малообщительных и – как бы это помягче?.. – патологически экономных. Скажем честно, – репутация оправдана. Но только до тех пор, пока не узнаешь их получше, не станешь для них хоть чуточку, – но своим. Вот так и их главный заповедник: красотами он начинает делиться скупо, постепенно, как бы присматриваясь к новому человеку.

Казалось бы, вроде уже и красиво… Но нет. Пока загородим панораму здоровенными антеннами и радиопередатчиками. За которыми, впрочем, можно разглядеть кусочек моря. Рядом со смотровой площадкой на вершине горы Бейгуа, давшей имя всему заповеднику, обнаруживаю бар и захожу в него выпить кофе. И здесь теория о необщительном характере генуэзцев разваливается прямо на глазах. Здесь я встречаю самого стереотипного итальянца, какого только можно представить. Собственно, его можно смело вставлять в учебник в качестве иллюстрации к главе «Стереотипы об итальянцах».

Начинает он с того, что настойчиво пытается общаться со мной на ужасающем английском. И успокаивается, лишь когда я прямым текстом прошу перейти на итальянский. Это роковая ошибка с моей стороны. Почувствовав под ногами твёрдую почву родного языка, он принимается говорить. И говорит он, не затыкаясь ни на секунду. Он бомбардирует меня бесчисленными вопросами, ответы на которые не интересуют его ни в малейшей степени. Он даже не пытается эти ответы слушать, незамедлительно переходя к следующей теме. Он размахивает руками как ветряная мельница и высказывает своё мнение по любым вопросам жизни, вселенной и всего остального, всем вместе и каждому в отдельности. Он говорит об украинских женщинах (красивые, но странные) и албанских мужчинах (негодяи, все как один). Он говорит о погоде (в Петербурге тепло, потому что он рядом с Латвией, а Латвия – тёплая страна, он знает, он там был позапрошлым летом). Он говорит о своей маме (прекрасная, святая женщина, погоди, я тебе сейчас запишу номер её мобильного телефона).

Я уже трижды проклял этот проклятый кофе (о кофе он тоже успевает поговорить). Он замечает мой фотоаппарат, ещё более оживляется и за руку тащит меня на улицу к своей машине (по пути успев поговорить о машинах), извлекает из неё собственную камеру и минут десять увлечённо говорит об искусстве фотографии. Он говорит о том, что по выходным они готовят пиццу и я всенепременно должен её попробовать. Робкое возражение, что в следующие выходные я уже буду в другой стране, его нимало не смущает. Но как ты не понимаешь?!.. Это же пицца!.. Представляешь, настоящая пицца!.. Где же ты тут, посреди Италии, сможешь ощутить её несравненный божественный вкус, если не придёшь к нам?!..

Удираю короткими перебежками, прячась в складках местности и поминутно оглядываясь через плечо. Опасаюсь, что он вспомнит о необходимости донести до меня ещё какую-нибудь важную информацию и пустится в погоню.

Когда удаётся отдышаться и оглядеться по сторонам, Бейгуа наконец-то решает развернуться передо мной во всей красе. Что ж. Впечатляет. Здесь даже как-то избыточно, рекламно-глянцево красиво.

Рекламное море (хорошо подойдёт для мужского парфюма), рекламные холмы (идеально для заставки Windows), рекламные луга (добавить коровок и на упаковку молока), рекламные горы (универсальное фоновое изображение под широкоформатную печать), рекламные прибрежные городки (буклет туристического агентства). И всё это – во все стороны, во всех направлениях, насколько хватает глаз. А в конце пути, завершающим мазком картины – она. Раскинувшаяся на стыке неба и моря красавица Генуя с высоты птичьего полёта.

Зачем-то беспрерывно щёлкаю затвором камеры. Хотя уже сейчас знаю, что никогда не буду эти фотографии пересматривать. Способны ли они передать, как ветер сдувает с кожи солнечные лучи? Как вплетаются в его свист крики птиц? Как гнётся к земле жёлто-выгоревшая трава меж валунов? Нет. Отсюда я унесу одну-единственную стереофотоаудиографию. Намертво впечатанную в мозг.

Здесь туристы попадаются навстречу уже толпами. Аж целых человек десять-пятнадцать. Фактически столько же, сколько я встретил за весь предыдущий путь. В конце этапа Альта Вии, вполне ожидаемо для столь людного места, располагается гостиница. Раздумываю, остаться ли в ней на ночь. Делюсь с синьором за стойкой своими сомнениями. Тот утверждает, что следующий этап очень простой, всё время строго под гору и дорога отличная. И на этом теряет клиента. Решаю идти дальше.

Следует отдать итальянцам должное: никто не стремится на мне заработать. Наоборот, при любой возможности продавцы товаров и услуг стараются помочь сэкономить деньги, указав лучший, более удобный или бесплатный вариант. В этот раз гостиничный синьор даже перестарался. Уж лучше б я остался у него. Поскольку сам-то он по Альта Вие явно никогда не ходил. Да, тут действительно есть удобная автомобильная дорога. Но не такова моя Альта Виа, чтобы искать лёгких путей. Она решает поиграть в морской шторм и швыряет меня вверх и вниз по тропе между невысокими, но крутыми вершинами.

Темнеет, с гор задувает пронзительно-холодный ветер. Вдалеке вижу что-то типа старого военного форта. Планирую дойти до него и, если не найдётся ничего лучшего, спать хотя бы под стеной.

Лучшее находится ещё на половине дороги. Не знаю, что это раньше было за сооружение. Приподняв большой люк в полу, обнаруживаю огромный резервуар с водой. Загадочно. Главное, впрочем, что вокруг сохранились остатки стен. Под защитой которых и засыпаю, уже не обращая внимания на рёв ветра снаружи.

Сон четвёртый. Три источника и три составных части

Вслед за тучей арбалетных болтов из предрассветного сумрака вылетели атакующим клином шестьдесят три генуэзские галеры. Подгоняемые течением и попутным ветром, на полном ходу с оглушительным треском ломая вёсла, вспарывая обшивку и круша такелаж, вонзились в боевое построение венецианцев. Ламба Дориа рисковал: хотя эскадра его и так была в меньшинстве – Венеция выставила девяносто пять судов – полтора десятка галер он приберёг в резерве. Ничего, хватит и этого. Даже здесь, на чужой территории, в водах Адриатики у острова Курцола, под самым венецианским носом, они способны разить врага малыми силами. Ибо правда на их стороне. Никто и ничто не смеет покушаться на безраздельное господство Превосходной Владычицы морей Республики Генуя. Дорого заплатят венецианцы за желание плавать по генуэзскому Чёрному морю. Не бывать их колониям в генуэзском Крыму. Вперёд, на абордаж!.. Руби их, руби!..

…Лавируя меж устилающими палубу мёртвыми телами, адмирал Дориа добрался до кучки связанных пленников. Окинул презрительным взглядом. Всмотрелся пристальнее. Наморщил лоб, припоминая… Но ведь это же…

– Ах вот ты где! Попался, негодяй!.. Ну всё, теперь не отвертишься!..

…Осенью того же 1298 года трепещущий узник стоял перед высоким генуэзским судом.

– Подсудимый Марко Поло, вы обвиняетесь в ужасающем преступлении: распускании гнусных и клеветнических слухов о том, что Италия не является исторической родиной пасты. Поступил сигнал: видели вас похваляющимся, будто именно вы привезли сюда пасту из Китая. Признаёте ли вы себя виновным?

– Нет-нет! Конечно же нет, что вы!.. Меня подставили!.. Сейчас я вам всё-всё как на духу и без утайки расскажу. Дело, значит, так было: приходят ко мне однажды папа мой и дядя. Говорят: «Мы тут опять в Китай ненадолго, лет на десять, собираемся. Поедешь с нами?» Ну а мне чего не прогуляться? Поехал, конечно. Ехали мы, стало быть, ехали и наконец приехали. А там, в Китае, никаких китайцев-то и нет. Вместо них в Пекине хан Хубилай сидит. Синьор во всех отношениях приятный, но монгол. Он как раз Китай завоевал. Я к нему захожу, здороваюсь, представляюсь… А он мне такой: «Посол ты, о незваный гость из дальних стран!» Ну я у него двадцать лет послом и отработал.

– Подсудимый, не отклоняйтесь от темы. Нас интересует паста.

– Так а я про что? Говорю ж: там монголы сплошные были. А они кочевники, зерно не выращивают. Откуда ж у них пасте взяться? Да и потом, ну ерунда ж это полная. Вот вы хоть кого спросите: хоть древних греков с Сицилии, хоть арабов оттуда же, хоть чуть менее древних римлян… Да этрусков тех же, этрусков!.. Все враз подтвердят, что пасту они придумали…

– Что?!..

– Ой, простите, хотел сказать: мы придумали. Те, кто в Италии живёт. А ежели лет двести пятьдесят потерпите, так сможете Екатерину Медичи допросить. Её из Флоренции в качестве королевы Франции экспортируют. А вместе с ней заодно и пасту. И вилку ещё. А то уж больно смешно ей будет смотреть, как французские аристократы спагетти руками есть пытаются. Ну а дальше уж по всему миру придумка наша разойдётся.

– Ладно, допустим. Но как вы объясните причину появления касающихся вас слухов?

– Так это, как всегда и во всём, американские империалисты-капиталисты виноваты. В конце 30-х годов XX века захотят они на рынке Соединённых Штатов побольше пасты продавать. Экзотичности и романтизму своему товару добавить. Вот в рекламных целях порочащие мою репутацию слухи и распустят. Зацепятся за мой рассказ о саговой пальме, из которой индийцы лапшу делают, да и примутся на всех углах кричать: Марко Поло, дескать, такой глупый был, что пасту никогда не видел и потому пальмы от растущих прямо из земли спагетти не смог отличить. И даже кино про это снимут. Меня в нём Гэри Купер играть будет. Но вы ему не верьте. За исключением того, что я такой же, как и он, красавец, всё остальное там – наглое враньё!

– Что ж, заслушав доводы защиты, высокий генуэзский суд постановляет: признать подсудимого невиновным и приговорить к двухлетнему тюремному заключению.

– Но… Как?!.. За что?..

– Пфф!.. А как ты хотел? Быть венецианцем в Генуе – уже само по себе тяжкое преступление. Да не переживай ты так. Сидеть с комфортом будешь. Товарища тебе дадим, Рустикелло звать. Он тоже закоренелый преступник: посмел в Генуе пизанцем быть. Но безобидный, всё книжки сочиняет. Ты ему про свои путешествия расскажешь, а он и запишет. Мы, видишь ли, в скором времени, лет через двести, планируем паренька одного нашего местного отправить морской путь в Индию искать. Так ему опыт твой шибко полезно изучить будет… Ладно, хватит разговоров. Стража, увести!.. Высокий генуэзский суд объявляет экстренный перерыв на обед! Ещё не хватало, чтоб из-за всякой ерунды паста остыла.

***

– Колумб приехал, Колумб приехал!..

Генуэзцы со всех ног спешили в порт. Всем была охота послушать байки о дальних странах да поглазеть на заморские диковины.

– Ну?!.. Рассказывай! Как там Индия? Что видал, кого встречал?

– Индия – хорошо. Видел много инд… кхм-кхм!.. цев, – сказал великий мореплаватель, слегка покраснев.

– А привёз-то, привёз нам чего?..

– Привёз я вам, генуэзцы, чудо чудное, диво дивное. Зверя вкусного и питательного, porcellino d’India – «индийским поросёнком» прозывающегося.

– Сдаётся нам, Колумб, ты слишком долго плавал, – сказали генуэзцы, осмотрев зверя. – Успел позабыть, как поросята выглядят. Ты всерьёз полагаешь, что из этого хомяка-переростка можно делать прошутто? Давай-ка забирай свою свинку и увози откуда взял. В море. Там ей самое место. А нам такое больше не подкладывай. Ещё есть что?

– Вот. Трава целебная, все хвори врачующая. Табак. Его курят.

– Колумб, ты издеваешься? – спросили генуэзцы, едва справившись со всеобщим приступом кашля. – Ладно, памятник мы тебе, так уж и быть, поставим. Как выдающемуся одногорожанину. Но больше так не делай. Хоть что-то нормальное у тебя есть?

– Помидор. Вкусный. Нет, правда. Честное слово!

– Так, понятно всё. Отравить нас удумал. Слушайте, а давайте эту красную пакость неаполитанцам отдадим, а? Посмеёмся хоть.

Неаполитанцы о колумбовских шутках наслышаны не были, потому помидоры безбоязненно попробовали. Поскольку же людьми они были бедными и вместо тарелок для сервировки еды использовали хлебные лепёшки, то неожиданно для самих себя изобрели пиццу. Точнее, неаполитанскую пиццу. Хотя остальным жителям Италии слово это было вполне известно, но называли они им сладкий торт. В Неаполе же пицца превратилась в основной продукт питания. Ели её все. От бедных рыбаков – бедных настолько, что в рецепт их фирменной пиццы «Маринара» не входила рыба – до неаполитанского короля Фердинанда Бурбонского, которого можно было частенько увидеть в очереди перед пиццерией в ожидании свободного столика. Поначалу бегать туда ему приходилось инкогнито, ибо супруга его, Мария Каролина, была австрийской принцессой и плебейского, по её мнению, пристрастия мужа к заведениям общественного питания не одобряла. Но потом и она пиццу распробовала. Да так, что открыла собственную пиццерию прямо во дворце. И там за ломтём пиццы днями напролёт обсуждала со своей лучшей подругой леди Гамильтон сложные и запутанные отношения последней с британским адмиралом Нельсоном.

На беду Бурбонов, о пристрастии неаполитанцев к пицце прознал председатель совета министров Сардинского королевства граф Кавур.

– Возмутительно! – сказал он своему шефу, королю Витторио Эмануэле Второму. – Они там целыми днями сладкие торты едят, а у нас на войну с австрийцами не хватает.

– Торты, говоришь?.. Может, у них просто хлеба нету? – задумчиво пожал усами Витторио Эмануэле.

Кавур монарху возражать не стал, но втихомолку послал в Неаполь Джузеппе Гарибальди, наказав Бурбонов прогнать, а торты у них реквизировать в пользу новой, объединённой под его, Кавура, управлением, Италии. Гарибальди задачу выполнил с блеском и Неаполь у Бурбонов отобрал. Временную ставку своего верховного оккупационно-освободительно главнокомандования он расположил в пиццерии, ибо помещение иного назначения в Неаполе сыскать было затруднительно. Тут Гарибальди тоже пиццу распробовал и – вместе с подъехавшими на огонёк Кавуром и Витторио Эмануэле – принялся поглощать её в столь неумеренных количествах, что во всех бывших бурбонских владениях начался голод. Голодать неаполитанцы не любили, потому сели на пароходы и уплыли в Америку, где со спокойной душой вновь занялись привычным делом: начали открывать пиццерии. Так что о существовании пиццы в нынешнем смысле этого слова граждане Соединённых Штатов узнали практически одновременно с жителями северных регионов Италии.

В то время как неаполитанцы знакомили мир со своим изобретением, в королевской семье произошла замена. Вместо почившего Витторио Эмануэле Второго, на поле вышел его наследник, Умберто Первый. Вышел он весь в папеньку: вырастил не менее роскошные усы, родил сына, будущего короля Витторио Эмануэле Третьего, и принялся строить Италию. Супруга его, королева Маргарита, была альпинисткой, туристкой и просто красавицей. В перерывах между покорениями горных вершин она вслед за мужем неустанно колесила по всей стране, видом своим возбуждая в народе любовь к монархии. Характером же обладала столь добрым и мягкосердечным, что когда голодающий народ начинал слишком уж бунтовать, упрашивала царственного супруга поскорее послать войска и несчастных этих, чтоб не мучились, пристрелить.

– Надо же, какая симпатичная у нас королева! – сказал неаполитанский пиццайоло Раффаэле Эспозито. – Сделаю-ка я в честь неё пиццу. Добавлю туда зелёный базилик, белую моцареллу и красные томаты. Это будет символизировать наш итальянский национальный триколор. А назову – «Маргарита»!

– Так и в чём разница-то? – удивилась его жена. – Ты же именно по такому рецепту всю жизнь пиццу и делаешь.

– Это ты знаешь. Я знаю. А королеве-то откуда об этом знать? Мне ничего не стоит, а ей приятно.

Маргарите «Маргарита» действительно пришлась по душе, и она широко её разрекламировала. А заодно и пиццерию хитроумного Эспозито.

Увы, патриотической пиццей единой народ было не накормить. Король Умберто Первый умер не по своей инициативе, а от руки – точнее, револьвера – одного из подданных, полагавшего, что королевское семейство слишком много кушает. Голодающим гражданам, мол, после них ничего не остаётся. Двадцать лет спустя Маргарита, превратившаяся в королеву-бабушку, итальянцам это припомнила, убедительно порекомендовав Витторио Эмануэле Третьему принять на работу нового молодого и энергичного премьер-министра Бенито Муссолини. Он, дескать, научит этих неблагодарных монархию любить. Муссолини не подвёл и провернул аграрную реформу, в результате которой пшеничной муки стало много, а вот иных продуктов поубавилось. Итальянцам ничего не оставалось, как перейти на рацион, состоящий из пасты и пиццы чуть менее, чем полностью. Так второй ключевой элемент итальянский кухни окончательно занял по праву принадлежащее ему место.

***

Туринец Анджело Мориондо был человеком будущего. Рыцарем индустрии в сверкающих доспехах с медными заклёпками. Апологетом паровозов, пароходов, паромобилей, паролётов и бог ведает каких ещё парочудес, которые нёс с собой стремительно приближавшийся XX век. Дело его жизни – шоколадная фабрика – работала как отлаженный часовой механизм. Как наисовременнейший конвейер какого-нибудь детройтского завода. Когда же он приобрёл гостиницу с прилагавшимся к ней баром, то и там устроил всё по прогрессивному американскому образцу. Вот только кофе… На процесс его приготовления Мориондо без слёз взглянуть не мог. Воду налить, огонь развести, дождаться пока закипит… Время идёт, клиент нервничает. Нет, выдающиеся американские промышленники нас за это не похвалят. Пар! Могучий пар, толкающий многотонный поршни и вращающий гигантские турбины, должен прийти на помощь. Синьор Мориондо сел за чертежи.

На Туринской промышленной выставке 1884 года мир увидел поразительную машину. Пшшш!.. – двадцать пять секунд – кофе готов. Пшшш!… – двадцать пять секунд – кофе готов. Стремительный паровой эспрессо прибывает на первый путь!

Увы, но при жизни изобретателя неспешные патриархальные итальянцы не сумели по достоинству оценить американизированный экспресс-стиль потребления эспрессо. Зато уж потом, когда наконец-то распробовали вкус, их от него за уши стало не оттянуть.

Полвека спустя в Италии впервые высадился массовый десант настоящих американцев. Десант в буквальном смысле. Приехали они воевать с Гитлером и Муссолини. Занятие это было нервным и утомительным. Понятное дело, что вечером после боя солдаты желали отдохнуть за чашечкой кофе. Итальянцы с радостью и гордостью подносили освободителям свой любимый эспрессо. Американцы с удивлением рассматривали крошечный глоток чёрной жидкости на дне чашки. И пытались объяснить хозяевам, что их, по-видимому, не так поняли. Штука в том, что они-то тоже знали толк в хорошем кофе. Готовили его в Америке действительно быстро, в этом синьор Мориондо был прав. Однако совсем другим способом. Кофе специального, отличного от эспрессо помола пропускали через бумажный фильтр, в результате чего получался вкусный и ароматный напиток. Вот только итальянцы-то обо всём этом представления не имели.

– Слушай, чего они от нас хотят? – спрашивали они учёного соседа, с грехом пополам понимавшего английский язык.

– Толком не разберу, но вроде бы просят добавить в кофе бумаги. И воды побольше.

– Бумагу? В кофе? Ну и дикари!.. Вот что: сделаю-ка я им обычный эспрессо да плесну сверху половник кипятка. Всё равно разницы не заметят.

Разницу солдатики очень даже замечали. Но поскольку напитка иного, приготовленного по нужной рецептуре, здесь получить всё равно было невозможно, а итальянцы выглядели в своей правоте твёрдо убеждёнными, постепенно американцы и сами поверили, что это действительно и есть настоящий сaffè americano. И даже, к ужасу итальянцев, начали получать от него удовольствие.

Однако у подлинного американского метода кофеварения имелось одно неоспоримое преимущество. Его можно было легко воспроизвести в домашних условиях. Хотя благосостояние итальянцев после войны существенно выросло, но позволить себе обладание личной эспрессо-машиной они не могли никак. Уж проще и дешевле было телевизор купить. И тут на экранах свежекупленных телевизоров появился смешной мультипликационный человечек с большими усами.

– Да-да-да! – сказал он. – Очень просто сделать дома эспрессо лучше, чем в баре!

Звали его Ренато Биалетти. Не мультяшного героя, конечно же, а того, у кого он позаимствовал столь роскошные усы. Строго говоря, новый революционный тип кофеварки, «Моку», изобрёл не Ренато, а его отец, Альфонсо. Говоря ещё более строго, авторство принадлежит итальянским прачкам. Ещё в 30-х годах Биалетти-папа подсмотрел у них конструкцию самодельной стиральной машины. Дырявое корыто с бельём помещалось в другое корыто, в которое бросали золу и мыло. При реакции смеси с водой образовывался щёлок и поднималась пена, заполнявшая верхний резервуар. Этот принцип Альфонсо и перенёс в «Моку».

Особого коммерческого успеха, впрочем, она не имела. До тех пор, пока Биалетти-сын одним из первых в Италии не осознал, какие чудеса способна творить телевизионная реклама.

Реклама и немного смелости. Однажды Биалетти встречался с потенциальными заказчиками из Франции. Те на его товар смотрели скептически. Тут Ренато заприметил пробегавшего мимо Аристотеля Онассиса, самого богатого человека в мире. Он настиг греческого миллиардера в туалете, прижал к стенке и взмолился:

– Я бедный и несчастный начинающий предприниматель. Такой же, каким были когда-то и вы. Умоляю, помогите мне! Скажите им, что пользуйтесь моей кофеваркой!

Онассис не ответил ничего. Расстроенный Биалетти вернулся к французам. Тут кто-то дружески хлопнул его по спине.

– Ренато, ты ли это?!.. Твой кофе – лучший, что я пил в жизни!

Супротив рекомендации Онассиса мир устоять был не в силах. «Мока» разошлась тиражом в сто миллионов экземпляров. Третий ключевой элемент всепобеждающего учения был найден. Сдержать стремительное распространение его в умах и сердцах стало уже невозможно.

И с Апеннинского полуострова вылетели атакующим клином неисчислимые итальянские рестораны. С оглушительным успехом вонзились в боевые порядки иностранных заведений общественного питания. Ибо правда на их стороне. Никто и ничто не смеет покушаться на безраздельное господство итальянской кухни. Недорого заплатят посетители за желание отведать пасты, разделить с друзьями пиццу и насладиться чашечкой эспрессо. Не бывать им голодными. Вперёд, накрывай!.. Корми их, корми!..

Вот потому и случилось так, что уже нынешнее поколение людей планеты Земля живёт в эпоху развитого пищевого итальянизма.

Семьдесят лет спустя

Il boungiorno si vede dal mattino – «Хороший день с утра виден». Если эта поговорка верна, то день мне предстоит так себе. Остаток текущего этапа какой-то уж совсем унылый и неинтересный. Вдобавок где-то рядом проходит напряжённая автострада, грохот которой заглушает все звуки и действует на нервы. В начале этапа нового, вопреки надеждам, – никаких следов жилья или присутствия людей.

Сижу, раздражённо размышляю о том, что сейчас опять надо переться куда-то вниз, искать воду и еду. Перспектива эта мне ну вот совсем не нравится. Слышу шум приближающейся машины. Вспоминаю опыт первых дней пути, прыгаю под колёса… И в этот момент поговорка начинает стремительно опровергаться.

Франко – так зовут водителя – лет пятьдесят-шестьдесят. Он выясняет кто я, что тут делаю и в чём нуждаюсь. После чего берёт инициативу в свои руки и действует с решительностью, точностью и непреклонностью хорошего боевого офицера.

Для начала он усаживает меня в машину. Вяло сопротивляюсь. Едем к источнику воды. Судя по всему, сюда он ещё до встречи со мной и направлялся, поскольку извлекает из багажника целую батарею пластиковых бутылок и наполняет их из родника. Затем везёт меня в близлежащий городок. Сопротивляюсь значительно активнее. В городок ему самому уже явно не надо. Идём в бар. На всякий случай требуется пояснить, что их «бар», в нашем понимании, – лишь обычное кафе, и во фразе «сводить ребёнка в бар» итальянцы не увидят ничего предосудительного. Там я завтракаю, а Франко пьёт кофе. Коварно улучив момент, когда я отвлекаюсь на поедание круассана, он успевает за мой завтрак заплатить. Взвиваюсь на дыбы, но натыкаюсь на столь вежливо-недоуменный и исполненный решимости до конца отстаивать свою позицию взгляд, что теряю всяческую волю к сопротивлению.

Далее он конвоирует меня в продуктовую лавку, где громко объявляет о причинах и цели нашего визита, после чего вступает с женщиной за прилавком в оживлённую дискуссию, посвящённую вопросам количества и качества продуктов, необходимых и достаточных для поддержания мной здоровой и сбалансированной диеты. Мало-помалу к прениям подключаются все присутствующие в лавке покупатели. Наконец они приходят к консенсусу и торжественно вручают мне сформированный совместными усилиями продуктовый набор. Слава богу, по крайней мере, позволяют за него заплатить.

Вспоминаю, что мне нужны сигареты, но признаваться в этом Франко уже совсем неудобно. Однако он сам догадывается, что меня что-то беспокоит, и после короткого интенсивного допроса мы отправляемся искать табакерию. Франко не курит, поэтому процесс поиска занимает довольно продолжительное время. Мне неудобно перед ним уже с какой-то нечеловеческой силой.

Убедившись в завершённости моей экипировки, он объявляет, что собирается доставить меня на то же место, где нашёл. Пока едем, судорожно пытаюсь отыскать подобающие слова благодарности. Слова упорно не желают находиться ни на одном из известных мне языков. О чём ему честно и сообщаю. Смотрит с удивлением: за что, дескать, я вознамерился его благодарить? То, что он делает, – он делает не в качестве одолжения, а исключительно потому, что сам, по собственной инициативе, делать это полагает нужным и правильным.

Вновь оказываюсь на исходной точке. Здесь успела объявиться пара ребят с кинокамерой. Нет, они не туристы, хотя Роберто – серьёзный спортсмен, популяризатор беговых дисциплин и даже летал в Санкт-Петербург с единственной целью пробежать марафон. Они снимают про Альта Вию документальный фильм. В котором я сразу же получаю роль.

Роль такая: Роберто изображает, что идёт по Альта Вие, а я изображаю, что иду по ней в противоположную сторону. Сойдясь центра кадра, мы изображаем радость внезапной встречи, и он берёт у меня интервью, в котором я жалуюсь на отдельные недостатки маршрутной разметки и выражаю восхищение Италией и итальянцами. Сейчас мне поверил бы сам Станиславский. И не потому, что я такой уж хороший актёр.

Прощаясь, спрашиваю у Роберто: зачем, собственно, они это снимают? Отвечает, что собираются продать фильм на телевидение. Выходит, я теперь без пяти минут итальянская телезвезда.

В несколько ошалевшем от столь бурного утра состоянии преодолеваю пару километров. Как вдруг на маленьком придорожном указателе краем глаза выцепляю слово russo – «русский».

Посреди скрытой деревьями и кустами полянки покоится большой валун. Ровная и плоская вертикальная поверхность его испещрена выбоинами. Надпись на позеленевшей от времени табличке гласит:

«На этом месте в апреле 1945 года немецкими военными был расстрелян русский солдат, их пленник. Имя его осталось неизвестным».

Долго стою перед памятником. Смотрю, курю, думаю.

Кладу к подножию ломоть хлеба и сигарету, наливаю воды. Всегда крайне скептически относился к подобным ритуалам. Но сейчас это вдруг кажется… уместным и нужным, что ли… Не знаю, правильно ли сделал. Ну да ладно.

И ухожу. А он остаётся. Такие дела.

И снова вокруг безлюдье, горы, полоса моря на горизонте, сосновые перелески, холмы, камни и посёлки в долинах. Обнаруживаю неприятное: начинают опухать лодыжки и ступни. Нет, не болят – во всяком случае не более того, как и должны, с учётом проделанного пути и многочисленных ударов о камни, – а просто увеличиваются в размерах.

Маленькая придорожная парковка. Сегодня выходной день, из подъезжающих автомобилей выбираются нарядно одетые семьи и ведут выгуливать собачек и престарелых родителей вокруг каких-то живописных озёр. Об их живописности, во всяком случае, сообщает информационный стенд.

Лежу на скамейке, сняв обувь и вытянув ноги. Итальянцы косятся на меня не то чтобы неодобрительно, но с подозрением. Видать, им не очень уютно оставлять машины под присмотром босого, оборванного и небритого типа. Из вредности улыбаюсь и машу ручкой всем проходящим мимо. Не, ну а чего они?.. Бомж – тоже человек, тоже звучит гордо!

Мне с ними не по пути. Альта Виа опять уводит в гору. Ногам становится хуже, идти тяжело. С грустью понимаю, что этот этап, скорее всего, окажется последним. Хотя до обратного самолёта у меня ещё как минимум два полных дня, придётся с маршрута сходить.

Но сегодня мне этого сделать не суждено, поскольку натыкаюсь на отличное убежище. Собственно, это метеорологическая станция Итальянского Альпийского Клуба, организации, которая ныне в основном и поддерживает жизнь на Альта Вие. Здесь есть маленький ботанический сад, сарай с инструментами, баки для сбора дождевой воды, солнечные часы, указатель направлений до соседних гор и прочие интересные штуковины. Внутри закрытой на простую щеколду деревянной пристройки-укрытия обнаруживается даже бинокль для общественного пользования. Электричества вот, правда, нет. Зато свечи в изобилии. Листаю журнал посещений. Судя по нему, люди забредают сюда в среднем раз в неделю. Почти всё на итальянском, отметилась лишь парочка немцев и французов. И почему-то ещё несколько неожиданных чилийцев. Ну а теперь и я.

Сон пятый. На дне

Давным-давно, когда Бонапарт ещё не успел стать просто Наполеоном, в Далмации, у самого синего Адриатического моря, жил да был один народ. Точнее, народов было как минимум два. Но в те времена политики им об этом ещё не сообщили, а сами они на такие мелочи внимание обращали не сильно. Знали только, что те из них, кто ближе к побережью селится, говорят в основном на исковерканном латинском языке, а в гости к родственникам ездят всё больше на запад. Те же, кто от моря подальше, – говорят на языке южнославянском, а родственники у них чаще встречаются на востоке. В общем, хорошо жили, дружно. Благо, ни Венецианская республика, ни Австро-Венгерская империя, которые этими землями по очереди формально владели, им особо не докучали.

В середине 40-х годов XIX века, однако, прибрежные далматинцы получили от родственников письмо:

«…Намедни заезжал к нам синьор Гарибальди. Привёз новости. Мы теперь, оказывается, итальянцами не только по месту проживания называемся, но и по национальности. Выходит, вы там у себя хоть и не в Италии, но тоже итальянцы».

Австрийским императорам Гарибальди со своими новомодными смутьянскими идеями был как шило в троне. Потому они сразу же сообщили второй части далматинцев: вы, мол, если что, никакие не итальянцы, а вовсе наоборот – хорваты. А некоторые даже словенцы и черногорцы.

Получив столь удивительные известия, национально самоопределившиеся итальянцы и национально самоопределившиеся хорваты прислушались к внутренним ощущениям и установили, что нравятся друг другу на порядок меньше, чем ещё минуту назад.

– Оккупанты! – сказали хорваты.

– От оккупантов и слышим! – сказали итальянцы. Но поскольку среди далматинцев их было всего двадцать процентов, хорватские доводы оказались убедительнее. Делать нечего: итальянцы собрали чемоданы, пошли на вокзал и уехали в свежепровозглашённое Итальянское королевство. За последующие полвека число их в Далмации сократилось в десять раз.

Сходным образом ситуация развивалась и на иных спорных пограничных территориях. В Триесте, Больцано, Истрии австрийцы поощряли процессы германизации и славянизации. В Италии же в ответ на это возникло националистическое движение за возвращение terre irredente – «неискуплённых» исконно итальянских – по версии итальянцев – земель. Идея эта увлекла всех настолько, что когда страны Антанты посулили в случае победы отдать Италии вожделенную часть австрийских владений, итальянцы заразились обычно несвойственным им милитаризмом, вступили в Первую мировую войну и всё, что хотели, себе отвоевали. Включая Далмацию. Превратившись в уже настоящих оккупантов по отношению к тамошним славянам. Те в свою очередь быстренько объединились в Королевство сербов, хорватов и словенцев, заявили, что никаких земель отдавать не собираются и частично вытолкали итальянцев взашей. Мировое сообщество предпочло забыть о данных ранее обещаниях, высказавшись в том смысле, что сами теперь там в своих пограничных спорах разбирайтесь.

– И за что же мы три года воевали? – расстроились итальянцы.

– Искалеченная победа! – поэтически охарактеризовал сложившуюся ситуацию Габриэле Д’Аннунцио.

Собственно, поэтом он и был. Восхождение своё к вершинам литературного Олимпа Д’Аннунцио начал с того, что умер. В 1879 году добрая половина синьор и синьорин Италии рыдала над чрезвычайно талантливым дебютно-посмертным сборником безвременно попавшего под лошадь шестнадцатилетнего юноши бледного со взором горящим.

– Слухи о моей смерти, – сказал Габриэле, дождавшись кратковременного затишья в ливне слёз, – сильно преувеличены. Я сам их в рекламных целях и распустил.

Синьоры и синьорины обрадовались чудесному воскрешению настолько, что Д’Аннунцио сразу же занял вакантное место текущего солнца итальянской поэзии. И всю оставшуюся жизнь пользовался таким неослабевающим женским вниманием, что в начале нового века вынужден был ретироваться за границу, поскольку бесконечные романы влекли за собой бесконечные долги.

Вступление Италии в войну – которая, как известно, списывает всё – убеждённый ирредентист Д’Аннунцио принял с восторгом. Не медля ни секунды, пятидесятидвухлетний поэт добровольцем записался в армию. И обнаружил в себе талант воздушного аса, ничуть не уступавший литературному дарованию. Он носился над линией фронта, воодушевляя итальянские войска пламенными речами и обрушивая на головы австрийцев град бомб, торпед и пропагандистских листовок со стихами собственного сочинения. Даже когда пулемётом ему выбило глаз, Д’Аннунцио не умерил пыла. Хотя пулемёт – не говоря уж об австрийцах – был не виноват, об него поэт сам неудачно стукнулся головой при жёсткой посадке, Д’Аннунцио разозлился настолько, что полетел бомбить Вену. Учитывая, что располагалась она в пятистах километрах за линией фронта, а уровень развития авиации в 1918 году оставлял желать лучшего, воздушный рейд тот стал событием беспримерным и в полном смысле слова героическим. Хотя ни малейшего ущерба противнику – за исключением морального – и не нанёс. В первую очередь потому, что в жителей австрийской столицы Д’Аннунцио кидался не бомбами, а листовками с призывом «Сдавайтесь и давайте жить дружно!»

Короче говоря, Габриэле Д’Аннунцио не относился к людям, которых можно искалечить без последствий. И не важно, шла ли речь о нём самом или же об одержанной его страной победе.

Сентябрьским днём 1919 года в городке Фиуме, что на севере Далмации, начался переполох.

– Вставайте!.. Вставайте!.. Нас завоёвывать идут!..

– А кто?.. Кто идёт?.. – неслось со всех сторон. Праздным вопрос не был. С одной стороны, изначально, ещё до войны, конкретно Фиуме отдавать итальянцам никто не обещал. Более того, по всем планам и договорам он должен был отойти хорватам. С другой же, население города, в отличие от остальной территории Далмации, было в основном италоязычным и по собственной инициативе порывалось войти в состав исторической родины.

– Да пока непонятно кто. Говорят, это вообще какие-то дезертиры. А ещё говорят, они на марше хором стихи декламируют.

– А, ну тогда это итальянцы, понятное дело, – сразу же догадались фиуменчане.

Убедившись, что римское правительство было не способно – да и не сильно стремилось – правильным, с поэтической точки зрения, образом разрешить фиумеанский вопрос, Д’Аннунцио принялся тайно – через воззвания в газетах – подговаривать итальянских солдат дезертировать и отправиться с ним в Далмацию. Финансировалась экспедиция за счёт народных пожертвований. Ответственным за сбор денег назначили ещё одного видного ирредентиста, Бенито Муссолини. Вышло не очень хорошо: значительную часть собранной суммы Муссолини прикарманил и пустил на создание собственного воинства чернорубашечников. Дабы финансовые разборки не бросали тень на правое дело ирредентизма, Д’Аннунцио пришлось сделать вид, что так и было задумано.

Прибыв на место во главе двух с половиной тысяч солдат, мятежный поэт объявил Фиуме вольным городом, а себя – военным диктатором. Диктатура у него тоже была поэтическая. Она предусматривала закреплённую в конституции свободу мысли, совести, высказывания, вероисповедания и сексуальной ориентации, полное равноправие полов, право на личную неприкосновенность и судебную защиту, не говоря уж о праве избирать и быть избранным. Разрешалось даже ходить голым и употреблять наркотики.

Итальянское правительство, не желавшее лишний раз ссориться с сербо-хорватами и всем остальным миром, столь прогрессивные диктаторские замашки не одобрило и попыталось выковырнуть Д’Аннунцио из Фиуме силой. Получилось плохо. Посланные на усмирение мятежа войска массово переходили на сторону поэта.

Начались переговоры. Д’Аннунцио требовал незамедлительного присоединения Фиуме к Италии, против чего последняя не возражала, но с оговоркой, что не сейчас, а когда-нибудь потом. Жителей города такое развитие событий тоже в принципе устраивало. Им главное было не оказаться вдруг хорватами. Фиумечане вынесли вопрос на общегородской референдум и постановили в Италию не спешить. Д’Аннунцио это не понравилось, итоги референдума он не признал, зато первым в мире признал образование новорождённой РСФСР. Советское правительство во главе с Лениным не осталось в долгу и единственным в мире признало независимую республику Фиуме. Вдохновившись этой внезапной поддержкой, Д’Аннунцио решил, что раз Италия аннексировать Фиуме не хочет, придётся Фиуме аннексировать Италию. И начал готовиться к вторжению.

– Вот ведь незадача: диктатор-то наш и взаправду диктатором оказался, – жаловались друг другу горожане.

Итальянским военным идея воевать с Италией тоже пришлась как-то не по душе. А тут ещё Рим и Белград подписали договор о том, что обе стороны согласны Фиуме оставить в покое и не оккупировать. Что устраивало почти всех, даже Муссолини. Д’Аннунцио оказался палкой в колесе истории. А потому в декабре 1920 года итальянские правительственные войска провели успешную операцию по удалению поэта из Фиуме и отправили его на почётную пенсию, сочинять мемуары.

Четыре года спустя жители вольного города Фиуме обнаружили, что их опять идут завоёвывать. Капитал, помещённый Муссолини в чернорубашечников, принёс ему дивиденды в виде должности премьер-министра Италии. Ошибок Д’Аннунцио Муссолини повторять не стал: диктатура его была вовсе не поэтической, а вполне нормальной, фашистской. Контролируемые Италией районы Далмации, ещё не успевшие толком оправиться от насильственной австрийской славянизации, подверглись насильственной италянизации. С переписыванием фамилий в паспортах, переименованием населённых пунктов, закрытием хорватских и словенских школ и прочими нерадостными для славян радостями. Это вполне предсказуемо привело к возникновению теперь уже славянского ирредентизма и появлению первых очагов вооружённой национально-освободительной борьбы. Фашисты сочли это подтверждением своей изначальной гипотезы – нельзя, мол, этим славянам доверять – и усилили репрессии.

Тем временем Королевство сербов, хорватов и словенцев, дабы неотражённым в названии боснийцам, черногорцам и македонцам было не так обидно, переименовалось в Югославию. Помогло это не сильно. Все, кто не сербы, были недовольны явной сербской гегемонией в общем государстве. Великие же державы сознательно играли на внутриюгославских национальных противоречиях, стремясь обрести контроль над стратегически важным регионом в преддверии возможной следующей войны. К 1939 году, когда Вторая мировая война всё же разразилась, белградское правительство так и не смогло определиться, к какому же из противоборствующих блоков примкнуть. Но Гитлер им казался симпатичнее. Или же с ним просто страшнее было ссориться.

Пока югославы раздумывали, Муссолини вторгся в Грецию. Закончилось это так же, как и большинство его военных авантюр: плохо. Теперь Гитлеру нужно было думать, как спасать незадачливо союзника – а заодно и репутацию стран Оси – от греческого вторжения в Италию. Проблема была в том, что между немецкими войсками и Грецией располагалась Югославия.

– Так, мне вас завоёвывать некогда, у меня план «Барбаросса» на носу, – сказал Гитлер врио югославского короля князю Павлу. – Предлагаю следующее: вы вступаете в наше буржуинство, а я вам за это греческий порт Салоники подарю.

Павел помялся для приличия, но Гитлеру перечить не решился. Это, однако, крайне не понравилось большей части сербов. Они постановили, что в условиях военного времени семнадцатилетний король Пётр Второй, регентом при котором князь состоял, может считаться совершеннолетним, и произвели королевскую рокировку путём государственного переворота.

Гитлер счёл дальнейшие переговоры бесперспективными и приказал своим танковым корпусам ехать в Грецию без задержек и напрямик. Те ослушаться не посмели и через неделю прибыли в пункт назначения, практически не обратив внимания на всякие мелочи, типа пытавшейся их остановить югославской армии. Точнее, сербской половины армии. Хорватская её часть встретила немцев как освободителей от сербского ига. Воспользовавшись оказией и под формальным предлогом «по просьбам трудящихся», Гитлер Югославию распилил на куски.

В Хорватии к власти пришло пронемецкое националистическое движение усташей. Были они людьми настолько неприятными, что итальянский принц Аймоне, которого Гитлер с Муссолини утвердили на должность короля нового хорватского государства, вцепился в дверной косяк и заявил, что ноги его среди этих страшных усташей не будет. Так всю дорогу и процарствовал, не выезжая из Турина. Усташи же меж тем приступили к своему излюбленному занятию: начали убивать сербов.

Хорват по имени Иосип Броз Тито этого не одобрил. Был он убеждённым коммунистом, а потому – интернационалистом. Объединённые сербско-хорватские красные партизанские отряды под его руководством начали убивать усташей, немцев и итальянцев.

Территорию Сербии же отдали под управление немецкой оккупационной администрации. Юный король Пётр Второй бежал в Палестину. Сербские монархисты, называвшиеся четниками, начали убивать всех, кто мешал возвращению палестинского беженца на трон. А именно: немцев, усташей и партизан-коммунистов Тито. Те в долгу не остались и начали убивать четников.

Далмацию в очередной раз поделили между Италией и Хорватией. Поделили, как и всегда, плохо. Поэтому усташи и итальянцы периодически порывались меж собой подраться. Последние временами даже вступали с четниками во временные противоусташеские – и противопартизанские – союзы. Когда же подходящих для убийства партизан в округе не оказывалось, – союзы разрывали и начинали убивать друг друга.

И все воюющие стороны – не исключая, разумеется, и немцев – при первой же возможности приступали к убийствам подвернувшегося под руку мирного населения, дабы отбить у него желание поддерживать кого-либо из противников.

Черногории повезло чуть больше. Хотя и там шла партизанская война, но король Италии Витторио Эмануэле Третий под влиянием супруги, бывшей черногорской принцессы, упросил Муссолини выделить черногорцев в особое полунезависимое королевство. Вот только правителя для него найти никак не удавалось. Все подходящие безработные представители монарших домов Европы от места отказались в знак солидарности с изгнанным Петром Вторым.

– Ну раз никто не хочет, – сказал Витторио Эмануэле, – тогда пока я посижу, трон погрею.

Черногорский воздух подействовал на короля умиротворяюще и отрезвляюще. Он огляделся по сторонам, заметил бушующую вокруг кровавую мясорубку и впервые за двадцать лет заподозрил, что Италия при Муссолини занимается чем-то странным и что-то явно пошло не так. Вспомнив, что всё ещё является главой государства, Витторио Эмануэле организовал государственный переворот, Муссолини арестовал и осенью 1943 года начал вести переговоры о выходе вверенной ему страны из войны.

В ответ на это Гитлер попытался арестовать самого Витторио Эмануэле, но тот оказался проворнее и сбежал. Тогда Гитлер арестовал и отправил в лагеря большую часть итальянской армии. Вышедшего же из доверия Муссолини хотя и вернул на место, но Италию на всякий случай оккупировал. Пока немецкие солдаты занимались разоружением солдат итальянских, Далмация, Истрия и другие приграничные регионы остались не только вне зоны контроля какой-либо армии, но и без органов власти. Чем не преминули воспользоваться югославские партизаны. Ситуация отразилась зеркально. Если до того итальянские фашисты ловили и убивали антифашистов, то теперь партизаны ловили и убивали антикоммунистов. Когда месяц спустя немецкие войска освободились от беготни за итальянцами и партизан вновь прогнали, в местный политический лексикон впервые вошло слово «фойбы».

Фойба – это вертикальная карстовая пещера в виде перевёрнутой воронки. Своеобразная каменная бутылка глубиной в несколько десятков – а то и сотен – метров с выходящим на поверхность земли узким горлом. Природное образование, широко распространённое на северо-востоке Италии, в Словении и Далмации. И излюбленный партизанами Тито способ массовой казни. Приговорённым к смерти подвешивали тяжёлый груз и – как ещё живых, так и уже мёртвых, вперемешку – сталкивали в фойбу. Затем сверху на дно бросали гранату. Операцию повторяли до тех пор, пока фойба не заполнялась на достаточную высоту.

Быстро, просто и эффективно настолько, что впечатлило даже немцев, которые поспешили использовать фойбы в антикоммунистической пропаганде, оправдывавший их собственные злодеяния. Число погибших в нацифашистских лагерях смерти жителей региона стремительно росло. Это в свою очередь вело к не менее стремительному росту числа теперь уже итальянских партизан, как красных, так и разноцветных, в основном католических. Отношения их с югославскими коллегами складывались сложно. От взаимопомощи до открытых боевых столкновений. Спираль тотальной войны всех против всех закручивалась всё туже. И над всем этим кружили бомбардировщики наступавших Союзников, не имевшие ни возможности, ни особого желания разбирать, кто там внизу свои, а кто чужие.

Осенью 1944 года немцы, преследуемые по пятам партизанами Тито, успевшими превратиться в полноценную Народно-освободительную армию Югославии, начали отступление. Стоявшая перед Тито задача, однако, была шире, чем просто освобождение югославского народа. Попутно следовало устранить возможные помехи к построению единого коммунистического государства, а заодно – урегулировать давний территориальный спор с Италией. Другими словами, отобрать у неё не только Далмацию с Истрией, но и всю Венецию-Джулию во главе с Триестом.

А посему, чем дальше продвигались югославы, тем быстрее наполнялись фойбы. Объяснимое желание поквитаться со вчерашними мучителями помноженное на гласное и негласное одобрение верховного командования, приводило к тому, что в фойбах оказывались не только пособники нацифашистов, но и те, кому не посчастливилось быть одновременно антифашистом и антикоммунистом.

В планы британцев и американцев отдавать Тито Триест не входило. Не то чтобы их заботила территориальная целостность Италии. Речь, скорее, шла о том, где пройдёт будущая граница между Западом и Востоком в широком смысле. О линии, на которой будет воздвигнут железный занавес. И пока югославы рвались к Триесту по одному берегу Адриатики, по другому – к нему изо всех сил спешили их заклятые союзники.

Тито успел первым. В начале мая 1945 года остававшиеся в городе немецкие части уже были готовы перед ним капитулировать, но тут в Триест прибежала запыхавшаяся новозеландская дивизия, которой немцы с облегчением и сдались. Поскольку обе стороны были уверены, что Триест освободили именно они и уступать друг другу это право не собирались, пришлось временно объявить его вольным городом, разделённым на две оккупационные зоны. Окончательно граница в нынешнем её виде установилась лишь в 1975 году.

А вот по поводу других бывших итальянских владений вопросов быть не могло. Далмация и Истрия отходили к Югославии. Перед тамошним италоязычным населением встал выбор: фойбы или бегство в Италию. Собственно, против итальянцев как таковых Тито, вероятно, ничего не имел. Вопрос заключался лишь в устранении потенциально дестабилизирующего фактора, бесповоротном закреплением территории за Югославией. Потому вместе с итальянцами изгнанию подверглись и антикоммунистически настроенные хорваты и словенцы. Более четверти миллиона человек бежали за новую итальянскую границу. От пяти до двадцати тысяч – остались в фойбах.

В послевоенный период правительства обеих стран о событиях тех лет предпочитали лишний раз не вспоминать. Ибо попытка обвинить в них соседа автоматически влекла за собой риск быть поставленным перед лицом собственных военных преступлений. Желание установить историческую правду – даже в том маловероятном случае, если такое понятие действительно существует в реальном мире – и беспристрастно разобраться, кто прав, а кто виноват, обычно приводит к тому, что все заинтересованные стороны могут предстать в не слишком выгодном свете. Напрасные – и даже опасные – хлопоты.

У самого синего Адриатического моря ныне живут итальянцы, словенцы, хорваты, сербы, боснийцы, черногорцы. Теперь они точно знают, что принадлежат к разным народам. Политики им об этом сообщили многократно. Вряд ли удастся забыть.

Большое свинство

Утром, с трудом натянув кроссовки и опираясь на палку, ковыляю к концу этапа. С высоты птичьего полёта осматриваю те самые озёра, вокруг которых выгуливают собачек итальянцы. Действительно живописные, согласен.

В полукилометре передо мной по этой же тропе идёт стадо коров. Их самих я не вижу, но звон колокольчиков, а равно аромат и консистенция свежего навоза не оставляют сомнений. Увлёкшись решением сложной задачи по преодолению импровизированного пахучего минного поля, вслед за стадом захожу чёрт-те знает куда. И долго из этого чёрт-те знает откуда выбираюсь обратно на Альта Вию. Покрытие тропы процентов на девяносто состоит из неустойчивых, норовящих осыпаться камней с острыми гранями. Ноги просят передать, что дальше так жить нельзя и грозятся объявить забастовку.

Нахожу смотровую вышку, разумеется, – влезаю на неё. Разумеется, ступенька подо мной ломается. Успеваю повиснуть на руках, преизрядно треснувшись о конструкцию голенью. Впрочем, оно даже и к лучшему, поскольку наконец-то позволяет определиться, на какую именно из ног я хромаю сильнее.

Информационный стенд утверждает, что следующий этап короткий и на нём нет ничего заслуживающего внимания. Зато ведёт он к городу, из которого ходят поезда в Геную.

Иду, мысленно прощаясь с Альта Вией. Стенд не соврал, ничего интересного. Кроме, пожалуй, ямы для изготовления льда. В неё, задолго до изобретения морозильников, местные крестьяне сваливали и утрамбовывали зимний снег. Весной он превращался в ледяной айсберг, который постепенно распиливали и везли на побережье, дабы американским миллионерам и русским аристократам было с чем пить коктейли.

Выхожу в цивилизацию. Палка в руке здесь выглядит уже как-то неуместно. Прислоняю её к последнему на пути знаку маршрутной разметки. Становится грустно.

В местной траттории выясняю, как добраться до города с вокзалом. Ещё пара-тройка километров – и сижу на его центральной площади, размышляя, что делать дальше. Можно найти гостиницу и остаться ночевать здесь. Этот вариант не радует. Город мне почему-то активно не нравится. Можно сразу ехать в Геную. Тоже не очень. Непонятно, что я там буду делать лишний день до самолёта.

Сижу долго. И вдруг отчётливо понимаю, чего хочу на самом деле. Я хочу обратно на Альта Вию. Такое чувство, – не отпустила она ещё меня. Что-то ещё не показала. Быстро достаю карту, обнаруживаю, что в конце следующего этапа вроде бы должен быть ещё один городок с железнодорожной станцией. И быстро иду обратно. Буквально бегом, словно и не было никаких проблем с ногами.

Альта Виа преобразилась. Будто бы решила напоследок извиниться передо мной за те недоразумения и разногласия, которые были между нами в прошлом. Удобная тропинка, пологие холмы, тенистые лесочки, родники, парочка баров с едой и кофе, пасторальные деревни, улыбающиеся люди, выходящие из церкви после вечерней службы…

Проскакиваю этап на одном дыхании. И тут маршрутная разметка исчезает. Нет, на этот раз я её не теряю. Здесь её действительно больше нет. Не помогает даже поисковая экспедиция, предпринятая совместно с горящими желанием помочь аборигенами. Аборигены отправляют меня за советом к седому старейшине племени, и тот всё же исхитряется припомнить, на какой горе Альта Виа имеет своё продолжение. Но это уже не важно. Идти по ней дальше я не собираюсь. Планирую с утра ехать в Геную.

В лесу рядом с посёлком нахожу относительно ровную поляну и располагаюсь на ночлег. По кронам деревьев над головой прыгает и шумит ветками белка. Лежу в спальном мешке, рассматриваю карту. Замечаю, что белка моя совсем расшумелась. Да и характер звуков изменился. Какая-то весьма здоровая она получается белка, упитанная такая. Приподнимаюсь на локте и оборачиваюсь посмотреть, что там с ней происходит.

Белочка стоит метрах в десяти. Она сантиметров восемьдесят в холке ростом, оснащена клыками, густой щетиной и пятачком. Внимательно смотрит на меня и неодобрительно похрюкивает. И что как бы совсем неприятно, – на заднем плане обнаруживаются мелкие полосатенькие белкины дети.

Мой кинематографический друг Роберто, когда брал у меня интервью, интересовался: не встречал ли я по дороге кабанов? Вот теперь могу ответить: да, Роберто, я их встречал. И в следующий раз предпочту встретить исключительно в виде жаркого.

В общем, смотрим друг на друга. Прикидываю варианты. Учитывая, что лежу я в наполовину застёгнутом спальнике, а деревьев, способных выдержать мой вес, в округе не наблюдается, – варианты прикидываются как-то не очень. Смутно припоминаю, что без причины на людей нападают только раненые кабаны. Моя визави вроде бы выглядит целой и невредимой. С другой стороны, кто ж этих женщин разберёт… Может, я её и ранил непроизвольно. Чёрствостью, невнимательностью и равнодушием. В самое, так сказать, сердце, ранил… Единственное, что радует, – до ближайших домов всего ничего. Если тварь порвёт меня не очень уж сильно, до людей ползти недалеко.

Но обошлось. Бог не выдал и свинья, в буквальном смысле, не съела. Поглазела на меня ещё с минуту, собрала детёнышей и свалила в лес.

Дожидаюсь, пока стихнет хруст веток, устанавливаю новый рекорд скорости сбора рюкзака, кубарем выкатываюсь на дорогу к жилым домам, в две затяжки спаливаю сигарету, оглядываюсь по сторонам и соображаю, что дела-то мои обстоят не очень.

Двенадцатый час ночи. Идти в лес, искать новое место ночёвки, – уже слишком темно. Да и, сказать по правде, как-то не тянет. Вокруг жильё, но не могу ж вламываться в первый попавшийся дом с просьбой пустить переночевать. Отправляюсь в тот самый соседний городок со станцией. Нахожу гостиницу. На дверях её висит большой замок. В довершение всех бед, изучив состояние местных железнодорожных путей, устанавливаю, что никакие поезда по ним давно не ходят. А значит, спокойно уехать отсюда мне в любом случае не судьба. Взвесив все за и против, принимаю решение выдвигаться в Геную немедленно, не дожидаясь утра. Пешком. Вешаю на лоб фонарик и иду вдоль трассы, распугивая редких ночных автомобилистов. За минувший день я уже прошагал около тридцати километров. До Генуи отсюда ещё столько же.

На половине пути, как напоминание о самой первой встрече с Альта Вией, у меня кончается вода. И хотя от жажды я теперь страдаю посреди густонаселённой местности, в окружении домов, но по ночам все нормальные итальянцы спят, а круглосуточных магазинов у них нет в принципе. Если какой-нибудь страдающий от бессонницы обитатель генуэзской Виа Пьяченца сейчас выглянет в окно, то увидит странную картину: вытряхнув содержимое рюкзака прямо на асфальт, я судорожно роюсь в вещах, в отчаянной попытке найти завалившуюся за подкладку одноевровую монету. Лишь в обмен на неё торговый терминал на автоматической бензозаправке согласен выдать мне заветную бутылку воды.

Около семи утра вижу центральный вокзал Генуи. До девяти сижу перед дверьми «Макдональдса», ожидая его открытия. В нём наконец-то нахожу то, о чём мечтал всю ночь: гамбургер, кофе и интернет, чтобы найти и забронировать гостиницу. Заселяться в номер можно лишь с трёх часов дня. Пока же сомнамбулически слоняюсь по городу. Видок у меня, надо полагать, ещё тот. Местные уличные попрошайки, против обыкновения, даже не пытаются ко мне приставать. Очевидно, принимают за своего.

Вечером следующего дня сажусь на последний автобус в аэропорт. Самолёт мой улетает рано утром, потому оставаться в гостинице смысла не вижу, планирую провести ночь в зале ожидания. Хм… Интересно, а почему это я единственный пассажир огромного автобуса?.. Впрочем, какая разница…

До этого в Геную я приезжал только на поездах и аэропорта здешнего в глаза не видел. Аэропорт оказывается очень маленьким. Весь персонал его состоит из одинокой уборщицы. Некоторое время сижу в абсолютно пустом зале. Начинаю что-то подозревать. Иду прогуляться и утыкаюсь в объявление о том, что на ночь здание аэровокзала закрывается. Отыгрывать назад уже поздно. Выбраться отсюда теперь можно разве что пешком, поскольку расположен аэропорт прямо в море, на насыпной территории, по соседству с портом морским. Да и куда, собственно, выбираться?.. Брожу по порту среди припаркованных яхт в поисках подходящей для лежания скамейки. Не нахожу ничего. Остаток ночи провожу, сидя на какой-то каменной тумбе.

Смотрю на темнеющие вдали силуэты гор и пытаюсь понять, стоило ли оно всё того. Закрываю глаза и вновь прокручиваю в голове километры пройденного пути. Обнаруживаю, что способен воссоздать перед мысленным взором любой из фрагментов Альта Вии с той же чёткостью, как если бы сейчас видел его воочию.

Теперь я знаю: что бы ни случилось в будущем, как бы плохо ни шли дела, – отныне и впредь где-то в тумане всегда будут вращаться мои личные ветряки. В маленькой церквушке будет гореть мой личный очаг. А в вышине над пеленой облаков – вставать моё личное солнце.

На парковке мелькают фары первых утренних машин. Заспанный охранник отпирает двери. Бросаю последний взгляд на горы, разворачиваюсь и иду внутрь.

И да. Оно того стоило.

Второе свидание

В пампасы!

– Синьоры карабинеры, извините!.. Не подскажете, на Пьяцца Манин правильно иду?..

Нет, они не считают, что я иду правильно. По их карабинерскому мнению, я иду ровно в противоположную сторону. Более того, они полагают, что идти туда пешком я умаюсь. Это последнее заявление сразу же отбрасываю, как неконструктивное. Да и вообще, что-то тут не так. Вот же у меня открытый планшет перед глазами: Google утверждает, что расстояние от стадиона Марасси, возле которого сейчас нахожусь, до вокзала на Пьяцца Манин – не более километра. А уж Google-то разбирается в топографии получше карабинеров, которые отличаются от блондинок в первую очередь тем, что про одних рассказывают анекдоты в Америке, а про других – в Италии. Впрочем, быстро выясняется, что самый тупой здесь я, а загадка разрешается просто: карта Генуи не двух-, а трёхмерная. Вокзал-то действительно находится в километре от стадиона. Вот только метров этак на сто пятьдесят выше. И чтобы эту вертикаль набрать, нужно делать крюк через полгорода. В общем, правы карабинеры оказались: я умаялся.

В пене и мыле врываюсь на вокзал. Хотя точнее было бы назвать его усовершенствованной билетной будкой с залом ожидания. Читаю объявление: «Дорогие синьоры, ура, у нас забастовка!» Отлавливаю какого-то железнодорожника:

– Что, совсем-совсем забастовка?

– Ну, вообще-то, да, – отвечает. – Но тут, понимаешь, такое дело… Тётушка Лучия сильно ругалась, что ей из-за нас в Казеллу не попасть. Короче, для неё один поезд минут через сорок пустим.

За время моего отсутствия в жизни Альта Вии произошло два знаменательных события.

Во-первых, популярность маршрута достигла таких невиданных масштабов, что едва ли не в единственный за несколько десятков лет раз правительство Лигурии наотрез отказалось выделять деньги на его финансирование. Всё равно, мол, там никто не ходит. Результатом этого стало отключение официального сайта. А это означает, что я остаюсь без вменяемых карт, из которых хоть с какой-то степенью достоверности можно было установить расположение приютов, убежищ и источников. Ладно, ничего страшного. Пойдём по абрису.

Во-вторых, после долгого перерыва восстановилось транспортное сообщение по узкоколейке Генуя–Казелла. А именно там, в Казелле, в неравной битве с кабанами и закончилась моя предыдущая прогулка.

Поезд – два крошечных вагона, остановка по требованию голосом: «Эй, машинист, на следующей притормози!» – ползёт вверх с постоянным подъёмом градусов в пятнадцать. Вокруг роскошные виды на Геную, море и горы. Со мной в вагоне мама с дочкой лет пяти и сумасшедший. В буквальном смысле. Он бегает от окна к окну, размахивает руками и непрерывно вещает что-то неразборчивое о желании вырваться на волю, в пампасы. Проблема в том, что я-то тоже бегаю от окна к окну. Я ж турист, у меня виды. Краем уха слышу:

– Мама, а c дяденьками всё в порядке?

– Не обращай внимания, доча, это невежливо. Дяденьки просто не очень здоровы.

Мда… Отлично начинаем. И ведь не поспоришь. Горькая истина глаголет устами младенца.

Наш передвижной дурдом в полном составе выгружается в Казелле. Иду в местный бар закупать воду. В баре рассказываю, как тут у них в прошлом году бегал от кабанов. История моя встречает вежливое сочувствие, смешанное с заметным удивлением. На лицах собеседников читается немой вопрос: «Кабаны? Это вот те наши свинки, которые сами всех боятся и которые очень хороши с полентой?..» Надо полагать, я бы и сам аналогичным образом воспринял рассказ какого-нибудь итальянца о том, как в подмосковных лесах он был атакован стаей свирепых ежей-людоедов.

Взгромождаюсь на первую гору, сажусь на камень. Полнейшая иллюзия того, что и не было никакого последнего года. Что я никуда и никогда отсюда не уходил. Жара, покрытые деревьями склоны вокруг, тишина, абсолютное спокойствие, полное отсутствие мыслей, боль в ногах, насквозь мокрая футболка под лямками рюкзака, привычное желание забиться под куст и немедленно сдохнуть.

Ну здравствуй, Альта Виа! Я вернулся.

Иду по гребню. Высоты здесь небольшие, меньше километра, район обжитой, часто попадаются дома и постройки.

Проблема с культово–религиозными сооружениями шаговой доступности в итальянских горах решена на сто процентов. Найти место, где можно помолиться, – на порядок проще, чем, скажем, найти воду. Посему на многочисленные церквушки и придорожные алтари, как правило, даже не обращаю внимания. Но часовня, которую вижу сейчас, явно выделяется из мейнстрима. На украшающих её барельефах иконописные партизаны штыками и гранатами поражают немецко-фашистского змия. Не самое обычное зрелище, согласитесь.

Вдоль гребня тянется высокий забор из колючей проволоки. Недоумеваю – зачем? Крутые обрывы по обеим сторонам от него сами по себе служат естественной преградой для любого злоумышленника без альпинистского снаряжения. Недоумеваю до тех пор, пока не встречаю первого оленя. Заметив меня, он впадает в панику и, разбежавшись, прыгает со скалы. С ужасом сморю вниз. Но нет. Видимо, он знает, что делает, и самоубийством это не было.

Время около восьми вечера, начинает темнеть. Оцениваю припасы. Воды ещё больше двух литров, еды много. Решаю, что можно не пополняться и ухожу на следующий этап с расчётом заночевать где-нибудь в его середине. Этап оказывается лесным. Лес мрачный, сырой и завален конским навозом. Сами лошади тоже присутствуют, у них здесь что-то типа места свободного выпаса. Ничего приличного на предмет ночлега не попадается. Темнеет и холодает. Дальше идти смысла не вижу, судя по всему, на несколько километров вокруг нет ничего, кроме леса. Придётся устраиваться прямо тут.

Диспозиция такова: большой луг с холмом в центре. Следы кострищ, всё усыпано навозом. Весь луг обнесён оградой с воротами. Очевидно, на лугу часто пасутся кони. Раздумываю, с какой стороны от ограды обосноваться. Внутри – есть опасность быть атакованным лошадьми. Снаружи – есть опасность быть атакованным не лошадьми. Собираю в кучку скудные познания в зоологии, прихожу к выводу, что лошади, по крайней мере, людей не едят. Вроде бы. Потому выбираю свободное от навоза местечко внутри ограды и раскладываю спальный мешок.

Да, я знаю, что любой здравомыслящий человек учёл бы опыт прошлогодних мытарств и экипировался подобающим обстоятельствам образом. Например, взял палатку. Но я-то не очень умный. Я вбил себе в голову, что должен пройти Альта Вию до конца в том же виде, в каком начинал.

Через пару часов просыпаюсь в полной темноте от характерного лошадиного всхрапывания. Включаю фонарик. Помогает не сильно, луч рассеивается и теряется в лёгком тумане. Не вижу ничего, кроме десятка зловеще светящихся глаз, уставившихся на меня с наружной стороны ограды. Подавив первое желание немедленно отгородиться от них кирпичной стеной, начинаю разбираться. Фыркают как лошади, – стало быть, это лошади. Но лошади не лают. А эти вполне: «барф, барф!» Идею пойти рассмотреть их вблизи оцениваю как не слишком разумную. Неидентифицированные твари, по-видимому, приходят к аналогичному выводу. Ограду преодолеть не пробуют, а лишь толпами шастают мимо неё всю ночь. Ну, во всяком случае, первую часть ночи, поскольку в какой-то момент бояться и чувствовать себя экспонатом звериного человекопарка мне надоедает и я засыпаю.

Сон шестой. Закон есть закон

В июле 2001 года повторно свежевступивший в должность премьер-министра Италии Сильвио Берлускони готовился принимать в Генуе саммит Большой восьмёрки. Лидеры ведущих государств планеты собирались обсудить стоящие перед человечеством глобальные проблемы. Увы, но вместе с президентами и премьерами на лигурийский берег ползли злобные антиглобалисты, точили свой кинжал убийственной критики. Эти последние полагали, что основной проблемой человечества является наличие у него таких вот лидеров. Сотни тысяч любителей активного политического отдыха стекались сюда не только из Италии, но и со всего мира. Правые, левые, защитники всего, что можно защищать, и противники всего, против чего можно протестовать. Представители шести сотен только итальянских партий и движений, а иностранных – так и вообще без счёта. Даже «Ассоциация лилипутов» присутствовала.

Самым же страшным из них был так называемый Black Bloc. Загадочные неуловимые международные анархисты, они колесили по странам и континентам, обращая в руины все подвернувшиеся под руку населённые пункты.

Городская топография осложняла ситуацию многократно. Улочки и переулки Генуи извиваются – как в горизонтальном, так и в вертикальном направлении – под немыслимыми для среднестатистического города углами и приводят куда угодно, кроме того места, в которое ты рассчитывал попасть. Короче говоря, – идеальное поле боя с полицией. Мирные генуэзцы в панике заколачивали дома и лавки и разбегались кто куда до лучших времён.

Что делать? Запретить желающим протестовать – никак нельзя. Закон не велит.

В современной Итальянской республике проведение массовых собраний и мероприятий регламентируется документом под названием «Единый текст законов об общественной безопасности», вступившим в силу в 1931 году. Нет, не опечатка. Да, муссолиниевский закон действует до сих пор. В изначальной своей редакции он предусматривал обязанность организатора мероприятия подать уведомление в квестуру. И право квестуры запретить его проведение. Несогласованные же сборища карались тюремным заключением и денежным штрафом не только для организаторов, но и для всех активных участников.

Поскольку со времён Муссолини нравы итальянских правителей несколько смягчились, Конституционный суд отдельные положения закона постепенно отменял. В наши дни зачинщику демонстрации или шествия, не сообщившему заранее об их проведении, грозит лишь небольшой штраф. Да и то, это ещё доказать нужно: а был ли организатор вообще? Встретились, дескать, совершенно случайно на улице десять тысяч человек с флагами и транспарантами да и пошли все вместе куда им нравится.

– Ну и пусть себе идут на здоровье, – постановил Конституционный суд. – При условии, что не нарушают обычных правил общественного порядка.

Что ж, если предотвратить нельзя… Значит, нужно возглавить. По согласованию с координационным глобальным антиглобалистским советом, власти поделили город на зоны.

Центральную, «красную», обнесли здоровенной стальной клеткой, внутри которой должны были сидеть Сильвио Берлускони, Владимир Путин, Джордж Буш-младший и другие официальные лица. Всем прочим, за исключением жителей попавших в зону домов, доступ туда был категорически запрещён.

За периметром ограды, в «жёлтой» зоне, антиглобалистам разрешалось проводить шествия, корчить страшные рожи, злобно сверкать глазами и всячески облаивать помещавшиеся внутри клетки высокопоставленные экспонаты. Но только на оговорённых между координационным советом и властями условиях: так, чтобы различные – часто идеологически противоположные – группы протестующих не пересекались друг с другом.

Остальная территория города считалась «зелёной» зоной, где дозволялась, как и в условно мирное время, творить всё что угодно.

Первый день саммита открылся пятидесятитысячной манифестацией. Прошла она весело, мирно и празднично. Лишь отдельные несознательные анархисты пытались закидать камнями полицейские кордоны. Однако хулиганов сразу же окорачивали другие анархисты, сознательные.

Утром следующего дня в городе объявились около трёх сотен одетых в чёрное молодых людей. На головах – закрытые мотоциклетные и горнолыжные шлемы. В руках – дубины и строительная арматура. «Блэк Блок» прибыл! Блэкблоковцы рассредоточились в «жёлтой» зоне, смешались с остальными протестующими и начали громить витрины, банкоматы, автомобили. И вообще всячески развлекаться. Полиция активности не проявляла. Тогда в неё полетели коктейли Молотова. Полиция атаковала, но «Блэк Блок» бегал быстрее. Бежали они к местной тюрьме. Кордоны стоявших на пути к ней сил правопорядка резко вспомнили, что забыли выключить утюги и ретировались по домам, бросив тюремщиков под градом коктейлей Молотова. Те изготовились применять табельное оружие и запросили подкреплений. Одновременно атаки участились по всему городу. Блэкблоковцев оказалось гораздо больше, чем предполагалось изначально. Они наносили молниеносный удар, сразу же растворялись в толпе и перемещались в другую точку. Правоохранители не понимали куда бежать и кого хватать. В довершение всех бед возникли проблемы со связью. Стянутые на время саммита из других городов подразделения тщетно пытались докричаться по рациям до кого-нибудь из местных коллег, дабы те объяснили им, где они, собственно, в данный момент находятся и как из этого лабиринта выбраться.

В поисках отступающих от тюрьмы экстремистов полицейские добежали до площади Манин. Там собиралась начать собственное шествие мирная и дружелюбная «Ассоциация лилипутов». Органы правопорядка ворвались на площадь, где наконец-то обнаружили перед собой достойного противника. Повыхватывали дубины и принялись с увлечением колошматить лилипутинцев по головам. Поскольку же в преддверии саммита полиция получила на вооружение дубины нового образца, не резиновые, а алюминиевые, – головы зачастую не выдерживали и проламывались.

В это же время другое карабинерское подразделение всё ещё спешило на помощь защитникам тюрьмы, защищать которых уже давно не требовалось. Вдруг его окончательно заблудившийся командир увидел перед собой колонну проклятых блэкблокоцев.

– За слезы наших матерей, слезоточивым газом – огонь, огонь! – скомандовал он. Расстреляв весь боекомплект, карабинеры с дубинами наголо пошли врукопашную. В пылу битвы никто не слышал, как наконец-то ожившая рация истошно вопила:

– Все назад! Да остановитесь же, идиоты! Это не та колонна!..

То, что по ошибке атаковали карабинеры, было условно мирной пятнадцатитысячной процессией так называемых «Белых костюмов». Условно, поскольку девиз их гласил: «Хожу, где хочу, и законом не запрещено». Ходить же они, как правило, хотели там, где стояли полицейские кордоны. А посему, помимо собственно белых костюмов, были оснащены касками, поролоновыми антидубиночными доспехами и пластиковыми щитами. Носить такую противополицейскую экипировку во время демонстраций законом действительно не запрещено. Вот бить полицейских – это да, низзя. Но где сказано, что нельзя пассивно защищаться, когда полицейские бьют тебя?

Шли же они на прорыв периметра «красной» зоны. Как выяснится позднее, прорыв был согласован с властями. Костюмовские лидеры должны были сделать вид, что они немножко мирно прорвались, а власти – притвориться, что немножко сдались. Все бы выпустили пар и разошлись довольные друг другом. Только вот рядовых-то манифестантов в известность об этом не поставили. Потому настроены они были по-боевому и принялись ненасильственно сопротивляться. Карабинерам это не понравилось, и они удвоили усилия. Под замес попали все без разбора, включая журналистов и медиков. Начались силовые задержания с игрой в футбол головами поверженных наземь противников. Демонстранты, может, и рады были бы обратиться в бегство. Если бы им было куда бежать. Опять же – в силу городской топографии – они оказались зажаты в узкой уличной кишке. Впереди – дубинки, газ и водомёты, сзади – напирает толпа. Пассивное сопротивление вынужденно переросло в активное.

С этого момента началось побоище с десятками раненых с обеих сторон. Учитывая, что «жёлтая» зона была нашпигована демонстрантами всех мастей, а у карабинеров и полиции окончательно упало забрало на шлемах, – битва разрасталась со скоростью лесного пожара. Не стоит забывать и про «Блэк Блок», который никуда не делся и работал не покладая сжимающих арматуру рук.

На подмогу карабинерам примчались бронеавтомобили, на полной скорости пытавшиеся поиграть с протестующими в боулинг. Потенциальным кеглям это не очень понравилось, потому броневики они стали отлавливать и сжигать.

На одном из участков фронта, маленькой площади Алимонда, карабинерское подразделение наступало на противника при поддержке двух «Лендроверов». Неудачно. Атака захлебнулась, карабинеры перешли к тактическому улепётыванию, один из «Лендроверов» попытался развернуться, упёрся в стену и заглох. Манифестанты окружили его и начали бить стекла. Двадцатитрёхлетний активист Карло Джулиани схватил баллон огнетушителя и намеревался запустить его в уже разбитое заднее окно машины. Из окна высунулась рука двадцатилетнего карабинера Марио Плаканика. Рука сжимала пистолет. Пиф-паф, ой-ой-ой, умирает Карло мой. Точнее, умер он не сразу. Сначала его задним ходом переехал всё же сумевший завестись от испуга «Лендровер». Потом переехал его ещё раз, уже передом. Протестующие разбежались. Место происшествия немедленно окружили карабинеры.

– Сволочи, – орал один из них манифестантам, – это вы его убили! Метнул гадюка каменюку – и нету Карло!

Тем временем его коллега приводил картину в соответствие со словами напарника, старательно колотя тело Джулиани булыжником по голове. Пытавшемуся запечатлеть это фотокорреспонденту стражи порядка сломали камеру. Вместе с рукой. Другую излишне любопытную журналистку подвергли профилактической беседе сапогами.

Новость о смерти Джулиани быстро распространялась. Испуганные и растерянные антиглобалисты повсеместно отступали. Но задержания продолжались. Хватали уже не за что-то конкретное, а просто тех, кому не повезло. Не везло в основном тем, кто пытался оказать помощь раненым. Они ж не убегали, следовательно – хватать их было сподручнее.

Задержанных свозили в карабинерские казармы, где их ждали интересные активные игры: «найди пятый угол», «покажи, где солнце», «спой песенку во славу Аугусто Пиночета» и другие. Впоследствии прокуратура и суд почему-то охарактеризуют это словом «пытки».

Вот смерклось. Координационный антиглобалистский совет приступил к поискам ответа на непростой вопрос: все ли готовы заутра бой затеять новый? Проводить ли запланированные на завтра манифестации? Нет, то, что власти могут запретить их проведение, никому в голову даже не приходило. Итальянское правительство не вправе нарушить конституционное право итальянских граждан собираться мирно и без оружия. Даже если вчерашнее собрание превратило город в зону боевых действий. Dura lex, sed lex.

Полностью разделявший эту точку зрения координационный совет пришёл к выводу, что в крайнем случае ради свершения правосудия одним городом можно и пожертвовать. И только небо засветилось, всё шумно вдруг зашевелилось: объединённая трёхсоттысячная процессия начала движение. На первых порах всё шло хорошо. Песни, пляски, улыбки. Затем откуда-то вновь повыпрыгивали парни в чёрном с коктейлями Молотова. И вчерашний день повторился под копирку. Разве что теперь в сражении принимали участие ещё и вертолёты, распыляющие слезоточивый газ.

Суммарный итог двухдневного противостояния: более тысячи раненых с обеих сторон. Это если считать только тех, кто официально обратился за медицинской помощью.

К вечеру всё стихло. Саммит заканчивался, а напротестовавшиеся по самое не хочу протестующие мечтали лишь поскорее добраться до вокзалов и покинуть гостеприимную Геную, наполненную перевёрнутыми автомобилями и горящими зданиями.

В «зелёной» зоне, вдалеке от места основных событий, стояла школа «Диаз». Городская коммуна выделила её помещения под информационный центр координационного совета. Сюда непрерывно поступали сводки с фронтов, отсюда велась постоянная радио– и телетрансляция. Тут же обитали антиглобалистские юристы и адвокаты. Плюс к тому – ночевали беженцы из палаточных городков, которые были разрушены в ходе боёв. Среди присутствовавших было много аккредитованных журналистов, в основном иностранных.

Около полуночи к школе прибыли пять сотен полицейских и карабинеров. Первым на дороге им попался незадачливый британский журналист. Ему без лишних разговоров сломали руки, выбили шестнадцать зубов, схлопнули лёгкое и отправили в кому. Затем стражи правопорядка вошли в здание. А через полчаса к нему начали подлетать десятки карет скорой помощи. Из девяноста трёх арестованных в школе – восемьдесят два были ранены, шестидесяти трём требовалась экстренная госпитализация. А некоторым – реанимация.

Когда правоохранители убрались восвояси, журналисты и сочувствующие обнаружили внутри школы плавающие в лужах крови разбитые компьютеры, уничтоженные видеокассеты, фотоплёнки и прочие материальные свидетельства событий двух предыдущих суток.

Утром следующего дня полиция отрапортовала, что наконец-то ухитрилась истребить логово проклятого «Блэк Блока». В качестве же доказательства успешного истребления продемонстрировала смертоносное оружие протеста: швейцарские армейские ножи (восемь лезвий – восемь дырок!), строительные инструменты (в школе шёл ремонт) и два коктейля Молотова (позднее будет установлено, что в школу их предусмотрительно доставили в пакетике сами полицейские). А равно и форменную полицейскую куртку, драматически прорезанную ножевым ударом в районе сердца. Хорошо ещё, что куртковладелец носил под ней бронежилет. Ещё лучше, что некоторое время спустя он присядет в тюрьму за фальсификацию улик путём нанесения тяжких телесных повреждений собственной беззащитной куртке.

На этом основные события закончились. Начался разбор полётов.

Подавляющее большинство из трёхсот двадцати девяти задержанных за два дня манифестантов было признано полностью невиновным. Многие впоследствии выиграли суды против государства и получили денежные компенсации. Одиннадцать человек были приговорены к длительным тюремным срокам за поджоги и вандализм. Тринадцать – осуждены за сопротивление полиции, но затем оправданы судом высшей инстанции. Судьи сочли, что карабинерская атака на колонну «Белых костюмов» не была законной, а следовательно – действия обвиняемых можно признать необходимой самообороной.

Свыше двух сотен уголовных дел возбудили и против сотрудников правоохранительных органов. Правда, до реальных тюремных сроков дошло лишь в редких случаях. Во-первых, было не очень понятно: кого же конкретно судить, если все были в одинаковых касках и масках? Во-вторых, итальянское правосудие не отличается излишней оперативностью, и множество правоохранителей избежало наказания в силу истечения сроков давности.

Убиенный Карло Джулиани превратился в символ государственного произвола и павшего за свободу героя. О нём итальянцы насочиняли песен, а его портретами изрисовали все стены. Застреливший же его карабинер Плаканика был оправдан, использование им оружия – признано правомерным. Из карабинеров его, впрочем, выгнали за полное служебное несоответствие. Итальянцы скинулись всем миром и насобирали ему четыреста тысяч евро на возмещение судебных издержек. Не следует искать здесь противоречия. Если по мнению итальянцев что-то способно сделать мир немножко лучше – и если это что-то не требует от них чрезмерных усилий и затрат, – они с удовольствием и воодушевлением будут помогать любому из «ах, бедных мальчиков», вне зависимости от того, по какую сторону от дула пистолета тот находится.

Ни один из членов «Блэк Блока» так и не был идентифицирован, не говоря – арестован.

Осенью следующего 2002 года эти же организаторы провели во Флоренции антиглобалистский форум против войны в Ираке. Манифестации собрали до миллиона участников. Полиция и карабинеры избрали тактику невмешательства. Ни одного серьёзного инцидента зафиксировано не было.

Я знаю, что вы делали прошлой ночью

Всё утро петляю по лесам. В районе полудня случаются три вещи: солнце начинает топить на полную, леса сменяются на скалы и травянистые склоны безо всякого намёка на тень, и, вы будете смеяться, но у меня опять кончается вода.

Самое обидное, что посёлок, где вода точно есть, мало того, – даже бар на его площади, я отсюда сверху прекрасно вижу. Но какая-то добрая душа – очевидно, из самых лучших побуждений – прошлась по всей тропе косой. А ходить по свежескошенной траве при уклоне в сорок пять градусов – это как ходить по ледяной горке, доложу я вам. Потому к вожделенному бару несусь со скоростью улитки на склоне.

Добираюсь до него, видимо, уже в состоянии сильного обезвоживания. После того как прошу четвёртый подряд – и не последний – стакан воды, брови бармена потихоньку поползут вверх, в каковом положении и застывают. Никто не переубедит его теперь, что стереотип «русские много пьют» не соответствует действительности. Надо думать, заодно он решает, что русские много едят, поскольку изготавливает мне бургер, размеры которого позволили бы на неделю ликвидировать проблему голода в какой-нибудь африканской деревне.

С водой и на сытый желудок дела идут бодрее. Тем более что солнце ушло. По ощущениям и звукам надвигается гроза. Не сюрприз, прогнозы это предвещали. Я даже специально подготовился. А именно: взял два дождевика из поливинилхлорида. По задумке, во время грозы на один из них я должен сесть, другим накрыться. Поскольку же поливинилхлорид – диэлектрик, у молнии не будет шансов до меня добраться. Трепещи перед могуществом науки, природа!.. Однако сейчас, в реальных горах перед лицом реальной грозы, это почему-то резко перестаёт выглядеть столь уж блестящей идеей.

Спешно разыскиваю ближайшее культовое сооружение и устраиваюсь на ночлег в его полуподвале, благо туда ведёт проделанная именно для таких случаев специальная дырка. Не сказать, что в дырке уютно, в основном её, видать, используют в качестве свалки, а не укрытия от непогоды. Но всё ж лучше, чем ничего.

В часовне над моей головой всю ночь кто-то бродит и скрипит половыми досками. Странно, ведь я неоднократно проверял: всё наглухо заперто. А других строений нет на несколько километров окрест. Да и бог-то с ним. В компании даже и веселее как-то. Гроза, кстати, так и не началась, дело ограничилось лёгким дождём.

С утра градусов пятнадцать тепла, сыро и ветрено. На фоне дневных температур за тридцать и выше, это воспринимается как собачий холод. Ощущению соответствует и название следующей деревушки: Барбаджелата, дословно – «Ледяная борода». Мемориальные доски и обелиски погибшим партизанам встречаются через каждые тридцать-сорок метров. «На этом месте был убит Паоло». «Здесь смертью храбрых пали Марио и Пьеро». Когда-то тут располагался стратегически важный опорный пункт партизанского соединения. В 44-м году немецкие каратели вырезали всех его защитников, а деревню сожгли. Может быть ещё и поэтому Барбаджелата – едва ли не самый мрачный итальянский посёлок из тех, что я видел. Во всяком случае, это единственное на моей памяти место, в котором на вопрос: «Где я могу купить еды?» – мне не захотели дать никакого совета, ограничившись лаконичным: «Не знаем».

Согласно информации на стенде перед началом здешнего этапа Альта Вии, он – наиболее технически сложный на всем маршруте. Надо признать, так оно и есть. Непрерывные подъёмы и спуски под немилосердным уклоном, заросшие травой и кустарником едва различимые тропы над обрывами – поставил ногу чуть правее или левее и начинаешь падать, – сыпучие камни, частая необходимость использовать все четыре конечности и прочие радости жизни. Короче говоря, взвыл я на нём очень быстро, провозившись почти до вечера. И что же обнаруживаю в его конце? Правильно. Абсолютное ничего. Указатель гласит примерно следующее: «Поздравляем, вы достигли конца этапа. Ещё через пять часов вы, может быть, придёте в какой-нибудь населённый пункт. А может и нет. Ха-ха!»

Подбиваю баланс. Вода ещё есть, но мало. Еды нет совсем. К счастью, у тропы обнаруживается малинник. Увы, хиленький. Ягоды то ли не созрели, то ли их уже обобрали. В процессе импровизированного ужина размышляю, как долго человек способен выживать на одной малине и о том, какой тюремный срок мне за это светит. Ибо сейчас я грубо нарушаю итальянское законодательство. Строго-настрого запрещающие собирать грибы и ягоды таблички развешаны на всех деревьях. Нет бы вместо этого нормальные путевые указатели расставить!.. Судя по всему, такого мнения придерживаюсь не только я: запретительные таблички зачастую погнуты, исписаны всяческими интересными с лингвистической точки зрения выражениями и даже расстреляны из ружей.

Размышления прерывает бодрый дедушка в компании мрачного как туча внука. Очевидно, что горный туризм – да и вообще необходимость переставлять ноги – внук ненавидит всеми фибрами души. Не могу сказать, что в данный момент совсем уж не разделяю его взглядов. Дедушка информирует меня, что впереди по маршруту располагается точно такое же ничего, и советует спускаться вниз, там, дескать, есть приют.

Часа через полтора стою перед приютовским фасадом. Дверь на ключ, толкнулся Влас – не пускают Власа в класс. Висит объявление: звоните, мол, хозяйке, она подъедет. Круто, ага. Осталось придумать, где взять заряженный телефон, учитывая, что электрическую розетку последний раз я видел трое суток назад. Вернувшееся с прогулки семейство, проживающее в этом же приюте, спасает ситуацию. Приезжает хозяйка, вручает мне ключ. Только вот еды здесь нет. Совсем. Еда есть в соседней деревне, в трёх километрах. Меня туда даже любезно подвозят на машине. Обратно добираюсь пешком, уже в полной темноте.

Семейство спит на втором этаже, я – на первом. Между нами лишь ряд досок без какой-либо звукоизоляции. Так что теперь я знаю, чем занимаются итальянские семейства по вечерам. Они двигают мебель. И смотрят сериалы. А потом опять двигают мебель. Затем цикл повторяется.

Утром карабкаюсь обратно наверх, завтракаю в знакомом малиннике и приступаю к восхождению на самую высокую гору местного массива. Вершина её встречает меня укутанной туманом – точнее, облаками – часовней и навозом. На этот раз – то ли мыши, то ли белки, то ли зайцы. В общем, какие-то мелкие твари. Но гадят, надо сказать, по-взрослому.

Долго иду вдоль гребня. Вид с него, скорее всего, открывается живописный, но сейчас за проплывающими внизу облаками ничего не разглядеть. Встречаю парнишку, выгуливающего собаку. Нет, представляете, как обидно?.. Я тут, можно сказать, героически из последних сил выживаю среди дикой, необузданной и враждебной человеческому существу природы, а они по ней собачек, понимаешь, выгуливают. А что после этого случается с моей самооценкой, – об этом они подумали, а?..

На автомобильной стоянке между этапами встречаю автотуристов. Они пытаются выяснить у меня, где тут поблизости есть вода. Стойте, погодите, так нечестно!.. Это же мой коронный вопрос. Это я к вам сейчас с ним собирался приставать!.. Выясняется, что вода нам нужна с разными целями: мне – на предмет пить, им – на предмет купаться. Увы, ничем друг другу помочь не можем. Сверяюсь с картой, решаю сделать крюк километров в семь через ближайшую деревню. Тут до меня доходит, что это та самая деревня, в которой я ужинал прошлым вечером. Получается, я целый день бродил вокруг неё, так никуда в итоге и не переместившись. Девиз Альта Вии: «Мне не нужно, чтоб ты дошёл из точки А в точку Б. Мне нужно, чтоб ты выдохся!» А чтобы выдохся ещё качественнее, Альта Виа решает поводить меня по столь густым кустам, что начинаю жалеть об отсутствии мачете. Правда, до деревни так и не дохожу, поскольку на полпути нахожу родник.

Под вечер добредаю до очередного приюта. Ни одного человека, всё закрыто на замок. Кроме туалета. Прикидываю перспективы и примериваюсь, но всё же в туалете спать неудобно. Ищу утешения в религии. И немедленно нахожу в виде часовни, оснащённой решетчатой дверью с задвижкой – что, съели, лесные твари?!.. – и специальным переносным крестом, на случай, если мне вдруг захочется устроить религиозную процессию.

Ночью обнаруживается и серьёзный недостаток: металлический пол. Холод от него пробирается через спальный мешок и заставляет исполнять акробатические этюды в попытках минимизировать контакт тела с опорной поверхностью. Пожалуй, снижу им за это оценку на TripAdvisor.

Сон седьмой. Как стать святым

В некотором царстве, теократическом государстве жили-были два мальчика, Лёлек и Бино. Точнее, в государстве этом они поселятся потом. На свет же они появились в разных местах. Бино – в итальянской провинции Беллуно, в 1912 году. Лёлек – неподалёку от польского города Кракова, на восемь лет позднее.

Лёлек уродился румяным богатырём. Бино частно хворал и кашлял. Семьи их жили бедно и несчастливо настолько, что лёлековы мать, сестра и брат от этого даже умерли. Остались они вдвоём с отцом. С Бино вышло наоборот: отец его начитался Карла Маркса и сбежал в Швейцарию, строить там светлое социалистическое будущее. Зато остальные родственники выжили.

Погоревали мальчики, да ничего не поделаешь. «На все воля Божья», – сказали они дружно. Лёлек попытался найти утешение в филологии и поступил в краковский университет, где принялся изучать языки и играть в студенческом театре. У Бино, тоже любившего филологию, возможностей было поменьше, а до Кракова – далековато. Пришлось ему довольствоваться духовной семинарией.

Тут как раз началась Вторая мировая война. Гитлер вторгся в Польшу. Лёлеку это не понравилось и он пешком побежал на восток, укрываясь в придорожных канавах от пикирующих самолётов Люфтваффе. Так Лёлек стал антифашистом. Однако, пробежав двести километров, он наткнулся на советские танки, вторгшиеся в Польшу с другой стороны. И побежал обратно в Краков. Так Лёлек стал антикоммунистом, а заодно полюбил физическую активность на свежем воздухе.

Бино же никуда бегать не пришлось, поскольку итальянцы, легкоатлетическим дисциплинам предпочитавшие футбол, не стали дожидаться, пока к ним кто-нибудь вторгнется, а предусмотрительно – точнее, опрометчиво – завели фашистов прямо у себя. А посему Бино, к тому времени уже превратившийся в молодого пресвитера Альбино Лучани, спокойно преподавал теологию в родном Беллуно, лишь изредка отвлекаясь на то, чтобы подсказать своему брату Эдоардо, командиру католической партизанской бригады, как тому сподручнее отфутболивать фашистов, или же наоборот – охладить его пыл, когда Эдоардо слишком уж увлекался и порывался расстрелять тех, кто быть расстрелянным не очень заслуживал.

Меж тем немецкие оккупанты отправили Лёлека на принудительные работы в каменный карьер. Махать киркой ему, мускулистому здоровяку, было не сложно. Но обидно. Он вознёс молитву Господу, а тот в ответ ниспослал знамение в виде армейского грузовика, удачно Лёлека переехавшего. По неподтвержденной легенде за рулём знамения сидел юный новобранец вспомогательных частей Вермахта Йозеф Ратцингер. Но это не точно. Как бы там ни было, Лёлек избавился от постылой работы и решил посвятить жизнь карьере священнослужителя. Едва выйдя из госпиталя, он сразу же превратился в начинающего пресвитера Кароля Войтылу.

После окончания войны оба молодых священника отправились в дорогу. Которая, как и подобает всякой уважающей себя дороге, привела их в Рим, изучать теологию в тамошних университетах. Учились они на одни пятёрки и носили заслуженные звания отличников пастырской и катехизической подготовки. Что, впрочем, не мешало Каролю, улучив свободную минуту, совершать длительные пешеходные прогулки по окрестным горам.

В горах было красиво. Там водились олени, кабаны и Падре Пио. В те времена этот последний был ярчайшим представителем альтернативной католической поп-сцены. От других святых отцов его отличала удивительная способность являть собой ходячую медицинскую энциклопедию. Он болел энтеритом, брюшным тифом, хроническим бронхитом, астмой, почечными камнями, гастритом, язвой, воспалениями глаза, носа, уха и горла, отитом, ринитом, туберкулёзом, грыжей, эпителиомой, плевритом, артритом и артрозом, всеми одновременно и каждым в отдельности. В результате этого температура его тела держалась в районе сорока восьми градусов по Цельсию, а на руках появились незаживающие стигмы. Добрые поселяне, сразу же сообразив, что перед ними настоящий святой, принялись ему поклоняться и подносить щедрые дары. Что жутко не понравилось итальянскому государству, которое неоднократно порывалось призвать Пио в армию. Но тот, ссылаясь на состояние здоровья, каждый раз умудрялся отвертеться от исполнения почётной обязанности, чем катастрофически подрывал обороноспособность страны. Ещё больше это не понравилось Ватикану, с сожалением взиравшему на уплывающие в руки Пио подношения. Святой Престол задумал святого отца извести и начал подсылать к нему медиков, бормотавших что-то про шизофрению и получение стигматов в домашних условиях при помощи фенольной кислоты.

Вот этот-то Падре Пио и напрыгнул на карабкавшегося по очередной горе Войтылу. И вскричал:

– Внимание, пророчествую! Ждёт тебя дорога дальняя да казённый дом. Испытаешь ты трудности и радости отцовства. В смысле, папства. В смысле, римского. Но когда папой станешь – прольётся кровь!.. Кровь!..

– Вознесём же хвалу Господу! – отвечал Кароль, подбирая выроненный от изумления альпеншток. – Поскольку мои шансы стать папой лежат в области отрицательных величин, постольку никакие кровопролития и прочие ужасы нам не грозят. Можем спать спокойно.

И пошёл дальше бродить по горам. История же Падре Пио завершилась вполне благополучно. Он завещал все нажитые неустанным трудом по продаже крови из стигмат богатства Ватикану – кровь, вообще-то, была куриной, но тут уж ничего не поделаешь: производительные способности организма святого отца значительно уступали платёжеспособному спросу верной паствы, – чем сразу развеял любые сомнения в своей святости. Когда же в 1979 году пророчество исполнится и новым папой, чрезвычайно этому удивившись, действительно станет Кароль Войтыла, он без промедления Падре Пио канонизирует. Но до этого было ещё далеко.

В то время как Войтыла вырабатывал в себе благочестие пешеходным туризмом, Альбино Лучани решил подойти к вопросу с другой стороны и экспериментальным путём выяснить: действительно ли наличие болезней способствует укреплению веры? С каковой целью попытался заболеть туберкулёзом. Получилось плохо, диагноз не подтвердился. Пока же он скитался по санаториям, здоровяк Кароль обошёл его на карьерном вираже и стал вице-епископом – а через некоторое время и архиепископом – Кракова. Собственно, по всем раскладам Лучани, будучи старшим, заслуживал получить епископат первым. Ватикан, однако, смущала его общая болезненность и кроткий нрав.

– Ой, не похож, ой, халтура!.. – качали головами кардиналы. – И потом… Голос! У епископа должен быть командирский голос!..

С голосом действительно была проблема. Санаторские врачи долечили Альбино до острой пневмонии, в результате которой голос у него стал тихим и плаксивым. К счастью, в ситуацию вмешался действующий папа Иоанн XXIII.

– Ладно, чего уж там, – сказал он, – всё равно он, по всему видать, скоро помрёт. Так пусть хотя бы помрёт епископом.

Папа, однако, не угадал, а вместо этого умер сам. Епископ же Лучани следовать его примеру вовсе не спешил. Более того, ему выпал отличный шанс продемонстрировать, насколько обманчивой бывает внешность: во вверенной его заботам венецианской епархии случилось чрезвычайное происшествие всекатолического масштаба – церковный раскол.

Была – да и сейчас есть – неподалёку от Тревизо деревушка Монтанер. И трудился там приходским священником дон Джузеппе Фаэ, которого селяне почитали за народного святого. Нет, стигматов у него не было. Он специализировался на чудесах, лежащих не в мистической, а сугубо практической области. В Монтанер дона Джузеппе занесло в конце 20-х годов. Не по своей воле. Церковное начальство сослало его в эту глушь за открытые антифашистские взгляды и высказывания. Что пыл священника нисколько не охладило: фашистов он ругать те только не бросил, но ещё и принялся писать им письма, в которых требовал денег на постройку в деревне детского сада, сиротского приюта, театра и кинематографа. Чудом же являлось то, что фашисты хоть и кривились, но деньги исправно присылали. Устроив судьбы детей и синефилов, дон Джузеппе не успокоился, а затребовал у правительства Муссолини дополнительного финансирования, закупил на всю полученную сумму оружия и продовольствия и организовал один из первых в Италии партизанских отрядов. Руководил он им столь успешно, что вскоре Монтанер превратился в крупнейший в регионе центр антифашистского и антинемецкого сопротивления. Впрочем, немцы мятежного святого отца всё же поймали. Но, совершив очередное чудо, он в нацистских застенках выжил. И едва война закончилась, как новое итальянское правительство обнаружило в почтовом ящике письмо: «Я вернулся. Шлите денег». Подпись была такой: don Galera – «дон Тюряга». Понимая, что с монтанерским чудотворцем шутки плохи, власти ослушаться не посмели. Так в деревушке появилось электрическое освещение, почта, телефон, водопровод, школа и автобусное сообщение.

В 1966 году дон Тюряга скончался. Велико было горе монтанерцев. К счастью, у них оставался молоденький капеллан Антонио, воспитанник и помощник дона Джузеппе во всех делах.

– Вот он пускай и будет нашим новым священником! – единогласно постановили они на общем сходе.

В этот момент, однако, в дело вмешался епископ Лучани.

– Молод он ещё, приход принимать. Да и потом, это что вообще за демократия и вседозволенность? Где это видано, чтобы верующие себе через голову епископа священников выбирали? Не бывать такому!

Монтанерцы насупились, пошли к церкви, где послушный епископу Антонио паковал чемоданы, и заколотили все окна и двери, замуровав любимого капеллана внутри.

– Не отпустим!

Тут уж насупился Лучани. И отправил на усмирение смуты своего назначенца. Но пока тот разбирал с дороги чемоданы, к дому подкрались монтанерцы и уже отработанными движениями епископского лазутчика тоже замуровали.

– Не выпустим!

Противостояние длилось два года. Епископ, грозя карами небесными и юридическими, слал новых назначенцев. Монтанерцы формировали отряды самообороны, возводили противоепископальные заграждения и даже начали потихоньку извлекать из тайников оставшиеся от славных партизанских времён дона Тюряги пистолеты и винтовки.

Кончилось плохо. В один прекрасный день на площади перед местной церковью появилась величественная фигура в белом плаще с кровавым подбоем. Это епископ Лучани лично выступил в крестовый поход. Небесное воинство следовало за ним, приняв вид набитого карабинерами грузовика.

– Еретики! – возопил он невесть откуда прорезавшимся командирским голосом. – Анафема!

Сорвал с дверей цепи и запоры, изгнал из храма успевшего изрядно одичать капеллана Антонио, забрал из алтаря Святые Дары и молча удалился прочь.

– Подумаешь, – сказали монтанерцы, – не больно-то и хотелось!

И назло епископу дружно перешли в православие. Впрочем, церковный авторитет Лучани это только укрепило. С православными батюшками монтанерцам фатально не везло. Они, бедолаги, уж и в московский патриархат пробовали обращаться, и в польский, и даже к ассирийским несторианам… То присланные попы сбегут с приходской кассой, то попадутся на продаже наркотиков, а то и вообще – грешно сказать! – мужеложству предадутся. Окрестные католики лишь посмеивались да епископскую анафему вспоминали. Наконец, уже в начале нашего века, монтанерцы прибились к Константинопольской православной церкви. С тех пор у них дела вроде на лад пошли. Хотя за прошедшие годы многие успели обратно в католичество вернуться. Или того хуже – сказали: «Чума на оба ваших дома!» – да и в атеисты подались.

Епископская служба Кароля Войтылы была не менее опасна и трудна. В Кракове его со всех сторон окружали безбожники-коммунисты. Для борьбы с ними он выучился буржуазно-индивидуалистическому, несовместимому с кодексом – и кошельком – строителя коммунизма спорту: катанию на горных лыжах. При виде улыбающегося архиепископа, лихо проносившегося мимо них в клубах взметённого снега, безбожники скрежетали зубами от злости и зависти.

Дабы ещё более досадить врагам церкви, в свободные от лыж часы досуга он издавал в епархиальной типографии запрещённые польской цензурой книги. Некоторые авторы, правда, писали ему возмущённые письма. Интеллектуальная собственность, мол, авторские отчисления… Но Войтыла отвечал в том смысле, что в странах народной демократии – всё вокруг народное, всё вокруг ничьё. Следовательно, по социалистическим законам он имеет полное право бороться с социализмом на безвозмездной основе.

Альбино Лучани всю эту карломарксовщину, оставившую его в детстве без отца, тоже недолюбливал. С другой стороны, будучи человеком, не понаслышке знавшим, что такое голод, видел определённые недостатки и в капиталистической системе. Да и Христос говорил: грешновато, мол, предаваться стяжательству и обдирать ближнего своего в пользу самого себя. А потому коммерческими проектами епископ заниматься не желал и не умел. Венецианская епархия при нём похудела и затянула пояса.

Тут в гости к Лучани приехал его приятель и университетский однокашник, чернокожий епископ из Бурунди. И поведал, какие тяготы и лишения африканской жизни претерпевают тамошние его прихожане. Сердце Альбино наполнилось жалостью. И хотя помочь материально он был не в состоянии, зато сразу же снарядил экспедицию из миссионеров-добровольцев, коих послал голодающим афрокатоликам в качестве пищи. Духовной, разумеется. А потом и сам к ним поехал. Путешествие укрепило его решимость бороться с бедностью в странах третьего мира, а равно и мускулы, поскольку приходилось постоянно вытаскивать из болота застрявший среди бегемотов джип.

Домой из Африки Лучани в целях экономии летел с пересадкой в Португалии. Потому, пользуясь случаем, заехал к сестре Лусии. Сестра Лусия была чрезвычайной и полномочной святой по связям с Мадонной. В 1917 году в составе делегации из трёх детей – двое других сразу же после этого умерли, что, впрочем, не помешало им тоже стать святыми – неподалёку от португальской деревни Фатима она удостоилась личного визита Девы Марии. Которая открыла ей три секрета.

Первый из них гласил: Ад существует. Все, кто будет плохо себя вести, попадут прямиком в него.

Второй был таким: чтобы не было большой войны, нужно безотлагательно провести обряд посвящения России непорочному сердцу Мадонны. Не очень, правда, понятно, почему Дева Мария возложила эту ответственную миссию на десятилетнюю девочку с задворков Южной Европы, а не воспользовалась услугами более серьёзной организации, ну, скажем, – русского правительства или, допустим, Лиги Наций… Как бы там ни было, Лусия по рассеянности и малолетству всё перепутала и вспомнила о поручении лишь двадцать четыре года спустя, в 1941 году. Благо как раз в тот момент португало-испанскому католицизму срочно понадобилась какая-нибудь свежая объединяющая идея по борьбе с мировым коммунизмом.

Третий же секрет был настолько секретным, что секретные ватиканские службы его сразу же засекретили.

В общем, сестра Лусия сказала Альбино Лучани:

– Мадонна просила передать: быть тебе папой римским. Но когда ты им станешь – прольётся кровь!.. Кровь!..

– Уфф!.. – облегчённо вздохнул тот. – Как хорошо, что Падре Пио успел Войтыле очередь на папство занять. А то б я уже переживать начал.

Тут как раз, в августе 1978 года, умер папа Павел VI (это был уже другой папа, не тот, который скончался несколькими абзацами выше). Оба наших епископа к тому моменту уже дослужились до кардиналов, а потому отправились участвовать в выборах нового понтифика. Войтыла поехал на велосипеде, Лучани – на машине. Машина у него была старенькая и ржавая и при подъезде к Риму сломалась. Епископ сдал её механику с наказом чинить побыстрее, дабы, исполнив кардинальский долг, он мог без промедления вернуться в Венецию к своей пастве.

В те времена ватиканские кардиналы делились на две партии: консерваторов и либералов. Первые отстаивали традиционные католические ценности – ловлю и последующее сжигание ведьм на кострах. Вторые полагали, что с ведьмами надлежит бороться новым инновационным способом. Нужно разрешить им друг на друге жениться. Поскольку же однополые пары детей иметь не могут, постольку чем больше будет ведьм – тем меньше их будет. А для верности нужно ещё аборты и контрацепцию разрешить. Обе партии, разумеется, друг друга терпеть не могли и каждая имела своего кандидата на папство.

Альбино Лучани ни к той, ни к другой фракции не принадлежал. У него вообще была собственная особая идея: нужно, дескать, избрать папу не-итальянца. Это, мол, сразу же решит все проблемы стран третьего мира.

– Надо же, какой молодец этот Альбино! – сказали африканские и южноамериканские кардиналы. И принялись голосовать за него. Тут на Лучани обратила внимание и итальянская часть курии. Консерваторам он понравился, поскольку не был либералом, а либералам – поскольку не был консерватором. Решающую же роль, по слухам, сыграло ватиканское лобби автомехаников, которые никак не управлялись к сроку починить его колымагу.

И не успел Альбино оглянуться, как превратился в папу Иоанна Павла I. Чему изумился настолько, что в историю вошёл под прозвищем Papa del sorriso – «Улыбающийся папа», ибо с тех пор ходил и беспрестанно улыбался.

С точки зрения всех заинтересованных сторон, свежеизбранный папа казался хорошим компромиссом. Вот только у него самого на этот счёт мнение было иным. Вы поезжайте в Монтанер и спросите там, как Альбини Лучани шёл на компромисс. Это опера, как он на него шёл!..

Начал понтифик с борьбы с папскими – то есть своими собственными – привилегиями. А именно: стал называть себя не как положено, в третьем лице – «мы, папа Иоанн Павел», а по-простецки – «я, папа Иоанн Павел». Да ещё и короноваться наотрез отказался. Сколько ни просила его курия: «Наденьте, Ваше Святейшество, тиару! Холодно на улице, не дай бог, уши отморозите!» – ни в какую не соглашался. Он и на папский трон поначалу не хотел залезать, ограничившись простой табуреткой. Верующие, однако, пожаловались, что табуретка низенькая и на ней им папу плохо видно. Так что трон устоял.

Затем Иоанн Павел сообщил пастве, что Отец наш небесный – хотя и действительно отец, но в то же время скорее мать. Догмам церкви это, в принципе, не противоречило. Но реакцию вызвало неоднозначную. Наиболее непримиримые ортодоксы даже начали поговаривать о ереси.

Самое же страшное – папа всерьёз вознамерился помогать бедным из стран третьего мира. Проблема заключалась в том, что отдельные представители папской курии в те времена исходили из предпосылки, что все бедные, конечно, бедны… Но некоторые – беднее. Наиболее же, с их точки зрения, несчастные и обездоленные проживали на Сицилии и поголовно состояли в профсоюзе работников ножа и топора, широко известном под названием Коза Ностра. Все добытые потом и кровью – в основном кровью – трудовые лиры эти бедолаги отсылали в банк Ватикана, где их заботливо отмаливали и отмывали, а затем, уже чистенькими и освящёнными, возвращали сицилийцам. Назывался этот молельно-прачечный комбинат «Институтом религиозных дел», а заведовал им кардинал Пол Марчинкус.

С Марчинкусом Альбино Лучани был на ножах ещё со времён епископства, когда хитроумный кардинал, не поставив в известность местную епархию, умыкнул у неё венецианский католический банк и передал его своему приятелю банкиру Роберто Кальви. Нет, Христос, конечно, велел делиться. Но с бедными. А Кальви на бедного не тянул при всем желании. Да и вообще, слова «католический» и «банк», входящие в состав одного словосочетания, Лучани до крайности смущали. Он бы предпочёл свести хозяйственно-финансовую активность церкви к минимуму, сделать её максимально прозрачной, а излишки доходов перераспределять в пользу нуждающихся. И договорился аж до того, что частная собственность, дескать, – не такое уж незыблемое право.

В общем, скромный и застенчивый улыбающийся папа на поверку оказался подрывателем устоев и нарушителем спокойствия.

29 сентября 1978 года, около 5 часов 30 минут утра, секретарь папы, не найдя, по обыкновению, Святейшего Отца в молельне его личных апартаментов, направился в спальню и обнаружил понтифика лежащим на постели мёртвым при включённом свете и с книгой в руках. Незамедлительно вызванный врач констатировал, что смерть наступила в районе 11 часов вечера в результате острого инфаркта миокарда.

С таким официальным экстренным сообщением вышли газеты всего через тридцать три дня после восшествия Иоанна Павла I на папский престол. Примечательным в нём было то, что содержало оно лишь один не подлежащий сомнению факт: папа действительно умер. Остальные же подробности случившегося стали предметом жарких дискуссий, опровержений, контропровержений и спекуляций.

Для начала, на самом-то деле тело обнаружил не секретарь, а специально обученная ухаживать за папой монахиня, принёсшая ему традиционный утренний кофе. Впрочем, это наименьшая из странностей. Ватикан всего лишь не без оснований опасался, что образ ни свет ни заря вторгающейся в опочивальню понтифика женщины способен смутить чувства верующих. Поэтому на монахиню наложили обет молчания и услали в далёкий монастырь.

Мало того, эта же самая монахиня утверждала, как выяснится уже после её собственной кончины, что обнаруженное ею тело было ещё тёплым. Это ставит под сомнение официальную версию о смерти, наступившей вечером предыдущего дня. Вторила монахине и команда безотлагательно вызванных бальзамировщиков, по мнению которых, папа умер в районе четырёх-пяти часов утра.

Полной ясности не было не только со временем, но и с местом смерти. Отдельные исследователи, обращая внимание на то, что одежда папы была слегка порвана, делали вывод, что в постель его перенесли уже мёртвым. Другие с ними не соглашались. Однако, разделяя постельную версию, задавались вопросом: а куда впоследствии подевались некоторые предметы, вроде бы изначально присутствовавшие на месте происшествия? А именно: стоявший на прикроватной тумбочке стакан, очки понтифика и книга, которую он читал? Ибо как раз с литературными предпочтениями папы и связана главная загадка случившегося.

Дело в том, что вечером последнего дня жизни папа Лучани встречался с государственным секретарём Ватикана кардиналом Вийо, которому якобы поведал о проекте административной реформы. Суть его, в общих чертах, сводилась к следующему: надо уволить всех плохих корыстолюбивых кардиналов, а на их место назначить хороших и праведных. После чего папа позвонил своему личному врачу, сообщил ему, что чувствует себя превосходно и ни на что не жалуется. И пошёл спать. Так вот, злые языки поговаривают, что перед сном он читал вовсе не нравоучительную книгу, а собственноручно составленный список кандидатов на увольнение, первыми номерами в котором значились Вийо и Марчинкус.

Сочинителей и борзописцев всех мастей обстоятельства безвременной кончины шестядесятипятилетнего Иоанна Павла I восхитили настолько, что они немедленно выдали на-гора многотомные конспирологические теории, в которых папу убивали все кому не лень: мафия, масоны, КГБ, ЦРУ, далее везде. А Голливуд этот факт даже в кино «Крёстный отец 3» отобразил.

Ватикан же твёрдо стоял на том, что папа умер по собственной инициативе, от общей слабости здоровья. Вообще-то, имелся отличный способ посрамить всех клеветников: достаточно было бы провести аутопсию. Однако, хотя никаким догмам и канонам вскрытие тела Святейшего Отца не противоречило, этого решили не делать. Почему-то.

Оплакав усопшего понтифика, кардиналы вновь собрались на конклав, выбирать нового. Задача представлялась сложной вдвойне. Ведь ежели – не приведи Господь! – второй подряд папа тоже окажется слаб здоровьем и помрёт, – конспирологические стервятники спуску не дадут.

Тут внезапный порыв ветра распахнул окно, взметнул занавеску, и яркий луч света упал на кардинала Войтылу, который стоял у камина, задумчиво сгибая и разгибая железную кочергу.

– О!.. – сказали остальные кардиналы.

И только один зловредный кардиналишка подошёл к Войтыле и спросил:

– Ходят слухи, Ваше Высокопреосвященство, что вы катаетесь на лыжах, лазаете по горам, ездите на велосипеде, играете в футбол, плаваете и вообще забываете должным образом страдать. Нехорошо это. Какой пример вы подаёте нашей молодёжи?

– Я, Ваше Высокопреосвященство, – отвечал Войтыла, поправив рукав рясы и обнажив невзначай могучий бицепс, – требую уважать наши польские католические особенности. В курсе ли вы, что добрые пятьдесят процентов кардиналов в Польше предпочитают подобное времяпрепровождение, полагая его уместным и правильным?

Что характерно, он ни разу не соврал. Ибо на тот момент польских кардиналов в мире насчитывалось ровно две штуки, включая его самого. Остальные кардиналы засмеялись и сразу же избрали Войтылу папой. Дабы дополнительно подчеркнуть, что конфуз с продолжительностью работы предыдущего понтифика был лишь досадным недоразумением, папе присвоили имя Иоанн Павел 2.0, стабильная версия.

Новый Иоанн Павел стал единственным за четыре с половиной века папой не из Италии. В первом же официальном обращении он извинился за недостаточное знание итальянского и попросил его поправлять, если вдруг ошибётся. Чем сразу завоевал горячие симпатии верующих во всем мире. Внутри же Ватикана лингвистическая проблема разрешилась ещё проще: папа окружил себя представителями польского духовенства, с которыми общался на родном языке, а потому никакие исправления ему не требовались. Единственным исключением стал бывший солдатик Вермахта – а ныне кардинал – Йозеф Ратцингер. Его лицо, вероятно, будило в папе смутные воспоминания о днях молодости и вызывало необъяснимую симпатию.

Итальянскую часть клира, не умевшую понять, о чём говорят между собой шановные паны, такая ситуация поначалу расстраивала. Однако затем функции переводчика взял на себя кардинал Марчинкус. Он хотя и был потомком литовских иммигрантов в США, прикинулся поляком столь удачно, что при новом папе не только избежал свидания с итальянской прокуратурой, желавшей расспросить его о финансовых аферах, но и пошёл на повышение, став председателем Папской комиссии по делам Ватикана. То есть третьим лицом в государстве после папы и государственного секретаря. Больше же всех новому витку карьеры Марчинкуса обрадовалась польская «Солидарность», ибо ей с тех пор перепадала некоторая часть проходивших через руки и офшоры кардинала накоплений сицилийских трудящихся.

– Электрик и кардинал спасут Польшу от коммунистов! – довольно потирал руки лидер «Солидарности» Лех Валенса.

Борьба с мировым коммунизмом была излюбленным развлечением – сразу же после лыж – и самого Иоанна Павла II. Благо это удачно совмещалось с не менее любимым им туризмом. Он беспрерывно колесил по всему миру, проповедуя, укрепляя веру католиков, обращая неверных и завершая каждое выступление словами: «Берлинская стена должна быть разрушена!» Даже в самых отдалённых уголках планеты, там, где вековая лежала пыль, свой след оставил папамобиль. Наиболее глубоким след получился в Чили, куда папе заезжать очень нравилось. Методы своего доброго приятеля Аугусто Пиночета он, возможно, и не одобрял, зато с коммунистами в Чили всё было хорошо: полная зачистка и порядок.

Но любили и почитали папу Войтылу вовсе не за это, а за доброту, лёгкий весёлый нрав и нестандартный подход к разрешению проблем. Однажды, например, первым из римских понтификов за тринадцать веков, он приехал в Грецию. Греческий православный патриарх встретил его крайне неприветливо. Оказалось, греки до сих пор обижены на католиков за крестовые походы и разрушение Константинополя.

– А Константинополь тоже мы разрушили?.. – уточнил папа. – Мда… Неудобно как-то получилось. Ну извините, это мы случайно, не со зла.

Патриарх захлопал в ладоши, сразу же католиков простил, забыл тысячелетнюю обиду и поехал в гости к папе в Ватикан, совершать совместное богослужение. Вот так Иоанн Павел II заводил друзей и вот какое влияние оказывал на людей.

Мало того, влияние он оказывал не только на живых, но и на мёртвых. Его хлебом насущным было не корми, дай кого-нибудь канонизировать. Начал он с Падре Пио, в знак признания выдающихся пророческих заслуг последнего. А потом вошёл во вкус настолько, что возвёл в ранг святых едва ли не порядок больше народу, чем все его предшественники за четыре века вместе взятые. Связано это было отчасти и с тем, что папу охмурила «Опус Деи».

Жил в Испании священник по имени Хосемария Эскрива. С юных лет занимали его проблемы равноправия и политкорректности в христианской концепции святости. Ведь посудите сами: на протяжении веков духовенство, монахи и прочие отшельники имели неизмеримо больше шансов быть канонизированными, чем простые миряне. А что делать тем, у кого есть семья, дети, работа, в конце концов? Тем, у кого нет времени сидеть в келье, висеть на кресте или кормить собой львов? Разве ж это справедливо?..

Долго думал Хосемария над тем, как же сделать, чтобы святость была для всех и никто не уходил обиженным. Да так бы ничего и не придумал, не явись ему в 1928 году божественное откровение. Проистекало оно из двух строк Библии.

Первая звучит так: «И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его».[3] Причём в иноязычных изданиях Библии «возделывать его» читается как «работать в нём».

Вторая такова: «Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный».[4]

– Ага! – смекнул Эскрива. – Если Бог создал человека для труда и повелевает ему стремиться к совершенству, то святость – это всего лишь совершенство в работе. Следовательно, рабочий, достигший совершенства в махании молотом, – святой. Крестьянин, в совершенстве научившийся идти за плугом, – святой. Даже банкир, в совершенстве умеющий считать деньги, – и он тоже святой! Другими словами, «святой» – это просто иное название для ударника труда и передовика производства. Гениально!

Была, правда, ещё одна маленькая теоретическая проблема. Слаб человек, грешен и ленив. Как же заставить его – в смысле, себя – не сходить с пути святости и трудиться не покладая рук? Не приставишь же к каждому надсмотрщика с кнутом… Хотя…

Эскрива с блеском преодолел и эту трудность. Всякий раз, когда человек начинает лениться, ему следует самому себя подстёгивать. В буквальном смысле: брать плётку и подстёгивать себя по спине и мягкому месту. Если проделывать это достаточно энергично, то уже в скором времени можно будет заказывать визитки с надписью «св. Имярек».

Созданная им на основе этой теоретической концепции организация получила название Opus Dei – «Труд Божий». Традиционное духовенство поначалу отнеслось к ней с подозрением. Негоже, мол, добрым католикам думать о работе и прочих низменных земных материях. Сектантством это попахивает, протестантизмом и даже масонством. Но Эскрива ортодоксальных нытиков не слушал, а открывал школы рабочей молодёжи. Выучившись же полезным профессиям, молодёжь принималась за упорный труд и самоподстёгивание на благо давшей им путёвку в жизнь «Опус Деи». И чем усерднее они работали, тем быстрее росло могущество и благосостояние организации. Что, в свою очередь, позволяло открывать новые школы и даже университеты.

Иоанну Павлу II такой подход пришёлся по душе. Он, очевидно, рассудил, что чем больше молодые католики будут учиться и работать, тем меньше времени и желания у них останется на впадение в грехи коммунизма, атеизма и гомосексуализма (различий между представителями этих течений папа не проводил, полагая их людьми одинаково неприятными). А потому пожаловал «Опус Деи» уникальный статус персональной прелатуры, то есть своеобразной внетерриториальной епархии, юрисдикция которой распространяется на всю планету разом. Хосемарию Эскрива же возвёл в ранг святого, сделав его живым – точнее, мёртвым – доказательством трудовой теории святости.

Поскольку формальные ограничения на вступление в «Опус Деи» минимальны – собственно, не требуется даже быть христианином – юноши и девушки всего мира потянулись в неё за знаниями и работой. Так под мудрым руководством Иоанна Павла II католическая церковь сумела отказаться от замшелого клерикализма, повернуться лицом к людям и вновь обрести утраченные было влияние и величие. Правда вот, среди юношей, к которым церковь повернулась лицом и прочими передними частями организма, порой попадались и несовершеннолетние… Но не будем о грустном.

Разумеется, успехи папы огорчали многих его врагов и завистников. Огорчали настолько, что 13 мая 1982 года, когда Иоанн Павел II, как обычно, разъезжал по площади Святого Петра на папамобиле и благословлял верующих, недрогнувшая рука злодея дважды нажала на спусковой крючок пистолета. Раненого понтифика повезли в больницу, террориста же, ещё до того как подоспели швейцарские гвардейцы, обезоружила и скрутила проходившая мимо монахиня францисканского ордена, которая внимательно прислушивалась к наставлениям папы о важности физической культуры и спорта, а потому усердно занималась борьбой и боксом.

Нападавшим оказался турецкоподданный Мехмет Али Агджа. У себя на родине он уже успел застрелить известного журналиста, за что получил пожизненное тюремное заключение. В тюрьме ему, однако, не понравилось, оттуда он сбежал. Но истинным его призванием были вовсе не убийства. Али Агджа был чемпионом мира по даче признательных показаний. Сразу же после ареста он заявил следователям:

– Вот палестинские террористы-марксисты, в лагерях которых я тренировался, чтобы убить папу.

Все побежали ловить палестинцев, но тут Агджа добавил:

– А вот турецкое праворадикальное антикоммунистическое движение «Серые волки», которое поручило мне подставить палестинцев, в лагерях которых я тренировался, чтобы убить папу.

Поразмышляв ещё некоторое время и дождавшись, пока все достаточно набегаются по турецкому следу, Агджа продолжил:

– А это болгарские спецслужбы, которые поручили мне подставить «Серых волков», которые поручили мне подставить палестинцев, в лагерях которых я тренировался, чтобы убить папу.

Но только лишь следователи арестовали сорок бочек болгар, как Агджа выдал новую версию:

– Вот ЦРУ, которое спонсировало «Серых волков», которые поручили мне подставить болгарские спецслужбы, которые поручили мне подставить «Волков», которые поручили мне подставить палестинцев, в лагерях которых я тренировался, чтобы убить папу.

Тут уже никто никого ловить не побежал. Следователи обхватили головы руками и тихо подвывали от отчаяния. Агджа же не унимался:

– А это КГБ, на который работали болгарские спецслужбы, которые поручили мне подставить ЦРУ, которое спонсировало «Волков», которые поручили мне подставить болгарские спецслужбы, которые поручили мне подставить «Волков», которые поручили мне подставить палестинцев, в лагерях которых я тренировался, чтобы убить папу.

– Слышь, Мехмет, – не выдержали следователи, – ты ж над нами издеваешься, да?..

– Конечно, – легко согласился тот. – Ладно, скажу правду, так уж и быть… Внемлите, смертные! Я – Иисус Христос!

Поскольку ни одного доказательства, которое подтвердило бы менявшиеся в ежедневном режиме показания Агджи, найти так и не удалось, всех наловленных ранее отпустили, а самого его пожизненно посадили в тюрьму. Впрочем, кто бы в действительности ни был – если вообще был – нанимателем турка, в одном злодеи жестоко просчитались. День, в который произошло покушение был днём не простым. Именно 13 мая Мадонна впервые явилась сестре Лусии в Португалии. А потому, услышав выстрелы, Иоанн Павел II успел ей быстренько помолиться и Дева Мария устроила так, что пули по хитрой траектории обогнули все жизненно важные органы понтифика, прошли навылет и попали ни куда-нибудь, а точно в расположенную неподалёку статую Мадонны Фатимской (и ещё в двух туристок, но это к чуду уже не относится).

Папа, хоть и потерял много крови, не только выжил, но и продолжил совершать чудеса. Пару лет спустя он навестил Агджу в тюремной камере, поговорил с ним десять минут, в результате чего тот полностью раскаялся и обратился в католичество. А ныне, вновь выйдя на свободу – да, и итальянское, и турецкое правосудие своеобразно понимают словосочетание «пожизненное заключение» – он добивается получения польского гражданства, желая таким образом почтить память недоубитого им великого поляка.

Увы, но тем, кто не был правоверным католиком, божественное антитеррористическое вмешательство Мадонны показалось слегка притянутым за уши. Дабы вразумить маловеров, в 2000 году Ватикан наконец-то открыл третий секретный секрет Фатимы.

Секрет представлял собой видение, явленное Девой Марией сестре Лусии. В нём некий священник в белых одеждах сначала шёл по постапокалиптическому пейзажу, затем забирался на увенчанную крестом гору, где какие-то солдаты стреляли в него из автоматического и метательного оружия.

– Элементарно, дорогие братья и сестры! Белые одежды. Ходит по горам. Стреляли. Очевидно, что речь идёт о покушении на Иоанна Павла II, – сказал Иоанн Павел II.

Обнародование секрета разделило католический мир надвое. Большая часть верующих посчитала, что столь точное и удивительное предсказание служит неопровержимым доказательством существования Господа и Девы Марии. Меньшую часть, однако, терзали смутные сомнения:

– Извините, но что же это за пророчество такое, о содержании которого становится известно восемнадцать лет спустя после того, как оно исполнилось? Да и потом, а чего вы этот секрет вообще столько десятилетий прятали? Добрые люди кровопролитиев от него ждали: Третьей мировой войны там, Апокалипсиса, пришествия Антихриста… А он чижика съел. Секрет-то ненастоящий! Подменили! Ватиканское правительство скрывает! Истина где-то рядом!..

Пришлось кардиналу Ратцингеру, к тому времени ставшему правой рукой папы и префектом Конгрегации доктрины веры – если бы дело происходило в Средние века, то должность его называлась бы «Великий инквизитор» – отыгрывать назад и выпускать специальное письменное разъяснение, в котором он призывал не воспринимать тексты пророчеств буквально и вообще – расходимся, граждане верующие, не толпимся, здесь не на что смотреть!..

Но всё это уже не имело значения. Главное чудо своей жизни Иоанн Павел II успешно совершил. Берлинская стена рухнула, не выдержав напора его молитв. Католики Запада и Востока слились в братских объятиях и – за исключением тех, которые умерли, – жили долго и счастливо.

Меж тем годы брали своё. Лыжи уже не держали Кароля Войтылу. И в 2005 году он скончался, оставшись в памяти верующих в качестве одного из самых любимых и почитаемых понтификов. А на папский пост заступил бывший бравый солдат, бывший Великий инквизитор и будущий носитель удивительного звания «бывший папа» Йозеф Ратцингер. Но это уже совсем другая история.

Гнусный обманщик

Утром ко мне приходит настоящий живой паломник. Он француз и идёт аж из самого города Парижа в город Ассизи по пути имени святого Франциска. Правда, не весь путь сразу, а частями, по участку за год.

Разговариваемся. Интересуется, где я спал (сам он ночует в гостиницах). Несколько напрягаюсь: мало ли, вдруг сочтёт меня осквернителем храмов… Осматриваем моё пристанище. Он меняется в лице, охает и как истинный францисканец спешит причинять добро и проявлять христианское милосердие. А именно: порывается меня накормить. Протестую и пытаюсь доказать ему, что он не так понял, и на пороге голодной смерти я ещё не стою. В итоге сходимся на том, что он оставляет мне большой пакет изюма.

Жуя на ходу гуманитарную католическую помощь, начинаю восхождение на гору Айона. Впрочем, с таким же успехом это могло бы быть восхождение на гору с любым другим названием. Всё равно вокруг лес и ничего не видно. Сверху Айона оказывается не горой, а чем-то вроде плато, усеянным камнями и навозом. Решительно не понимаю, почему представители местной фауны предпочитают отправлять естественные потребности, взгромоздившись на как можно более высокую точку рельефа? С другой стороны, это свидетельствует в пользу того, что даже звери в Италии обладают развитым эстетическим чувством. Виды отсюда и впрямь открываются великолепные.

Слезаю с горы, разрабатываю дальнейший план. Здесь это делать проще: сегодня выходной, место популярное, поэтому туристов много, есть кого пораспрашивать. Выясняю, что расположенный неподалёку приют традиционно закрыт. Из достопримечательностей имеется здоровенный камень, который все считают метеоритом и вблизи которого сходят с ума магнитные стрелки. Камень открыт, однако компаса у меня всё равно нет, поэтому туда решаю не ходить. Ещё в километре отсюда есть родник. Вот вода мне нужна, но добрый человек, от которого я всю эту информацию и получаю, экономит мне время, делясь своими запасами.

Здесь же, у подножия Айоны, вижу компанию из трёх синьоров на горных велосипедах. Лет по сорок-пятьдесят, все модные такие, комбинезоны в обтяжку в надписях разных, байки сверкающие. И я тут такой: мокрый, грязный и уставший. Позавидовал им аж.

Получается так, что нам в одну сторону нужно. Они вперёд укатывают, я следом плетусь. Через некоторое время нагоняю. Спешились, велосипеды на спинах волокут. Ругаются друг на друга:

– Свинячья Мадонна!.. Ты ж говорил, тут можно проехать!

– Так в прошлом году и можно было!.. Не видишь что ль, за зиму вода грунт с тропы вымыла, одни каменюки остались!..

Обгоняю их, ухожу вперёд. Через полчаса делаю перерыв на перекусить. Смотрю – идут. Комбинезоны до пупа расстёгнуты, шлемы набок съехали, льёт с них ручьем. Аж жалко стало. Вот ведь оно как бывает: бывает ты едешь на велосипеде, а бывает велосипед едет на тебе… До конца обдумать эту философскую концепцию не успеваю, поскольку дорога исправляется, синьоры вскакивают в седла и уносятся в сияющую даль. А я остаюсь. Мокрый, грязный и уставший.

К шести вечера добираюсь до деревни. Много туристов, открытый приют, целых два бара. Провожу консультацию с аборигенами на тему «остаться или идти дальше». Аборигены склоняют меня к «остаться», напирая на тот факт, что в конце следующего этапа ничего нет, только часовня…

– Так, стоп. Часовня?.. Вы сказали «часовня», я правильно расслышал? Спасибо, вопрос снимается. Конечно же, я иду туда!

Аборигены пытаются меня образумить, указывая, что это часов пять пути и до темноты я не успею. Но длительные переходы, очевидно, не самым положительным образом влияют на психику. Во мне вдруг пробуждается ложнопонимаемое чувство патриотизма.

– Кто не дойдёт?.. Я не дойду?!.. Русские не сдаются!

Гордо удаляюсь в затянувший окрестности туман. Там, в тумане, меня посещает свежая мысль, что русским, в моём лице, следовало бы вести себя поскромнее. Посещает, увы, слишком поздно, когда что назад, что вперёд, – уже без разницы. Сгущающиеся сумерки задают темп. Исключительно от страха гору эту переваливаю не за пять, а за три часа. Успеваю до темноты, в общем. Хотя идиот, конечно. Не могу отрицать.

Вырисовывается маленькая проблема. Эта часовня, в отличие от всех предыдущих, стоит не в пустынном лесу или на горе, а в окружении жилых домов. Как их обитатели отнесутся к тому, что я в ней намереваюсь спать, – неизвестно. Пытаюсь найти кого-нибудь, чтобы попросить разрешения, но все сидят по домам. А в двери барабанить стесняюсь. Ладно, делать нечего, располагаюсь на ночлег самовольно. Засыпаю.

Бум!.. Слепящий сверк фонаря в лицо, надрывный собачий лай, никто не ожидает ватиканскую инквизицию! В голове проносится: преступление против веры, суд, костёр, и всё-таки она вертится!..

– Тихо, Фидо!.. К ноге!.. Тихо, сказал!.. Ой, извини, ради бога. Не знал, что ты здесь. Я там, в соседнем доме живу, свечу перед образом сменить зашёл. Погоди, я быстро… Кстати, если вдруг вода нужна, то вон тут у перекрёстка источник. Бери смело, она питьевая. Всё, не беспокою больше. Спокойной ночи!

Хорошие они всё же люди, эти итальянцы.

Хмурое утро. Долгие километры по сельскохозяйственному району. Коровники, сараи, вырубки, лесопилки, трактора, заборы и прочие антропогенные красоты. Сырость и туман, временами изливающиеся мелким дождём. По колено мокрые от травы ноги. Каждые пять-десять минут приходится преодолевать проволочные заграждения поперёк тропы.

Главной здешней природной достопримечательностью считается гора Вентарола. Тысяча двести или что-то вроде того метров. Плоскую её вершину венчает коровник. Альта Вию это не смущает, она проходит прямо через загоны. Алгоритм такой: открываем загон, заходим внутрь, опасливо огибаем коров, выходим с другой стороны, закрываем за собой ворота. Теперь повторяем заново.

«В горах старайтесь носить одежду ярких расцветок», – говорили они… «Так, случись что, спасателям будет проще вас обнаружить», – говорили они… Но вот про то, какие ощущения испытываешь, проходя в ярко-красной футболке в пяти метрах от морды быка, от которого тебя ничего не отделяет, который орёт на тебя «му-у-у-у!», и которому ты явно не нравишься, – про это они не говорили ничего.

К середине дня поднимается близкий к ураганному ветер, несущий с собой водяную пыль. Теперь я насквозь мокрый не по колено, а целиком. Но стоит лишь перевалить через очередную горную гряду, как погода кардинально улучшается. Меняется и природа. Чувствуется приближение Тосканы. Искусная совратительница, Тоскана умеет очаровывать: холмы здесь зеленее и глаже, цветы и цвета ярче, а коровы – упитаннее. Слаб человек и грешен. Замышляю недоброе. Собираюсь Альта Вие изменить.

Foce dei Tre Confini – «Перевал Трёх границ». Здесь в одной точке сходятся Лигурия, Тоскана и Эмилия–Романья. Всё. Я дошёл. Пешком дошёл сюда из Франции. Ничего не значащее событие для человечества и огромный прыжок для человека в моем лице. Немножко горжусь. И сильно мёрзну под пронизывающим ветром.

Итак. Направо пойдёшь – на очередной этап Альта Вии попадёшь. Здесь она не кончается, уходит ещё километров на сорок вниз к морю, петляя по асфальту и уворачиваясь от посёлков. Не слишком заманчиво. Налево пойдёшь… хм… тоже на Альта Вию попадёшь. Но этот вариант пути длиннее. И где-то в его середине должен быть переход на GEA. Grande Escursione Appenninica – «Большая апеннинская прогулка» – другой известный (мне, во всяком случае) треккинговый маршрут, проложенный едва ли не собственноручно – точнее, собственноножно – самим Райнхольдом Месснером, одним из величайших альпинистов современности. Без малого четыреста километров по горному хребту, тянущемуся по границе Эмилии–Романьи и Тосканы вплоть до Умбрии.

– Извини, дорогая. Ты ни в чём не виновата. Это всё я… Но мы должны расстаться.

Никогда!.. Слышите, никогда не произносите этих слов, если не имеете возможности сразу же спастись бегством!.. Альта Виа в бешенстве. Она твёрдо вознамерилась переломать мне ноги. Судя по всему, тут не ходит вообще никто. Нет даже тропы. А лес такой, что уже минут через десять полностью теряю ориентацию. Стою возле очередного знака разметки, ищу глазами следующий. И лишь удостоверившись, что чётко его вижу, иду вперёд. Иначе никак, иначе заблудишься в два счёта.

Перекрёсток. Направо – продолжение Альта Вии. Прямо и налево – две тропы вообще без указателей и разметки. Очевидно, что одна из них и есть искомый путь на GEA. Но какая именно?.. Э, нет, хитришь!.. Знаю я уже, чем это кончится, если наугад рискну пойти. Ладно, радуйся, твоя взяла… Поворачиваю направо. Вновь на Альта Вию. В назидательных целях больно поколачивая по ногам, она спускает меня в долину. В полностью разобранном виде.

Нахожу гостиницу, ужинаю. Стою на улице, курю последнюю перед сном сигарету. Вижу на доме табличку с адресом. Альта Виа простила измену. Отпустила меня и сделала прощальный подарок. Я уже не в Лигурии, в чём был свято уверен ещё минуту назад. Это Тоскана.

Сон восьмой. У холмов есть глаза

– Итак, джентльмены, сегодня мы вновь идём охотиться на злодеев! Ватсон, что у вас?

– Револьвер!

– Сэр Генри, у вас?

– Хлыст!

– Бэрримор?

– Лазанья, сэр!

– Гхм… Бэрримор, что вы делаете с лазаньей посреди Гримпенской трясины?

– Элементарно, сэр. Мы не в Девоншире. Видите эти плавные волны изумрудных холмов, раскинувшихся под безбрежным голубым небом? Слышите весёлый щебет птиц, умиротворяющее гудение цикад, треск разрываемой плоти и душераздирающие предсмертные крики?.. Тоскана, сэр. Здесь водятся монстры.

– Отлично, Бэрримор. Введите нас в курс дела. Кого мы ловим?

– О, мистер Холмс… Это длинная и запутанная история. Если позволите, начну издалека. Итак, представьте: тёмной-тёмной августовской ночью 1968 года в тёмную дверь тёмного дома, одиноко стоящего в тёмных – по причине тёмного времени суток – тосканских холмах, стучит призрачно-белая фигура. «Они все умерли… Умерли!.. – слышит испуганно выглядывающий из окна домовладелец. – Теперь отопри дверь и впусти меня!» Это…

– Беглый каторжник!

– Не перебивайте, сэр Генри, прошу вас. Это босой шестилетний мальчик. Он утверждает, что кто-то убил его маму. Примчавшиеся по вызову карабинеры прочёсывают местность и в паре километров от дома, на заброшенной дороге рядом с кладбищем, обнаруживают автомобиль с выключенным мотором. Никаких повреждений кузова и стёкол. Указатель поворота беспрерывно мигает. На передних сидениях – изрешечённые пулями полураздетые тела мужчины и женщины. Мальчик – его зовут Наталино – говорит, что это его мать и дядя. Сам он, по его словам, спал на заднем сиденье, затем раздались выстрелы, он испугался, убежал и брёл куда глаза глядят, пока не наткнулся на жилье.

– Вы сказали, нет повреждений. И ребёнок не пострадал. Но как же тогда?..

– Элементарно, Ватсон. Парочка намеревалась предаться запретной любви. Преступник подкрался к автомобилю со стороны багажника, просунул руку в приспущенное окно задней двери и открыл огонь.

– Но как вы догадались, мистер Холмс?..

– Эмм… Дедукция. Да-с. Продолжайте, Бэрримор, прошу вас.

– Быстро выясняется, что погибший мужчина дядей Наталино в действительности не доводился. Он был любовником его матери. На тайные же кладбищенские свидания они были вынуждены отправляться, дабы не быть застигнутыми другими её любовниками, которые проживали прямо у неё дома. Муж – то есть отец Наталино – там тоже проживал. Функции его сводилась в основном к тому, чтобы приносить всем в постель утренний кофе. Этот-то бедолага – звали его Стефано Меле – и превратился в основного подозреваемого. А вскоре дал признательные показания. Провели следственный эксперимент. Впечатление он оставил двойственное. Хотя Меле и описывал детали, о которых мог знать лишь человек, своими глазами видевший место преступления – работающий сигнал поворота, отсутствие одного ботинка на ноге убитого и тому подобное, – выяснилось, что он совершенно не умел обращаться с оружием и был даже не в состоянии с уверенностью сказать, с какой стороны подходил к машине. Пистолет, по его утверждению, он выбросил в ближайшую канаву. Тщательные поиски, однако, не привели ни к чему. Тогда Меле изменил показания, заявив, что на злодеяние его подговорил один из любовников жены, который якобы снабдил его оружием и довёз до кладбища. Правда, он затруднялся припомнить, кто именно из любовников это был, а потому начал объявлять сообщниками всех их по очереди. Следует отметить, версия эта звучала правдоподобно. Все любовники отличались характерным связующим признаком. Сардинцы, сэр!

– Спасибо, но нет, пожалуй. Я бы предпочёл стерлядь. А лучше хороший бифштекс.

– Гм… Сэр Генри, если бы вы читали мою монографию «Организованные разбойничьи шайки Британской империи и её окрестностей», то знали бы, что преступники острова Сардиния издавна специализировались на похищениях людей с целью получения выкупа. Причём во второй половине XX века они достигли в этом ремесле таких невиданных высот, что любое преступление против личности, которое полиция оказывалась не в состоянии раскрыть, просто списывалось на anonima sarda – «не пожелавших представиться сардинцев» – и отправлялось в архив. Не так ли, Бэрримор?

– Совершенно верно, мистер Холмс. Сардинские любовники мамы Наталино, вне всякого сомнения, поддерживали тесную связь с криминальным миром. А потому имели все возможности раздобыть оружие и спланировать преступление. Впрочем, в ходе серии очных ставок Стефано Меле раз за разом отказывался от предыдущих показаний, с плачем заявляя, что оговорил невиновных. Но тут полицейские обратили внимание на одно ранее ускользнувшие от них обстоятельство…

– Ха! Такие же недотёпы, как мой добрый друг инспектор Лестрейд. Наконец-то догадались посмотреть прямо себе под ноги. Точнее, на ноги.

– Но как?!.. Ах, ну да, конечно же… Действительно, следователи сообразили, что маленький Наталино прошёл два километра по пыльной и грязной просёлочной дороге в одних лишь носках. Оставшихся абсолютно чистыми. Когда ему объяснили, что хорошие мальчики не должны обманывать органы правопорядка, он сразу же припомнил, как проснувшись от выстрелов, увидал родного отца. Который посадил его на плечи и отнёс к жилью, на прощание строго наказав никому не рассказывать об их встрече. Собственно, дело было раскрыто. Хотя в истории и оставались тёмные места, их списали на помрачённое состояние рассудка незадачливого Меле. Все улики, однако, указывали на него. Потому суд без долгих раздумий приговорил его к четырнадцати годам тюрьмы.

– Простите, но… Я решительно не поминаю! То, что вы нам поведали – это, по сути, история банального убийства на почве ревности. Ужасное преступление, безусловно… Но называть горемыку Меле «монстром»… Помилуйте!

– Не делайте поспешных выводов, доктор. Рассказал я об лишь потому, что во мраке той ночи 68-го года скрыт ключ к загадке последующих леденящих кровь событий. Ключ, который никому не удалось обнаружить до сих пор. Монстр же… Монстр – уже настоящий и несомненный – нанесёт свой первый удар лишь шесть лет спустя. Вновь напрягите воображение. Тёмная-тёмная сентябрьская ночь 1974 года. Живописная – в дневное время – просёлочная дорога, бегущая среди виноградников. Юная парочка – восемнадцать и девятнадцать лет – в стоящем автомобиле. Ну, вы понимаете, дело молодое… Из радиоприёмника тихо льётся чарующая мелодия, воздух исполнен томления и сладкой неги… Бах!.. Бах!.. Бах!.. Стекло разлетается вдребезги, тела сотрясаются от ударов пуль. Юноша убит на месте. Девушка ещё жива. Нападающий выволакивает её из машины, тащит по земле, затем добивает ударом ножа в сердце. Но не останавливается. Продолжает колоть и резать. Значительно позднее, когда суд будет осматривать посмертные фотографии жертвы, впервые увидевший их суровый и не склонный к сантиментам пристав рухнет в обморок прямо перед объективами телекамер…

– Простите, что перебиваю… Ватсон, держите, пожалуйста, наготове нюхательную соль. Мы, кажется, теряем сэра Генри… Продолжайте, продолжайте, Бэрримор!..

– Убийца возвращается к машине, в последнем приступе звериной ярости несколько раз вонзает нож в мёртвое тело молодого человека. Затем хватает сумочку девушки, разбрасывает её содержимое по окрестностям. И бесследно растворяется во тьме виноградников.

– Бесследно? То есть никаких улик?.. Отпечатки?.. Свидетели?

– Хотя полиция прочёсывала всё не на страх, а на совесть, но… Совершенно ничего, мистер Холмс!

– Любопытно. Значит, мы имеем дело не с психопатом, убивающим под влиянием внезапной вспышки ярости, а с тщательно продуманным и спланированным преступлением.

– Именно, сэр! Более того, удалось выяснить, что незадолго до происшествия погибшая девушка жаловалась знакомым: за ней, дескать, следит какой-то мужчина. А значит, можно предположить, что место и время преступления были выбраны отнюдь не случайно. Холодный точный расчёт и нечеловеческая жестокость. Думаю, теперь вы понимаете, почему газетчики сразу же прозвали убийцу «Флорентийским монстром». Правда, вскоре шумиха сошла на нет. Монстр затаился. Минуло ещё целых семь лет, прежде чем он опять вышел на охоту. Вновь тёмная июньская ночь 1981 года. Вновь молодая пара в стоящем на укромной полянке автомобиле. Вновь внезапные выстрелы через боковое стекло, вновь влекомая по траве девушка… Обезображенные многочисленными ножевыми ударами мёртвые тела. Разбросанные вокруг вещи из женской сумочки. Всё в точности как и семь лет назад.

– Баллистическая экспертиза показала идентичность оружия, я полагаю?

– Точно так, мистер Холмс. Та же самая десятизарядная автоматическая «Беретта» 22-го калибра. Мало того, оставшиеся на земле гильзы свидетельствовали, что для обоих двойных убийств использовались патроны из одной и той же упаковки. Отличались лишь два обстоятельства. На этот раз Монстр унёс с собой ужасающий трофей: из тела девушки тремя ударами ножа был начисто вырезан лобок.

– Боже праведный… Ватсон? Ваше профессиональное мнение?

– Всего три удара?.. Срез аккуратный?.. Хм… Что ж, я бы сказал – хирург. Или охотник.

– Весьма вероятно, весьма вероятно… Вы говорили, было и второе отличие, Бэрримор. Полагаю, полиции удалось схватить подозреваемого, не так ли?

– Ваш метод воистину поразителен!.. Нападение произошло в субботу. А в воскресенье утром местный житель, некий Спаллетти, принялся рассказывать жене и приятелям о том, что видел убийство собственными глазами. Упоминая подробности, о которых никак не мог узнать из газет, ибо газеты вышли лишь в понедельник. Следует пояснить, что в те времена континентальные католики исповедовали весьма пуританскую мораль. Не в нашем, островном, верном понимании этого слова, разумеется. С одной стороны, они очень гордились, что Италию все считают землёй любви. С другой же, застукав собственных детей на месте любовного преступления, – немедленно хватались за ремень. Пусть даже ребёнку было уже хорошо за тридцать лет. Вот почему машины с неженатыми парочками были совершенно обычным зрелищем среди холмов и пустошей. Зрелищем в буквальном смысле. В кустах вокруг них таилось множество вуайеристов с биноклями и фотоаппаратами. Порок этот был столь широко распространён, что даже не считался особо постыдным. Вуайеристы объединялись в неформальные организации, охотно делились рассказами о ночных похождениях и загодя распределяли между собой наблюдательные посты.

– Проклятые извращенцы!.. Слушайте, а вы, случаем, не в курсе технических деталей? В бинокль же в темноте плохо видно. Не знаете, может, они какие-то дополнительные приспособления использовали?

– Сэр Генри, как ваш лечащий врач, предписываю вам не углубляться в эту тему, дважды в день усердно колоть дрова и не перебивать Бэрримора.

– Спасибо, доктор, я, с вашего позволения, продолжу. Итак, Спаллетти был известным вуайеристом. «Вы и убили-с!» – сказала ему полиция и отправила в каталажку. Но Монстром он не был. Об этом его жене сообщил по телефону неизвестный мужчина. «Не волнуйтесь, – сказал аноним, – скоро он окажется на воле». Всего через четыре месяца, в октябре 1981 года, настоящий Монстр нанёс новый удар. Такие же жертвы, тот же способ, те же детали. И патроны 22-го калибра из той же коробки. Теперь сомнения отпали: в Италии завёлся первый в её истории серийный убийца. К чести властей, реакция их была деятельной, жёсткой и бескомпромиссной. На всех столбах в одночасье появились предупредительные таблички: Occhio, ragazzi! – «Осторожно, ребята! Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от зелёных холмов». Тоскана погрузилась в панику. В каком-то смысле, Флорентийский монстр стал буревестником итальянской сексуальной революции. Родительская любовь одержала убедительную победу над католической моралью. «Приводите домой кого хотите и занимайтесь с ними чем хотите, – сказали итальянцы детям, – но ни за что на свете не ходите ночью по холмам гулять!»

– Но папочка и мамочка уснули вечерком…

– Ваша проницательность не знает границ, мистер Холмс! Один из таких детей, двадцатидвухлетний Паоло, обладал двухметровым ростом, богатырским сложением и ребёнком себя признавать согласен не был ни на минуту. В честном поединке любого монстра он скрутил бы в бараний рог. Да и место для свидания с любимой девушкой в тот июньский вечер 1982 года предусмотрительно выбрал совсем рядом с оживлённой автодорогой. Увы, честного боя Монстр не желал. Против обыкновения, он открыл огонь ещё издалека. Тяжелораненый, Паоло всё же сумел завести машину, ударил по газам, задним ходом вылетел на основную дорогу, по инерции перескочил через неё и завяз в кювете на противоположной стороне. Монстр, стреляя на ходу, бежал следом. Жертв своих он настиг, но надругаться над телами уже не было времени. На дороге показались фары другой машины. Паоло даже успели привезти в больницу. Он умер на следующий день, так и не придя в сознание.

– Протестую! Почему вы всё валите на бедного Монстра, если на этот раз он не оставил своих обычных следов? Может, это вовсе не он был, а беглый каторжник. В каждой детективной истории должен быть хороший злобный беглый каторжник, я уверен!

– Патроны, сэр Генри, патроны. Взятые из той же коробки и заряженные в то же оружие. Поскольку больше-то зацепиться было особо и не за что, на этот раз патронам уделили повышенное внимание. Хотя, сказать по правде, уборщица в квестуре просто обнаружила завалившуюся за шкаф папку с результатами баллистической экспертизы по старому, ещё четырнадцатилетней давности делу. Кто-то из полицейских начал её от скуки листать и вдруг изменился в лице. «Беретта» 22-го калибра в руках Монстра, – была именно тем так и не найденным пистолетом, из которого Стефано Меле на глазах маленького Наталино застрелил жену и её любовника.

– Ага! Попался, мерзавец!.. Дети, цветы жизни, бла-бла-бла… Я всегда говорил: любому разумному джентльмену следует держаться подальше от этих маленьких кровожадных монстров!

– Не преувеличивайте, сэр Генри. На момент первого появления Монстра Наталино едва исполнилось двенадцать лет. Он чисто физически не был способен на такое преступление. Да и потом, я совершенно уверен, что этот след так никуда и не привёл.

– Преклоняюсь перед вашим талантом, мистер Холмс! Действительно, ни Наталино, ни его отец, который всё ещё сидел в тюрьме, Монстром быть не могли. Но имелась другая кандидатура, некий Франческо Винчи, кровожадный сардинский бандит и один из любовников жены Меле. Он-то, по всей вероятности, и снабдил тогда Меле оружием. «Вы и убили-с!» – привычно сказала ему полиция и отправила в каталажку. Однако, как и в случае с незадачливым вуайеристом, на помощь Винчи пришёл сам Монстр. В начале сентября 1983 года пули 22-го калибра насквозь прошивают борт микроавтобуса «Фольксваген». Монстр распахивает дверь, запрыгивает внутрь машины, выстрелами в упор добивает пару несчастных немецких туристов. Склоняется над лежащей лицом вниз изящной фигурой, окутанной пеленой длинных белокурых волос… Эхо нечеловеческого вопля ярости и разочарования ещё долго блуждает меж пустынных холмов. Монстр даже не притрагивается к добыче. Тень его растворяется в ночной мгле.

– Что ж, не могу сказать, что я Монстру сочувствую, но понять его, во всяком случае, способен. От этой современной молодёжи действительно никогда не знаешь, чего ожидать.

– Вы уже догадались, мистер Холмс? Гениально!

– Так, мне теперь объясните, пожалуйста.

– Элементарно, Ватсон. Монстр ошибся. Обе жертвы были юношами.

– А скажите…

– Понятия не имею, о чём вы хотите спросить, сэр Генри, но ответ такой: это следствием не установлено. Я продолжу, если не возражаете. Убийство по всем правилам – своим собственным чудовищным правилам – Монстр совершит девять месяцев спустя, в июле 1984 года. Расстрелянный и истыканный ножом молодой человек на водительском сиденье, девушка с вырезанным лобком в траве неподалёку. Но этого Монстру показалось мало. В этот раз он унёс с собой и её левую грудь. Никаких новых улик обнаружить не удалось, следствие не продвинулось вперёд ни на шаг и топталось на месте вплоть до сентября следующего 1985 года, когда Монстр совершил самое своё необычное – если, конечно, можно счесть обычными все предыдущие – двойное убийство.

– Дайте угадаю. Последнее в серии, не так ли?

– Мистер Холмс!.. Вы… Эх, да что там говорить!.. Итак. На лесной опушке стоит палатка. В ней – пара французских туристов. Разнополых, следует уточнить. В тыльную стену палатки вонзается нож, с треском вспарывает ткань. Любовники бросаются прочь, к выходу. Но Монстр уже поджидает их там. Выстрелы. Женщина убита наповал, мужчина пытается убежать. Из темноты на спину ему прыгает Монстр, валит на землю, исступлённо бьёт ножом. Затем возвращается к телу женщины, совершает свои обычные… ммм… манипуляции. Лобок и левая грудь. Но вот потом он делает то, чего не делал никогда. Тщательно прячет трупы.

– Хм… Французы, говорите? И прибрал за собой трупы? А день, вероятно, был выходным? Скорее всего, суббота. Опять угадал, не правда ли?

– В точку!

– Ничего не понимаю. Вы на субботник, что ли, намекаете?

– Ну это же элементарно, сэр Генри. Если вы возьмёте на себя труд хотя бы немножко подумать, то… Хм… Ладно, придётся мне самому объяснить. Весь предыдущий образ действий Монстра свидетельствует: вопрос о том, как скоро будут обнаружены тела, его совершенно не заботил. Наоборот, поведение его было демонстративным. Смотрите, дескать, на что я способен! Следовательно, и в этом случае он хотел лишь выиграть некоторое время. Вопрос – для чего? Погибшие были иностранными туристами. В Тоскане их никто из местных жителей хватиться не мог. Теперь представим, что тосканцы узнали о новом нападении Монстра. Но не имеют понятия, кто стал его жертвой. Что произойдёт тогда? Всеобщая паника. Ведь в числе убитых может оказаться любой родственник или знакомый. Вот чего добивался Монстр: он прятал тела, не чтобы избежать, а чтобы привлечь к себе внимание. Дальше совсем просто. Если бы день был будним, любая новость и так разлеталась бы мгновенно. Монстру можно было бы лишнюю работу и не делать. Но, как мы знаем из рассказа Бэрримора, он прятал тела тщательно. Следовательно, ему требовался день или два. А значит, скорее всего, дело происходило в субботу. Единственное, чего я пока не понимаю, это как он собирался оповестить всех о собственном преступлении…

– Браво, мистер Холмс! Брависсимо!.. Письмо! Он послал письмо!.. И ни куда-нибудь, а прямо в прокуратуру. Вложив в конверт кусочек женской груди. До адресата оно дошло в понедельник вечером. К счастью, монструозный план провалился. Когда прокуроры распечатывали конверт, они уже знали имена жертв. Всего парой часов ранее на трупы наткнулись случайные грибники. В ходе осмотра места преступления полиция наконец-то напала на след. В буквальном смысле след – отпечаток ноги Монстра. Ужас охватывал всех, кто осмеливался на него взглянуть. Судя по размеру и глубине, чудище было обло и огромно. «Пришла пора звонить охотникам на монстров!» – решили полицейские. Комиссар Руджеро Перуджини, командир созданной за год до того Squadra Anti-Mostro – Противомонстровой бригады, был выпускником Академии ФБР США. Там его научили жевать жвачку, ловить серийных убийц и дисциплине. Изучив ужасающий след, он поманил пальцем самого дюжего карабинера из оцепления и приказал тому поднять ногу. Оцепление смутилось и передвинулось туда, где ему топтаться было положено, а не где хотелось. Если бы Монстр предоставил Перуджини ещё одно место преступления, тот бы, вероятно, сумел отыскать и настоящие следы. К сожалению – точнее, к счастью, – убийства прекратились навсегда. Но Перуджини не растерялся, поманил пальцем университетских учёных и приказал им, проанализировав все имеющиеся в распоряжении данные, составить психологический портрет и предполагаемое описание внешности преступника. За пять лет усердной работы учёные установили, что Монстр – мужчина в возрасте под сорок, ростом около метра восьмидесяти пяти, худощавый, обладает развитым интеллектом и научным складом мышления, крайне скрытный, предпочитает находиться и действовать в одиночку, чрезвычайно расчётливый, чрезвычайно жестокий и принадлежит к англосаксонской культуре…

– Шерлок, острожно! Берегитесь!.. Это он!.. Профессор Мориарти вернулся!..

– Ватсон, перестаньте вопить и уберите, пожалуйста, эту штуку. Вы сейчас кого-нибудь случайно подстрелите. Во-первых, я собственными руками сбросил Мориарти в Рейхенбахский водопад приёмом смертоносной борьбы борицу, которую, кстати, вы сами же в своих записках и придумали. Странно теперь вдруг сомневаться в её смертоносности. Во-вторых, никогда не доверяйте психологическим портретам, если они составлены не мной.

– Джентльмены, а вы не находите, что есть всё же нечто злодейское в этих итальянских фамилиях на «-и»: Муссолини, Мориарти, Берлускони…

– Ирландец, сэр Генри. Он ирландец. В любом случае мистер Холмс прав, как и всегда. В 1991 году Перуджини загрузил результаты труда учёных в суперкомпьютер Commodore 64, который начал вычислять, не совпадает ли список характеристик Монстра с чертами одного из трёх с половиной миллионов жителей Тосканы. Неизвестно, сколько бы этот процесс занял, если бы Перуджини ни получил анонимный донос. Собственно, получил он его ещё в 1985 году. Однако внимания на него в те времена не обратил, поскольку тот, на кого доносили, являл собой полную противоположность результатам научного анализа. Маленького росточка, пухленький и кругленький шестидесятисемилетний крестьянин. Простодушный, слегка наивный и, на первый взгляд, очень даже симпатичный. Подобный типаж часто встречается в итальянских комических фильмах. Знакомьтесь, джентльмены: Пьетро Паччани. Флорентийский монстр. Чтобы считаться таковым, ему даже не требовалось никого убивать. В смысле, – убивать дополнительно. Когда Паччани было двадцать пять лет, он застукал свою тогдашнюю невесту в объятьях другого мужчины. В которого без долгих разговоров вонзил нож. Девятнадцать раз подряд. С невесты же сорвал одежду и, не сходя с места, прямо рядом с трупом соперника, зверски её изнасиловал. За что отправился на каторгу…

– Ага! Я так и знал!.. А потом он оттуда сбежал, да?.. Всё-всё, извините. Молчу.

– Нет, не сбежал. Честно отсидел тринадцать лет. Так мало, поскольку на суде искренне плакал и причитал: раскаиваюсь, сам не знаю, мол, как на такое способен оказался. Словно затмение какое-то нашло, лишь только увидел обнажённую грудь любимой в руке негодяя. И вообще, он первый начал, а я защищался.

– Так-так… Грудь в негодяйской руке побывала, конечно же, левая?

– Вот именно, мистер Холмс, вот именно! Вновь оказавшись на свободе, Паччани нашёл новую невесту, родил двух дочек и зажил спокойной и размеренной жизнью. Спокойной, поскольку соседи предпочитали ему не докучать и вообще лишний раз не приближаться. В любой непонятной ситуации он пускал в ход кулаки, а то и нож доставал. В тот момент, когда на него обратили внимание охотники на монстров, Паччани вновь был в тюрьме. Опять за изнасилование. Теперь собственных дочерей. Из уважения к чувствам сэра Генри подробности того, что он с ними – и с женой – регулярно проделывал, я опущу. Скажу лишь, чем он их кормил. Собачьи консервы, сэр. Комиссар Перуджини пожевал жвачку и пришёл к выводу, что всё это выглядит довольно подозрительно. Поманил пальцем подчинённых и приказал жилище Паччани обыскать. Обыскивали все кому не лень: полиция, карабинеры, даже пожарных за компанию позвали. Тщетно. Перуджини что-то неразборчиво пробормотал по-американски, лично прибыл на место проведения следственных действий, направился прямиком в огород и выкопал из грядки ржавый пистолетный патрон 22-го калибра. На суде Паччани плакал в три ручья, читал стихи собственного сочинения о важности борьбы за мир во всём мире, именовал себя «невинным ангелочком» и размахивал образком Иисуса Христа. Но судьи крокодиловым слезам не поверили, постановили считать его виновным в четырнадцати убийствах из шестнадцати – как он связан с семейной трагедией маленького Наталино, придумать так и не сумели – и приговорили к такому же количеству пожизненных заключений.

– Скажите, Бэрримор, а у Паччани водились деньги?

– Поразительно, мистер Холмс! Вы буквально сняли это у меня с языка! Скромнейший из скромных крестьянин оказался человеком состоятельным. Не считая недвижимости, только лишь в ценных бумагах и наличных у него имелось, в пересчёте на современные деньги, около полумиллиона евро. А потому перед повторным апелляционным процессом 1996 года Паччани обзавёлся новым модным и дорогим адвокатом. Тот заявил, что ни одного прямого доказательства виновности его клиента не существует, а патрон в огород комиссар Перуджини так и вообще собственноручно подбросил. Суд аргументам внял. Флорентийский монстр вернулся домой свободным человеком. Но, разумеется, следствие продолжалось. Скажите, джентльмены, у кого зачастую оказывается гораздо больше денег, чем можно было бы предположить?.. Нет, речь не о вас, сэр Генри, можете опустить руку. Я говорю о мафиози. А кто лучше всех знаком с повадками мафии?.. Да-да, мистер Холмс, ни секунды в этом не сомневаюсь, но, увы, вас они пригласить не догадались. В команде охотников на монстров произвели замену. Вместо Перуджини на поле вышел срочно выписанный из Неаполя специальный антимафиозный комиссар Микеле Джуттари. И сразу же выдвинул новую следственную гипотезу: Паччани действовал не один. Он был боссом целой мафии монстров.

– Знаете, я проникаюсь всё большим уважением к моему другу Лестрейду. Даже его скромных талантов хватило бы, чтобы догадаться об этом сразу же после убийства французских туристов. Посудите сами: Монстр вспарывает ножом заднюю часть палатки, а потом вдруг зачем-то обегает её с другой стороны и только там начинает стрелять из пистолета. Разумеется, нападавших было как минимум двое, это же элементарно!

– Ни одна деталь не может ускользнуть от вашего внимания! И действительно, потянув за эту ниточку, комиссар Джуттари вытащил на свет божий всю банду Паччани. Марио Ванни по кличке «Огрызок». Почтальон на пенсии. На любой вопрос судей он отвечал так: «Ничего не знаю. Мы с Паччани лишь закусывали вместе и иногда пропускали по стаканчику». Судьи слышали эту фразу столь часто, что с трудом сдерживали желание сдать почтальона Ванни в поликлинику для опытов, дабы установить, умеет ли он в принципе говорить что-либо ещё. Словосочетание же, которое он использовал, – compagni di merende – «товарищи по закуске», прочно вошло в лексикон современного итальянского языка. Ныне так с иронией называют людей, связанных друг с другом секретными противоправными интересами. Второй член Закусочного клуба – Джанкарло Лотти. Здоровый как бык хронический безработный и бездомный, живущий милостынями односельчан и благотворительных организаций. Третий – Фернандо Пуччи, олигофрен. В медицинском смысле, со справкой. Вот этих-то выдающихся джентльменов в 2000 году суд последней инстанции и признал коллективным Монстром.

– Погодите. А что же с самим Паччани? И потом, откуда у него всё-таки взялись деньги?

– Это очень интересный вопрос, доктор. Временно оказавшись на свободе, Паччани забаррикадировался в доме – жена и дочери от него, разумеется, к тому моменту сбежали, – лишний раз не высовывал оттуда носа и говорил знакомым, что опасается за свою жизнь. В феврале 1998 года, незадолго до того как должен был начаться новый суд над Закусочным клубом, соседи заметили, что дверь дома, против обыкновения, распахнута настежь. Паччани лежал на полу. Мёртвый. В общем-то, человеком он был пожилым и не очень здоровым. Причиной смерти стал сердечный приступ в результате передозировки противоастматического лекарства. Вот только штука в том, что препарат этот ему был категорически противопоказан. Мало того, он и астматиком-то не был. Нашлись свидетели, заявлявшие, что незадолго до смерти у Паччани в доме был посетитель. Кто-то неизвестный. Тут ещё, как назло, один из закусочных товарищей, Лотти, заявил судьям, что части женских тел Паччани отрезал не для себя. Что у него был заказчик. Какой-то богач с извращённым складом ума, готовый платить за них хорошие деньги…

– Что?.. Бэрримор, почему вы на меня так смотрите? Не смотрите на меня так! Холмс, скажите ему!

– Простите, сэр Генри, мне просто пришло в голову… Нет-нет, показалось… Извините… Короче говоря, внутренний Умберто Эко значительной части итальянских криминальных журналистов и писателей сорвался с цепи. Разверзлись хляби воображения, и на дело Флорентийского монстра низвергся ливень тайных обществ, секретных ритуалов, оккультных сил, тамплиеров, масонов, чёрных магов, сатанистов и инопланетян. Во главе конспирологической когорты скакал комиссар Джуттари с горящим взором и криком: «Лови их, лови, пока вся человеческая цивилизация не попалась в лапы монстров!» Комиссар увлёкся настолько, что некоторое время сам провёл под судом за превышение полномочий и фальсификацию улик. Кончилось, впрочем, хорошо. Его оправдали и спровадили на пенсию, где он направил энергию в мирное русло: начал писать детективные романы. Увы, но всё это так ни на йоту и не приближает нас к ответам на важные вопросы. Действительно ли Монстром был Пьетро Паччани? И если да, то не стоял ли кто-то за ним и над ним? Своей ли смертью он умер? Главное же: где сокрыто то отсутствующее звено, которое связывает Паччани и самое первое двойное убийство? Откуда взялась и куда потом делась знаменитая «Беретта» 22-го калибра? Что и кого видел в реальности маленький Наталино той тёмной-тёмной августовской ночью 1968 года?.. Нет ни малейших сомнений: распутать этот клубок вопросов способен лишь один человек в мире. Величайший детектив всех времён и народов. Мистер Шерлок Холмс!

– …

– …

– …

– Холмс?..

– Ммм?..

– Ну так что? Мы ждём.

– Умгу…

– Шерлок?.. Вы себя хорошо чувствуете?.. Где разгадка? Скорее поведайте нам, кто же на самом деле был Монстром!

– Гм… Да чёрт его знает.

– …?! Врача!.. Здесь есть доктор?.. Хотя погодите, я сам доктор. Немедленно ложитесь, я измерю вам температуру!

– Да отцепитесь вы бога ради. Я совершенно здоров. Но что это за страна? Что же это такая за непонятная страна, в которой даже шестилетние мальчиши-малыши служат ключом к разгадке чудовищных преступлений и так крепко хранят свою зловещую тайну? Я категорически отказываюсь работать в подобных условиях.

– Но… Как же так, Холмс?.. Во время рассказа Бэрримора вы подметили столько мельчайших подробностей, высказали уйму блестящих догадок…

– Элементарно, Ватсон. Запомните: в XXI веке каждый уважающий себя детектив должен уметь незаметно подглядывать в Википедию. И вообще, друзья, я тут вот что подумал. Ну её к лешему, эту безумную, безумную, безумную Италию. Давайте-ка поскорее вернёмся домой, в нашу старую добрую логичную Англию. И да здравствуют торфяные болота!

– Ура! Да здравствует овсянка!

– Да здравствуют беглые каторжники!

– Трудно не согласиться с вами, джентльмены. Итак, вперёд, за мной! Сегодня мы вновь идём охотиться на злодеев! На нормальных человеческих британских злодеев! Ватсон, что у вас?..

Последний из могикан

В результате вчерашних безуспешных попыток прорваться на GEA у меня болят ноги. Решаю никуда не ходить и остаться ещё на день.

Вчера, в воскресный вечер, гостиничный ресторан был набит битком. Сегодня здесь нет никого, кроме играющих во дворе детей. Пытаюсь пошутить, спрашиваю у хозяина гостиницы: правильно ли понимаю, что по будним дням дети являются его основной клиентурой? И в ответ получаю очередную грустную итальянскую историю.

Мы находимся в коммуне Дзери, объединяющей несколько деревень с общим населением чуть более тысячи человек. Эта гостиница открылась в 60-х годах прошлого века. Построивший её восьмидесятипятилетний отец нынешнего владельца – мало того, что жив, здоров и бодр, так ещё и до сих пор работает в ней основным поваром. И преотличным, могу засвидетельствовать. В те времена здесь, в Дзери, был популярный горный курорт с десятками отелей и пансионов. Ныне на всю округу их осталось два. И оба едва сводят концы с концами. Хозяин говорит, что ещё сезон, пожалуй, продержится. Потом придётся закрываться.

Дети, которых я вижу, в нашей терминологии назывались бы «дачниками». У родителей их здесь есть вторые дома, и на лето они сплавляют отпрысков сюда. В гостинице же отпрыски собираются потому, что больше-то пойти и некуда. В этом и заключается проблема. Да, тут изумительная природа. Да, тут идеальный климат. И больше тут нет ничего. Ни развлечений, ни работы. Взрослые превращаются в стариков, повзрослевшие дети уезжают и не возвращаются, предпочитая более весёлые и благополучные места.

Возникает всё тот же замкнутый круг: нет инфраструктуры – нет людей, нет людей – нет денег на инфраструктуру. Одно время большие надежды возлагали на реконструкцию горнолыжного курорта выше в горах. Несколько лет назад её наконец-то завершили. Вот только пока реконструировали – климат слегка изменился. И теперь это горнолыжный курорт без снега.

Утром следующего дня ноги вроде бы приходят в порядок. Выдвигаюсь в сторону Passo dei Due Santi – перевала, на котором начинается GEA, и куда я теоретически должен был попасть ещё позавчера. Лесам теперь не доверяю, иду по асфальтовой дороге. Воочию вижу умирающую итальянскую деревню. «Продаётся», «сдаётся», закрыто, заколочено, просто разрушено. Попадаются, конечно, и вполне приличные дома. Но общее впечатление безрадостное. И старики. Процентов семьдесят встречающихся по дороге – старики. Печально.

После горных троп по асфальту ходить легко и приятно. Десяток километров пролетает незаметно. Добираюсь до места. Лыжные подъёмники, большая асфальтированная парковка, гостиница. Людей мало. Заруливаю в бар.

– Здравствуйте, где у вас тут Гранде Эскурсионе начинается?

– Кто-кто начинается?

– Эмм… Гранде Эскурсионе Апенниника, известный туристический маршрут… Это ж Дуэ Санти, правильно?

– Угу. Дуэ Санти. Но об эскурсионе этой твоей – первый раз слышим.

– Но… ведь… Месснер сказал… первый этап, Дуэ Санти… известный маршрут…

– Ну так к Месснеру и обращайся.

– Да я вам даже Википедию покажу!.. Вот, смотрите: Дуэ Санти…

– Хм… Действительно. Надо же. Слушай, а поищи-ка вон там в углу, за часовней. Что-то такое там и правда было…

В углу за часовней я – ура! – впервые вижу разметочный знак GEA. Единственный. Дальше никакой разметки не наблюдается. Зато всего метров через пятьсот наблюдается развилка. Одна дорога уходит вниз под гору, другая – наоборот. Ну, раз маршрут горный, – в гору мне и надо. Логично же?

Гора хорошая такая, живописная. Проблема, однако, в том, что дороги с вершины нет. Есть, конечно, та, по которой я пришёл. Но продолжение-то её где? Рыскаю по кустам, обнаруживаю тропинку. Направление вроде бы совпадает с нужным, до ночи далеко, припасов много. Решаю рискнуть. К исходу второго часа пути начинаю подозревать, что что-то пошло не так. Всё больше задаюсь вопросом: впрямь ли это человеческая, а не звериная тропа?..

В лесу раздаётся топор дровосека. Точнее, бензопила. Выхожу на вырубку. Суровые мужики валят суровый тосканский лес. Выявляю самого сурового и главного лесоруба.

– Извините, мне бы тут это… До перевала Браттелло добраться…

– Дак ты вон туды иди. Как спустишься, тама, значится, ручей будет. Его перейдёшь, через горку перевалишь, потом ещё одна, а тама уж и шоссе. Дальше спросишь.

И рукой направление показывает.

– Эмм… Что, вот прямо через этот бурелом?

– Знамо дело. Говорю ж: прям по лесу и шуруй.

– А тропинки никакой нет, а?.. Я же заблужусь.

– Не, по тропинке никак. Да не боись, не заплутаешь! Я сам-то с малолетства тут живу, годков сорок почитай уже… Дак и то ни разу не заплутал.

– Гхм… Ну спасибо. До свидания.

– Путь добрый! Ты только эта… волков берегись!..

Впервые в жизни сознательно иду по итальянскому лесу без троп и каких-либо ориентиров. Не могу сказать, что в восторге от этого факта. Во-первых, страшно, чего уж там. Во-вторых, физически идти на порядок тяжелее, чем даже по самым плохим тропам. Стараюсь выдерживать направление, но это и в обычном-то плоском лесу не всегда легко, не говоря уж о здешнем, который то и дело норовит изгибаться под углом до шестидесяти градусов к линии горизонта.

Форсирую указанный лесорубом ручей. Одна гора. Вторая. И ничего. Ни намёка на шоссе. Понимаю, что не понимаю, куда идти дальше. Что ещё хуже, – довольно смутно представляю, откуда пришёл.

Давлю приступ паники, выбираюсь на открытое место, осматриваюсь. Вижу долину, в которой вроде бы виднеются признаки жилья, начинаю спускаться туда. Натыкаюсь на тропу. Она ведёт вниз, а это уже лучше, чем ничего. Добредаю до хутора из трёх домов. Пустых. Здесь, однако, тропа переходит в автомобильную грунтовку. Есть даже свежие отпечатки шин. Опускаюсь на колено, прищуриваю глаза, вглядываюсь в следы. Многозначительно хмыкаю. Смачиваю палец слюной, подставляю его под ветер. Понятия не имею, зачем я это делаю, но чётко помню, что герои книг Фенимора Купера во всех непонятных ситуациях поступали именно так.

Дохожу до развилки. Одна дорога идёт в горизонтальной плоскости, другая – вниз, под гору. Горизонтальная вроде бы более наезженная. Прохожу по ней километра два, ничего не обнаруживаю. Возвращаюсь к развилке, начинаю спуск. По дороге меня нагло облаивает олень: «барф, барф!». От души облаиваю его в ответ. Что ж, по крайней мере, тайна ночных монстров раскрыта.

Дорога приводит к заброшенной деревне. Дома уже наполовину поглотил лес. А ведущие сюда следы шин, по всей видимости, оставлены автомобилями грибников и охотников. По дну ущелья за деревней течёт речка. Карта утверждает, что река в этих местах есть только одна. Рождается многообещающая идея идти вдоль русла. И тут же умирает обратно: если это тот же объект, что на карте, то течение явно должно быть в другую сторону, не будь я Чингачгук Большой Змей!..

Делать нечего, лезу обратно наверх к перекрёстку. Вновь иду по дороге, которую выбрал изначально. Через несколько километров достигаю жилых – но необитаемых – строений. Вижу красно-белую маршрутную разметку. Следую по ней. Долго-долго следую.

Выхожу в деревенскую цивилизацию. На крыльце одного из домов компания бабушек и дедушек играет в карты. Пристаю к ним с вопросом, как попасть на перевал Браттелло. Выясняется, что разметка, по которой я шёл – вовсе не GEA, а какой-то локальный маршрут. А до Браттелло ещё пилить и пилить. Дорогу-то они мне, конечно, покажут. Вот только смогу ли я вброд переправиться через реку? А то у них тут мост рухнул… Да вы издеваетесь что ль?!.. Водных процедур мне сегодня для полного счастья только и не хватало!..

Один из пенсионеров благородно вызывается проводить меня до околицы, показать путь. Пока идём, слушаю очередную вариацию всё той же грустной истории. Численность населения деревни в зимний период составляет около восьмидесяти человек и неуклонно снижается. Средний возраст – лет шестьдесят-семьдесят. Старики бодрятся, но перспективы не радужные.

Переправа по разрушенному мосту оказывается вовсе не сложной. Спасибо традиции итальянских рек летом обмелевать почти досуха.

До этого я всё время спускался. Теперь приходится набирать высоту обратно. Дохожу до Браттелло уже в сумерках, в состоянии полного нестояния. Ноют колени. Списываю это на мытарства прошедшего дня и пятьдесят или около того пройденных не по своей воле километров. Решаю не обращать внимания. Наконец-то воссоединяюсь с настоящей GEA. Нахожу убежище. Закрыто на замок, ну да не привыкать. Посплю на крыльце. Информационный стенд пытается напугать тем, что здесь, в заповеднике Браттелло, обитает едва ли не крупнейшая на Апеннинах волчья популяция. Не-а, не выйдет!.. Это мы ещё в прошлом году проходили. Теперь-то я учёный, теперь я знаю, что местные волки – существа малочисленные, мелкие и пугливые. Встречаться со мной им хочется примерно так же, как мне с ними. В принципе, плакат «Attenti ai lupi!» вполне можно было бы перевести и так: «Берегите волков!» В общем, не страшно… Хотя… Кого я обманываю?..

Утро начинается превосходно. Ноги вроде бы отпустило, практически сразу удаётся обнаружить придорожный бар и по-человечески позавтракать.

Встречаю компанию из дедушки, его дочери и внучки. Дедушка – местный, родился в этих горах. Затем переехал в Турин, а сейчас привёз сюда родных, показать края своего детства. Очередная долгая беседа про умирающие горы. Знакомство со мной дедушку очень воодушевляет. Он, судя по всему, считает меня чем-то вроде первой ласточки из бесконечных верениц иностранных туристов, которые вскоре вновь наводнят эту землю, неся с собой возрождение и процветание. Сказать ему, что я в этом глубочайшим образом сомневаюсь, не хватает духу.

Теперь я действительно на нормальной GEA с разметкой и прочими радостями жизни. Иди себе по полям, по лесам, дыши воздухом, наслаждайся видами да пей кофе в барах. Непривычно как-то даже. Слишком спокойно. Подозрительно.

Этапы GEA длиннее, чем на Альта Вие. Сегодня я уже прошёл два, и это километров тридцать. Сейчас, точно знаю, где-то впереди должен показаться приют с рестораном. Сейчас-сейчас… Хм… Может, сейчас?..

А, нет, всё в порядке!.. Скучное и унылое спокойствие оказалось лишь кратковременным недоразумением. Конечно же, здесь ничего нет. И это означает, что сегодня мне светят ещё как минимум пятнадцать километров.

Иду медленно, надолго зависаю в малинниках. Не потому, что так уж той малины хочу, просто это на некоторое время избавляет от необходимости переставлять ноги. Начинает болеть левое колено. Не ныть, а именно болеть. Вскоре к нему присоединяется правое. Теперь каждый шаг – через боль.

Хромая на обе ноги, доползаю до конца этапа. Осматриваюсь, сажусь прямо на землю и долго витиевато ругаюсь на разных языках. Здесь опять ничего нет.

Хорошо хоть, на дереве висит карта, на которой обозначен приют. Ещё четыреста метров вниз по вертикали и чёрт его знает сколько километров по горизонтали.

Приют Лагдеи оказывается не приютом, а чем-то вроде базы отдыха с огромной автостоянкой, собственным парком, лесничеством и даже горным подъёмником. Сюда жители близлежащей Пармы приезжают спасаться от летней жары. Сейчас внизу на равнине температура под сорок. Здесь – в районе двадцати. Неудивительно, что Лагдеи заполнен людьми. Выглядят они впечатляюще. Ботинки, куртки, рюкзаки самых модных фасонов, из передовых, едва ли не космических, материалов. Настоящая выставка последних достижений индустрии туристической одежды. Возникает ощущение, что находишься в базовом лагере Эвереста, как минимум. И бренд!.. Обязательно должен быть виден бренд. Когда речь идёт об обычной повседневной одежде, итальянцы снисходительно посмеиваются над русской любовью к брендам в виде надписи «Armani» через всю грудь. Но в горах, как выясняется, они в этом смысле от нас ничем не отличаются.

Располагаюсь на ночлег, осматриваю ноги. Вроде бы внешне всё в порядке. Ни опухолей, ни синяков. Но болят, заразы.

Сон девятый. Made (почти) in Italy

Сначала никакой моды у итальянцев, которые в те времена назывались римлянами, не было. Утром, встав с постели, они заворачивались в белую простыню и ходили в ней до вечера. А вот их соседи, варварские племена Галлии, наоборот – обожали носить пышные разноцветные костюмы, золотые украшения и рогатые шлемы. Чем длиннее были рога, тем большим модником слыл их обладатель. Один галл по имени Пьерикс Карденикс – хотя по рождению он, вообще-то, был итальянцем – прославился тем, что умел наставлять особо длинные рога, возвышавшиеся над головой шлемоносца на метр и более. Так появился первый галльский дом haute couture – «высокой моды».

Шли века. Одеяния галлов, переименовавшихся во французов, становились всё сложнее и разнообразнее, а их кутюрье начали задавать тон и стиль всей Европе. Итальянцы же, с презрением смотревшие на эти варварские обычаи, ограничились тем, что приделали к своим простыням рукава и штанины. Но в глубине души соседям слегка завидовали. Поговаривают, сам Леонардо да Винчи пытался разработать линию модной одежды, которая, как у него было заведено, на много веков опередила бы своё время. Но показ коллекции не состоялся. По задумке Леонардо её должны были демонстрировать идеально пропорциональные манекенщики. Он даже математически рассчитал и нарисовал, как именно им надлежит выглядеть. Увы, но живых четырёхруких четырёхногих моделей ему найти не удалось. Да Винчи плюнул и уехал во Францию, а итальянцы занялись дальнейшим совершенствованием простыней.

Вот так, без каких-либо намёков на существование национальной индустрии моды, Италия и вступила в XX век. Богачи заказывали наряды из Парижа, простые же люди, когда им нужен был костюм или платье, шли в соседний дом к тётушке Лючии или дядюшке Франческо. Собственно, количество итальянских марок одежды в те времена было равно числу обладателей швейных машинок.

Разумеется, встречались среди этих домашних умельцев мастера выдающиеся и даже гениальные. Жила, скажем, в Кампании одна многодетная семья. Жила так бедно, что детям – всем четырнадцати – нечего было надеть на ноги. Тогда один из младшеньких, девятилетний Сальваторе, раздобыл где-то шило, дратву и кусочки кожи да смастерил братьям и сёстрам удобные и красивые ботинки. Чему никто особо не удивился, ибо башмаки в тех местах умели тачать даже пирожники. А потому коммерческого применения таланту Сальваторе на родине не нашлось. Пришлось ему эмигрировать в Америку и устроиться на фабрику по пошиву ковбойских сапог, где уже работали его уехавшие ранее братья.

– Слушайте, – сказал им Сальваторе, – а почему бы нам не заняться выпуском обуви под нашей собственной маркой?

– Глупенький! – засмеялись братья. – Кому ты собрался её продавать? Погляди вокруг: все американцы поголовно ходят в ковбойских сапогах и знать ничего иного не хотят.

Однако упрямый Сальваторе не желал прислушиваться к голосу разума. В 1923 году он поехал в Голливуд, расстелил на тротуаре газетку и разложил на ней свой товар.

– А что, так можно было? – ахнули проходившие мимо кинозвёзды.

Успех был ошеломительным. Сутками напролёт звёзды выстраивались перед Сальваторе в очередь, со слезами облегчения стягивали с опухших и натёртых ног сапоги, разматывали портянки да надевали лёгкие удобные туфли и штиблеты. Так родилась модная империя Сальваторе Феррагамо.

Но нет пророка в своём отечестве. В 1927 году успешный американский дизайнер Феррагамо вернулся на родину. Что едва-едва не стоило ему полного разорения. Итальянцы упорно не желали покупать итальянскую одежду и обувь. Вовсе не потому, что не любили носить красивые вещи: добрая треть экспортной продукции французских модных домов отправлялась прямиком на Апеннинский полуостров. Мало того, стоило какой-нибудь модели пройтись по парижскому подиуму в новом платье, как уже через несколько дней сотни тётушек Лючий и дядюшек Франческо воспроизводили его – с разной степенью похожести – на своих швейных машинках.

В общем, итальянская портновская муза стыдливо молчала. А когда молчат музы – говорят пушки. В бой за честь мировой модной короны вступил Бенито Муссолини.

Для начала в 1935 году Муссолини учредил Ente nazionale della moda – «Нацмоднадзор». Агенты свежесозданной спецслужбы с криками: «Полиция моды, предъявить одежду к досмотру!» – врывались в ателье и мастерские. Горе! Горе тётушкам и дядюшкам, если более пятидесяти процентов ассортимента оказывалось пошито из тканей, произведённых за пределами Италии, или не отвечало итальянскому национальному духу. Никто, правда, включая самих агентов, толком не понимал, что же именно означает это последнее требование. Поэтому по умолчанию считалось, что дух просто не должен быть французским. Местным модельерам впервые пришлось напрячься и задуматься: как же сделать так, чтобы было красиво, но скроено не по тлетворным парижским лекалам?

Развивая достигнутый успех, Муссолини вторгся в Эфиопию. За это Лига Наций покарала его экономическими санкциями.

– Ура, наконец-то! – радовался Дуче. – Теперь, когда глупые враги избавили нас от вредоносного импорта, мы без помех сможем опираться на собственные силы и перейти к использованию исключительно национальночистых материалов.

Итальянская прядильно-ткацкая промышленность действительно получила толчок к развитию, но покрыть внутренний рыночный спрос оказалась не в состоянии. Модельерам пришлось вновь напрячься и проявить невиданную ранее креативность. Вместо ставших недоступными английской шерсти и американского хлопка, в дело пошли сено, солома, крапива, конопля и даже молоко: в основе созданного по приказу партии фашистскими химиками волокна «Ланитал» лежали побочные продукты молочного производства.

В дефиците оказались не только ткани, но и сопутствующая фурнитура. Один владелец флорентийской мастерской по пошиву кожаных изделий, обегавший в её поисках все окрестности, отчаялся настолько, что сказал семье:

– Ну всё! Придётся нам закрывать лавку и курить бамбук… Постойте-ка… Конечно же!.. Бамбук!..

Сумки с замками и ручками из доступного и дешёвого бамбука произвели среди покупателей фурор. Собственно, потратив всего несколько тысяч евро, вы можете приобрести их и сегодня, если наведаетесь в любой из трёх сотен магазинов всемирной сети, которая со временем выросла из лавки Гуччио Гуччи.

Были, однако, в модной политике Муссолини и трагические – для него – ошибки. Руководствуясь отчасти личными эстетическими предпочтениями, отчасти же тем соображением, что женщины должны заниматься не всякими глупостями, а рожать побольше будущих солдат и тружеников, он повелел всем итальянкам быть ростом сто шестьдесят сантиметров и весить шестьдесят килограммов. Излишняя стройность и осиные талии были объявлены вредной французской болезнью, а «Нацмоднадзор» следил, чтобы новые модели платьев шились в первую очередь исходя из потребностей обладательниц предписанного типа фигуры. Стоит ли удивляться, что процент женского участия в итальянском антифашистском сопротивлении был необычайно высок?

Вместе с тем, увлёкшись охотой на тощих некондиционных диссиденток, «Нацмоднадзор» не озаботился созданием единого стандарта размерной сетки одежды. В результате, когда Италия вступила во Вторую мировую войну, выяснилось, что на половине её армии мундиры сидят мешком, а у другой половины руки торчат из рукавов сантиметров на пятнадцать-двадцать. Солдаты стеснялись своего внешнего вида настолько, что старались лишний раз не выходить из окопов и не попадаться на глаза противнику. Так Муссолини войну и проиграл.

В 1945 году, когда не успела ещё толком появиться новая послевоенная Итальянская республика, в Турине, по старому адресу, вновь распахнула двери штаб-квартира «Нацмоднадзора». Инициатором его возрождения стал свежеизбранный мэр города, настоящий коммунист. Возглавил же организацию предводитель местного дворянства. Пролетарии и аристократы всего Турина соединились не случайно. Дело в том, что столица Пьемонта была центром итальянской текстильной промышленности. Принадлежали же ткацкие фабрики в основном баронам и графьям. Соответственно, развитие индустрии моды означало сохранение старых и появление новых рабочих мест для обездоленных войной трудящихся масс, а буржуям предоставляло возможность этих трудящихся, ко взаимному удовольствию сторон, вволю поугнетать. Да и потом, не так уж сильна была классовая вражда, ибо путь из грязи в князи – и наоборот – в те удивительные времена мог быть очень коротким.

Жил, скажем, на стыке веков в Пьемонте часовых дел мастер. Жил он неподалёку от швейцарской границы, а потому – бедно. Кому, спрашивается, нужны итальянские часы, если всего в нескольких десятках километрах севернее полно часов швейцарских? Подумал-подумал тогда мастер да и сделал удивительный прядильный станок. Шерсть из него выходила на загляденье – тонкая, чистая, шелковистая. В 1935 году прознал о том сам Бенито Муссолини. Приехал в Пьемонт и повелел сшить себе костюм. Сын старого часовщика, юный Эрменеджильдо, заказ исполнил. Надел Бенито обновку да и спрашивает своих верных фашистов:

– Ну? Как я выгляжу?

– Позвольте вам сказать прямо, Ваше Превосходительство! – отвечали фашисты. – Простите уж за грубость, но вы вообще красавец, а в этом костюме – вдвойне!

Обрадовался тут Муссолини и, не сходя с места, пожаловал Эрменеджильдо Зенья графский титул.

Поскольку в отсутствие Дуче пролагать пути развития моды с помощью обысков и арестов возрождённый «Нацмоднадзор» уже не мог, пришлось ему ограничить свои функции организацией модных показов и выставок. Успех предприятия превзошёл самые смелые ожидания. Десятки тысяч туринцев до отказа заполняли зрительские трибуны, размахивали флагами, дудели в дудки и кричали:

– Forza Torino! Да здравствует непревзойдённый чемпион итальянской моды!

Крики поднимались над городом, эхом разносились по Паданской равнине и достигали Милана.

– Что?!.. – возмутились миланские портные. – Чемпион?.. Ха!.. Сначала попробуйте обыграть нас. Forza Milano!

Они без промедления создали альтернативную организацию, Centro italiano della moda – «Италцентромод», и принялись проводить собственные антитуринские показы. Так началась Десятилетняя модная война. Пулемётами строчили швейные машинки, взрывались аплодисментами тиффози, чеканили шаг батальоны манекенщиц… К боевым действиям подключились было и римские модельеры, создавшие собственный «Комиссариат по модным делам», но заниматься организационной работой им было, во-первых, лень, во-вторых, Рим они полагали столицей не только всего мира, но даже самого Парижа, а потому главными врагами считали французов. Всерьёз же воевать с северными соотечественниками им казалось мелко и не с руки.

Проблема была лишь в одном: победы в модных битвах приносили лавровые венки и почитание восторженных толп. Но не приносили денег. Послевоенная Италия была страной очень бедной. Основная часть её граждан о покупке новых нарядов могла лишь мечтать. А потому коренной перелом в войне случился только в 1951 году, когда в бой вступила четвёртая сила – флорентийская модная армия под командованием Джованни Батисты Джорджини.

Сперва Джорджини был родовитым аристократом, но потом передумал и подался в коммивояжёры. В начале 20-х годов он уехал в Соединённые Штаты и бродил по ним от двери к двери, продавая с лотка муранское стекло, тосканскую кожгалантерею, сардинские ковры, полотна мастеров эпохи Возрождения и другие традиционные изделия итальянских народных промыслов. Сразу после окончания Второй мировой войны Джорджини опять оказался на родине, где втёрся в доверие к американским генералам, которые поручили ему открыть во Флоренции официальный сувенирный магазин сил Союзников. Там солдатики могли – всего лишь раз в пять дороже, чем за ближайшим углом – приобрести памятный магнитик на холодильник. Но цены их не смущали. Здесь, в нищей послевоенной Италии, обычный парень из сонного городка где-то в Оклахоме, располагавший капиталом в несколько лишних пачек сигарет, имел возможность ощутить себя миллионером. Добавьте к этому благодатный климат, роскошную природу, риск на каждом шагу споткнуться о какую-нибудь жутко историческую каменюку, вкусную еду, обаятельный и гостеприимный народ… Короче говоря, американских военнослужащих Италия совершенно очаровала. Земля соединённоштатовская начала полниться слухами о чудесной стране за океаном. И едва-едва окончательно улеглись военные треволнения, как на горизонте показались пароходы и самолёты с первыми туристами. Среди которых попадались бизнесмены, представители торговых сетей, а равно и другие прямо или косвенно связанные с индустрией моды лица.

Никто не знал о нравах и привычках янки больше, чем хитроумный Джорджини. На его доме сразу же появилась вывеска: «Только у нас! Настоящие хот-доги и всегда свежая Кока-кола!» Утомлённые монтепульчано и ламбруско заокеанские предприниматели слетались на неё как мотыльки. И попадали в ловушку. К их столику подходил статный тридцатилетний мужчина с внешностью героя-любовника из голливудского фильма и застенчиво говорил:

– Здравствуйте, меня зовут Эмилио. Я инструктор по горным лыжам. Вы не посмотрите мою коллекцию модной одежды?

– Эмилио! – делал страшные глаза стоявший рядом Джорджини. – Чему я тебя учил? Ну-ка представься полностью и расскажи о себе как положено!

– Пуччи, – поспешно исправлялся тот. – Эмилио Пуччи. Маркиз Ди Борсенто. Но вы не обращайте внимания, это у меня не специально так получилось. Семья моя, вообще-то, скромно жила, всю историю в коммуналке мыкалась. Одну половину Флоренции фамилия Медичи – слыхали, может, про них? – занимала, а вторую – мы, Пуччи. Ну ничего, хорошо жили, дружно. В тесноте, да не в обиде. Сам-то я в юности шалопаем был, всё больше на лыжах катался. Нет, не здесь. Какой же в Тоскане снег? У вас, в Орегоне. Ну а чтоб два раза не ездить, заодно там научную степень по социологии получил. С лыжами вот только не очень удачно вышло. В тридцать шестом году на Олимпиаде за Италию выступал, но ничего не выиграл. Расстроился, понятное дело. С горя решил под парусом на яхте поплавать. И увлёкся, знаете ли. Сам не заметил, как в кругосветку сходил. Вернулся, а тут война. Ну я – добровольцем, само собой. Торпедоносец, потом истребитель. Только подучиться слегка пришлось. Да нет, летать-то я и раньше умел. Вторая научная степень, по политологии. Ну, чтоб время не терять. Потом повоевал немножко. Ничего особенного, три креста, две медали за отвагу. В сорок третьем в госпиталь угодил. Выхожу, а Муссолини нет, с Союзниками перемирие, немцы итальянских солдат ловят и в Германию депортируют. Я огородами, огородами – и домой, во Флоренцию. Лежу, болею ещё. Тут раз – письмо. От Эдды, приятельницы моей. Ну, дочка Муссолини которая. Пишет: «Немцы меня заложницей держат, не дают видеться с детьми, угрожают. Спаси-помоги!» Прыгаю в машину, мчусь в Мюнхен, похищаю Эдду, похищаю детей, вывожу всех в Швейцарию. Она такая: «Мужа моего забыли, он в Вероне арестованный сидит. Поезжай, скажи папе и Гитлеру, что если его не отпустят, – всем расскажу, какие они плохие!» Делать нечего, опять прыгаю в машину, еду в Италию. Тут из кустов – Гестапо. Меня в карцер и пытать. Куда, мол, Эдду и прилагающиеся к ней секретные документы девал? Девять месяцев терпел, потом чувствую – не могу больше. Расколюсь. От греха подальше из тюрьмы сразу же сбежал, обратно в Швейцарию пробрался, устроился лыжным инструктором. Вот с тех пор так и живу. А в свободное время ещё немножко шью. Ну так как? Посмотрите мою коллекцию?

Когда его американским собеседникам удавалось вновь овладеть мускулатурой нижней челюсти и закрыть рот, они сразу же открывали чековые книжки. Благо, дизайнером Пуччи действительно был – по всегдашнему своему обыкновению – весьма талантливым.

В общем, Джованни Джорджини не просто нашёл новый рынок сбыта. Он стал делателем модельеров. Первым догадался, что продавать нужно не столько платья и костюмы, сколько стоящие за ними имя и историю. Даже не так: вместе с одеждой нужно продавать – в хорошем смысле – саму Италию.

Изобретение Джорджини, названное по привычке стянутым у неизменных французов термином moda-boutique, стало промежуточным звеном между высокой модой для миллионеров и традиционными безымянными домашними швейными мастерскими. У первой оно позаимствовало лёгкий флёр роскоши, у вторых – мелкосерийный способ производства и копеечную стоимость рабочей силы. В результате цены хотя и оставались высокими, но были уже вполне доступны американскому верхне-среднему классу, для завоевания симпатий – и денег – которого вся бизнес-конструкция и была предназначена.

Всё это привело к тому, что к концу 50-х годов война за звание столицы моды завершилась разделом сфер влияния.

Во Флоренции орудовала бутиковая банда Джорджини.

Ленивый и не воевавший толком Рим, благодаря идиллическому образу Италии во всё той же Америке, получил неожиданное подкрепление от кинематографа. Одри Хепбёрн задорно лупила полицейского гитарой по голове в «Римских каникулах», Анита Экберг уже приступила к тренировкам перед историческим заплывом в Фонтане ди Треви в «Сладкой жизни» Феллини. Поскольку же Вечный город в массовом сознании иностранцев являл собой единственный и неоспоримый символ настоящей дольче виты, тамошние дома haute couture наконец-то получили возможность на равных сражаться с французами за кошельки кинозвёзд и их подражательниц. Мало того, им удалось одним махом существенно расширить платёжеспособную клиентуру. Два храбрых портняжки с римской улицы Барберини задались вопросом: а почему это высокая мода должна быть только для женщин? С целью устранения гендерного неравенства они впервые в итальянской истории выпустили на подиум манекенщиков мужского пола. Все ахнули от удивления, а нью-йоркский журнал Life разразился хвалебной статьёй: «Это как французский Кристиан Диор, только для мужиков!» Отцы-основатели новой марки никак не могли решить, чью фамилию использовать в её названии, а потому расстелили перед собой географическую карту, закрыли глаза и ткнули пальцем в первое попавшееся место. Палец упёрся в хорватский архипелаг Бриони.

А вот изначальные поджигатели войны, промышленные Турин и Милан, привлекавшие значительно меньший поток туристов и кинематографистов, на первый взгляд, остались не у дел. Однако во втором послевоенном десятилетии Италия вступила в период экономического бума. Объём национального экспорта – в том числе благодаря возросшему спросу на итальянскую одежду – вырос многократно. Росли зарплаты, увеличивались возможности. Хотя одеваться в Pucci и Brioni подавляющее большинство итальянцев позволить себе, разумеется, не могло. Около восьмидесяти процентов населения страны всё ещё предпочитало – вынуждено – пользоваться услугами безымянных домашних портных. Вместе с тем, точно так же как американцы были очарованы Италией, итальянцы, в свою очередь, были очарованы Америкой. Tu vuò fà l’americano – «Ты хочешь быть американцем» – знаменитая песня 1956 года в полной мере отражала господствующие умонастроения. А что делали американцы в перерывах между танцеванием рок-н-ролла, игрой в бейсбол и курением «Кэмела»? Правильно. Носили итальянскую одежду. Короче говоря, Соединённые Штаты заразили Италию модой на итальянскую моду. Внутренний рынок созрел и был готов к потреблению.

И с самого начала 60-х годов во всех уголках страны граждане стали подвергаться внезапным атакам дюжих молодчиков, вооружённых линейками, портновскими метрами и штангенциркулями. Это бывшие агенты «Нацмоднадзора» и «Италцентромода» объединили усилия по созданию стандартной размерной сетки. Готовая одежда наконец-то перестала напоминать простыни с рукавами, а потому итальянцы, подразделявшиеся, как выяснилось, на сто сорок типоразмеров, начали в неё с удовольствием облачаться.

Полноценная швейно-текстильная промышленность приходила на смену ремесленно-кустарным мастерским и ателье. Существовавшие к тому времени известные модельеры тоже не преминули воспользоваться условиями новой реальности, ибо фабричное производство позволяло масштабировать выпуск коллекций без существенной потери качества. Тут ещё выяснилось, что помимо технологических мощностей, у Милана в рукаве был припрятан победный козырной туз. Столица Ломбардии являлась исторической родиной множества издательских домов и рекламных агентств. А откуда люди вообще узнают, что ты известный модельер, если о тебе не пишут в модных журналах? И так же, как актёры стягиваются в Голливуд, в Милан потянулись жаждавшие славы рыцари иглы и напёрстка. Главный город итальянской моды окончательно определился и впредь уже не сдавал позиций.

Это, впрочем, не означало, что рынок готовой одежды стал общим и единым. Наоборот, пропасть между его сегментами углубилась и расширилась. По одну её сторону лежали именные дизайнерские коллекции прет-а-порте, качественные, красивые и дорогие. По другую – сошедшие с конвейера массовые безымянные модели, качественные, дешёвые и скучные. А уж какими-какими, но скучными итальянцы – особенно молодые – быть во все времена были не согласны категорически.

Молодёжь посмотрела направо, на американских хиппи… Посмотрела налево, на китайских коммунистов… И заявила:

– Если мы не можем позволить себе покупать красивые вещи, так не доставайся же ты никому! Сбросим буржуазную моду с подмостков истории! Ре-во-лю-ци-я! Ре-во-лю-ци-я!

Так начались студенческие протесты конца 60-х годов. Одеты колонны манифестантов были кто во что горазд, чем хуже, тем лучше. А иконами стиля среди них считались Мао Цзэдун и его верные хунвейбины, почитавшие любые намёки на стиль в одежде подлежащими искоренению капиталистическими предрассудками. Понаблюдав некоторое время за происходящим, один из менеджеров небольшой одёжной фабрики под названием «Туринская маечно-носочная» извлёк из самого дальнего угла склада ворох годами пылившегося там неликвида, настолько страшного, что его никто не хотел покупать, нашил на него уйму псевдовоенных эмблем и развесил в торговом зале.

– Что это за тряпьё?! – вскричал директор фабрики.

– О! Отлично! – отвечал находчивый менеджер. – Так мы его и назовём: Robe di Kappa – «Тряпьё на букву „К“»!

– Да, но почему «К»?

– Ну это же очевидно, синьор директор. Китай. Комсомол. И весна!

Студентам же ничего объяснять не требовалось, они сами всё поняли, дружно напялили тряпьё и пошли дальше совершать культурную революцию. Поскольку же студентами они были ни какими-нибудь, а итальянскими, выглядело оно на них настолько модно, спортивно и молодёжно, что уже вскоре в марку Kappa облачился туринский футбольный клуб «Ювентус» и даже национальная олимпийская сборная США.

Контркультурная молодёжь бунтовала против моды настолько рьяно, что в короткие сроки превратилась в главный источник модных тенденций. А заодно и основного их потребителя. Более того, она изменила само значение термина. Если раньше «быть модным» означало прежде всего «быть элегантным», то в 60–70-е годы это трансформировалось в «быть иным, непохожим». Что привело к появлению в индустрии новых имён. Людей, способных перевернуть привычный ход вещей с ног на голову.

Лучано Бенеттон начал карьеру весьма традиционно, как и подавляющее большинство прочих великих итальянцев. А именно: родился в очень бедной семье. Уже в десятилетнем возрасте, дабы прокормить двух младших братьев и сестру, он начал работать продавцом в магазине тканей. Этой же тканью получал часть зарплаты. Из неё сестра и сшила ему однажды исторический свитер. Ничего особенного в нём не было за исключением маленькой детали: свитер был жёлтым. Что в середине 50-х годов выглядело крайне необычно.

– Ух ты, ничего себе! – закричали его юные приятели. – Где ты такой достал? А красные там есть?.. А зелёные?..

В голове у Лучано вспыхнула лампочка: зачем шить много разных однотонных моделей одежды, если можно сделать одну, но в разных цветах?.. Десять лет, претерпевая голод и лишения, копил он деньги. Наконец в 1965 году в деревушке неподалёку от Венеции открылся первый магазин United Colors of Benetton. Всего несколько простых моделей. И нет, никакого разноцветья, как можно было бы подумать. Наоборот, Лучано использовал исключительно хлопок натурального цвета. Он заготавливал полуфабрикаты. Окрашивалось же готовое изделие уже потом, по индивидуальному заказу покупателя.

– Рубашка №3, розово-голубая в оранжевую полоску. Брюки №1, фиолетовые в зелёный горошек. Горчичный ремень к ним брать будете? Спасибо за покупку!.. Свободная касса!

На этом Бенеттон не остановился и впервые в истории итальянской моды начал продавать франшизы на изобретённое им ателье быстрого одевания. Магазины с его фамилией на вывеске росли как грибы после дождя и к 90-м годам расплодились в таком количестве, что для упрощения транспортной логистики ему пришлось купить всю общенациональную сеть итальянских платных автомагистралей.

Влиянию свежих веяний молодёжной моды подверглись даже старые, заслуженные и респектабельные фирмы. Жила-была, скажем, целая семья портных. Для разнообразия – семья очень даже богатая. С начала XX века владела роскошным магазином в миланской Галерее Витторио Эмануэле Второго и была официальным поставщиком Савойского королевского двора. Со временем, однако, портные обленились, а дела пришли в упадок. В 1979 году во владение магазином вступила внучка основателя фирмы, Миучча Бьянки. Начала она осматривать собственность и видит: пыль, запустенье, всё чехлами затянуто. Пощупала чехлы. Хорошая ткань, прочная и водонепроницаемая. Парашютный нейлон. Села Миучча за швейную машинку и смастерила из него спортивный рюкзак. Казалось бы, ни материал, ни само изделие на дорогой модный аксессуар похожи не были. Но даже самая богатая и взыскательная публика к тому времени прониклась желанием выглядеть молодо и спортивно настолько, что продажи рюкзаков пошли на ура. Так Миучча вдохнула в семейное дело вторую жизнь, ещё лучше прежней. А чтобы связь поколений не терялась, – поменяла фамилию на родовую, дедовскую: Прада.

В общем, всем потихоньку становилось понятно: не то главное, какие наряды ты способен изобретать, а то, как умеешь предугадывать текущие вкусы и предпочтения покупателей. И однажды известный модельер и владелец текстильных предприятий Нино Черрути пришёл на модельерскую сходку в сопровождении загорелого улыбчивого паренька.

– Познакомьтесь, это мой стилист, Армани, – представил он его.

– Кто? – удивились другие модельеры.

– Армани. Фамилия такая. Зовут Джорджо.

– Да нам без разницы, как его зовут. Но что такое «стилист» и на кой он тебе сдался?

Вопрос был закономерным. Это сегодня термины «модельер» и «стилист» превратились в синонимы. В те же времена модельером считался в первую очередь человек, который умел шить одежду. Грубо говоря – усовершенствованный портной. А вот слово stilista в итальянском языке хотя и существовало, но относилось к автомобильным дизайнерам и архитекторам. И ровно по тем же причинам, по которым первые из них не обязаны уметь прикручивать к машинам колёса, а вторым не нужно самим замешивать раствор и класть кирпичи, – Армани не умел шить.

Врач-недоучка по образованию, карьеру свою он начинал в рекламно-закупочном отделе большого универмага одежды. На этом поприще и проявилась впервые его гениальность: призванием Армани было не создание чего-то нового, невиданного ранее, но искусство превосхищать вкусы и желания публики, предлагать ей именно то, что она уже была готова и настроена купить.

Другими словами, прежде всего он был выдающимся маркетологом. Большего и не требовалось, ибо все остальные необходимые элементы системы уже существовали и до того. Армани изучал запрос рынка, создавал стиль коллекции, то есть придумывал, что, собственно, следует шить, а затем продавал этот стиль имени себя крупным туринским фабрикам готовой одежды. Для этого, правда, пришлось с нуля изобрести юридическую систему лицензий на дизайн. Фабрики не имели права вносить в него изменения, а Армани, со своей стороны, не вмешивался в процесс производства. Дальше в дело вступали миланские модные журналы, а потом – неизбежный Голливуд. Стоило Ричарду Гиру побегать в «Американском жиголо» с ног до головы одетым в Armani, как кинозрители по обе стороны Атлантики сразу же осознавали, какую именно одежду они уже давно подсознательно мечтали носить.

Короче говоря, Армани, а вслед за ним и другие стилисты той золотой эпохи – Ферре, Версачи, Труссарди – воплотили давнюю мечту муссолиниевского «Нацмоднадзора»: образовали подобие совета директоров неофициальной организации, объединявшей производительные силы всей отрасли, своим добрым именем – точнее, фамилиями дизайнеров – ручавшейся за качество продукции и определявшей пути развития национальной моды. Благодаря им надпись Made in Italy, дополненная маленьким трёхцветным флажком, превратилась во всемирный бренд, способный потягаться по узнаваемости с брендами Coca-Cola и Visa.

Модная индустрия стала вторым по значению – после туризма – сектором итальянской экономики, а её представители – начиная от неугомонного Эмилио Пуччи, успевшего под конец жизни позаседать в парламенте, до обувного магната Диего Делла Валле, сначала приложившего руку к усаживанию Сильвио Берлускони в кресло премьер-министра, а затем долго и безуспешно пытавшегося его оттуда выковырнуть – определяли уже саму политику страны. Но некоторым было мало и этого.

По сравнению со стилистами первой волны, Доменико Дольче и Стефано Габбана были молодой шпаной.

– Мы сотрём их с лица земли! – сказал Дольче.

– Но как, Доменико?.. О нас никто не знает. У нас даже нет денег, чтобы купить ткань для новой коллекции. Забыл, как для последнего показа мы простыни с твоей кровати перекраивали?

– Очень просто. Мы побьём их ценой. Если у Армани рубашка стоит четыреста, будем продавать нашу за восемьсот. На джинсы от Версачи за тысячу – ответим нашими за две. Так победим!

– Да ты головой ударился. Кто и с какого перепугу у нас это будет покупать?

Дольче взял Габбану под локоток, подвёл к ростовому зеркалу, сам же пристроился сзади, слегка поёрзал в поисках нужной позы и развёл руки в стороны.

– Смотри. Сколько у нас на двоих ног?

– Ну, допустим, четыре.

– А сколько рук?

– Тоже четыре. Но какое отношение это…

– Как ты не понимаешь?!.. Мы же с тобой и есть Витрувианский человек Леонардо да Винчи! Долгожданный венец модной эволюции. Идеальный, пропорциональный и непобедимый. Какую бы ерунду мы им ни предложили, они всё равно купят её за любые деньги. Просто поверь!..

Вот так в Италии и появилась мода. В наши дни, встав утром с постели, итальянки – а равно и некоторые итальянцы – заворачиваются в простыню от Dolce & Gabbana и ходят в ней до вечера. Правда, отдельные граждане страны никак не могут взять в толк, почему простыня эта сделана в Турции и стоит три среднеитальянских месячных зарплаты. Слышны даже голоса: что-то, мол, явно пошло не так. Какое, собственно говоря, отношение одежда, произведённая руками китайских и индонезийских рабочих и продающаяся в Токио, Москве и Абу-Даби, ныне имеет к Италии? Нужно, дескать, что-то менять… Хотя, может статься, это и не лучшая идея. А ну как жаждущие перемен итальянцы заведут себе нового Муссолини?.. С модой у него, может, и неплохо получалось управляться. Но вряд ли он итальянцам нужен. Лучше уж им как-нибудь без него обойтись. Ведь любим-то мы их всё равно не за это.

Как спастись от спасателей

Утром ногам получше, ходить вроде можно. А если можно ходить, значит можно лезть в гору. Логично же, правильно?..

А горы всё выше, а горы всё круче, а горы уходят под самые тучи. Гряда выстроившихся в линию каменных исполинов тянется на десятки километров. Из седловины под моими ногами выныривает и бежит к вершинам едва различимая отсюда тропа. Но чтобы на неё попасть, сначала нужно спуститься с горы, на которой стою сейчас. Сделав пару шагов вниз, осознаю, что всё. Приехали.

Малейшее неудачное движение – как молотком по колену. С учётом особенностей рельефа, «неудачное» в данном случае означает «любое». О том, чтобы идти дальше, думать не приходится. Приходится думать, как вернуться обратно. С грехом пополам добираюсь до седловины. Читаю надпись на указателе: «Приют Лагдеи – 1 ч. 10 мин.»

Ага-ага, час десять, конечно… Пять!.. Уже пять часов я спускаюсь по этой проклятой скальной лестнице… Так, палку вниз. Не скользит? Хорошо. Перенести вес. Левая нога пошла!.. Согнуть, согнуть!.. Терпеть!.. Уй, больно-больно-больно!.. Фух… Ладно. Зафиксировались? Стоим?.. Отлично. Правая пошла!..

Мне повезло. Это едва ли не самое удачное на всём пройденном маршруте место, чтобы получить травму. Здесь есть люди: то и дело встречаю группы туристов. И не только привычных пенсионеров, но и вполне себе спортсменов в серьёзной походной экипировке. Внизу в Лагдеи есть опорный пункт карабинеров и лесничество. А итальянские лесники – синьоры могучие и решительные, оснащённые всем, вплоть до вертолётов. Короче говоря, при первой же просьбе о помощи меня незамедлительно примутся спасать всей толпой. В этом-то и проблема. Зная характер итальянцев, не сомневаюсь, что к спасению они приступят с энтузиазмом, готовностью и даже, не побоюсь этого слова, – удовольствием. Въезжать же в Лагдеи на носилках ногами вперёд под рёв сирен я пока не очень морально готов. Стыдно. Потому при виде людей сажусь на камень и изо всех сил изображаю, что, мол, наслаждаюсь природными красотами и жизнью.

Внизу выясняется, что ходить уже практически не могу. Даже по ровной поверхности. Парень из туристической группы, которую до того встретил на горе, спрашивает, что со мной приключилось. Объясняю.

– Что ж ты раньше-то не сказал?!..

Помимо искреннего сочувствия, на лице его читается явная досада от упущенной возможности провести блестящую образцово-показательную спасательную операцию.

Два дня отлёживаюсь, выползая только с целью поесть. Питаю призрачные иллюзии, что сейчас всё пройдёт и смогу возобновить путь. На третий день и правда обретаю способность к передвижению без опоры на палку. Осознаю, однако, что попытка продолжать – это гарантированное самоубийство. Нужно выбираться домой.

Но это легко сказать «выбираться». Уйти на своих двоих не могу, а транспорт тут не ходит в принципе. Иду к Паоло, управляющему приютом, просить совета и помощи. Он говорит, что в ближайшей деревне можно сесть на маршрутку, а дотуда он меня охотно подкинет на машине. По дороге пытаюсь извиниться за доставленное беспокойство. Он лишь отмахивается. Ему, мол, это ничего не стоит, а я, может статься, ещё вернусь к ним в будущем. Подозреваю, мне только что сделали предложение, от которого невозможно отказаться.

Маршрутка – пересадка – рейсовый автобус – Парма. В Парме выясняется страшное: тут нет «Макдональдса». А значит и интернета. Без интернета же найти гостиницу проблематично, особенно когда ты с трудом передвигаешься. Делать нечего, сажусь на поезд и еду в Болонью.

Лежу в гамаке во дворе хостела при болонском университете. Время до самолёта мне скрашивает британский международный бомж. Он сидит рядом, в ожидании, пока лондонские секретные службы переведут ему на счёт денег в знак признательности за былые заслуги. Что позволит оплатить ночёвку в хостеле. И безостановочно травит байки. Хотя, нет. Не просто байки. Это настоящая баечная оратория для симфонического оркестра, исполняемая великим мастером. Захватывающая, артистичнейшая и, в те моменты, когда он пускается в общефилософские рассуждения, – можно сказать, что и мудрая.

И вокруг земного шара-то он несколько раз объехал, и на куче войн побывал, и секретное бесконтактное кунг-фу изучал, и в лагеря террористов пробирался, и международные финансовые корпорации возглавлял… Я уже морально готов к тому, что сейчас дело дойдёт до горящих боевых кораблей на подступах к Ориону и си-лучей, мерцающих близ врат Тангейзера. Компания совершающих евротрип американских тинейджеров смотрит на него как на спустившегося с небес Бэтмана. К чести его, на какое-либо материальное вознаграждение он даже не намекает. Исполняет всё это исключительно во имя любви к чистому искусству. Да и зачем ему деньги? Последние двадцать пять лет он мотался по миру не просто так, а работал над хитрым – и жутко таинственным! – планом. Теперь, когда пазл почти сошёлся, совсем скоро над этим самым миром он обретёт абсолютную власть. Ну, точнее, мог бы обрести, если бы хотел. Но он не хочет. Ему вполне достаточно маленького домика в горах Тосканы, возможности ни от кого не зависеть и вести скромную жизнь отшельника, полную медитаций и размышлений.

Автобус в аэропорт пробирается сквозь оживлённо переговаривающийся клаксонами трафик. Хромота моя привлекает внимание здешней разновидности бойскаутов. Они настойчиво пытаются уступить мне место. Нет, ребята. Пусть этот раунд я и проиграл, но, по крайней мере, с ринга уйду в полный рост.

Болонья исчезает внизу. Колени в поисках менее болезненной позы скребут по спинке впередистоящего сиденья. На душе скребут кошки. Отворачиваюсь от иллюминатора, закрываю глаза. Вновь вижу покрытый ночным туманом луг и смутные силуэты рогатых монстров за проволочной оградой. Как-то они там сейчас одни, без меня?..

Сон десятый. Лицензия на убийство

Зомби существуют. Это не подлежащий сомнению факт.

Да погодите, не хватайтесь за дробовик и бензопилу!.. Бесполезно. Настоящие зомби вовсе не похожи на тех разваливающихся на части киношных неудачников, что уныло бродят по карте в поисках свежих мозгов. Мозги у них и у самих есть. И преотличные, дай бог каждому. Да и выглядят они, как совершенно обычные люди. До тех пор, пока не начинают убивать.

***

18 июля 1980 года.

Жители затерянной в горах Калабрии деревушки видят в небе белую черту. Черта оказывается реактивным самолётом. Он постепенно теряет высоту, скрывается за ближайшей вершиной, после чего оттуда начинает подниматься дымок.

Любознательные калабрийцы бегут на место происшествия и лицезрят обломки истребителя МиГ-23. Рядом лежит мёртвый пилот. Подоспевшие через несколько часов карабинеры и военные устанавливают, что МиГ по всем признакам принадлежит ВВС Ливии.

Звонят ливийцам:

– Извините, вы истребитель не теряли?

– Неужто нашёлся наш Халил? – отвечают те. – Погодите, мы сейчас к вам приедем!..

Заседания двусторонней международной комиссии по расследованию проходили в тёплой и дружественной обстановке. Удивляться этому не стоит. Хотя в те времена полковник Каддафи и считался едва ли не главным мировым мальчишом-плохишом, был он плохишом богатеньким, охотно вкладывавшим деньги в итальянскую экономику. Достаточно сказать, что тринадцать процентов акций группы FIAT принадлежали Ливии.

Комиссия установила, что погибшего пилота звали капитан Эззэдин Фадах Эль Халил. Утром того дня за штурвалом ведущей машины двойки истребителей он поднялся с аэродрома в Бенгази для совершения тренировочного полёта. Во время которого вёл себя странно, постоянно теряя указанную наземными службами высоту. Затем развернулся в сторону Италии и бодро пошуровал через Средиземное море, не отзываясь на окрики с земли. Диспетчеры приказали ведомому истребителю войти в визуальный контакт и помахать крыльями и ручкой. Эль Халил не реагировал.

– Земля, меня все игнорируют! – огорчённо сказал ведомый и полетел домой. Тем более что топливо в обеих машинах было на исходе. Собственно, по всем раскладам Эль Халил должен был свалиться в море ещё задолго до итальянского берега. Комиссия, однако, посчитала, что капитан потерял сознание в результате приступа неустановленного заболевания, а управление принял автопилот, который был запрограммирован советскими инженерами столь качественно, что исключительно на честном слове и пролетарской сознательности героически дотянул МиГ до Калабрии.

На том и порешили. Так бы оно благополучно и завершилось, если бы к итальянским военным не прибежали судмедэксперты с выпученными глазами и криками:

– Всё пропало! У Каддафи есть секретное оружие: боевые пилотажные зомби! Вскрытие показало, что этот ваш Эззедин к моменту крушения был уже дней двадцать как мёртв. Даже успел наполовину разложиться.

Впрочем, это эксперты будут впоследствии утверждать, что куда-то бегали и передавали какие-то отчёты. Военные же, со своей стороны, клятвенно и под присягой заверят: затрудняемся, мол, такое припомнить. Да и вообще, начиная с той поры итальянских – а иногда и зарубежных – официальных лиц будет пачками выкашивать эпидемия таинственного зомбирующего вируса. Заражённый им субъект полностью сохраняет физическое здоровье и ясность рассудка, однако в ответ на вопрос: «Где вы были и что делали летом 1980 года?» – сразу же стекленеет взглядом и, бормоча: «Аррргх!.. Не помню!.. Аррргх!..» – порывается покинуть помещение.

Лишь много лет спустя – ибо воспоминания об этом тоже стёрлись из памяти вирусоносителей – слова экспертов-медиков обретут косвенное подтверждение. В том месте и в те часы, когда по официальной версии МиГ потерпел крушение, проходили воздушные учения НАТО по предотвращению скрытого вторжения на итальянскую территорию самолётов вероятного противника. Радары крутились с удвоенной скоростью, средства радиоэлектронной борьбы перегревались от напряжения, а воздух был нашпигован истребителями и перехватчиками. Ливийскому зомби требовалось быть чертовски хорошим пилотом, чтобы остаться ими незамеченным. Значит, можно предположить, что разбился он действительно не 18 июля, а за несколько дней до того. Может, даже и за двадцать…

Но почему, собственно, этот срок так важен? Почему споры о точной дате падения злополучного МиГа не стихают уже без малого сорок лет? Дело в том, что за двадцать дней до того случилось кое-что гораздо более серьёзное. Событие, которое вошло в итальянскую историю, позаимствовав имя маленького островка неподалёку от Сицилии. Случилась Устика.

***

27 июня 1980 года. 20 часов 08 минут.

В воздух поднимается пассажирский McDonnell Douglas DC-9 компании Itavia, следующий рейсом IH870 Болонья-Палермо. Не путать с Alitalia. В отличие от последней, Itavia – маленькая частная компания, располагающая всего полутора десятками ближнемагистральных самолётов.

На борту четыре члена экипажа и семьдесят пассажиров. Слегка раздражённых, поскольку вылететь они должны были ещё два часа тому назад. Впрочем, когда это в Италии что-либо происходило по расписанию?

Воздушная трасса, по которой следует рейс, находится в зоне ответственности авиадиспетчеров римского аэропорта Чампино.

20 часов 24 минуты.

Два истребителя итальянских ВВС выполняют тренировочный полёт по маршруту, пересекающему путь IH870. В тот момент, когда DC-9 оказывается в зоне прямой видимости, истребители передают своим диспетчерам кодированный сигнал на армейской частоте: «Опасность! Общая воздушная тревога!» И повторяют его трижды.

Одновременно гражданский диспетчер в Риме перестаёт понимать, что происходит на экране радара. Показания двоятся. Он вынужден попросить командира IH870 ещё раз идентифицировать себя. Тот нажимает кнопку транспондера, передаёт позывной. Но диспетчера опять что-то смущает. Он вновь просит провести идентификацию. Затем всё вроде бы приходит в норму.

– А, вот теперь порядок. Вижу, что вы возвращаетесь на курс.

Пилот удивлён:

– Возвращаемся? Куда возвращаемся? Мы же всё время строго прямо летели.

Что это было? Самый очевидный вариант – техническая неисправность. Случается, ничего особенного. В конце концов, мы же в Италии.

Или же… Или римский диспетчер ошибочно принял за IH870 радарный след иного летающего объекта. След «zombie». Так по тогдашней классификации НАТО именовались подозрительные самолёты, которые использовали обычные воздушные трассы, но по каким-либо причинам не могли быть опознаны в качестве дружественных. Или не хотели.

Все сомнения можно было бы разрешить с лёгкостью. В эти же минуты над этим же местом кружил ещё один военный борт. Да не простой. А Boeing E-3 Sentry с комплексом AWACS, на тот момент – едва ли не самой совершенной в мире системой радиообнаружения и наведения, предназначенной ровно для того, чтобы ни одна вражина не осталась незамеченной. Или наоборот – для того, чтобы помочь хорошим парням избежать вражеского взгляда. Есть только одна маленькая проблема: взлетел этот Boeing с авиабазы Рамштайн в Германии. Больше не знают о нём ничего. До сих пор. Ни что он делал в Италии, ни даже какой стране принадлежал. Аррргх!.. Мы не помним!..

Можно было бы, конечно, спросить итальянских лётчиков-истребителей: чего, мол, вы тревогу-то поднимали? Увы, желающие задать им этот вопрос найдутся лишь восемь лет спустя. Уже после того, как оба они погибнут при столкновении самолётов итальянской пилотажной группы во время печально знаменитого авиашоу, унёсшего жизни шестидесяти семи зрителей на авиабазе Рамштайн в Германии.

20 часов 44 минуты.

Командир IH870 интересуется у земли: почему, дескать, ни один из размечающих авиатрассу радиомаяков не функционирует, а всё воздушное пространство словно вымерло и напоминает кладбище? Земля отвечает в том смысле, что когда ж это такое было, чтобы в Италии что-то работало как должно? Однако, ничего страшного, ни малейшей проблемы для пилотирования это не представляет.

20 часов 56 минут.

Командир сообщает, что идёт без опоздания – если не учитывать изначальное двухчасовое – и следующим сеансом связи будет запрашивать разрешение на посадку в Палермо.

20 часов 59 минут.

За четырнадцать минут до расчётного времени посадки, находясь над Тирренским морем к северу от острова Устика, IH870 исчезает с экрана радара.

После безуспешных попыток связаться с потерянным рейсом римские диспетчеры позвонили палермским. Те – ни сном ни духом. Ладно, ничего. Самолёт не мог так вот просто взять и исчезнуть между Неаполем и Сицилией, даже если экипаж прилагал к этому целенаправленные усилия. Помимо гражданских, небо родины в том районе зорко стерегли как минимум четыре военных радара. Армейцы, однако, утверждали, что ничего подозрительного не видели да и не смотрели толком, поскольку военно-воздушная активность в радиусе пятидесяти километров от места исчезновения DC-9 в тот день отсутствовала.

Около десяти часов вечера в воздух поднялись первые поисково-спасательные вертолёты. Тем временем диспетчеры позвонили в американское посольство. В принципе, ход разумный. Тут следует учесть текущую международную обстановку. Холодная война, местами перерастающая в горячую – советские войска только что вошли в Афганистан, – была в самом разгаре. Италия, расположенная прямо рядом с железным занавесом, – являлась передовым бастионом обороны НАТО в Средиземноморье и базой Шестого флота ВМС США. В частотности, в тот момент в порту Неаполя – то есть совсем рядом с местом событий – стоял авианосец USS «Саратога». У которого на вооружении тоже имелись более чем современные радары. По стечению обстоятельств – выключенные для проведения профилактики.

Короче говоря, поинтересоваться у американцев, нет ли у них сведений о судьбе пропавшего самолёта, вполне имело смысл. Странность заключалась в другом: стандартные протоколы безопасности предполагали обязательную запись всех переговоров и звонков авиадиспетчеров, как гражданских, так и военных. Но записи эти – точнее, малую их часть – следствие сумеет разыскать лишь десяток лет спустя. Продолжительное время уйдёт и на идентификацию личности человека, который той ночью звонил в посольство. Когда же его наконец вычислят и дадут прослушать запись, он откажется признавать собственный голос и вообще заявит, что страдает крайне избирательной, затрагивающей только один день амнезией.

Пропавший рейс нашли лишь на рассвете. Точнее, не нашли.

Пятна разлившегося топлива. Немногочисленные способные держаться на воде обломки. Трупы.

Остальное – внизу, на дне, на глубине более трёх километров. Ситуацию осложняло и то, что в море плавала куча постороннего мусора: среди выловленных материальных свидетельств попадались и явно не имеющие отношения к делу предметы. Ну, скажем, два спасательных жилета и шлем пилота с надписями «ВВС США».

В редакции одной из газет раздался телефонный звонок:

– Мы фашисты из группировки NAR. Среди пассажиров самолёта был наш товарищ, он его и взорвал вместе с собой во славу фашизма!

Впрочем, вскоре в газету позвонил и сам погибший фашист-камикадзе. Нет, на этот раз никаких зомби. Взорвать он ничего не мог, поскольку в момент катастрофы был занят другим важным делом: сидел в тюрьме.

В этот же день президент Итальянского авиационного регистра в ходе приватного разговора, о котором станет известно много-много лет спустя, продемонстрировал министру транспорта копии показаний радаров и сказал, что причиной крушения IH870 явилось столкновение с метеоритом. Или с неопознанным летающим объектом. Или с ракетой. Министр транспорта, в свою очередь, сразу же пошёл в парламент, где заявил, что основная версия созданной им экспертной комиссии такова: DC-9 прямо в воздухе развалился от старости и недостатка технического обслуживания, а на показаниях радаров нет никаких следов присутствия на месте катастрофы иных самолётов.

На записи радаров желала взглянуть и начавшая собственное расследование прокуратура. С гражданскими диспетчерами в Чампино проблем не возникло. А вот с военными… Что могут сделать военные с записями показаний радаров, обеспечивающих стратегическую безопасность родной страны и Западной Европы в целом? Правильно. Они их потеряли. В принципе, ничего неожиданного. Это ж вам не какие-нибудь скучные и унылые, а итальянские военные. Учитывая, однако, что они умудрились проделать это на трёх независимых друг от друга радарных установках одновременно, стоит признать: либо они превзошли сами себя и достигли сияющих вершин итальянскости, либо… Аррргх!..

Мало того, прокурорам понадобилась куча времени, чтобы выяснить хотя бы поимённый состав диспетчерских смен, нёсших службу в день крушения IH870. Когда же это наконец удалось сделать, у диспетчеров, которые теоретически могли видеть, что случилось в небе над Устикой, вдруг возникла странная мода совершать самоубийства или попадать в автомобильные аварии со смертельным исходом.

Был ещё и четвёртый радар, самый современный, автоматический и компьютеризированный. Его логи сохранились. Но вот незадача: на нём проводились плановые учения. А потому сразу же после падения DC-9 радар был выключен, дабы загрузить в него программу-симулятор. Обычно такая операция занимает четыре минуты, после чего работоспособность оборудования восстанавливается. В тот вечер на это потребовалось тридцать девять минут. Лист же регистрационного журнала, в котором отмечаются случившиеся во время дежурства происшествия, кто-то вырвал. Кто и почему? Аррргх!..

С первого же дня существовали три версии катастрофы: бомба на борту, попадание ракеты или самопроизвольное разрушение корпуса самолёта. Гражданским и военным авиационным функционерам эта последняя теория явно нравилась больше всего. У Itavia сразу же отобрали лицензию на полёты.

Впрочем, даже самые горячие сторонники в скором времени были вынуждены от неё отказаться. Эксперты в один голос заявляли: каким бы старым этот DC-9 ни был, он не мог ни с того ни сего мгновенно рассыпаться в воздухе. Все имеющиеся в распоряжение данные и свидетельства полностью исключали такую возможность.

– Ну ладно, – сказали функционеры, – тогда – бомба. Но лицензию Itavia мы на всякий случай всё равно не вернём.

2 августа 1980 года, то есть через месяц после крушения IH870, раздался большой «бум!» Это взлетел на воздух железнодорожный вокзал в Болонье. Том самом городе, из которого отправился злополучный рейс. Крупнейший теракт в итальянской истории, восемьдесят пять погибших, две сотни раненых.

В редакциях газет вновь зазвонили телефоны:

– И снова здравствуйте, это опять мы, ваши любимые традиционные фашисты из NAR!..

Правда, звонили не фашисты. Звонили – как традиционно выяснится значительно позднее – притворяющиеся ими итальянские секретные службы. Зачем они это делали?.. Традиционно – аррргх!.. Настоящие же NARовцы, которых годы спустя суд всё же признает исполнителями болонского теракта, будут наоборот категорически отрицать какую-либо к нему причастность.

Пока все с увлечением выясняли, кто же взорвал вокзал, Устика в общественном сознании временно отошла на второй план. Весьма удачное совпадение, ибо в этот же момент прокуратура отправила записи показаний радаров на экспертизу в американский Национальный совет по безопасности на транспорте. А тамошние специалисты обнаружили на них некие лишние отметки. Проанализировав их расположение и траекторию, выдали свою версию событий: на хвосте DC-9 висел ещё один неустановленный самолёт. Который незадолго до катастрофы резко ускорился, ушёл вправо, заложил вираж, встал на курс, перпендикулярный направлению движения IH870, и пошёл на сближение с ним со стороны заходящего солнца. После чего оба самолёта исчезли с экрана. Вся картина в целом, по мнению национальных транспортных безопасников, была чрезвычайно похожа на классический атакующий манёвр истребителя-перехватчика.

– Понятия не имеем, как это у вас в Америке три случайные радарные отметки превращаются в истребитель, – сказали итальянские военспецы, – но у нас тут они обычно называются «помехи».

Два года прошли в вялых перепалках. Наконец комиссия по расследованию вынесла чёткий и однозначный вердикт: ракета. Или бомба. Или одно из двух. И вообще, чего вы к нам пристали, как мы можем сказать, что это было, если даже самолёт до сих пор не видели?

– Слушайте, а может, его уже достать да посмотреть? – робко предложил кто-то.

Плохая идея. Останки IH870 лежали на отметке три тысячи семьсот метров ниже поверхности моря. Так глубоко в Италии не умел нырять никто. А чтобы нанять иностранных специалистов – требовалось много денег. Которых в бюджете не было.

Однако, поскольку версия о чисто технических причинах катастрофы с этого момента была официально исключена, прокуратура начала новое расследование, теперь уже по факту массового убийства. Которое не привело ни к чему. Самолёт на дне, у всех амнезия, никто ничего не помнит.

В 1986 году сдали нервы у родственников погибших. Они самоорганизовались в общественную ассоциацию и пошли прямиком к президенту Республики Франческо Коссиге.

– Синьор президент, вы прекрасно знаете, что кто-то убил восемьдесят одного гражданина Италии на территории Италии. Если вы всерьёз хотите сказать, что итальянское правительство вот уже шесть лет не в состоянии найти деньги, чтобы выяснить, кто это сделал, – то нужно ли нам такое правительство и такой президент?

Быть может, итальянцы – народ временами излишне легкомысленный. Однако они более чем способны к сопереживанию и обладают обострённым чувством справедливости. Не всегда. Когда это не слишком трудозатратно. Но часто. А потому хор возмущённых голосов быстро разрастался. Власти помялись, почесали в затылке, прикинули на пальцах, затем всё же поскребли по бюджетным сусекам и извлекли из них заначку.

Для подъёма самолёта наняли частную французскую фирму. Каким-то хитрым образом связанную с французскими секретными службами. В общем-то, ничего страшного, мало ли кто там с кем связан. Вот только была одна проблема, расположенная в северо-западной оконечности Тирренского моря. Называлась она Корсика. Там имелась база французских ВВС. Стоит ли говорить, что 27 июня 1980 года ни один самолёт с неё не поднимался, а у персонала был выходной? А что какой-то там итальянский генерал карабинеров, отдыхавший в тот момент на Корсике с семьёй, рассказывал о беспрерывно сновавших у него над головой взлетающих и садящихся истребителях, – так это генерал на ласковом французском солнце перегрелся.

Работы по подъёму обломков продолжались год с лишним. Находки свозили в ангар – просто совпадение, конечно же, но это был тот же самый ангар, в котором уже восемь лет хранились остатки ливийского зомби-МиГа, – где пытались собрать из кусочков пазла целый самолёт. Пазл упорно не собирался. Не хватало деталей. Их идейные наследники Жак-Ива Кусто с очаровательной французской рассеянностью вытащить позабыли. Поэтому спустя три года пришлось нанимать ещё одну фирму, теперь британскую. Британцы подошли к делу основательно и извлекли из пучины не только недостающие части DC-9, но даже предметы к нему явно не относящиеся. Например, дополнительный съёмный топливный бак от истребителя.

Бак был произведён американской фирмой, но является универсальным и подходил сразу к нескольким моделям самолётов, состоявшим на вооружении армий трёх десятков стран мира, от Соединённых Штатов до Ливии. К счастью, его серийный номер отлично сохранился. Следователи поспешили к производителям: скажите, мол, поскорей, кому же вы этот бак продали?.. И получили предсказуемый ответ: «Извините, мы не помним».

Удалось обнаружить и оба бортовых самописца. Увы, пользы это не принесло. Расшифровка показала, что до последней секунды все системы работали в штатном режиме, а пилоты спокойно травили анекдоты. Затем командир корабля воскликнул: «Gua!..», – что, вероятно, является частью слова guarda! – «смотри!», и на этом запись оборвалась.

Действие зомби-вируса начало ослабевать лишь через десятилетие после катастрофы. В 1988 году в прямой эфир посвящённой Устике телепрограммы позвонил аноним. Он утверждал, что входил в состав дежурной смены того самого радара, который был якобы выключен для проведения учений. И своими глазами видел на экране всё, что происходило в районе падения IH870 не только до, но и после катастрофы. То, о чём начальство приказало ему держать язык за зубами.

На беду итальянского военно-воздушного командования, телевизор в тот момент смотрел и легендарный прокурор Паоло Борселлино. Точнее, легендарным он станет несколько позднее, когда практически голыми руками переловит вторую половину сицилийской мафии, ту, что не успеет выловить его друг, легендарный прокурор Джованни Фальконе.

Прямо не вставая с дивана перед телевизором, Борселлино выписал ордер на обыск, и радарные установки взял штурмом спецназ Гвардии ди Финанца. Внеочередная налоговая проверка – это, пожалуй, единственная в мире вещь, способная вселить ужас в отважные сердца итальянских военных. Вдруг из ниоткуда начинали появляться потерянные данные радаров. Записи телефонных разговоров. Свидетели, которые, возможно, что-то видели…

Нет, ничего конкретного. Намёки, слухи, предположения. Может статься, однако, что тирренское небо в тот вечер было не таким уж пустынным. Несколько итальянских истребителей – там. Пара французских – здесь. Какой-то американский самолёт. Авианосец, который может был, а может просто показалось. Неопознанные летающие объекты, кружившие над местом падения IH870 за много часов до того, как подоспели первые поисковые вертолёты. Тени. Призраки. Зомби.

Наконец в 1990 году по поводу Устики решил высказаться аж сам Муаммар Каддафи. Версия о том, что именно ливийский лидер является косвенной причиной случившегося с IH870, к тому моменту существовала уже давно. 27 июня 1980 года самолёт с ним на борту должен быть лететь из Триполи в Варшаву. Часть маршрута пролегала над Тирренским морем. Однако итальянские спецслужбы предупредили ливийцев, что либо американцы, либо французы готовят покушение. Собираются Каддафи сбить. Полковник развернул самолёт и спрятался на Мальте. Правда, его собственные воспоминания о событии с течением времени претерпели существенные изменения: начал он с утверждения о том, что в тот день лететь никуда не планировал, но, прознав о готовящейся засаде, послал навстречу врагу свои истребители. Закончил же тем, что едва ли не собственными глазами видел, как американская ракета попала в невезучий IH870. Увы, подробности уточнить не удалось. Все многочисленные официальные итальянские просьбы о помощи в проведении расследования ливийцы проигнорировали. Видать, вирус добрался и до них.

Да, но зачем итальянской разведке понадобилось Каддафи спасать? Ну, во-первых, итальянцы, как известно, – вообще очень дружелюбный народ. Во-вторых, Ливия, мало того что вкладывала большие деньги в экономику средиземноморского соседа, так ещё и являлась для Италии основным поставщиком нефти. И пока одна половина местных разведчиков добросовестно строила против Каддафи козни и пыталась его извести, вторая половина дружила с ним настолько, что ливийские МиГи регулярно летали на ремонт и техобслуживание в Югославию через воздушное пространство Италии. Маскируясь под гражданские борта и пользуясь при необходимости заброшенными итальянскими военными аэродромами.

Вот теперь, зная всё это, можно попытаться сложить отдельные кусочки мозаики и воссоздать вероятный ход событий.

Допустим, что на 27 июня была запланирована воздушная спецоперация одной или нескольких стран НАТО. Итальянские спецслужбы были в курсе её проведения и балансировали на тонкой грани, оказывая поддержку одновременно и союзникам по Североатлантическому альянсу, и ливийским коллегам. А может, просто вели игру друг против друга, ибо спецслужб в Италии имелось много, интересы же их совпадали далеко не всегда.

Так или иначе, район проведения операции расчистили от гражданских самолётов. (Ни один из размечающих авиатрассу радиомаяков не функционирует, а всё воздушное пространство словно вымерло.) Неожиданно для всех (поскольку вылететь они должны были ещё два часа тому назад) в небе появился рейс IH870. В той точке, куда он направлялся, ему быть никак не следовало. Это ставило план под угрозу. О чём заметившие внезапного пришельца итальянские лётчики-истребители и оповестили землю. («Опасность! Общая воздушная тревога!») Или же, как вариант, предупреждали они не столько об IH870, сколько о ещё одном неустановленном самолёте («zombie»), который следовал параллельным с гражданским судном курсом под прикрытием Boeing AWACS, кружившего чуть выше (для того чтобы помочь хорошим парням избежать вражеского взгляда).

Незадолго до девяти часов вечера в небе над Устикой произошла встреча IH870 и того, что должно было оказаться самолётом с Каддафи на борту. Хотя, вероятно, сам он не полетел. (Послал навстречу врагу свои истребители.) К встрече, вероятно, присоединились боевые машины НАТО. С не самыми дружественными намерениями. (Картина похожа на классический атакующий манёвр истребителя-перехватчика.)

Далее произошло некое событие, в результате которого IH870 упал в море, а один из ливийских истребителей, вероятно, получил повреждения и вынужден был искать ближайшее подходящее для посадки место. (МиГи регулярно летали через воздушное пространство Италии, пользуясь при необходимости заброшенными военными аэродромами.)

Натовцы, вероятно, бросились выяснять, что же случилось и можно ли это как-то поправить. К месту катастрофы (за много часов до того, как подоспели первые поисковые вертолёты) стянулись военные корабли и самолёты. Разумеется, видеть этого никто из гражданских ни в коем случае был не должен. (А потому сразу же после падения DC-9 радар был выключен, дабы загрузить в него программу-симулятор.) Из-за спешки и неразберихи в воде, вероятно, оказались предметы, которых быть там было не должно. (Ну, скажем, два спасательных жилета и шлем пилота с надписями «ВВС США».)

Та же часть итальянских спецслужб, которая помогала ливийцам, вероятно, обнаружила себя в крайне щекотливом положении. У них на руках оказался жутко неудобный МиГ. Который явно стали бы разыскивать, и по поводу которого неизбежно появилась бы куча вопросов. Как со стороны итальянского общественного мнения и следственных органов, так и – что гораздо хуже – со стороны союзников по НАТО. Хорошо хоть, с пилотом не было никаких проблем. Он погиб то ли ещё в ходе боя, то ли при неудачной посадке. Тело его засунули в холодильник на военной базе. Так, во всяком случае, будут позднее утверждать найденные прокуратурой солдаты, охранявшие останки МиГа ещё до того, как он официально потерпел аварию.

Тут у кого-то, вероятно, родилась идея:

– А зачем нам истребитель прятать? Темнее всего под пламенем свечи. Давайте наоборот – положим его на самое видное место. И сделаем вид, что к Устике он никакого отношения не имеет.

Как нетрудно заметить, ключевое слово в этой реконструкции – «вероятно». Ни одна из вышеприведённых гипотез не является безоговорочно достоверной. Однако, всю дальнейшую историю расследования воздушного инцидента над Устикой можно свести к попыткам доказать или опровергнуть вероятность именно такой последовательности событий.

Меж тем многочисленные эксперты облепили наконец-то полностью извлечённые из воды останки самолёта и приступили к их исследованию. Первые выводы были единодушными: ракета класса «воздух-воздух». Но тут среди специалистов повадились шнырять генералы ВВС, брать их под локоток и что-то шептать на ушко. Произошёл раскол экспертного сообщества: от церкви свидетелей ракеты отделилась секта адептов бомбы. Вслед за этим обе партии принялись задорно выяснять отношения.

– Ракета!

– Нет, бомба!

– Истребитель!

– Террорист!

– Дурак!

– Сам дурак!

Опасаясь, что учёные мужи перейдут врукопашную, их растащили, разогнали, попробовали назначать новых… Тщетно. Обе теории так и остались равноправными.

К середине 90-х годов разум прокуратуры закипел от возмущения.

– Если это была ракета, то откуда в салоне взялись следы взрывчатки?!.. А если – бомба, заложенная, как вы утверждаете, в туалете, то как же так получилось, что она полностью развалила самолёт, но не причинила ни малейшего ущерба раковине и унитазу?.. И почему вообще у вас предполагаемое место взрыва постоянно кочует туда-сюда по всей длине фюзеляжа?..

Эксперты лишь стекленели взглядом и порывались покинуть помещение.

– Всё, хватит! – не выдержала прокуратура. – Всех за решётку!

В принципе, логично. Хотя причина катастрофы и оставалась загадкой, фамилии тех, кто сделал всё возможное, дабы установить истину оказалось невозможно, были отлично известны. Высшему командованию ВВС предъявили обвинение в государственной измене, а ещё восьми десяткам военнослужащих и других официальных лиц – в намеренном сокрытии улик. Благо холодная война к тому моменту уже закончилась, руководство НАТО стало сговорчивее и передало итальянской стороне часть записей своих радаров вместе с идентификационными кодами. Выяснилось, что в день падения IH870 небо над Тирренским морем напоминало метро в час пик: в нём кружило множество американских, французских, итальянских и британских военных самолётов.

– Ну и что? – пожали плечами подсудимые генералы. – Мы этого и не скрывали. Сразу сказали: в радиусе пятидесяти километров от места катастрофы ни одного самолёта не было. А о том, что происходило за пределами этого радиуса, нас никто никогда и не спрашивал.

Суд удалился на совещание. Совещался он до 2007 года, когда наконец вынес окончательное решение: никакой государственной измены не было. Вот работе следствия препятствовали изо всех сил, это да. Но не по злому умыслу, а лишь по рассеянности. Да и вообще, чего уж теперь старое поминать, всё равно сроки давности истекли. Всем спасибо, все свободны.

Ладно, допустим. Ну а с самолётом-то что приключилось?.. Призванное найти ответ на этот вопрос следствие завершилось ещё в 1999 году. Финальная версия прокуратуры: рейс IH870 был – случайно или намеренно – сбит ракетой в ходе воздушного боя. Всё было готово к началу судебного процесса. Факт преступления – налицо. Жертвы – есть. Пять тысяч четыреста шестьдесят восемь страниц обвинительного заключения, суммирующего девятнадцать лет попыток докопаться до истины, – написаны. Не хватало только одного элемента. Не хватало обвиняемых. Между кем конкретно шёл тот бой? Кто сидел в кабинах истребителей? Кто нажал на гашетку? Кто отдал приказ?.. Злоумышленники, как всегда, остались неизвестны. И поскольку судить оказалось некого, суд так и не начался.

Были, правда, и другие суды, по гражданским искам. Хотя в их задачу не входило установление виновных, однако, принимая во внимание обстоятельства трагедии, выводы следствия, а равно и подтверждённые предыдущими судами многочисленные факты создания помех в его работе со стороны официальных лиц, они тоже склонились к версии о ракете. И приговорили итальянское государство, оказавшееся неспособным в мирное время обеспечить безопасность гражданского воздушного судна в национальном воздушном пространстве, к выплате компенсаций родственникам погибших.

Слабое утешение: дела о массовых убийствах не имеют срока давности. В 2010 году экс-президент Республики Франческо Коссига вдруг вышел из спячки и заявил журналистам, что вообще не понимает, из-за чего весь сыр-бор. Ему, мол, сразу, в первый же день, компетентные органы доложили: IH870 сбили охотившиеся на Каддафи французы.

Так, стоп, погодите… Знал? И молчал тридцать лет?.. При всем уважении, синьор президент, но какого же тогда?!..

А, ну да… Понятно. Аррргх.

Как бы там ни было, на основании этого заявления прокуратура начала новое расследование. Которое продолжается и по сей день. Вот только промежуточные его результаты засекречены, поскольку речь идёт уже даже не о национальных, а международных военных тайнах.

Пока же о том, что произошло в небе над Устикой 27 июня 1980 года в 20 часов 59 минут – не знает никто. Никто из живых. Единственное, что известно достоверно, – зомби существуют. Они вовсе не похожи на своих кинематографических собратьев. Впрочем, в одном фильмы не врут. Когда появляются зомби – умирают люди.

Третье свидание

Трудности перевода

– Куда вы направляетесь?

– В горы.

Белокурая бестия в бронежилете с надписью Polizei отрывается от изучения паспорта и окидывает взглядом мои бороду, наголо бритую голову, рюкзак и штаны цвета хаки. Поправляет кобуру. По выражению его лица понимаю – надо готовиться к худшему.

Хорошо, не спорю, что выгляжу подозрительно. Но это ж ещё не повод присылать группу захвата прямо сюда, в самолёт.

В моей благонадёжности их почему-то убеждает распечатка с подтверждением бронирования гостиницы. Несколько неожиданно, с учётом того, что бронь лишь на одну ночь, а я сам только что сознался: еду, мол, на две недели.

Диалог повторяется и на нормальном пограничном контроле. Нет, я ничего не собираюсь делать в Германии. Да, в Италию. Да, потом намереваюсь покинуть пределы Евросоюза. Честное пионерское. Магическая распечатка, к счастью, вновь делает своё дело. Выхожу из аэропорта, смотрю в бескрайнее небо Франкфурта. Небо свинцово-серое и из него идёт дождь. Начинаю подозревать, что мне здесь не рады. Отбрасываю идею ехать на экскурсию в город и бреду отсиживать свои восемь с половиной часов до пересадки.

Отсидка даётся тяжело. Аэропорт здешний огромный, унылый и неуютный. И вокруг немцы.

С облегчением слышу итальянскую речь. Это начинают подтягиваться соседи по рейсу в Болонью. Целая делегация, очевидно, возвращаются с какой-то конференции. То ли бизнесмены, то ли официанты. За всё время знакомства с Италией я так и не научился по внешнему виду отличать представителей этих профессиональных групп друг от друга. Ну, разве что, одни держатся чуть более солидно. Ибо на их плечах лежит груз забот о том единственном предмете, которой только и способен сделать итальянскую нацию счастливой, процветающей и довольной жизнью. О еде.

Бизнесмено-официанты мои, видать, летают часто, потому в момент, когда самолёт касается полосы, в салоне царит тишина. Насторожённые взгляды по сторонам: не начнёт ли кто-нибудь хлопать в ладоши? Итальянцы, точно так же, как и русские, свято уверены, что принадлежат к единственному в мире народу, аплодирующему пилотам при посадке. И точно так же, насмотревшись на сдержанных североевропейцев, национальной особенности этой немного стыдятся.

Пробираюсь через шумную толпу встречающих, выхожу на улицу, с наслаждением вдыхаю жаркий вечерний воздух, наполненный запахом зелени, выхлопных газов и сигаретного дыма. Конечно же, я предвзят. Вряд ли итальянские аэропорты чем-либо отличаются от всех остальных воздушных терминалов мира. И всё же она есть, эта несуществующая разница. Вот, послушайте:

Если бы вы знали, с какою радостью я бросил Швейцарию и полетел в мою душеньку, в мою красавицу Италию! Она моя! Никто в мире её не отнимет у меня. Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр, – всё это мне снилось. Я проснулся опять на родине… …Она заменила мне всё. Я весел. Душа моя светла.[5]

Мне нечего к этому добавить. Да и кто я такой, чтобы соревноваться в мастерстве слога с автором «Мёртвых душ»?..

Свет в душе не может омрачить даже то, что хвалёная «Люфтганза» опоздала, и запланированный автобус в Модену уехал без меня. Собственно, в Модене мне делать нечего, но спасительная гостиничная бронь велит держать путь именно туда. Там расположен самый дешёвый хостел на сто вёрст окрест.

Итак, план Б: поезд. Со времён моего прошлогоднего визита центральный вокзал Болоньи постигли шокирующие перемены. «Бургер Кинг» одержал победу над «Макдональдсом» и нагло расположился на его месте. Если об этом когда-нибудь прознает тамошнее официантское лобби, то меня в Италию, скорее всего, больше не пустят. Но скрывать уже не имеет смысла: да, я тайно посещаю итальянские «Макдональдсы». Поскольку к вкусовым качествам еды, увы, равнодушен, а там, где много туристов, – это самый быстрый и дешёвый способ поесть.

До места назначения добираюсь уже после захода солнца. Модена в момент первого знакомства выглядит так: по чёрным-чёрным улицам чёрного-чёрного города бродят чёрные-чёрные люди. Люди эти не говорят ни по-итальянски, ни по-английски, посему найти путь к хостелу оказывается задачей не самой тривиальной. В принципе, привокзальные районы всех итальянских городов в тёмное время суток не отличаются жизнерадостностью, но здесь как-то особенно мрачно.

Хостел по совместительству работает студенческим общежитием. Им же он и выглядит. И это не комплимент. Единственный сокамерник уже спит и благоухает носками. Что ж, вызов принят. Io sono russo – по-итальянски означает «я русский». Io russo – «я храплю». Дабы не путаться в грамматике, приходится, на беду соседа, совмещать в себе оба качества.

Сон одиннадцатый. Самый дорогой в мире труп

Он появился на свет в день великой снежной бури. Земля промёрзла насквозь. Ветви отламывались от деревьев с хрустальным звоном. А чтобы получить свидетельство о рождении, акушерке пришлось два дня напролёт прокапываться через сугробы. Акушерке, поскольку папаша ребёнка предпочёл временно сбежать от холода в более комфортную местность, наказав домочадцам поздравить его с рождением наследника телеграммой.

Честно говоря, есть некоторое подозрение, что биографы слегка преувеличивают тяжесть погодной аномалии. Дело происходило хоть и в феврале 1898 года, но в Модене, где даже зимой температура редко опускается ниже нуля. Впрочем, главный герой этой истории ещё при жизни превратил своё имя в общемировую легенду таких масштабов, что небольшие драматические преувеличения его биографии не повредят.

Назвали мальчика Энцо Ансельмо. Фамилию же дали то ли в честь отца, то ли в честь улицы, на которой проживало семейство – via Ferrari.

Отец Энцо, благополучно вернувшийся из отпуска, работал столяром и мечтал сына выучить, в люди вывести. Но мальчуган тяги к наукам не испытывал и все полученные от папы сольди спускал не на буквари, а на спортивные журнальчики. А однажды сам умудрился опубликовать репортаж о футбольном матче. Папу это расстраивало настолько, что в 1916 году он от огорчения даже умер. Умер и старший брат Энцо, для разнообразия – от австрийской пули, поскольку как раз началась Первая мировая война. В общем, все умерли. Остался один Энцо.

Он попытался поддержать добрую семейную традицию, тоже пошёл на фронт, подхватил там тяжелейший плеврит и оказался в палате для умирающих. Но доктора помешали его хитрому плану. И пришлось излеченному горемыке плестись в Турин, устраиваться рабочим на завод FIAT. Критически осмотрев юношу, фиатовцы вынесли безапелляционный вердикт: «Но ведь он же совершенно не умеет делать автомобили!» И выставили его за дверь.

Вот так и получилось, что зимой 1918 года шёл по улице Феррари, посинел и весь продрог. Шёл он на вокзал, чтобы уехать домой в Модену, одинокий и никому не нужный. Горькие слезы стояли в его глазах. Как вдруг сквозь слёзную пелену явилось ему окружённое тёплым и ласковым нимбом мимолётное виденье, гений чистой красоты.

Феррари упал на колени, молитвенно сложил руки:

– О Мадонна, благодарю тебя! Ты дала мне знак, указала путь! Решено – остаюсь в Турине!.. Кстати, меня Энцо зовут. Скажите, какие у вас планы на вечер? Да не волнуйтесь, я со всей серьёзностью. Готов жениться, если вдруг что. Клянусь святым Януарием!

Виденью было семнадцать лет, звали его Лаура. Феррари же был настоящим итальянцем во всех смыслах этого слова. Пропустить какую-нибудь юбку ему представлялось чем-то вроде личного оскорбления. Впрочем, отдадим должное: в тот раз клятву он честно сдержал.

Но вот беда: для обустройства семейного гнёздышка нужны деньги. Энцо поступил на работу в небольшую туринскую автомастерскую. Занималась она тем, что скупала древние машины, которые из-за маломощности не годились для военных нужд, а потому не были, как все нормальные автомобили, рекрутированы в итальянские королевские войска. В мастерской старые и ржавые кузова с них снимали и отправляли в металлолом, куда им, собственно, и была дорога. Оставшийся же двигатель с рамой и колёсами чистили, ремонтировали и переправляли в Милан, где приделывали к нему новенький, блестящий и роскошный кузов. Да, итальянцы зачастую тоже предпочитают не быть, а казаться. Но вот автовозов в те времена ещё не было. В Милан моторы ехали своим ходом. Так Энцо стал перегонщиком.

С той поры на пьемонтских и ломбардских дорогах можно было частенько увидать восседающую верхом на голом двигателе, мчащуюся во весь опор фигуру, с ног до головы чёрную от летящих из-под колёс пыли, грязи и навоза.

– Что за день, какой чудесный день! – во всё горло кричал этот всадник технического апокалипсиса, рискованно петляя в управляемом заносе меж нерасторопных коров.

Уже привычные к такому зрелищу местные жители успокаивали встревоженных гостей, объясняя, что это не Безумный Макс, а всего лишь нормальный Феррари с мотором. Дикий, но симпатичный.

Меж тем война продолжалась. Покупателей на самодельные псевдороскошные автомобили находилось всё меньше. Перед Энцо замаячила угроза безработицы. К счастью, во время очередного визита в Милан он удачно напился в баре с совладельцем другой автомастерской, содержавшей собственную автоспортивную команду. Ближе к утру новый приятель предложил Феррари должность помощника гоночного механика. А вскоре Энцо, за карьеру перегонщика насобачившийся ловко водить машину, и сам попал за руль спортивного автомобиля.

Первый блин вышел комом. Болид свежеиспечённого гонщика окружила политическая демонстрация. Нет, протестовали не против Феррари, а по какому-то своему поводу. Несколько часов Энцо уныло тащился в колонне манифестантов, почти оглохнув от скандирования лозунгов. А что делать? Не давить же их было. До финиша он добрался, когда судьи уже давно разошлись по домам. Так Феррари стал убеждённым фашистом. Ведь Муссолини был против демонстраций. А значит – за автоспорт.

Чем больше диктаторских полномочий присваивал себе Дуче, тем успешнее складывалась гоночная карьера Феррари. Он начал выступать за любительскую команду при любительском автозаводике, который назывался Alfa Romeo. И завоёвывать один трофей за другим. После очередной блистательной победы некая престарелая, но ещё весьма интересная графиня – не забываем: настоящий итальянец – сказала ему:

– Мой сын – непревзойдённый воздушный ас. Первый свой бой он выиграл в небе над Германией. С тех пор, в память об этом событии, хвост его самолёта неизменно украшал герб Штутгарта: гарцующий вороной жеребец на жёлтом фоне. Возьми же этот символ, о Энцо, и помести на свой автомобиль! Он принесёт тебе такую же великую удачу, как и моему сынулечке. Всё равно, с тех пор как он сгорел на песке, прошитый вражескими пулемётами, ему этот талисман без надобности.

– Минуй нас пуще всех печалей такая вот удача! – подумал про себя Феррари. Жеребец ему, однако, понравился. И он нашёл блестящее инженерное решение: подарок принял, а вот на самолёте с тех пор ни разу в жизни не летал. Во избежание. Так что лошадь на эмблеме Ferrari и лошадь на эмблеме штутгартского Porsche – одно и то же лицо. То есть морда.

Дарёный конь – хуже француза. Корми его, гриву расчёсывай, да конюшню не забудь построить. Что ж, ничего не поделаешь. И в 1929 году родилась великая Scuderia Ferrari, в те времена более всего напоминавшая домик дядюшки Тыквы на задворках завода Alfa Romeo. Да и обитал-то там Энцо на птичьих правах. У Alfa Romeo имелось собственное полноценное гоночное подразделение. Феррари же привлекали лишь по случаю, когда не хватало рук, чтобы покрутить гайки или баранку.

Но на помощь другу Энцо уже спешил друг Бенито, который в 1933 году Alfa Romeo национализировал. Новых государственных управленцев гонки не интересовали. И финансировать они их не желали. А потому поманили пальцем удачно пробегавшего мимо Энцо и передали всю заводскую автоспортивную программу ему на откуп.

Говорят, что Феррари был гениальным конструктором. Скорее всего, так оно и есть. Только вот сам он себя таковым отнюдь не считал. Он считал себя великим менеджером. Управленческий метод его выглядел следующим образом.

Сначала он переманивал от конкурентов лучших специалистов, обещая им златые горы. Затем подходил к одному из переманенных и шептал на ухо:

– Витторио, мне больно тебе об этом рассказывать… Но вчера Джузеппе при большом стечении народа похвалялся, что умеет строить двигатели гораздо лучше тебя…

– Свинячья путана! – мгновенно вскипал Витторио, который тоже был настоящим итальянцем. – Да я сейчас спроектирую двигатель в два… нет, в три раза мощнее и затолкаю в его свинячью глотку!

После чего склонялся над кульманом и принимался лихорадочно чертить. Феррари же тем временем перемещался в соседний кабинет.

– Джузеппе, мне больно тебе об этом рассказывать, но вчера Витторио при большом стечении народа похвалялся…

Стоит ли удивляться, что моторы Ferrari по праву считались лучшими в мире? Когда же очередная гонка оказывалась выиграна, – на Витторио и Джузеппе действительно обрушивалась обещанная гора золота. Слово Феррари держал твёрдо.

Однако, Ferrari по-прежнему оставалась гоночным подразделением Alfa Romeo, и феррариевского жеребца несли на себе машины этой последней марки. А ведь любой разбирающийся в автомобилях школьник знает, что Alfa – это «Ferrari для бедных». Феррари в машинах тоже кое-что понимал, а потому с таким раскладом смириться не мог. В 1939 году он ушёл на вольные хлеба, вернулся в родную Модену и основал там новую независимую компанию. Нет, называлась она не Ferrari, а Auto Avio Costruzioni. Дело в том, что альфовцы запретили Энцо использовать собственную фамилию, которая по контракту принадлежала им вплоть до 1942 года. Впрочем, особого значения это не имело. Вторая мировая война уже разразилась, и гоночные автомобили резко перестали быть предметом первой необходимости. Пришлось Феррари временно переключаться на производство запчастей для самолётов.

Бравые итальянские партизаны от фашистского самолётостроения были не в восторге. Они послали на завод Феррари разведчика, чтобы он там всё осмотрел и, коли что не так, – на всякий случай Энцо пристрелил. Вернувшийся разведчик отрапортовал, что Феррари – убеждённый сторонник Сопротивления, запчасти делает из спичек и желудей, в результате чего самолёты опадают как озимые. Затем сел на велосипед и навсегда удалился в закат. Биографы Феррари так старательно подчёркивают деталь с велосипедом, что закрадывается невольное подозрение: встреча его с разведчиком оказалась взаимовыгодной, и велосипед был как минимум шестицилиндровым. Что же до качества запчастей, то, опять же – есть подозрение: вредительствовал Феррари не специально, а просто применял обычные автоспортивные технологии. В гонке ведь что главное? Доехать до финиша, а там уж будь что будет, пусть хоть взрывается всё. Вот это-то последнее с самолётами и происходило.

Война для Италии складывалась печально, прогноз погоды всё чаще предрекал туман неопределённости и продолжительные осадки в виде авиабомб. В 1943 году Феррари перенёс производство из Модены в Маранелло, от греха и линии фронта подальше. Пролетавшему мимо американскому бомбардиру свежепостроенный завод очень понравился. Больше всего ему понравилось, что Маранелло не прикрывала зенитная артиллерия. Потому в Модену, куда изначально собирался, он решил не летать и с криком: «У меня двоится в глазах!» – уложил весь боезапас точнехонько на крышу феррариевского предприятия. Так Феррари избавился от мучений с самолётами, спокойно дождался конца войны и вновь занялся автомобилями. Благо к тому времени право на использование фамилии к нему вернулось, и Феррари наконец-то смог выпускать Ferrari.

Но вот проблема: в разорённой войной нищей стране дела с финансированием автоспорта обстояли не радужно. Феррари подумал-подумал и вновь нашёл блестящее инженерное решение:

– Мы будем выпускать премиум-лакшери-делюкс дорожные автомобили! – сказал он. – Продавать их, а на вырученные деньги – содержать гоночную команду.

Не очень, правда, понятно, – кто же покупал эти автомобили в нищей и разорённой войной стране? Стоили они… Дорого, в общем, стоили.

– А на какой из ваших моделей вы сами ездите? – спросили как-то у Феррари журналисты.

– Вы с ума сошли? – отвечал тот. – Это же Ferrari. Я на такую ещё не заработал.

И всё же каждый итальянец от мала до велика мечтал прикоснуться к манящему миру Ferrari. Впрочем, не все из тех, кому это удавалось, оставались довольны.

Однажды в кабинет Энцо вломился взбешённый как бык клиент, потрясая прямо на ходу отвалившимся от его машины сцеплением.

– А вы, простите, кем работаете? – поинтересовался у него Феррари.

– Тракторами занимаюсь, а что? – удивился посетитель.

– Вот и занимайтесь ими дальше. А к спортивным автомобилям – даже не приближайтесь. Вы просто не умеете их готовить.

И Феррари вернулся к работе с документами. Посетитель выпустил из ноздрей струю пара и, взрывая паркет копытами, молча вылетел прочь из кабинета. Это был тот редкий случай, когда знаменитый управленческий метод Феррари обернулся против него самого. Оскорбленный им тракторист тоже оказался настоящим итальянцем. Всю оставшуюся жизнь, без сна и отдыха, он доказывал обидчику, что спортивные автомобили готовить очень даже умеет. Учитывая, что звали его Ферруччо Ламборгини, стоит признать: доказательство вышло убедительным.

Как бы там ни было, продажи шли успешно, деньги появились. Появились и новые гоночные болиды. И в 1951 году Scuderia Ferrari впервые сокрушила всех соперников на трассах Формулы 1. Но Энцо не радовался победе. Он плакал. Ибо в числе прочих сокрушил и свою родную Alfa Romeo. Причём настолько качественно, что та от огорчения вообще ушла из Формулы.

– Я убил свою мать! – горько причитал Феррари. А мать для итальянца – это святое.

В конце 50-х годов победоносная поступь Ferrari едва не была прервана. Беда пришла, откуда не ждали. После ужасной катастрофы на гонках в Ле-Мане, унёсшей жизни восьмидесяти трёх человек, практически во всех странах Европе было запрещено проводить автоспортивные состязания. Энцо в одночасье лишился большей части клиентуры.

Наступили тяжёлые времена. В небе над Ferrari уже кружил стервятник в лице Генри Форда. Строго говоря, Генри Фордом он был ненастоящим, лишь внуком знаменитого деда. Природа на нём, видать, решила взять передышку, и потому этот странный человек планировал с помощью поглощения Ferrari добавить своим фордам лёгкий привкус её спортивной славы.

– Хорошо, – сказал Феррари. – Я согласен. Сделаем так: трогать я тебе ничего не дам, управлять всем буду по-прежнему сам. А ты просто каждый месяц присылай мне побольше денег. Договорились?

Не договорились. Форд обиделся. И начал войну. Он задумал выпускать собственные спортивные автомобили. Как Ferrari, только лучше. Однако воевать с маленькой, но гордой итальянской компанией на гоночных трассах американскому гиганту оказалось не по силам.

Будь фордовский великий дед жив, он бы сразу понял в чём тут секрет: Энцо Феррари никогда не создавал машины как [подставить любую марку]. Он делал сразу Ferrari. Этим, собственно, и отличается хорошее от великого.

– В моё время, – объяснил бы дед внуку, – все пытались сделать машину как Ford, только лучше. Вот почему Ford T стал величайшим автомобилем столетия, а я, Генри Форд Первый, – первым и единственным.

Увы, Генри Форд Второй этого понять не умел. А потому был обречён вечно оставаться вторым. И боевые действия перенеслись в чиновничьи кабинеты. В то время как Феррари выигрывал трофеи, Форд строил козни в автоспортивных федерациях.

Но однажды в фордовском офисе появился неприметный адвокат-ирландец в дорогом костюме.

– Мистер Форд, – сказал он, – я представляю интересы очень влиятельных людей. Если вы оставите нашего друга Феррари в покое – благодарность моих нанимателей не будет знать границ. В противном же случае…

– Помогите!.. – пискнул американский магнат. – Спасайте женщин и лошадей!..

– Хм… Мистер Форд, сдаётся мне, тут какое-то недоразумение. Вы меня явно с кем-то путаете. Заверяю вас, мы – не они. Мы – группа FIAT. Впрочем, если вы так уж настаиваете на привлечении к переговорному процессу наших уважаемых сицилийских партнёров…

В общем, война благополучно завершилась.

Феррари же фиатовцы сказали:

– Знаешь, мы тут немножко подумали и решили, что ты всё же умеешь делать автомобили. Берём тебя на работу! Оставь свои тревоги, дорогой Энцо, и трудись спокойно. Отныне твои враги – наши враги. Ежели будут тебе вновь докучать… Что ж… Мы сделаем им предложение, от которого невозможно отказаться.

И с той поры стал Феррари жить-поживать да в гонках побеждать.

***

Весной 2017 года итальянская полиция разгромила вооружённую и очень опасную организованную преступную группировку, состоявшую из сорока пяти человек. Банда замышляла ужасное преступление: похищение с целью получения выкупа. Всё было распланировано как хорошая войсковая операция: слаженные группы наблюдения и прикрытия, продуманные пути отхода, хитроумные способы ведения переговоров и получения денег… На беду злодеев, разведка в кое-то веки раз доложила точно: в решающий момент из засады выпрыгнула неисчислимая карабинерская рать и повязала всех с поличным.

В принципе, в этом не было бы ничего необычного. Если бы не одно «но». Человек, которого они собирались похитить, умер за двадцать восемь лет до того, ещё в 1988 году.

Нет, ни воры, ни полицейские не сошли с ума. На вызволение из лап преступников этого мёртвого тела итальянцы не пожалели бы никаких денег. Скинулись бы всей страной. Ибо чумазый парнишка Энцо, оседлавший двигатель на колёсах, завершил свою гонку длиною в жизнь на пьедестале национальных символов Итальянской республики.

Человек дождя

При дневном свете Модена – не в пример более приятный и уютный город. Быть здесь и не посетить музей Феррари?.. Непозволительно! Не знаю, что там с машинами, но заборы Феррари делал очень красивые. Это всё, что могу сообщить по итогам визита. Кто ходит в музеи в семь утра, тот поступает не слишком мудро. Но ждать открытия некогда. Мне в Парму по делу срочно.

На пармском вокзале пересаживаюсь в автобус до городка Лангирано, мировой столицы прошутто крудо. А оттуда, в свою очередь, уходит маршрутка, на которой можно добраться до деревни, расположенной всего в пяти километрах от того, ради чего я и проделал весь этот путь: горного приюта Лагдеи.

Проблема в том, что маршрутка эта ходит раз или два в сутки. Во сколько именно – не имею ни малейшего представления. Опоздать же на неё обойдётся в двадцать лишних километров пешком в гору. Вываливаюсь из автобуса на лангиранской автостанции, начинаю изучать висящее на стене расписание. Расписание представлено в двух экземплярах. Они разные и ничего общего друг с другом иметь не желают. Тащусь в табачную лавку – итальянцы уверены, что перемещение на общественном транспорте вредит их здоровью, а посему билеты на него продают исключительно в табакериях – и прошу помощи у аборигенов. Те оживляются, извлекают толстенные справочники и устраивают консилиум. Наконец совместными усилиями устанавливают, что до маршрутки ещё четыре часа.

Брожу по Лангирано. Рассматриваю музей прошутто (закрыт), читаю афиши фестиваля прошутто (закончился за два дня до моего прибытия), съедаю панино с… догадайтесь с чем («Макдональдса» здесь нет).

Под конец от нечего делать в десятый раз перечитываю расписание. Подходит симпатичный синьор и по-английски интересуется: как ему, мол, добраться до Пармы? Нет, мне, конечно, лестно производить впечатление большого специалиста по местной транспортной системе, но учитывая, что из трёх десятков находящихся в пределах видимости человек я являюсь единственным иностранцем, это он грамотно выбрал, у кого совета спрашивать. Разговариваемся. Синьор из Бостона и только что спустился из Лагдеи, где пытался идти ровно по той же GEA, до которой стремлюсь добраться я. Погода, однако, была столь ужасной, что он вынужден был оставить на это всякую надежду…

Так, вот это я сейчас не понял… Оглядываюсь по сторонам. Плюс двадцать два, солнце, лёгкий ветерок, на небе ни облачка. Хм… Ладно, списываю то ли на своё недостаточное знание английского, то ли на излишнюю теплолюбивость американца. Уточнять некогда – пришла маршрутка.

Ползём вверх по серпантину. Вшух. Дворники по стеклу. Вшух… Вшух. Вшух–вшух. Вшу–вшу–вшу–вшу–вшух!..

Водитель интересуется, что это я забыл в горах в такой ливень. Смотрю в окно на стену дождя и не слишком уверенно отвечаю, что собираюсь идти по ним во Флоренцию. Водитель хмыкает и говорит, что я очень отважный. Сопутствующая гипотеза о слабоумии не озвучивается, но явно подразумевается.

Десантируюсь из маршрутки и бегу в ближайшие кусты натягивать непромокаемые куртку и штаны. Проблема в том, что непромокаемые они с обеих сторон, изнутри тоже. А впереди ещё пять километров в крутую горку. Где-то на полпути относительная влажность воздуха приходит в равновесие с относительной влажностью меня. Примерно в этот же момент честно державшиеся до того кроссовки сдаются и говорят «хлюп!»

В общем, в Лагдеи прибываю в образе одного из тридцати трёх свежевылезших из моря богатырей. Здесь меня по прошлому году помнят и рады видеть. Здесь для меня горит очаг. Усаживаюсь перед ним и начинаю обильно испускать пар из всех предметов гардероба. План мой предусматривал не задерживаться, а сразу же идти выше в горы. Теперь, однако, это невозможно. Остаюсь на ночь и оказываюсь единственным постояльцем. Кроме меня во всём обычно многолюдном комплексе – лишь всё тот же управляющий Паоло.

Выясняются две вещи. Во-первых, предыдущие три месяца стояла великая сушь. Хляби небесные решили разверзнуться исключительно в честь моего прибытия. Во-вторых, это последняя неделя, когда приют открыт ежедневно. С понедельника он будет работать только по выходным. Это плохо. Это означает, что сезон закончен. Если закрывается Лагдеи, то и во всех остальных приютах на маршруте меня никто не ждёт. В качестве утешения Паоло наливает мне кофе с щедрой порцией граппы. Деньги за него брать отказывается.

Дождь продолжается всю ночь, но к утру стихает. Прощаюсь, обещаю вернуться. Вру, конечно же. Хватит с меня Лагдеи, и так второй год подряд тут не по своей воле застреваю. Лезу в гору. На горе мокро. Перекинутые через ручьи мостики традиционно разрушены. Вообще, это какая-то загадка: разрушенные мосты в здешних горах мне неизменно попадаются чаще целых. Уж не знаю, что итальянцы с ними делают.

Место это именуется Parco dei cento laghi – «Парк ста озёр». По правде сказать, озёр здесь гораздо меньше. Просто таким образом аборигены пытаются заполучить хотя бы десятую часть всемирной туристической славы Страны тысячи озёр. Собственно, так оно и выглядит: как Финляндия, подпрыгнувшая на полтора километра в высоту. Включая погоду. Солнечно, но прохладно и сыро.

На берегу Санто Парменезе, самого большого из ледниковых озёр северных Апеннин, стоит ещё один приют. Из живых – тоже лишь управляющий. Сообщаю ему о своих планах: подняться выше до хребта и идти вдоль него к Прато Спилла, следующему приюту на маршруте. Эту идею, ссылаясь на метеоусловия, он не одобряет категорически. Рекомендует не терять времени и двигаться к пункту назначения не верхом, а низом, по долине. Нельзя сказать, что рекомендацию его во внимание уж вовсе не принимаю. Но… Я ж ради этого чёртова хребта и приехал. Сдаться, даже не попробовав?.. Ну уж нет. Только одним глазком посмотрю. Если что не так – сразу же вниз. Честно-честно!.. Управляющий разводит руками. Его совесть чиста, он предупреждал. Деньги за кофе брать отказывается.

Тропа здесь каменистая. Меж камней бегут последождевые ручьи, стекаются в лужи и микроозера. На мокрых каменных плитах нога скользит как по льду. Добираюсь до знакомых мест. Мимо этой развилки год назад я ковылял вниз, в Лагдеи. Не самое приятное воспоминание.

Неподалёку стоит вросшая в склон хижина. Тогда мне было не до её обследования. Исправляю упущение. Внутри мрачно и пыльно. На столе свеча, воткнутая в бутылку из-под виски, куча шанцевых инструментов в углу. Отлично, то что нужно. Карта утверждает, что подобных убежищ далее по маршруту будет ещё несколько. А если так, то вопрос с ночёвками снимается, и закрытые приюты меня больше не волнуют.

Поднимаюсь выше, к хребту. Перевал: направо – гора Брайола, налево – гора Марманья. Мне на неё. Делаю ещё несколько шагов вперёд, всхожу на гребень, формально отделяющий Эмилию-Романью от Тосканы, и…

Теперь гораздо лучше представляю, что, должно быть, ощущает солдат, неосторожно высунувшийся из-за бруствера окопа под огнём противника. Залегаю, перекатываюсь, окапываюсь, пытаюсь оценить обстановку.

Здесь, на эмильянском склоне, всего в полуметре ниже гребня, этого не чувствуется совершенно. Но по склону тосканскому крупным калибром садит если не ураган, то нечто к тому близкое. Вершина Марманьи над моей головой скрыта пролетающими с бешеной скоростью трассирующими облаками. А тропа огибает её и уходит вверх по-над обрывом с подветренной стороны.

Дальнейшие мои действия логическому объяснению не поддаются. Нет, не идиотизм. Идиотизм – это когда ты не отдаёшь себе отчёта в степени опасности и возможных последствиях поступка. Я же всё понимаю прекрасно. Инстинкт самосохранения бьёт в набатный колокол. Короче говоря, встаю и спиной вперёд – так легче – вступаю в Тоскану.

О благословенная Тоскана!.. Неисчислимые сонмы поэтов веками тщились описать чарующие ароматы твоих изумрудных холмов!..

Всё врут. Никаких ароматов не ощущаю. Дышать в Тоскане невозможно. Ветер в буквальном смысле не позволяет этого делать. Передвигаюсь короткими перебежками от валуна к ложбинке и от ложбинки к валуну. Если не попадается ни того, ни другого, приходится ложиться на землю. Только так удаётся перевести дух. Как ни странно, в этот момент очень хорошо думается. Мысль, правда, всего одна, довольно короткая и совершенно непечатная.

Наконец-то выясняю, зачем на вершинах всех итальянских гор стоят кресты. Если бы его здесь не было, я б попросту не смог отличить вершину от всей остальной окружающей мокрой серости.

Обнаруживаю себя в седловине следующей горы. Что-то изменилось. Начинаю соображать что.

Итак. Я стою. В полный рост. Я дышу. Без затруднений. Ergo?..

Ветер почти стих. Эмильянская сторона больше не закрыта тучами. Леса, озёра, горы, облака под ногами. На десятки километров вокруг.

Ergo sum. Я существую.

Экзистенциальный наркотик, вот что это такое. Там, на другой стороне Марманьи, я, должно быть, подсознательно понимал, что имею шанс урвать очередную его дозу. Не идиотизм и уже тем более не отвага. Банальная зависимость – это она заставляет, задыхаясь и подвывая от страха, ползти навстречу ветру.

Траверсом – или как оно там называется? – прохожу ещё несколько вершин хребта. На эмильянском склоне, на полкилометра ниже, вижу пару строений. Карта утверждает, что там располагаются укрытие и источник. Прикидываю, стоит ли сходить за водой. Погода, однако, заметно улучшилась, теперь от облаков очистилась и тосканская сторона. Решаю не терять времени, двигаться сразу в Прато Спилла. Дотуда часа полтора, до темноты – два, два с половиной. Там тоже есть укрытие, ну а в крайнем случае можно будет спуститься ещё ниже, к большому приюту-гостинице.

Обидно: не хватает всего минут сорока. Ветер поднимается мгновенно и теперь дует со всех сторон одновременно. А из пригнанных им облаков – тоже со всех сторон, такое чувство, что и снизу – хлещет ливень. Натягиваю дождевик, но он скорее мешает, решив поиграть в парус. Выгляжу как пародия на Мэрилин Монро в известной сцене с платьем.

Прикидываю варианты. Сейчас я ровно посередине между спуском к Прато Спилла и спуском к укрытию, которое видел чуть ранее. Рассудив, что путь к последнему, по крайней мере, мне уже знаком, отступаю на заранее подготовленные позиции. Точнее, спасаюсь бегством. Точнее, приставными шажками. Камни мокрые и скользкие.

Добираюсь до спуска. Тропы больше нет. Теперь на её месте бегущий под гору ручей с каменистым дном. Благо промочить ноги уже не страшно. Мокрее они всё равно не станут. Что хуже, – начинаю то и дело падать. Пока без последствий.

В этот момент любимой женщине приходит в голову крайне своевременная мысль позвонить и поинтересоваться, как у меня дела. Понимаю, что если отвечу честно, то, во-первых, через десять минут – хочу я того или нет – развернётся всеитальянская общенациональная операция по моему спасению. Во-вторых, домой после такого лучше не возвращаться. Безопаснее сразу прыгнуть со скалы.

– Отлично у меня дела! Купаюсь в бассейне, пью джюс, оранжад… Да-да, – прямо не выходя из бассейна… Извини, солнышко, ко мне тут Челентано зашёл…

И впрямь не выходя из импровизированного бассейна, продолжаю спуск, плавно перетекающий в съезд на различных частях тела. Внизу действительно есть убежище. Закрытое на замок. И ничего похожего хотя бы на навес. От совершения взлома без кражи меня удерживает исключительно отсутствие подходящего инструмента. Ладно, план Б: в сорока минутах пути должен быть приют. Это последнее, что успевает поведать карта, прежде чем окончательно расползтись в руках и стечь на землю. Видимо, слегка паникую и теряю ориентацию в пространстве. Удачно подвернувшийся указатель любезно информирует, что приют расположен в противоположном от того, куда я собирался идти, направлении.

Десять минут. Двадцать. Сорок. Приюта нет. Света тоже больше нет. Всё, приехали. Ночь.

Пытаюсь идти с фонариком. Так едва ли не хуже, луч отражается от дождя и тумана, видимость – метра два-три. Ситуация непонятная. Что ж. Ложусь спать.

Бутерброд: развёрнутый дождевик, надувной коврик, спальный мешок, я, снова спальный мешок, спасательное термоодеяло. Как ни странно, умудряюсь сразу же уснуть. Критическая уязвимость конструкции обнаруживается спустя пару часов. Верхние слои её за это время частично сдуло, нижние – частично подтопило. Частично лежу в луже. Лужа продолжается во все стороны в пределах видимости. Прихожу к выводу, что попытка поиска нового места приведёт к тому, что вымокну ещё больше. Снова ложусь спать. Получается плохо. Приходится всё время отвлекаться на проведение аварийно-восстановительных работ и поиск сухого клочка спальника.

Сон двенадцатый. Как построить цунами

Представьте, что поздним октябрьским вечером вы сидите дома и читаете книгу о цунами.

Жуткая штука, эти волны-убийцы! Внезапно обрушиваются на сушу и сметают на пути всё, оставляя за собой лишь руины. Невольно поёжившись, думаете: хорошо ещё, что дом ваш стоит в доброй сотне километров от ближайшего моря, на целых четыреста шестьдесят метров выше его уровня…

С улицы доносится нарастающий гул. Хм… Должно быть, поезд.

И крики… Ах да, сегодня же футбол. Народ собрался поболеть в барах. Гол, наверное, забили.

Но… Почему кричат «спасайтесь»?!.. Что за…

Вы подбегаете к окну и видите… Собственно, увидеть ничего не успеваете. Ветер выносит раму, отшвыривает вас вглубь комнаты, срывает одежду. Потом кожу. Тот же ветер, что дул в Хиросиме и Нагасаки.

Пришедшая вслед за ветром многометровая волна смывает с лица земли ваш труп, трупы двух тысяч ваших соседей и всё то, что ещё минуту назад было городком Лонгароне, стоящим на границе Венето и Фриули, там, где в реку Пьяве впадает ручей с недоброй памяти именем Вайонт.

***

Не все горы одинаково полезны. Из некоторых можно добывать уголь, золото, медь, каменные цветки и сокровища Индейца Джо. Другие годны лишь на то, чтобы по ним карабкались злые и потные альпинисты. В принципе, эту вторую разновидность тоже можно сделать весьма прибыльной, если разместить на вершине уютную гостиницу и продавать альпинистам холодное пиво за много денег. А потом снабжать их лыжами и сталкивать вниз. Тоже не бесплатно, разумеется. Экономика Швейцарии, например, работает именно так.

Но что делать, если вы живете в Италии первой половины XX века, строите развитое фашистское общество, и лыжники-альпинисты к вам ехать не спешат?

Что ж, в этом случае можно попробовать делать деньги из воздуха. Воздух в горах холодный, и из него периодически падает снег. Потом снег тает и в виде воды стекает вниз, давая начало горным рекам. И если понастроить на них гидроэлектростанций… Вот она, энергетическая супердержава итальянской мечты!

Сказка, однако, становится былью лишь весной или осенью. Зимой же реки замерзают. А летом, негодяйки этакие, пересыхают. Что делать? Правильно. Нужно перегородить всё плотинами и насоздавать водохранилищ, которые будут самотёком наполняться в сезон. В остальное же время – потихоньку спускать из них воду, подставляя под поток лопасти турбин. И да будет свет!

Вплоть до 60-х годов прошлого века гидроэнергетики были королями Апеннинского полуострова. Арабскими шейхами, только с водой вместо нефти. И первым среди них был граф Джузеппе Вольпи, владелец SADE – Società Adriatica di Elettricità – «Адриатической электроэнергетической компании». А заодно – владелец Венеции. Тамошние порты – это он. Гостиницы – тоже он. Даже Венецианский кинофестиваль – его детище.

Короче говоря, деньги граф зарабатывать любил и считать их более чем умел. Неудивительно, что Муссолини сразу же назначил его министром финансов.

– Давайте строить плотины! – сказал свеженазначенный министр. – Больше плотин – больше электроэнергии. Больше электроэнергии – больше заводов. Больше заводов – больше оружия для Дуче!

Этот финансовый план всем очень понравился. И Муссолини и SADE, которая по-прежнему оставалась частным владением Вольпи.

Так в 1929 году и родился проект Grande Vajont – «Большой Вайонт», разработанный по заданию Вольпи инженером Карло Семенцей. Вдоль течения реки Пьяве, берущей исток в Альпах у австрийской границы и впадающей в Венецианский залив, должна была возникнуть система связанных друг с другом горных озёр и водохранилищ. Через них снежная и дождевая вода, питая попутно маленькие промежуточные электростанции, постепенно спускалась бы с гор вниз, к морю. И в конечном счёте накапливалась бы в самом большом резервуаре, который, в свою очередь, призван был обеспечить энергией финальную, наиболее мощную в тогдашней Европе гидроэлектростанцию. Вот для создания этого последнего водохранилища и планировалось использовать долину Вайонт.

Что она из себя представляла? Возможно, описание покажется излишне сложным, но избежать его нельзя. Без него не будет понятно, что же там случилось в дальнейшем.

Итак, есть большая, вытянутая в длину горная долина. По дну её протекает ручей Вайонт. Имея исток на высоте 1900 метров над уровнем моря, через тридцать четыре километра он постепенно спускается до отметки 463,9 метра^6, вытекая из долины сквозь узкое и глубокое ущелье в форме буквы V. Далее, уже практически не меняя высоты, километр спустя впадает в реку Пьяве у городка Лонгароне.

На склоне горы, обрамляющей долину справа по течению ручья, ближе к ущелью, на отметке 780 метров расположена деревушка Эрто, а на отметке 930 метров – деревушка Кассо. С другой же стороны, слева по течению, долину ограничивает гора Ток. На её склоне поселений нет, однако там находятся огороды, пастбища, сады и прочие хозяйственные сооружения эртокассовцев.

Вот в этом-то выходном V-образном ущелье Вольпи и Семенца и задумали возвести плотину, которая перекрыла бы течение Вайонта, вынудив его затопить долину и наполнить водохранилище объёмом пятьдесят восемь миллионов кубических метров. Для этого высота плотины должна была достигнуть отметки 667 метров над уровнем моря. Другими словами – чуть более двухсот метров от подножия до вершины. На тот момент это стало бы самой высокой плотиной в мире.

Кстати, не удивило ли вас, что крестьяне Эрто и Кассо жили так высоко от ручья и ходили огородничать на противоположную гору, вместо того, чтобы построить дома прямо там? Ларчик открывается просто: они-то прекрасно знали, что Monte Toc означает на местном диалекте. «Гнилая гора».

Впрочем, не стоит считать Вольпи безответственным идиотом. Бездумно рисковать огромными деньгами он не стал бы ни за что. На место выдвинулся специально обученный геолог Джорджо Даль Пиаз, простукал окружающий пейзаж специальными молотками и вынес вердикт:

– Всё в порядке, пятидесятиметровая плотина как родная встанет!

Вольпи с Семенцей переглянулись.

– Так, иди ещё стучи. Нам нужно двести метров.

– Сколько?!..

– Сколько слышал. Стучи давай. И не забывай, кто тебе платит.

Хотя Даль Пиаз очень старался, но настучать нужную цифру оказалось непросто. Лишь в 1937 году он решился поставить подпись под положительной геологической экспертизой проекта. Ещё три года ушло на всякие формальности. Но тут началась война и муссолиниевскому режиму стало не до плотин.

Однако фашизм не долго стоял на пути технического прогресса.

Сентябрь 1943 года. Италия только что подписала перемирие с Союзниками. Король сбежал, глава правительства Бадольо сбежал во главе правительства. С юга наступают американцы, со всех сторон наступают немцы.

В зале заседаний Министерства общественных работ сидят тринадцать дрожащих от страха членов правительственной комиссии. Вообще-то, для достижения кворума их должно быть в три раза больше, но кого это волнует в условиях военного времени? Над комиссией стоит Вольпи в цилиндре и фраке. В одной руке он держит сигару, в другой – семихвостую плётку.

Ура, силы прогресса победили, проект плотины Вайонт утверждён единогласно! Мало того, признан чрезвычайно общественно полезным. А это означает, что земли для строительства теперь можно спокойно выкупать у крестьян, не заботясь получением их на то согласия.

Довольный Вольпи сложил разрешительные документы в портфель и уехал партизанить в Швейцарию.

После завершения войны граф вернулся на родину, предъявил справку за подписью командира Куршевельской партизанской VIP бригады, которая с лихвой искупила все его прегрешения в должности фашистского министра, и вновь приступил к руководству SADE. Первым делом он построил в Эрто карабинерскую казарму и начал скупать подлежащие затоплению земли. Нельзя сказать, что владевшие ими крестьяне пришли от этого в восторг. Как и нельзя сказать, что SADE платила хорошие деньги. Точнее, можно, ибо, положа руку на сердце, кроме неё за эти участки никто бы не дал и ломаной лиры. Но тёмные и дремучие эртокассовские аборигены не желали внимать голосу разума, апеллируя к тому, что их отцы, деды и прадеды жили здесь едва ли не со времён Римской империи. Негоже, мол, заветы предков забывать. И потому создали комитет гражданского сопротивления во главе с местными мэршей и доктором.

– Хорошо, – сказала SADE. – Римская империя, так Римская империя. Не хотите брать, что даём, тогда предъявите, пожалуйста, документы на собственность за подписью Цезаря. В противном случае мы, в полном соответствии с законом, имеем право забрать всё бесплатно, в силу официально признанной общественной полезности проекта. Что?.. Как нет документов?.. Синьоры карабинеры, ну-ка вылезайте из казармы и разберитесь с фактом самозахвата!

Лидеры повстанцев, мэрша с доктором, как самые юридически подкованные, продали землю первыми.

Впрочем, делать из SADE корпорацию зла тоже несправедливо. Имелся и пряник: открытие стройплощадки влекло за собой создание новых рабочих мест. Переход из менеджеров по козопасингу в менеджеры по камнедробилингу был серьёзным карьерным продвижением и финансовым подспорьем для эртокассовцев. В общем, к 1957 году всё было готово, и работы по возведению плотины начались.

Да, следует заметить, что ещё в 1947 году с графом Вольпи случилась маленькая неприятность: он умер. Ну да ничего, незаменимых графьёв у нас нет. Проблема в том, что новый свежевставший у руля SADE граф ещё не успел вволю насосаться денег.

– Маловато будет! Ма-ло-ва-та!.. – стучал он ложкой по столу и требовал подать ему инженера Семенцу. – Ну Карло, ну миленький, ну ещё хотя бы метров шестьдесят!..

Семенца пожал плечами и принялся чертить. В его новом проекте высота плотины составляла двести шестьдесят один и шесть десятых метра в абсолюте. То есть достигала отметки 725,5 метра над уровнем моря. А значит, Эрто и Кассо оказывались всего на несколько десятков метров выше уровня будущего водохранилища. Главное же, – объём водохранилища возрос в три раза по сравнению с первоначальным проектом. Теперь он был равен ста пятидесяти миллионам кубических метров воды. Что в три раза превосходило объём семи других водохранилищ SADE вместе взятых.

Ознакомившись с нововведениями, геолог Даль Пиаз отправил Семенце приватное письмо: «Мне и раньше-то это казалось излишне дерзкой затеей. Теперь же у меня и вовсе поджилки трясутся». И… поставил подпись под положительной экспертизой проекта.

Ввиду беспрецедентных масштабов сооружения, а равно и в силу того, что сорок пять процентов средств на его строительство выделяло государство, итальянское правительство учредило собственную независимую экспертную комиссию. Возглавил её геолог Франческо Пента. За несколько лет до того он участвовал в постройке другой небольшой плотины в Понтесеи, что всего в двенадцати километрах от Вайонта. Следовательно, отлично знал нюансы местных геологических условий. Архитектором же Понтесейской плотины был Карло Семенца. А зарплату им обоим тогда платила… Ну да, правильно. SADE. Эта последняя была настолько уверена в положительном исходе пентовской экспертизы, что приступила к работам в Вайонте ещё задолго до её начала. Пента же со товарищи контролировал их дистанционно, не покидая ресторанную террасу венецианского отеля с видом на Большой канал.

Тут с уже завершённой и функционирующей плотиной Понтесеи начало происходить нечто странное. Из-под земли раздавался гул, деревья на склонах окружающих водохранилище гор кренились, а потом и сами горы начали сползать вниз, в воду. Некоторое время SADE пыталась делать вид, что ничего страшного, всего лишь болотный газ отразил свет Венеры. Но затем всё же признала наличие оползня. И принялась на всякий случай спускать водохранилище. Плохая идея. Чем сильнее понижался уровень воды, тем быстрее двигался оползень. Пока в один прекрасный момент массы грунта окончательно не сорвались со склонов и не обрушились вниз, подняв семиметровую волну. Впрочем, Карло Семенца оказался хорошим инженером: плотина удар выдержала и осталась стоять как ни в чём не бывало. Жертва была только одна, – волна смыла сторожа, назначенного следить, чтобы возможная волна никого не смыла.

Не выдержали, однако, нервы жителей Эрто и Кассо.

– Если такое случилось в Понтесеи, то что же станется с нами, когда и если оползень сойдёт здесь, в Вайонте, в водохранилище, которое будет на порядок больше по размеру?!..

Вновь возродился комитет гражданского сопротивления. Но, во-первых, земля-то была уже давно продана. Во-вторых, в газетах о деятельности и даже существовании комитета не печатали ни полслова. Поскольку принадлежали газеты всё тем же графьям из SADE. Дабы погасить народное возмущение, они пообещали эртокассовцам построить объездную дорогу вокруг будущего водохранилища, чтобы тем удобнее было добираться до огородов на склонах горы Ток с противоположной стороны.

– Но это же десяток километров кружного пути, – сказали эртокассовцы. – Нельзя ли нам тут, прямо рядом с плотиной, хотя бы пешеходный мостик запланировать?

Нет, мостик оказалось нельзя. Опасно. Грунты рядом с самой высокой в мире плотиной были слишком слабыми. Мостик они могли и не выдержать.

– Ну, коли нельзя, так нельзя, – сказали удовлетворённые этой информацией крестьяне. – Вы учёные, вам виднее.

И мирно разошлись по домам.

Руководство SADE тоже – но по другим причинам – было обеспокоено случившимся в Понтесеи. Оползни в их планы совершенно не входили. Своим прикормленным геологам, понятное дело, доверять было нельзя. И вообще, верить в наше время нельзя никому, даже себе.

– Мне – можно! – сказал папаша зальцбургской геологической школы Леопольд Мюллер. От итальянской она отличалась тем, что вместо простукивания пейзажа спецмолотками, – сверлила его спецбурами и смотрела, что у него внутри. Проделав эту манипуляцию, Мюллер сообщил, что внутри горы Ток обнаружил палеооползень.

Но австрийскому врагу не сдавалась наша гордая простукивательная школа.

– Даже если оползень там и есть, – сказали Даль Пиаз и его молодые сподвижники, – то характер у него стойкий, североитальянский, и никуда оползать он не собирается, мамой мией клянёмся!

SADE почесала в затылке и привлекла к исследованиям ещё одного геолога, Эдоардо Семенцу, сына инженера Семенцы, создателя плотины. И тут развернулась драма, ничуть не уступающая по накалу драме семейства Бульба (нет, это не очередная итальянская, а гоголевская фамилия). Семенца-младший пошёл против родного отца и перекинулся к австриякам. По его мнению, долина Вайонт была результатом деятельности древнего оползня, значительная часть которого, размером полтора километра в длину, шестьсот метров в высоту и как минимум сто метров в глубину, всё ещё лежала на склоне горы Ток, нависая над ручьем, а следовательно – резервуаром будущего водохранилища. Возводить здесь гидротехническое сооружение было недопустимо категорически.

Геологические препирательства и семейные драмы тянулись два года. Под их шумок SADE успела двухсотшестидесятиметровую плотину полностью достроить.

Давайте будем честны: если вы соорудите самую высокую в мире и жутко дорогую плотину, а какой-то геолог, пусть даже очень аргументировано, скажет вам, что эксплуатировать её нельзя, – вряд ли вы безропотно последуете его совету, всё бросите и пойдёте заниматься другими делами. Трудно обвинять SADE в том, что она всё же решила провести испытания: осторожно и аккуратно наполнить водохранилище лишь наполовину, до отметки 600 метров.[7]

Вода постепенно достигла 590 метров. Ничего страшного не случилось. Если и были небольшие подвижки грунта на склонах Ток, то минимальные, не выходящие за пределы нормы. Теперь по методике проведения испытаний воду следовало бы спустить обратно и посмотреть на результаты. На это, однако, учитывая колоссальный объём водохранилища, потребовалась бы куча времени. Время решили не терять и продолжили наполнять резервуар до отметки 660 метров.

Из-под земли раздался гул. Деревья накренились. Склон горы Ток пришёл в движение и начал ползти вниз со скоростью три сантиметра в сутки. На нём чётко проявились верхние границы оползня. Точнее, двух оползней сразу. Они были расположены рядом, вплотную друг к другу, в виде буквы М, суммарно достигая трёх километров по фронту. SADE продолжала наполнять резервуар.

В начале ноября 1960 года, когда вода добралась до отметки 650 метров, семьсот пятьдесят тысяч кубических метров грунта обрушились в водохранилище.

Нет, это ещё далеко не конец истории. Никто даже не пострадал. Со склона сошёл лишь верхний слой почвы. Обнажив то, что скрывалось под ним. Истинный масштаб проблемы. Теперь стало очевидно, что вся гора Ток – это и есть один большой оползень. Точнее, два. Намного превосходящие по размерам первоначальные предположения Мюллера и Семенцы-младшего. И они ещё никуда не сошли. Всё ещё висели над долиной.

SADE, по рекомендации Мюллера, начала спускать воду. Когда она вернулась на отметку 600 метров, оползневая активность стихла. Всё нормализовалось.

Начиная с этого момента все без исключения технические специалисты, включая представителей молоткопростукивательной школы, сходились в одном: оползни существуют, они огромны, и они неминуемо сойдут. Разногласия сохранялись лишь по вопросу, что теперь с этим делать. Разумеется, вариант «прекратить работы и оставить всё как есть» даже не рассматривался. Плотина построена, плотина должна функционировать. Точка.

Впрочем, нет. Один геолог всё же высказал особое мнение. Глава государственной экспертной комиссии Пента.

– А чего все переполошились-то? – поинтересовался он с венецианской ресторанной террасы. – Я и отсюда прекрасно вижу, что ничего никуда не падает и падать не собирается.

Но SADE отлично знала цену – в буквальном смысле слова – мнению Пенты и предпочитала слушать настоящих экспертов. Те же предложили следующее: прокопать на дне долины соединительную галерею, по сути – здоровенную трубу. С тем расчётом, что когда оползень сойдёт в резервуар плотины, разделив его собой на две части, вода имела бы возможность свободно перетекать из одной в другую. Те есть в худшем случае одно водохранилище превратилось бы в два взаимосвязанных.

Рабочие начали копать. Тем временем университетские профессора из Падуи по заданию SADE приступили к серии экспериментов. Они соорудили сорокаметровый масштабный макет долины Вайонт и принялись моделировать различные варианты схода оползня, вываливая в воду самосвалы гравия.

Минутка занимательной физики. Возьмите чашку с чаем. Высыпьте в него с некоторой высоты столовую ложку сахара. Теперь возьмите аналогичное по объёму количество сахара кускового. Бросьте его в чашку с той же высоты. В каком случае брызги будут сильнее? Короче говоря, как потом установит суд, – гравий плохо подходил для моделирования оползневых масс.

Мало того. Поскольку оползней было фактически два, просто они располагались по соседству, именно такую ситуацию всё время и моделировали: сначала сход одного, потом второго. Или наоборот. Одновременно – никогда. Ни разу. Никому это даже в голову не пришло.

Финальное заключение учёных: если уровень воды в резервуаре не будет превышать отметку 700 метров (но не более того!), в наихудшем из случаев высота поднятой оползнем волны составит тридцать метров. Другими словами, во-первых, Эрто и Кассо окажутся в безопасной зоне, во-вторых, хотя вода и перехлестнёт через гребень плотины метров на пять, серьёзного ущерба, в силу незначительности объёма, она не причинит.

В общем, все точно знали, что оползень сойдёт, все усиленно готовились к этому событию. Когда же подготовка была закончена, начали вновь наполнять водохранилище. Цель – те самые 700 метров.

Нет, не так. Знали-то все, но только те, кому надо. А вот местным жителям, журналистам и органам власти знать об этом было ни к чему. Они пребывали в счастливом неведении. Инженерно-научный кодекс молчания оказался посильнее мафиозного.

Но всё же был. Был один, который не молчал. Один-единственный. Точнее, – одна.

– Слыхал, тут одна баба сказала, что SADE собирается уронить гору в водохранилище…

– А что за баба-то?

– Да репортёрша какая-то из газеты, коммунистка вроде…

– Женщина, репортёрша да ещё и коммунистка? Это ж получается – трижды паникёрша. Тю!.. Нашёл тоже кого слушать!..

Тина Мерлин. В прошлом – партизанская связная, ныне – деревенский корреспондент газеты l’Unità, печатного органа Компартии Италии. С самого начала находилась она на месте событий. С самого начала пыталась всеми доступными ей немногочисленными способами достучаться до властей и общественности, дабы предотвратить непредумышленное коллективное преступление, которое произойдёт в Вайонте. И с самого начала была права.

Но ясновидцев, как и очевидцев, во все века сжигали на кострах. В качестве импровизированного костра выступил суд, в который SADE подала на Мерлин за клевету. К чести итальянского правосудия, продлился он всего шесть часов, закончившись полным оправданием Тины. Ибо случился уже после первого оползня, когда отрицать очевидную потенциальную опасность стало невозможно. Можно было только замалчивать её.

Правительство, правда, слегка встревожилось и выдернуло для доклада своего главного эксперта. Геолога Пенту. Тот бодро отрапортовал, что никаких оснований для беспокойства не имеется, после чего отбыл обратно в Венецию на ресторанную веранду. На этом весь общественный резонанс и закончился.

Позднее, когда случится то, что случится, лучшие журналистские перья страны обвинят Мерлин в передергивании фактов и саморекламе на крови. Ещё позднее – гораздо позднее – они будут извиняться и утверждать, что их не так поняли.

Увы, реальные события на голливудский фильм похожи не очень часто. Тина не сумела в последнюю секунду одолеть злодеев и предотвратить трагедию. Но положила жизнь на то, чтобы правда о её творцах и создателях вышла на свет.

Кстати, о творцах.

– Мёртвые сраму не имут! – сказал инженер Семенца-старший своему другу и подельнику геологу Даль Пиазу.

– Aut bene, aut nihil! – согласился тот, после чего оба они умерли от старости.

До катастрофы оставалось полтора года.

Но SADE не заметила потери бойцов. Она торопилась, изо всех сил стремилась поскорее завершить испытания.

Откуда такая спешка? Дело в том, что в Италии начинался процесс национализации гидроэнергетики. Что, в принципе, логично. Почти половина расходов на строительство Вайонта и так покрывалась из государственного кармана. Нет, государство, конечно же, не хотело ничего отбирать лишь за здорово живёшь. Компенсации были бы честно выплачены. Но получить их можно было только за действующее гидротехническое сооружение. Бесполезную гору бетона оплачивать никто не собирался. А потому проект должен был быть запущен во что бы то ни стало.

Резервуар наполнялся. Гора Ток тряслась. Сейсмографы зашкаливали.

По идее, в этот момент в пункте управления уже должны были бы сидеть присланные государством инженеры, готовящиеся принять плотину у SADE. Но их там не было. Зачем, если всё и так идёт отлично? Вон, поезжайте в Венецию да спросите у Пенты!..

Толчки усиливались. Эртокассовцы регулярно падали с кроватей. Не исключая и сидящих в казарме карабинеров. Те удивлялись и запрашивали у начальства разъяснений. Начальство рекомендовало не курить, пристегнуть ремни, выпрямить спинки кресел и держать язык за зубами.

Наконец в марте 1963 года все формальности были улажены, а документы подписаны. Плотина Вайонт перешла в собственность Итальянской республики. Полностью работоспособная и прошедшая все необходимые испытания. На бумаге.

Знали ли новые инженеры о серии экспериментов, в ходе которой было установлено, что уровень наполнения резервуара не должен превышать отметку 700 метров? Знали ли они о том, что в противном случае учёные не гарантировали ничего, более того, – предупреждали о возможных катастрофических последствиях? Нет, конечно. Это же были совершенно секретные эксперименты. Позднее, уже после случившегося, отчёты о них будут обнародованы лишь потому, что один из университетских технических ассистентов их в буквальном смысле выкрадет и передаст суду.

А посему эти новые инженеры начали со спокойной душой повышать уровень водохранилища до планового рабочего объёма. До 715 метров.

Середина сентября 1963 года. Вода на отметке 712 метров. Сильный толчок. Гора Ток проседает на двадцать два сантиметра. Вся целиком. То, что считалось двумя отдельными оползнями, оказывается единой структурой. Обрушение которой вызовет последствия, как минимум в два раза превосходящие по масштабам все предыдущие расчёты и предположения.

Воду срочно перекрывают, в надежде, что это остановит падение горы. Но та продолжает потихоньку ползти вниз. Инженеры встревожены. И бросаются резко спускать воду. То есть делают именно то, что в своё время привело к сходу оползня в Понтесеи. Но кто об этом сейчас помнит или даже хотя бы знает?..

Движение горы ускоряется.

Инженеры бегут к геологу Пенте и просят совета. Тот отвечает, что слишком занят. Недосуг, мол, лобстеры стынут.

Мэр Лонгароне, городка, расположенного на выходе из ущелья, которое перекрывает плотина, рассылает по вышестоящим инстанциям обеспокоенные письма. Ему настоятельно рекомендуют не провоцировать панику.

Увы, оползень к начальственным рекомендациям прислушиваться не желает. В ночь с 7-го на 8 октября 1963 года он смещается на полметра, провоцируя серьёзную панику уже среди инженеров. В профильное министерство в Риме уходит письмо: «Чрезвычайно опасная ситуация, срочно запрашиваем инструкций!» Уходит оно по обычной почте. Адресат получит его лишь 16-го числа.

Следующим вечером, 9 октября, в 22 часа 15 минут начальник контрольной смены плотины по телефону обсуждает ситуацию с главным инженером. В разговор вмешивается случайно подслушавшая его телефонистка:

– Простите, но нам тут, в Лонгароне, ничего не угрожает?..

– Спите спокойно! – отвечают ей.

Через двадцать четыре минуты, в 22 часа 39 минут, двести шестьдесят миллионов кубических метров камней, скал, земли и песка устремляются в водохранилище Вайонт со скоростью сто восемь километров в час.

Объём оползня в пять раз превосходит прогнозы и расчёты SADE и более чем в два раза превышает объём воды в резервуаре. Собственно, для воды места там больше нет. А потому она поднимается вверх, в воздух. Вся, полностью. Сто пятнадцать миллионов кубических метров.

И обрушивается вниз.

На Кассо.

Эта деревня расположена выше всех, ей везёт. Разрушения, раненые, но все живы.

На Эрто.

Она ниже. Триста сорок семь погибших.

На плотину.

Отдадим должное: Карло Семенца был отличным инженером. Плотина стоит. Выдержав нагрузку, в двадцать раз превосходящую ту, на которую была рассчитана, его плотина стоит!..

Но…

Над её гребнем вырастает двухсотпядидесятиметровая волна. Почти километр над уровнем моря. Пятьдесят миллионов кубических метров.

Движение воздушных масс, вызванное падением воды в ущелье по другую сторону от плотины, сравнимо с последствиями атомной бомбардировки Хиросимы. И он, этот адский ветер, устремляется в единственно возможном направлении: к выходу из ущелья. К долине реки Пьяве. К Лонгароне.

А вслед за ним из ущелья, словно из пушечного жерла, со скоростью восемьдесят километров в час вырывается рукотворное цунами…

***

10 октября 1963 года. Ранее утро. Долина Пьяве.

Вертолёты. Множество вертолётов. Редкий случай, когда американские военные базы оказались полезной в национальном хозяйстве вещью. Но воздушная кавалерия опоздала. Через несколько часов газеты выйдут с заголовками: «Longarone non c'è più» – «Лонгароне больше нет».

Спасать здесь было уже некого.

***

Впоследствии Лонгароне будет восстановлен. А вот Эрто и Кассо навсегда исчезнут с карты. Уцелевших жителей – зачастую против их воли – переселят в другие места. Денежную компенсацию от правопреемников SADE они получат лишь тридцать лет спустя.

Тина Мерлин напишет о Вайонте книгу. И будет безуспешно искать для неё издателя. Вклад Тины в расследование причин катастрофы в должной мере оценят лишь после её смерти.

В 1971 году суд признает, что случившееся в Вайонте было не стихийным бедствием, а результатом чреды ошибок, халатности и сознательных преступлений. Осуждён за это, впрочем, будет только один человек, занимавший пост главного инженера в момент аварии. Отсидит он полтора года. Руководитель строительных работ, за несколько дней до катастрофы беззаботно уехавший в отпуск в Америку, совершит самоубийство. Геолог Пента всех перехитрит и тоже умрёт незадолго до суда. Но по естественным причинам. От обжорства, надо полагать.

Долина Пьяве переживёт расцвет. Правительство, пытаясь загладить ущерб, создаст в ней особую экономическую зону, освободив местные предприятия от уплаты налогов. Чем поспешат воспользоваться предприниматели со всех концов Италии.

Плотина Вайонт всё ещё стоит на прежнем месте. Но водохранилища за ней уже не существует. Сегодня это лишь туристическая достопримечательность.

Чужой среди своих

С рассветом дождь прекращается. Удивительно, но в рюкзаке ещё остались кое-какие – почти – сухие вещи. Впрочем, натягивать насквозь мокрые кроссовки при температуре градусов, этак, в восемь тепла всё равно не очень приятно. Оцениваю ущерб. Ссадина на лбу, вроде бы ещё одна на затылке – шляпа, кстати, бесследно испарилась, – разбитая голень, вся ладонь правой руки окрасилась в модный фиолетовый цвет. Кисть гнётся нормально, но вот палку уже не держит. А палка бы ой как нужна. Падения и ночные купания не прошли даром. И снова здравствуй, травматический артрит, целый год не виделись!.. К счастью, на этот раз из строя выбыло только одно колено.

Возможность наконец-то увидеть окружающий пейзаж ничего не добавляет к информации о моем местонахождении. Ковыляю обратно по собственным следам. Ковыляю, ибо, во-первых, больно, во-вторых, по здешнему рельефу быстро передвигаться можно только при условии, что ты либо лось, либо тебе очень-очень страшно. Вчера я тут бежал.

Отрадный факт: с ориентацией в пространстве плохо не у меня, а у указателя. Приют действительно расположен в сорока минутах от него, только не в той стороне, куда он указывает. Двор приюта заставлен джипами и суровыми мужиками, с ног до головы обвешанными верёвками, альпенштоками, топорами, тросами, карабинами, рациями, лестницами, служебно-розыскными собаками и прожекторами. Горноспасатели. У них тут учения, и они исполнены решимости кого-нибудь немедленно спасти, пусть даже и насильно. Где ж вы вчера-то были, дармоеды?!.. За что вам итальянское государство платит?.. Справедливости ради, платит оно только за технику, снаряжение и оборудование. Сами они добровольцы. Ко взаимному удовольствию обеих сторон. Бюджету – экономия, мужикам – железная отмазка.

– Дорогой, сегодня едем к маме!

– Извини, не могу. Мы с друзьями спешим на помощь.

Видимо, отчасти и по этой причине, в этом приюте приюта нет. Есть только ресторан. Хорошо, начинаю выяснять, где ж я тогда могу наконец-то высушиться и поспать? Отвечают. Тут со мной случается лёгкая истерика. Закричал он: «Что за шутки? Я иду вторые сутки, а прибуду я назад, а прибуду я в Лагдеи?!..»

До Лагдеи отсюда чуть больше часа ходьбы по автомобильному просёлку. Радует одно: я ж им врал, когда обещал вернуться. А теперь получается, что соврал, что соврал. Честность – лучшая политика.

Первый, кого встречаю по прибытии, – мой американский друг из Лангирано. Он всё же сумел добраться до Пармы, раздобыл там прокатную машину и вернулся сюда с намерением лезть на гору. Роли поменялись: теперь я сообщаю ему, что это не лучшая идея.

Уже стандартная процедура: очаг – выпустить пар – развесить вещи в сушилке – ужин – кофе с граппой – спать.

С утра куча народа. Маунтинбайкеры. У них тут гонка с финишем на вершине Марманьи. Самооценка падает ниже плинтуса. Я ж в глубине души, пусть чуть-чуть, пусть на сотую долю процента, но воображал себя Райнхольдом Месснером, покоряющим Эверест. А теперь на этот мой Эверест собирается, прямо не слезая с велосипедов, заехать целая толпа в шортиках.

Завтракаем с американцем. Он хочет последовать за велосипедистами, я же планирую идти дальше низом, по автомобильным дорогам. Коррективы в обсуждение вносит начавшийся град диаметром с одноевровую монету. Товарищ по несчастью задумчиво осматривает побелевший пейзаж, сообщает, что намерен предпринять тактическое отступление и предлагает подкинуть меня в Прато Спилла. Учитывая, что колено всё ещё болит, не отказываюсь.

Едем. Не понимаю, чего он так переживает? Отличная ж дорога. Даже кусочки асфальта через каждые полкилометра попадаются. Вон, встречным итальянцам здесь и в голову не приходит притормаживать. Да ничего с этой машиной страшного не сделается… Подумаешь, глушитель помяли. Это ты просто в деревнях Новгородской области не был.

На полпути нервы у него сдают. Очень извиняется, но хочет ехать обратно в цивилизацию. Без проблем, и так уже сильно помог, спасибо!

Высаживаюсь, иду пешком. Дождь есть, но мелкий. На обочинах лежит град, превратившийся в снег. В какой-то деревушке уточняю направление.

– Марио, иди скорей сюда, он спрашивает, как дойти до Прато Спилла, прикинь!

– До Прато Спилла?.. Пешком?.. Сейчас?..

– Так он иностранец!

Фух!.. Это всё объясняет. Окажись я итальянцем, Марио окончательно и навсегда утратил бы веру в благоразумие родной нации.

Автомобильный серпантин ведёт вверх. Знаю, что иду к плотине и она где-то выше, надо мной. Плакат посреди леса: «Осторожно! Опасайтесь внезапных волн!» Не очень понимаю, как именно это следует делать, но на всякий случай опасаюсь изо всех сил. Плотина, впрочем, оказывается компактной, а водохранилище за ней мелким. На берегу – оборудованная площадка для кемпинга. Маленькое временное кафе. Семья его владельцев и их друзья – единственные, кого не прогнала отсюда непогода. И то лишь потому, что они умудрились запереть ключи в машине и сейчас занимаются её взломом.

Сюда иностранцы забредают совсем уж редко, поэтому произвожу небольшой фурор и в обмен на рассказ о цели моего визита и злоключениях получаю не только бесплатный кофе, но и бесплатный пирог. Машину, кстати, успешно вскрыли, разбив стекло. Только – тссс! – не говорите страховой компании. Для неё это был камень из-под колеса грузовика.

Прато Спилла при ближайшем рассмотрении – не приют, а здоровенный парково-развлекательный комплекс. Совершенно пустой и закрытый на ключ. Здесь грустно и одиноко, путник.

Выше в горах есть убежище, то самое, до которого я не успел добраться позавчера. Осматриваю наползающие на вершины облака, ёжусь на пронизывающем ветру. Нет уж. Пусть и крайне редко, но я тоже способен учиться на ошибках. Тем более что колено настойчиво просит пощады. План Б: какая-то тропа, следующая мимо каких-то озёр и приводящая… чёрт его знает куда. Но идти всё равно куда-то надо, а направление в целом подходящее.

Озёра действительно присутствуют. Они залегают в глубоких котловинах, в которые сначала нужно долго спускаться, а потом долго из них выкарабкиваться по мокрым лесным склонам. Ничего, кроме раздражения, это не вызывает. Ветер слабый, но не стихает ни на секунду.

Часа через два слышу голос. Внутренний. Голос спрашивает строго: «Кому и что ты пытаешься доказать? Да, не повезло с погодой. Но то, что ты к этому оказался не готов ни физически, ни организационно – исключительно твоя вина. Признай и смирись: тебе слабо». Увы, голос прав. Себя не обманешь. Нужно возвращаться в лоно цивилизации.

Сказать, однако, легче, чем сделать. Стою на перекрёстке автомобильных дорог. Направо – до цивилизации километров двадцать пять. Налево – примерно столько же. К счастью, висящая на столбе реклама сообщает, что прямо по курсу есть целых две гостиницы. И всего-то в двенадцати километрах.

На половине этого пути, убедившись, что я окончательно отринул грех гордыни, ко мне спускается ангел-хранитель. Ангел восседает за рулём старенькой машинки и является обладателем русской жены. Оглашая окрестности трубным гласом клаксона – иначе нельзя, поскольку все повороты слепые, а притормаживать перед ними у ангелов не принято – он доставляет меня в гостиницу в местечке Комано. Хотя русские в целом здесь уже не такая экзотика, однако русские, ползающие в горах под дождём – феномен интересный. Временно становлюсь местной достопримечательностью и получаю традиционный бесплатный кофе.

Комано – посёлок маленький, но явно зажиточный. Гостиница весьма приличная. Счёт наводит на грустные размышления: до обратного самолёта ещё полторы недели. Всё это время надо где-то жить. И, кстати, чем-то себя занять. Ок, Google, покажи самые дешёвые гостиницы в Италии!

Пятнадцать евро? Одноместный номер? Три звезды? Что-то тут не так. Хотя, какая разница. Ввяжемся в бой, а там посмотрим. Ок, Google, как добраться до Римини?..

Утренняя маршрутка набита пенсионерами. Судя по числу общих тем, ездят они на ней в неизменном составе уже лет тридцать. В очередной раз задаюсь вопросом: а где вся итальянская молодёжь?

Городок Аулла примечателен в первую – и, пожалуй, единственную – очередь своим бывшим мэром, который открыл при мэрии департамент по борьбе со сглазом и порчей, а также воздвиг первый – и единственный – в мире памятник премьер-министру Беттино Кракси, в тот момент как раз сбежавшему из Италии в Тунис, дабы не садиться в тюрьму за коррупцию. За эти свершения благодарные ауллачане избрали мэра депутатом парламента. Ну и ладно. Зато здесь есть железнодорожная станция.

Сижу на платформе, жду поезда. Над горами встаёт солнце. Отворачиваюсь, чтобы не видеть. Грустно и стыдно.

Пересадка в Парме. Мимо пробегают мокрые продавцы контрафактных зонтиков. За ними гонятся мокрые полицейские. С потолка зала ожидания текут ручейки воды.

Реджо-Эмилия, Модена, Кастельфранко, Болонья… Второй раз эвакуируюсь этим маршрутом. Справа за окном тянутся горы, которые второй год подряд сбрасывают меня с себя. Точнее, сейчас их нет, сейчас они скрыты дождевыми облаками и туманом. Оно и к лучшему.

Имола, Фаэнца, Форли, Чезена… Приехали.

Выхожу из здания вокзала, осматриваюсь…

– Серёжа–а–а!.. Вон наш автобус!.. Тащи чемодан давай!..

Видимо, я что-то пропустил и победоносная Красная армия высадила десант. Римини оккупирован русскими.

До гостиницы километра три. Иду пешком. Зрелище сюрреалистическое. Вечереет, накрапывает дождь. Пустой, вымерший город, всё закрыто. Люди, впрочем, попадаются. Громко беседующие по-русски. Вывески тоже снабжены переводом на русский. Гостиничный портье, не успеваю я и рта раскрыть, приветствует меня тяжело дающимся ему словом «здравствуйте».

Утром отправляюсь разбираться, что за чертовщина тут происходит. Оказывается, всё просто. Римини состоит из пляжей и гостиниц чуть менее, чем полностью. Сейчас середина сентября, купальный сезон и так практически закончен, да ещё и дожди пошли. Пляжное оборудование уже разбирают и увозят на склады. И вообще чуть ли не весь город разбирают. Первый раз в жизни вижу закрытый на зиму «Макдональдс». Сотни отелей стоят пустыми и пытаются продать номера хоть за сколько-нибудь.

Но закалённых морозами русских туристов не сломить дождиком. Отсюда, из базового лагеря вторжения, караваны автобусов с ними на борту отправляются к Риму, Венеции, Флоренции, далее везде. Ибо в самом Римини делать особо нечего. Это я устанавливаю уже к концу первого дня, обойдя его вдоль, поперёк и по окружности.

От скуки, дабы хоть чем-нибудь себя занять, переезжаю в другую гостиницу. На первом этаже нового пристанища – объявление на русском: «Сегодня экскурсия в Сан-Марино». О, отлично. Я же ещё ни разу не был на организованной экскурсии по Италии.

По дороге девушка-экскурсовод рассказывает о брачных традициях жителей Сан-Марино, о миграционном законодательстве Сан-Марино и о сложностях иммиграции в Сан-Марино путём заключения брака с гражданином Сан-Марино. Матримониально-юридические аспекты очевидно являются предметом девушкиных научных интересов. Разницу между среднегодовыми доходами санмаринских и итальянских участников брачного рынка девушка знает с точностью до евроцента. Вещает она столь убедительно, что ловлю себя на смутном желании немедленно выйти замуж за санмаринца.

– А сейчас мы все дружно идём дегустировать аутентичные санмаринские вина! Не отстаём!.. В очередь, уважаемые туристы, в очередь!..

Водитель автобуса, итальянец, с которым успеваю перекинуться парой слов, смеётся и предлагает мне разделить его восхищение предприимчивостью санмаринцев, сопоставив количество выращиваемого на территории республики винограда с числом ежегодно посещающих её туристов. Получается примерно по десять граммов на человека.

Отбиваюсь от экскурсии и иду осматривать достопримечательности. Столица Сан-Марино расположена на горе, что незамедлительно поднимает её в моих глазах. Основной промысел местных жителей – горнодобыча. Правда, полезных ископаемых у них нет, поэтому они минуют промежуточные стадии и добывают из горы сразу деньги. Зона беспошлинной торговли в их понимании выглядит так: закупить в Италии партию сделанных в Китае сувениров, вычесть из цены налоги и умножить её на два. Исключение составляет бензин, стоимость которого умножению не подвергается. Потому все окрестные итальянцы ездят заправляться сюда, за государственную границу. Мало того, санмаринцы умудряются с выгодой продавать за деньги даже сами деньги. Отчеканенные местным монетным двором евро отправляются прямиком в сувенирные магазины, где туристы скупают их за точно такие же евро, но в десять раз дороже номинала.

Справедливости ради гора у них действительно чрезвычайно живописная. Что в сочетании с коммерческой направленностью всего предприятия рождает неустранимую ассоциацию: Диснейленд. Только с милитаристским уклоном. Санмаринцы испытывают видимую невооружённым глазом тягу к оружию, доспехам и прочим атрибутам воинской доблести. Что ж, на то у них есть веские исторические причины.

Сон тринадцатый. Маленькая Неиталия

Ночь с 30 сентября на 1 октября 1957 года, местечко Роверета.

На границе тучи ходят хмуро. Вдоль неё залегла стрелковая цепь карабинеров. Неподалёку, за их спинами, притаился в кустах броневой ударный батальон. Но даже поддержка грозных боевых машин не внушает карабинерам спокойствия. Винтовка руку жжёт, тревога сердце гложет: того и гляди хлынут из ночного тумана неисчислимые микро-орды большевистских варваров. Стальным катком прокатятся по Италии, загоняя крестьян в колхозы и посыпая колхозные поля солью, ибо трава не должна расти там, где ступала краснознамённая варварская конница. Падёт, рухнет под их ударами гордый Рим!..

Впрочем, Рим-то как раз не жалко. Строго говоря, он первый начал. Ну, точнее, во всём был виноват древнеримский император Диоклетиан.

***

В один из последних годов III века от Рождества Христова на пристань города Римини с борта корабля сошёл человек с ослом. Был человек могучим и зелёным, ибо всю жизнь трудился каменотёсом, а качку переносил плохо. Миграционным властям он сообщил, что на родине, в Далмации, подвергается преследованиям со стороны императора Диоклетиана за религиозные убеждения, а потому просит политического убежища. Те слегка удивились и попытались намекнуть, что здесь, мол, хоть и глухая провинция у моря, но до Диоклетиана ещё ближе. Ословладелец, однако, продолжал упорствовать в желании получить статус беженца. Власти пожали плечами и нашли ему занятие по профилю: ремонтировать городские стены. Двенадцать лет распиливал он камни, большую их часть – пускал в работу, меньшую – откатывал в сторону. Из откаченного же затем возводил подпольные христианские церкви, куда по ночам заманивал жителей Римини и обращал их в истинную веру.

Кончилось плохо. В море показался новый корабль. Но носу его стояла женщина, сжимавшая в руке скалку.

– Негодяй! – неслось над волнами. – Я его по всей Адриатике ищу, а он тут на курорте прохлаждается! Без твоей любви, Марино, этот мир не для меня! Вернись, мерзавец, я всё прощу, а то хуже будет!

Марино – именно так звали нашего каменотёса – побледнел, пробормотал что-то про одержимость бесами, бочком-бочком выбрался из города, схватил осла в охапку, добежал до ближайшей горы под названием Титано, забился в пещеру и замуровал вход изнутри. Целый год просидел он там, поддерживая силы лишь жареными акридами и молитвой.

Увы, тщетно. В один прекрасный день гора содрогнулась от могучих ударов. Это выследившая его женщина использовала скалку в качестве стенобитного орудия. Осада длилась шесть суток. Днём женщина шла на приступ, по ночам Марино с ослом заделывали бреши в кладке. На седьмой день выдохшиеся и вспотевшие бесы оставили несчастную, в результате чего она умерла.

Тут на шум прибежал владелец горы, осмотрел место происшествия и заявил, что категорически возражает против содержания домашних животных в сдаваемом внаём пещерном помещении. Делать нечего: исполненный христианского смирения Марино лишь помолился о здоровье обидчика. Господь его молитвы услышал и покарал арендодателя полным параличом. При виде явленного чуда мать парализованного сразу же уверовала и на всякий случай переписала гору на Марино. Лишённый горного наследства сын тоже уверовал и мгновенно исцелился. Сообразив, что с риелторской конторой «Марино & Ко» шутки плохи, вслед за ними уверовали остальные их чада, домочадцы и прочие соседи.

Прознавший о том епископ Римини вызвал Марино к себе и вручил диплом диакона с отличием. Однако, случилось страшное: воспользовавшись отсутствием Марино, в пещеру пробрался медведь и сожрал оставшегося на хозяйстве осла.

– Медведь! – вскричал свежерукоположённый диакон. – Что ты натворил?!.. Осёл ты, а не медведь! Как честное животное, ты теперь обязан мне его заменить!

Сконфуженный медведь не посмел ослушаться и действительно впредь заменял Марино осла во всех трудах и забавах. Жили они долго и счастливо и умерли в один день. Благочестие же их было столь велико, что в основанное ими на горе поселение начали приходить новые люди, почитавшие своего диакона за настоящего святого.

Перед смертью Марино собрал вокруг себя верную паству и произнёс историческую фразу: «Relinquo vos liberos ab utroque homine – Оставляю вас свободными от обоих!» Вероятно, он подразумевал себя и медведя. Но паства всё перепутала и решила, что речь идёт об императоре и папе римском. Благодаря этой ошибке и родилась древнейшая из доживших до наших дней республик – Республика Сан-Марино.

Новорождённое государство на много веков предвосхитило модные современные политические тенденции, изначально взяв на вооружение принципы прямой демократии и криптоанархии. Её парламент, называвшийся Аренго, собирался в церковной крипте и состоял из всех граждан государства разом. Но санмаринские женщины – памятуя о матримониальных проблемах отца-основателя республики, женщин гражданами никто, разумеется, не считал – взбунтовались. Их, видите ли, не устраивало, что мужья всё свободное время посвящают парламентским прениям, забывая исполнять супружеский долг. Мужчины, которым безвылазно сидеть в крипте тоже слегка надоело, принялись дебатировать о путях выхода из ситуации. Дебатировали девять веков.

– Но это же очевидно! – сказал наконец мудрейший из санмаринцев. – Нужно назначить кого-нибудь для решения оперативных вопросов, а остальным разойтись по домам.

– Спасибо, капитан! – воскликнули парламентарии и, не теряя ни минуты, действительно избрали его капитаном. Точнее, – в память о Марино и медведе – избрали сразу двух капитанов. А чтобы никому не было обидно, капитаны с тех пор и до наших дней сменялись с периодичностью в полгода. Поэтому каждый гражданин республики хоть раз в жизни, да оказывался во главе страны. Так в Сан-Марино появилась исполнительная власть.

В XV веке в Римини завёлся правитель по имени Сиджизмондо Пандольфо. Любимым сиджизмондиным занятием было ссориться с соседями. Выглядело это обычно так: он заключал военный союз с кем-нибудь против кого-нибудь, отбирал у этого последнего побольше земель, затем всех предавал, заключал новый союз с бывшим врагом и отбирал земли у вчерашнего союзника. Справедливости ради, ровно это же являлось излюбленным развлечением и всех остальных окрестных правителей. Но в отличие от них Сиджизмондо был полководцем талантливым и удачливым. Его постоянные победы раздражали всех настолько, что в историю он вошёл под фамилией Малатеста – «Головная боль».

Кончилось тем, что войной на него пошли одновременно король неаполитанский, герцог миланский, герцог урбинский и папа римский. Малатеста лишь пожал плечами и по привычке принялся колошматить их всех вместе и каждого в отдельности. Но пока он гонялся за ними по всей Италии, с горы Титано медленно спустились санмаринцы. И захватили кучу оставленных без присмотра сиджизмондовских замков. Осознав, кто именно его победил, Малатеста от стыда и огорчения сразу же впал в ничтожество и уехал воевать с турками.

Так санмаринцы вдвое увеличили территорию своего государства. А среди римских пап они с тех пор считались чем-то вроде патентованного средства от головной боли, которое папы держали на чёрный день и завоёвывать никому не позволяли. Впрочем, было одно исключение.

– Папа, папа, можно мне немножко Сан-Марино? Ну пожалуйста!.. – разнылся однажды в начале XVI века Чезаре Борджиа.

Папа Александр VI любимому чаду отказать никак не мог, поскольку доводился ему папой в квадрате: не только римским, но и биологическим. Зная репутацию семейки Борджиа, находчивые санмаринцы сделали вид, что ничего не заметили. Пусть, мол, Чезаре тут посидит, раз уж ему так хочется, нам не жалко. И продолжили считать, что их никто и никогда не завоёвывал. Тактика успешно сработала: десять месяцев спустя Чезаре по ошибке отправил папу-папу ядом, впал в ничтожество и уехал воевать в Испанию. После чего оккупировать Сан-Марино стало совсем уж плохой приметой.

Не решился на это даже человек, которого лягушками было не корми, дай чего-нибудь позавоёвывать, – Наполеон Бонапарт. Наоборот.

– Санмаринцы, с вашей горы très bien вид! – сказал он. – Глядя с неё, я ощущаю себя гигантом, стоящим на плечах Титано. Кстати, хотите я вам Римини и все окрестные земли подарю, а?

Хитроумные санмаринцы, однако, смекнули, что сегодня ты принимаешь подарки от Наполеона, а завтра – bistro! bistro! – кормишь казачий эскадрон. И от предложения вежливо отказались. В результате при разделе Европы на Венском конгрессе 1815 года представители великих держав Сан-Марино на карте разглядеть не сумели, и республика сохранила независимость. А казаки получили возможность ненадолго основать своё государство на территории Италии только век с лишним спустя.

В июле 1849 года из каминной трубы домика в санмаринском поселении у подножия Титано вывалилась белобородая фигура в красном одеянии.

– Хо-хо-хо! – сказал отбивший при падении пятую точку пришелец. – Я Джузеппе Гарибальди!

В дымоходе итальянский герой оказался в процессе тактического отступления после победоносного тактического поражения от франко-австрийско-испанских сил. Санмаринцы слегка сомневались, тактично ли пускать его к себе на гору, но к пакету документов, необходимых для получения туристической визы, Гарибальди приложил полторы тысячи хорошо вооружённых солдат. Увы, вслед за ним к границам республики прибыла большая группа австрийских экскурсантов под руководством маршала Радецкого.

– Титано не вынесет двоих! – решил не любивший тесноты Гарибальди и отправился совершать тактическое форсирование протекающей неподалёку реки Рубикон (да, той самой). Впрочем, в Сан-Марино ему, как убеждённому республиканцу, очень понравилось. Потому в процессе объединения Италии под властью монарха – монархию Гарибальди терпеть не мог, это у него просто случайно так получилось – Сан-Марино он к ней присоединять не стал, оставив на развод республиканских идей. Так Италия окружила санмаринцев со всех сторон.

Окружающее Итальянское королевство было государством явно дружественным. Лишившись главной национальной идеи – отстаивания свободы и независимости республики от внешних врагов, – санмаринцы заскучали. И принялись искать врагов внутренних. Тут выяснилось, что ещё в XVII веке власть в стране под шумок захватили злобные олигархи-землевладельцы, которые повадились потихоньку всех угнетать. Санмаринцы обрадовались находке, быстренько организовали Социалистическую партию и, не желая отставать от заграничной моды тех времён, приступили к подготовке Санмаринской революции 1905 года. Огромные толпы народа – восемьсот пять человек – вышли на улицы под лозунгом «Долой олигарходержавие! Вся власть Учредительному собранию!»

– Сограждане, – поинтересовался один из действующих капитанов, – на кой вам сдалось Учредительное собрание, если вы и так все члены парламента?

– А ведь верно! – хлопнули себя по лбу революционеры. – Спасибо, кэп!

И действительно: хотя Аренго не собирался аж с 1571 года, формально его никто не распускал. О нём просто забыли. Поэтому санмаринцы залезли обратно в крипту и на законодательном уровне запретили олигархов и угнетение. Так Сан-Марино вновь стало демократической республикой.

Тут как раз началась Первая мировая война. Санмаринцы поддались всеобщему воинственному порыву, подумали-подумали да и – раз уж их любимый Марино был далматинцем – решили захватить Далмацию. По дороге туда, однако, им попался раненный на австрийский фронтах Эрнест Хемингуэй. Побеседовав с ним, санмаринцы осознали, что война – это плохо. Хемингуэя – а заодно и ещё несколько тысяч раненых – они вылечили, оружию же сказали «прощай!» Так Сан-Марино стало нейтральным государством.

Соседям их, к сожалению, столь же доброго совета дать оказалось некому. Из войны Италия вышла с прорвой социальных и экономических проблем. Которые незамедлительно отразились и на санмаринцах.

В начале 20-х годов XX века гора Титано ощутила странный зуд. Это по её склонам к вершинам власти карабкался паровоз, доверху набитый фашистами. Фашисты были местными, а паровоз – прямо в комплекте с железной дорогой – им в качестве шефской помощи подарил Муссолини.

Хотя формально, исходя из названия, Partito Fascista Sammarinese и была второй в мире по численности правящей фашистской партией, жилось тамошним фашистам скучно и грустно. Что ж это за фашизм такой, когда решительно никого нельзя завоевать? Если только окружающих итальянцев. А те и сами фашисты. Поэтому, когда в 1943 году Муссолини впал в ничтожество, санмаринцы вежливо попросили своих фашистов разойтись по домам, против чего последние не особо и возражали.

Скоро, однако, Муссолини с немецкой помощью временно из ничтожества выпал и, пользуясь случаем, принялся развивать санмаринский туризм. Один из первых экскурсантов пожелал ознакомиться с арсеналами вооружённых сил республики.

Арсеналы состояли из четырёх пушек и восьмидесяти винтовок Mannlicher-Carcano-Parravicino Mod.91. Из такой винтовки позднее застрелят президента Кеннеди. Причастны ли к этому санмаринцы – история умалчивает, а правительство скрывает. К винтовкам прилагались два ни разу не вскрытых с 1907 года ящика патронов. Их санмаринцам подарил Амадео Умберто Изабелла Луиджи Филиппо Мария Джузеппе Джованни ди Савойа, герцог Аостский, вице-король Итальянской Восточной Африки (это всё один человек). Он был жутким милитаристом и очень переживал: что ж это у санмаринцев за жизнь такая – с винтовками, но без патронов?

Подавив приступ смеха, экскурсант попросил книгу отзывов и предложений, в которой написал: «Сим удостоверяю, что никакой опасности для Третьего рейха Республика Сан-Марино не представляет. Фельдмаршал Эрвин Роммель». После чего уехал в Африку воевать с британцами.

Санмаринцы обиделись. И приняли закон, строго-настрого запрещавший гражданам республики любые недружественные по отношению к нацифашистам действия. Но пока они размахивали законом перед немецкими носами с одной стороны горы, со стороны противоположной на неё по спущенным санмаринцами лестницам влезали нуждающиеся в убежище и припасах антифашисты и партизаны.

В это время запыхавшийся от беготни по всей Африке Роммель остановился и закричал преследующим его британцам:

– Стойте! Пока вы тут за мной гоняетесь, санмаринцы готовятся открыть против вас второй фронт. Видели бы вы только их арсеналы!..

Британцы, всегда исходившие из предпосылки, что джентльмены друг друга не обманывают, Лису пустыни сразу же поверили, оставили его в покое, полетели в Сан-Марино и разбомбили подаренную Муссолини железную дорогу, а вместе с ней и шесть десятков санмаринцев.

– Эй, мы же нейтральные! – выразили по дипломатическим каналам резкий протест санмаринские капитаны. – Вы нас не бомбите, вы вокруг бомбите!

– Спасибо, капитаны! – сказали британцы. И принялись вбамбливать в каменный век окружающую Сан-Марино Италию.

Сообразив, что неудобно как-то с итальянцами получилось, санмаринцы пригласили их всех к себе. Едва ли не сотня тысяч беженцев, с которыми пятнадцать тысяч санмаринцев делились в буквальном смысле последним куском хлеба, укрывалась на горе, пока фронт не прошёл мимо. Так Сан-Марино победило во Второй мировой войне.

Побеждать плохих парней санмаринцам понравилось. В качестве продолжения банкета они решили разрушить мир насилия. Весь и до основания. И с этой целью создали Коммунистическую партию, которая вкупе с уже существовавшей Социалистической претворила в жизнь комплекс мероприятий по построению Санмаринской Аренговской Социалистической Республики. Первым делом пришедшие к власти коммунисты открыли казино и начали продавать всем желающим дворянские титулы.

Империя зла с блэкджеком и аристократами прямо посреди Западной Европы в самом разгаре холодной войны!.. Итальянское христианско-демократическое правительство схватилось за сердце, ЦРУ – за голову, а папа римский упал в обморок. Сгоряча начали даже рассматривать вариант прямой военной интервенции, но потом сообразили: нельзя вот так просто взять и оккупировать независимое нейтральное государство. Если оно не в Латинской Америке, конечно. Ну или в Африке… Или хотя бы на Ближнем Востоке. Потому САСР издевательски продолжала мозолить всем глаза и действовать на нервы. Строго говоря, республика была не аренговской, а именно что советской. После революции 1905 года вновь собирать Аренго санмаринцам было лень. Его функции возложили на небольшой и ограниченный по составу Большой и Всеобщий Совет. На выборах 1955 года коммунисты с социалистами смогли провести в него тридцать пять депутатов из шестидесяти, сохранили свою правящую коалицию и поставили у руля республики идеологически близких капитанов.

В следующем году на горе Титано открылось посольство Советского Союза. Газета «Нью-Йорк Таймс» вышла с огромным заголовком «Красное Сан-Марино в руках большевиков!» Ознакомившись с публикацией, отдельные пентагоновские генералы с криком: «Санмаринские идут!» – повыпрыгивали из окон небоскрёбов.

Впрочем, в феврале 1957 года пятеро санмаринских депутатов-социалистов, возмущённых вторжением СССР в Венгрию, покинули партию, образовав независимую группу. Совет раскололся ровно пополам: тридцать левых на тридцать остальных. Работать в таких условиях оказалось невозможно. Поэтому до конца лета никто и не работал, чтоб зазря не ругаться и не портить отношений. В сентябре, однако, должны были состояться очередные ежеполугодные выборы капитанов. Парламентская баталия становилась неизбежной. Тут в игру вступило ЦРУ, предложившее одному из коммунистов взятку в размере трёх новеньких охотничьих ружей. Вздохнув, что, мол, без охоты он зачахнет, предатель согласился, и левые оказались в меньшинстве. Но не растерялись, а дружно подали заявления о сложении депутатских полномочий, что по закону влекло за собой автоматический роспуск Совета. Поскольку же назначать новых капитанов теперь оказалось некому, срок правления капитанов действующих впервые в санмаринской истории продлевался более чем на полгода, вплоть до избрания нового состава Совета.

В качестве ответного шага в ночь на 1 октября 1957 года члены свежеобразовавшегося антикоммунистического парламентского большинства слезли с горы, забрались в сарай в местечке Роверета у итальянской границы, избрали из своего числа новых капитанов под-горой, обозвали старых капитанов узурпаторами и ощетинились цереушными охотничьими ружьями.

Коммунисты же и капитаны над-горой в свою очередь объявили это попыткой государственного переворота, мобилизовали народное ополчение и наконец-то распечатали те самые – виденные ещё Роммелем – два ящика с патронами. В Сан-Марино запахло гражданской войной.

Памятуя о печальной судьбе Сиджизмондо Пандольфо Малатесты, итальянское правительство в целях предотвращения санмаринского большевистского вторжения спешно стянуло к границам мятежной республики войска и бронетехнику. Капитаны над-горой посчитали это актом подготовки к войне, на что пожаловались в ООН и почему-то Хо Ши Мину. Вождь вьетнамских коммунистов прислал ободрительную телеграмму с рекомендацией не сдаваться и в случае чего с боями отступать в джунгли. Военная машина НАТО от удивления пришла в полную боевую готовность. Через три дня в ответ на действия империалистических хищников советское правительство выпустило в космос над Сан-Марино первый искусственный спутник Земли.

Тут, к счастью, выяснилось, что в ООН санмаринцы предварительно вступить то ли забыли, то ли поленились. Мировое сообщество сразу успокоилось и расслабилось.

Да и в рядах защитников Титано начались разброд и шатания. Через неделю ополченцы стали жаловаться, что без меры затянувшаяся гражданская война мешает им ходить по делам в Италию. Коммунисты глас народа выслушали, махнули рукой и сдались подгорным путчистам. Те забрались обратно на гору, осудили коммунистов за государственную измену и приговорили к высшей мере наказания по-санмарински: пятнадцати годам общественных работ. Но уже через год всех освободили.

Американцы извлекли урок из случившегося и прислали бывшим путчистам – а теперь законному правительству – денег на строительство водопровода и автострады. Хотя коммунисты и пытались пугать сограждан, что, мол, по автостраде янки планируют завозить на вершину Титано межконтинентальные баллистические ракеты, но санмаринцы быструю езду любили, а потому коммунистам не поверили и голосовать за них в следующий раз не стали.

Итальянское же правительство с тех пор благосклонно закрывало глаза на чрезвычайно либеральное санмаринское финансовое законодательство. А посему на территории республики как грибы после дождя начали появляться банки и всяческие хитрые финансовые организации. И с тех пор стали санмаринцы жить-поживать, деньги мафии отмывать да туристов обдирать.

И я там был. Мёд-пиво не пил. Шибко дорого.

Ангелы и демоны

На следующее утро прихожу к выводу, что мне надоело быть русским в Римини. В тех уголках Италии, где обычно бываю, я пользуюсь дешёвой популярностью странного пришельца из экзотических краёв. Здесь же – превращаюсь едва ли не в представителя титульной нации. Это затрудняет процесс изучения нравов, обычаев и фольклора аборигенов. А главное, – лишает бесплатного кофе.

Применяю собственноручно изобретённый ценовой метод прокладки маршрута: последовательно изучаю стоимость гостиниц во всех городах между текущим местоположением и Флоренцией, откуда у меня обратный самолёт. Девятнадцать евро, отлично. Где это?.. Ага. Перуджа.

Поезд идёт по берегу Адриатики. Бесконечные полудикие пляжи с полудикими кемпингами. По пляжам бродят полудикие полуголые люди. Очевидно, здесь, всего в нескольких десятках километров к югу от Римини, море значительно теплее.

Пересадка в Анконе. Заворачиваю вглубь страны. Осознаю, какой чудовищной тайной силой обладают авторы туристических путеводителей. Невысокие горы Умбрии ни в чём не уступают по красоте хвалёным тосканским холмам. Но никто не спешит на них посмотреть. Вагон пуст. Безлюдны попутные станции. Жара.

Да, погода исправилась. Интернет утверждает, что исправилась и в районе Лагдеи. Ладно, чего уж теперь. Обратно не отыграешь.

Ещё одна пересадка в Фолиньо. Этот городок тоже славен своим мэром, который официальным декретом объявил вверенный ему населённый пункт Центром Мироздания. Не, ну а чего? Попробуйте доказать, что это не так. Шах и мат, географы! Желаю мэру успешного избрания в парламент и отбываю в Перуджу.

Добираюсь до гостиницы. Гостиницы нет. Есть обычный многоэтажный жилой дом. Звоню по телефону. Всё правильно, адрес тот. Хозяйка, однако, о моём приезде начисто забыла. Но всё в силе, могу не переживать! Вот только сейчас она на работе и освободится не ранее десяти вечера. На часах начало четвёртого.

Ладно, в любом случае собирался идти осматривать город. Есть только две проблемы. Во-первых, рюкзак. Возвращаюсь на вокзал. Ага-ага. Не с моим счастьем. Видишь вывеску «Камера хранения»? И я вижу. А самой камеры нет. Во-вторых, желая сделать мне приятное, перуджийцы построили свой город на горе. Настолько на горе, что основным средством городского общественного транспорта у них служит помесь канатной дороги с американскими горками. На этой штуковине я прокатываю кучу денег, пока не удосуживаюсь прочитать надпись на билете и установить, что он вовсе не одноразовый, а на семьдесят минут с неограниченным количеством поездок. Афроитальянцы же, которые выпрашивают использованные билетики на выходе, – не коллекционеры. Сегодня у них был праздник. День бесплатного транспорта за мой счёт.

Прогулочный марш-бросок с полной выкладкой по Перудже даётся едва ли не сложнее настоящих гор. Ещё и заблудиться умудряюсь. Четыре раза подряд.

Зато нахожу ответ на вопрос, куда подевалась итальянская молодёжь. Она тут. Причём, видимо, вся. Огромные толпы молодых людей от восемнадцати до двадцати пяти лет. И они орут. Мадонна, как они орут!.. Нет, не специально. Не пугайтесь, они просто так общаются. Наоравшись же вволю, молодёжь отправляется подкреплять силы в «Макдональдсе». И сразу же принимается орать вновь. Находиться там невозможно. Мне начинает грозить смерть от голода.

Потому следующим утром опять сажусь на поезд и еду в соседний «Макдональдс». В город Ассизи.

Роковая ошибка. Здесь окопались итальянские школьники. Благодаря им ассизский «Макдональдс» претендует на звание самого медленного ресторана быстрого питания в мире. После сорока минут ожидания по лицу стоящего рядом в очереди священника понимаю, что ещё немного, и он начнёт богохульствовать.

Священников, монахов и монашек всех разновидностей здесь великое множество. Ассизи – один из главных мировых центров католицизма. Чем-то он неуловимо напоминает Сан-Марино. Тоже гора, тоже крепостные стены и башни, тоже церкви, такие же торговцы сувенирами… Но его обозвать Диснейлендом язык не поворачивается. Может, что-то разлито в здешнем воздухе. Тот самый пресловутый дух истории. А может, что-то в голове. Уж слишком плотно в ней засело одно неразрывно связанное с этим городом имя.

На подступах к главному собору – кордон автоматчиков. Проверяют содержимое сумок. У входа – длинная очередь. Нет, не «Макдональдс». Но всё равно встаю.

Очередь заползает внутрь, спускается вниз, ещё раз вниз…

Интересная штука, эти горные тропы. Никогда не знаешь, куда они тебя приведут. У них на этот счёт имеются собственные соображения.

– Ты думал, мы тебя отпустили? Думал, перестали вести? Как же ты тогда очутился здесь, а?.. Помнишь французского паломника, кормившего тебя изюмом? Это сюда он по нам шёл. Как шли многие до него. И как пойдут многие после. Мы всего лишь провели тебя короткой дорогой, скажи спасибо. Ты же хотел увидеть Италию? Что ж, желание исполнено. Смотри.

Нечего возразить.

Девять веков назад по горам и долам Умбрии бродил невысокий смуглый человек. Бродил и учился. Учился видеть красоту природы и людей, учился преодолевать страх показаться смешным, учился быть добрым. Учился и учил. В том, что итальянцы стали такими, какими я вижу их сегодня, есть и его несомненная заслуга. Здесь, в усыпальнице покровителя зверей и поэтов, небесного патрона Италии святого Франциска Ассизского, – лежит сердце этой страны. Во всяком случае, одно из сердец.

Итак, у великого праведника побывал, теперь надо бы заглянуть к великому грешнику. Следующая остановка – Ареццо.

В Ареццо холодно, пасмурно и мрачно. В попадающихся навстречу прохожих угадываются замаскированные мафиози и шпионы. Да нет, просто воображение слишком уж разыгралось. Ареццо для меня – тоже город одного человека. Международного человека-загадки, серого кардинала Италии, делателя премьер-министров, великого кукловода, Досточтимого Мастера масонской ложи «Пи Дуэ». Город Личо Джелли.[8]

Первым делом иду на кладбище, искать его могилу. Увы, коварный масон вновь всех переиграл. Он похоронен в Пистойе. Огорчению моему нет предела. Всё, ухожу в монастырь!..

Совет на будущее: если у вас под рукой вдруг окажется ненужный монастырь, и вы захотите переделать его в гостиницу, то для начала удалите из жилых помещений вериги, власяницы и инструменты для самобичевания. Затем… Впрочем, этого достаточно. Даже необязательно заделывать выходящие в соседнюю церковь окна. Нет, не оговорка. Не «на», а именно «в» церковь. Поздравляю, гостиница готова! Можно запускать постояльцев. Восторженные отзывы гарантированы, ареццовские отельеры не дадут соврать.

За окном гроза. Вспышки молний на миг озаряют скромное убранство моей одинокой – или правильнее сказать «одноместной»? – кельи. Из-за двери доносятся заунывные вздохи и бряцание цепей… Так. Хватит с меня этой средневековой готики. Душа просит общения. Радостных человеческих лиц вокруг. Просит Возрождения. Просит Флоренции.

…Эй, остановитесь!.. Довольно!.. Пощадите!.. Не отрицаю, что заказывал «человеческие лица вокруг». Но не столько же!

Безбрежное море людей с чемоданами омывает перроны вокзала Санта Мария Новелла. Это мой шестой или седьмой визит во Флоренцию, но такое столпотворение вижу, пожалуй, впервые. Флорентийцы заняты прокладкой новой трамвайной линии. Город превратился в одну большую стройплощадку. Петляя как заяц, дабы не быть растоптанным китайцами с фотоаппаратами или раскатанным итальянцами с асфальтовыми катками, совершаю быструю инспекцию: Дуомо – на месте, Понте Веккьо – ещё стоит, Санта Кроче никуда не делась.

Фух!.. Можно идти в хостел и спать спокойно. Но спокойно спать не так просто. Хостел маленький, тесный, ветхий и набит битком. При этом обладает зашкаливающе высокими оценками на всех тематических сайтах отзывов. Обладает заслуженно.

Легко представить виртуозного музыканта. Или гениального художника. Но бывают ли гениальные хостельеры? Непревзойдённые мастера чек-ина и чек-аута? Виртуозы полупансиона?.. Теперь знаю точно: бывают.

Пять лет, изо дня в день, без перерывов и выходных, Надина приходит сюда утром и уходит поздно вечером. И не делает ничего особенного. Просто ведёт беседу. Беседует с каждым своим гостем, вне зависимости от того, на каком языке тот говорит и говорит ли на каком-либо языке вообще. Жестами, так жестами. И собеседник её, какого бы возраста, пола или национальности ни был, – сразу же понимает одну вещь. Он – именно он – ей интересен и важен. Его – именно его – она рада видеть. Для него – именно для него – Надина находит нужные слова. Это невозможно сымитировать, невозможно подделать и невозможно описать. Это великий дар. Природный талант, сравнимый с талантами Паганини или Микеланджело. Только лежащий в другой области. Рассказываю ей о неудачах и огорчениях этого маленького путешествия.

– Понятно, – говорит она. – Тебе нужно во Фьезоле.

– А что там?

– Увидишь. Думаю, тебе понравится.

Фьезоле – пригород Флоренции. Когда-то давно – её могучий соперник и конкурент, теперь же – лишь маленький городок, оседлавший купол возвышающегося над столицей Тосканы холма. Тихий, спокойный и сонный. Спокойствие это заразительно. Обладает способностью проникать в кровь и лёгкие. И оставаться в них.

Сижу на ступенях амфитеатра. Слева – этрусский алтарь. Справа – развалины древнеримских терм. За спиной средневековая церковь. Впереди – горы.

Он подходит и садится рядом.

– Ну что, глупо вышло, да? – спрашиваю, не поворачивая головы. – Неважный из меня покоритель вершин и просторов получился.

Молчит. Чувствую, что улыбается.

– Думаешь, стоит попробовать ещё раз?

– Ты знаешь моё мнение: кто был в Италии, тот скажи «прости» другим землям. Кто был на небе, тот не захочет на землю.[9]

Смотрю на него. Бледная кожа, длинный заострённый нос, закрывающее уши каре волос с пробором…

Конечно же, его здесь нет. Но он прав, этот странный русский, однажды, задолго до меня, имевший неосторожность влюбиться в Италию.

Над горами встаёт солнце. Душа моя вновь светла.

Дизайн обложки: Michael Corvin. В оформлении использована фотография автора книги.

Примечания

1

Населённый пункт в Карнии.

2

Leonardo Zanier, Carnia Kosakenland Kazackaja Zemlja. Storiutas di fruts ta guera. Racconti di ragazzi in guerra, Mittelcultura, Udine, 1995¹, 1996²

3

[Быт.2:15]

4

[Мф.5:42–48]

5

Н.В. Гоголь, письмо В.А. Жуковскому от 30 октября 1837 г. из Рима

6

Все высоты здесь и далее до конца главы, если иное не оговорено специально, указаны над уровнем моря.

7

В качестве напоминания: основание плотины – 463,9 метра, гребень – 725,5 метра, все высоты – над уровнем моря.

8

Имя Личо Джелли – к счастью, скорее всего – известно не столь широко, как имя Франциска Ассизского. Следовало бы, вероятно, пояснить, кто он такой и чем привлёк к себе столь пристальное моё внимание. Проблема в том, что двумя словами тут не отделаешься. Пришлось бы зайти очень издалека и затронуть в пояснении большую часть политической истории современной Италии. Фактически – написать ещё одну книгу. Что, честно говоря, я уже сделал. Называется она «Дон Корлеоне и все-все-все». Посему возьму на себя смелость отослать читателя к ней, здесь же рассказ о жизни и необыкновенных приключениях Джелли опустить.

9

Н.В. Гоголь, из письма В.О. Балабиной от 16 июля 1837 г.

Content

Смирнов Андрей Итальянский роман

Первое свидание

Помидоры и пулемёты

Сон первый. Как поссорились Жан Жанович с Джованни Джузеппевичем

Проверки на дорогах

Сон второй. Тихий Тальяменто

Туманные перспективы

Сон третий. И восходит солнце

Не болтай!

Сон четвёртый. Три источника и три составных части

Семьдесят лет спустя

Сон пятый. На дне

Большое свинство

Второе свидание

В пампасы!

Сон шестой. Закон есть закон

Я знаю, что вы делали прошлой ночью

Сон седьмой. Как стать святым

Гнусный обманщик

Сон восьмой. У холмов есть глаза

Последний из могикан

Сон девятый. Made (почти) in Italy

Как спастись от спасателей

Сон десятый. Лицензия на убийство

Третье свидание

Трудности перевода

Сон одиннадцатый. Самый дорогой в мире труп

Человек дождя

Сон двенадцатый. Как построить цунами

Чужой среди своих

Сон тринадцатый. Маленькая Неиталия

Ангелы и демоны

Примечания