Виктория Борисова

Рабство по контракту

Тебе повезло — ты не такой как все!

Ты работаешь в офисе…

Группа «Ленинград»

Глава 1

Перо птицы счастья

Блин, как все достало!

Павел Черных чуть прикрыл уставшие глаза, снял очки и потер переносицу. Настроение было хуже некуда, хотелось не то сбежать, не то напиться, не то нудно и долго жаловаться кому-то на свою нескладную, все никак не удающуюся жизнь. За окном клонился к вечеру еще один хмурый и пасмурный осенний день, и на душе было так же серо и тоскливо.

Он с тоской обвел взглядом убогий интерьер съемной квартиры — потертый диван, вылинявшие обои с узором из дурацких розочек, допотопный гардероб со сломанной дверцей и потускневшей полировкой, горы книг и бумаг, громоздящиеся повсюду… Даже монитор солидного ноутбука, купленного в лучшие времена, выглядит каким-то сиротливым и запыленным. Не дом, а лежбище, куда провинциалы, приехавшие завоевывать Москву, приходят, только чтобы переночевать — и вновь пуститься на поиски заветной птицы счастья. Только птичка эта никак не дается в руки, а все больше гадит на голову.

Великие планы — стать богатым, крутым и знаменитым — трансформируются в скромненькое «как-нибудь продержаться», «временное» жилье с неустроенным бытом становится постоянным, как ворчание Марьи Федоровны — квартирной хозяйки, которая регулярно является за деньгами и каждый раз, озирая жилплощадь все подмечающим взглядом, не преминет заметить, что вот опять на столешнице царапинка появилась, пыль давно не вытирали, зеркало в ванной заляпанное… И пойдет, и пойдет монолог на тему «идешь людям навстречу, а они…» Каждый раз смысл ее долгой и пространной речи сводится к одному: хорошо бы, чтоб деньги ваши были, а вас тут не было!

Некстати вспомнилось, что очередную квартплату надо вносить уже на следующей неделе, а наличность неумолимо подходит к концу. Так что если он не найдет работу в самое ближайшее время, то хоть на вокзал иди. Пополнять ряды бомжей и блохастиков. Можно еще объявление написать: «Квалифицированный юрист дает советы. Недорого. Обращаться по адресу: Казанский вокзал, третий тупик, под второй платформой слева. Спросить Пашу». Сиди себе не свежем воздухе, поджидай клиентов…

Павел тяжело вздохнул и вернулся к прерванному занятию. Вот уже битый час он заполнял бесконечно длинную анкету-тест для приема на работу. Сегодня на очередном собеседовании девушка из отдела кадров вручила ему пухлую пачку распечатанных на дорогом лазерном принтере страниц с напутствием заполнить это все поскорее и занести не позже завтрашнего дня.

С первыми вопросами он справился довольно быстро — согласился с тем, что с интересом читает научно-популярные статьи в журналах и что у него хороший аппетит. Было бы что съесть! А то если посидеть без работы еще пару месяцев, вопрос потеряет свою актуальность. Но дальше пошли трудности.

Мой отец — хороший человек.

Черт его знает… Надо бы у мамы спросить при случае. Сам-то Павел отца в глаза не видел, во всяком случае в сознательном возрасте. Когда было лет пять-шесть, он еще спрашивал «где мой папа?», и мама отвечала что-нибудь вроде «он уехал в командировку далеко-далеко». Потом, когда он пошел в первый класс, в доме появился дядя Коля — солидный, степенный мужик лет под сорок (тогда он казался Пашке ужасно старым!), работавший опером в местном РОВД.

Район, где они жили, считался неблагополучным, на «пятачке» перед домом регулярно собиралась нетрезвая молодежь и драки были делом обычным. В тот раз выяснение отношений кончилось посерьезнее — рыжему Ваське из соседнего дома бутылкой голову проломили, парень попал в больницу и милиция возбудила уголовное дело. Так дядя Коля оказался в их квартире впервые — ходил, опрашивал жильцов, кто видел что-нибудь или слышал… Уж какие там ценные сведения сообщила ему Пашкина мать, неизвестно, но на следующий день пришел снова, потом стал наведываться все чаще и чаще, а там и насовсем остался.

Отличался дядя Коля редкой неразговорчивостью, угрюмостью даже, но, в общем-то, мужик был не злой. Один раз, правда, надрал уши, когда Пашка решил поиграть с табельным пистолетом, зато охотно учил пасынка чинить старый «запорожец», брал с собой на футбол и на рыбалку…

На этот вопрос Павел ответил «да» и заодно согласился с тем, что «своего отца я любил». Пусть настоящего папашу и не знал, но дядя Коля был ничем не хуже.

И это бы еще ничего! Дальше и вовсе пошла какая-то чертовня, причем с явно неприличным и даже унизительным оттенком.

Раз в месяц или чаще у меня бывает понос.

Павел задумался — начал вспоминать, когда у него был понос в последний раз. Вроде бы еще в августе, когда они с Юлькой купили на рынке арбуз с чуть помятым бочком, соблазнившись его дешевизной, а потом всю ночь бегали в туалет по очереди… Махнул рукой и написал «нет».

Но неизвестный составитель теста этим не ограничился. Смирившись со своей участью, Павел принялся покорно отвечать на вопросы о приступах изжоги, тошноты и рвоты, кашля, отрыжки, головных болей, крови в моче и наличии судорожных припадков. Только вопрос о том, часто ли бывает у него «чувство заполненности в голове или в носу», поставил в тупик на мгновение. Что значит — «часто бывает»? А остальное время я, наверное, с пустой головой хожу? Он ответил «нет», но не очень уверенно.

Дальше пошло еще интереснее.

Я доволен своей половой жизнью.

Ответ напрашивался сам собой — не ваше собачье дело! Жаль, что такого варианта в списках не значилось. Павел на всякий случай ответил «да», но вспомнил Юльку — и совсем загрустил. С тех пор как она упорхнула из этой квартиры, чмокнув его в щечку на прощание, он чувствовал себя таким одиноким и брошенным!

Днем еще ничего — спасала работа. Пока она была, конечно… А по ночам хоть волком вой. Сколько раз он во сне пытался по привычке прижаться к ее теплому гладкому телу, уткнуться носом в волосы, но просыпаясь, обнаруживал, что рука обнимает пустоту. Даже плакал пару раз, когда становилось совсем уж тоскливо.

А сейчас, когда их маленькое адвокатское бюро, открытое на паях с бывшими однокурсниками Славкой Шустовым и Серегой Смирновым, благополучно развалилось, еще и работы нет. Приходится обивать пороги, предлагая свои услуги, смотреть в холодные пустые глаза кадровиков, нарываться на отказы или, вот как сейчас, заполнять дурацкие анкеты… И все — без каких-либо перспектив.

Теперь уж Юлька точно не вернется. Неудачник ей не нужен. Юльке нравятся норковые шубки и духи «Гуччи Раш», ликер «Бейлис» со льдом и вечеринки в ночных клубах, а все это требует денег, денег и денег. Он старался как мог, но проклятые деньги уходили как вода сквозь пальцы — на съем квартиры, на еду, на кучу всяких мелочей, которых вроде бы и не видно, а глянешь — в кошельке опять пусто.

Павел тяжко вздохнул и вернулся к тесту. Думал отвлечься, а получилось еще хуже. Оказалось, что вопросы идут чем дальше, тем интереснее…

Я очень часто испытываю влечение к лицам своего пола.

Павел даже передернулся от отвращения. Вот еще геем стать не хватает! Нет, нет и нет… Хотя что это значит? Испытываю не очень часто? Хитрый вопросец, с подвохом — какой бы ответ ни выбрал испытуемый, все равно получается, что он — с голубизной!

Вот так, наверное, и высчитывают высокий процент гомосексуалистов среди населения…

Мне никогда не случалось удовлетворять половое влечение необычным способом.

Час от часу не легче! Что в наше время вообще может считаться необычным? Разве что зоофилия и секс с покойниками. Так что с полным правом можно ответить, что не случалось. Вот интересно, если среди соискателей и впрямь попадется какой-нибудь извращенец, станет ли он признаваться? Вряд ли, если уж только не совсем идиот.

В детстве меня исключали из школы за плохое поведение.

Чего не было, того не было. Не то чтобы в школе он был примерным мальчиком, но бузил ничуть не больше прочих. Да и отчима, откровенно говоря, побаивался… Хотя дядя Коля больше молчал, никогда не ругался и не дрался, не то что соседские мужики, чувствовалось, что лучше его не сердить. Целее будешь. К тому же и сам Пашка не питал особой склонности к хулиганским выходкам, потому и закончил с «четверочным» аттестатом и положительной характеристикой, так что в институт поступил без проблем.

Я злоупотреблял спиртными напитками.

Тоже нет. К алкоголю Павел почему-то был совершенно равнодушен. Так, рюмку за компанию, не больше. Даже странно было — как это люди находят удовольствие в том, чтобы нажраться до поросячьего визга, а утром страдать от похмелюги? В родном городке мужики пили крепко, и Пашка еще в детстве решил для себя твердо — я так не буду! Многое из того, о чем мечталось когда-то, он так и не смог воплотить в жизнь, но тут держался твердо.

Временами не могу удержаться, чтобы чего-нибудь не стащить.

Чего они только не придумают, эти господа психологи! Инженеры человеческих душ, чтоб им пусто было… Не мешало бы добавить «нахожусь в федеральном розыске»! Для полного счастья, так сказать.

Иногда мне хочется кого-нибудь убить.

Добравшись до этого вопроса, Павел и впрямь ощутил тягу к убийству. Причем не кого-нибудь, а автора этого теста и работодателей, его использующих. Ну, нельзя так над людьми измываться! И это его на работу еще никто не принял!.. Дальше-то что будет?

Он встал, потянулся, прошелся по комнате, разминая мышцы, затекшие от неподвижности, ткнул в кнопку старенького радиоприемника и покрутил ручку настройки. Может, с музыкой станет повеселее?

Но в этот вечер ему не везло — как нарочно. Вместо веселенького танцевального мотивчика или скороговорки диктора, бормочущего новости, из динамика раздался знакомый, чуть хрипловатый голос с подвывом под гитарный перебор:

Сотню лет назад

Был я лекарем,

Уставал как пес,

Да летал во сне,

А теперь пишу себе реквием,

Знать бы, когда он пригодится мне…

Павел поспешно выключил радио. «А ведь песня-то обо мне! — подумалось некстати. — Как будто нарочно кто-то включил ее сейчас…»

Он уселся обратно за стол, даже достал новый лист с вопросами, но вместо того, чтобы снова заполнять проклятые клеточки, сидел, задумавшись, бесцельно вертя в пальцах ручку и глядя прямо перед собой. Сосредоточиться никак не получалось, зато перед глазами упорно всплывали картины прошлого. Хоть и не ко времени все это, но как отогнать непрошеные воспоминания?

Родился он в небольшом городе Ухтомске, далеко за Уралом. Во времена далекие часто оседали здесь высланные из столиц интеллигенты, не согласные с власть предержащими, потому хоть и невелик городок получился, зато целых три университета! Из самых глухих уголков необъятной Сибири съезжались сюда парни и девушки, желающие получить высшее образование.

Поступил и Пашка — на медицинский. Профессия эта казалась особенно нужной, востребованной… Осязаемой какой-то. Как ни крути, люди болеть никогда не перестанут. Даже дядя Коля, узнав о его решении, одобрительно хмыкнул. «Молодец, учись! — сказал он пасынку. — Лепилой даже в лагере жить легче!»

От такого напутствия веселее не стало, но на дядю Колю Пашка не обиделся. Он же как лучше хотел, в конце концов… Не его вина в том, что в молодости служил в конвойных войсках, потом — в ментовке, а потому всю жизнь мерил зоновскими понятиями!

И Павел учился — честно и упорно зубрил неподатливую латынь, преодолевая дурноту, посещал анатомический театр (потом, правда, привык и даже подрабатывал там санитаром), готовился к семинарам и добросовестно отрабатывал практику в местной больнице…

Даже успел получить диплом и произнести клятву Гиппократа, прошел ординатуру и проработал год в той же больничке не практикантом, а настоящим полноценным доктором. Сейчас, наверное, шов наложить бы не смог толком, а ведь когда-то подавал большие надежды и сам профессор Полознев одобрительно качал головой, отмечая его способности к диагностике и острый, схватчивый цепкий ум будущего клинициста. «Из вас может выйти толк, молодой человек!» — говорил он, и Пашка радостно надувался от гордости, как мыльный пузырь, сверкающий всеми цветами радуги.

Работа выматывала, не оставляя времени больше ни на что. Правильно поет бывший врач скорой помощи товарищ Розенбаум: «Уставал как пес». Знает о чем. Зато было и волшебное чувство причастности к чьей-то спасенной жизни. Павел и сейчас не забыл, как радовался, когда пришел в себя Гриша Сарычев — шестнадцатилетний пацан, поступивший с тяжелейшей черепно-мозговой травмой, как сияли заплаканные глаза его матери, повторяющей «спасибо, доктор!». Зарплата, правда, была унизительно маленькой, но в Ухтомске это было не так заметно — олигархов тут отроду не водилось. Да и много ли надо одному?

Будущее казалось очень определенным, может быть, чуть скучноватым, но понятным… Пока в заштатный городок не приехала молодая московская журналистка Юлия Петухова.

Впервые он увидел Юльку в кафе, куда как-то зашел с приятелями отметить годовщину окончания института. За соседним столиком в компании каких-то длинноволосых и бородатых молодых людей, явно нездешних, богемного вида, сидела такая девушка, что Павел на мгновение просто потерял дар речи. Увидел — и пропал… Ее яркая, броская красота поразила его в самое сердце. Модная короткая стрижка, узкие джинсы на длинных и стройных ногах, тонкая трикотажная кофточка, так соблазнительно приподнимающаяся на высокой груди, и звенящие украшения — все вместе создавало образ победительный и дерзкий, но вместе с тем манящий, привлекательный… И хочется, и колется, и мама не велит!

Павел долго смотрел на нее не отрываясь. Он не слышал, о чем говорили приятели, и их смех и шутки доносились как будто издалека. Он любовался прекрасной незнакомкой, так не похожей на других девушек, которых ему доводилось видеть раньше. Очень страшно было, что вот-вот она поднимется и уйдет, исчезнет, как комета, промелькнувшая по ночному небу, но и подойти к этому чуду было еще страшнее.

Только когда заиграла музыка и пары начали выходить танцевать, Павел решился. Ну, будь что будет! Собрав все свое мужество, он поднялся, с грохотом отодвинув стул, подошел к их столику и протянул ей руку.

— Разрешите?

Вымолвить это слово было куда как непросто! Во рту пересохло, язык как будто приклеился к небу, но Юлька вовсе не рассердилась. Она вскинула брови, посмотрела на него с веселым изумлением, как на необычное и редкое явление природы, но — не отказала!

Эстрадная группа пела о том, как упоительны в России вечера, и этот вечер вправду был упоительным и чудесным. Павел навсегда запомнил и музыку, и сверкание огней в полумраке, и ощущение гибкого, упругого тела под рукой, когда он обнимал Юльку за талию. Себе он казался деревенским увальнем — простоватым и неуклюжим, мучительно стеснялся мешковатого костюма, произведенного местной фабрикой, где шили еще наматрасники и рабочие рукавицы, поношенных ботинок, неумения танцевать и поддерживать легкую остроумную беседу… И все же — млел от счастья рядом с ней, вдыхая свежий аромат ее духов, глядя на белую точеную шейку, на пухлые полураскрытые губы, а ее глаза, такие большие, сверкающие, были совсем близко и затягивали, словно омут.

В тот вечер они ушли из кафе вместе и потом еще долго гуляли по ночному городу. Павел чувствовал себя немного пьяным (хоть и выпили-то всего ничего!), болтал без умолку какую-то чушь, пел, даже пытался танцевать посреди пустынной улицы, а Юлька смеялась, и смех звучал у него в ушах серебряными колокольчиками. Даже когда он сделал стойку на руках прямо на мосту через реку (как только не навернулся! Верно мама говорила, что пьяных и дураков Бог бережет), она хлопала в ладоши, как ребенок на цирковом представлении.

Время давно перевалило за полночь, когда он проводил ее до гостиницы. Расстаться просто не было сил. Он все оттягивал тот миг, когда придется сказать «до свидания» и уйти, и сердце просто подпрыгнуло от радости, когда Юлька разрешила зайти к ней в номер…

Они поднимались по лестнице на цыпочках, боясь скрипнуть ступенькой. Надо еще было как-то просочиться незаметно мимо дежурной по этажу, но тут им повезло: старушка мирно подремывала в кресле над вязанием. Юлька осторожно, двумя пальчиками взяла ключ, и уже через несколько минут узкая гостиничная кровать скрипела под их телами, сплетенными воедино.

От Юльки он ушел под утро, еле держась на ногах. Как потом день отработал — одному богу известно. Думать мог только о том, чтобы увидеть ее снова. Вечером они встретились, и все повторилось — с тем же жаром, словно им никак не удавалось насытиться друг другом.

Эти дни он прожил в сумасшедшем, угарном любовном чаду. Не хотелось даже думать о том, что Юлькина командировка когда-нибудь кончится и она уедет в свою Москву — навсегда. Но все когда-нибудь заканчивается…

Он пришел на вокзал провожать ее с большим букетом пышных августовских астр и бормотал какую-то чушь про то, что будет скучать, никогда ее не забудет и непременно приедет к ней, непременно. Под конец Павел совсем сник — так мучительно было смотреть на Юльку, стоящую в тамбуре. Еще несколько минут — и поезд тронется, унося ее далеко отсюда.

А что остается ему? Только коротать свою серую, скучную жизнь в родном городишке, вспоминать единственное яркое событие и безнадежно тосковать. В самом деле — кто он и кто она? Как говорил герой старого фильма — такой же нелепый влюбленный провинциал — звезды никогда не отклоняются от своего пути!

Он просто ушам своим не поверил, когда Юлька задумалась на секунду, откинула упрямую прядку волос, косо падающую на лоб, и выпалила:

— А ты давай со мной! Прямо сейчас…

В карих глазах девушки плясали веселые, опасные огоньки. Ее руки, такие тонкие, с нежными розовыми ноготками, протянутые к нему, звали и манили, так что невозможно, просто невозможно было устоять! Поезд уже трогался, когда он шагнул в вагон с платформы, и даже проводница — толстая тетка с серым усталым лицом — почему-то не стала протестовать. Юлька пошепталась с ней о чем-то, и всю дорогу до Москвы она подавала им чай в ажурных подстаканниках, и улыбалась такой всепонимающей, материнской улыбкой, что ее лицо казалось почти милым.

Москва встретила их ярко-синим небом, уличным шумом и той особенной, московской суетой, когда все бегут куда-то с озабоченными лицами, не глядя по сторонам. Казалось, что попал в огромный муравейник, подчиняющийся собственным, неведомым законам, где каждый следует своей тропкой, не теряя даром ни секунды времени. Да что там муравейник…

Будто в другом мире очутился! Даже самый воздух здесь казался особенным. Стоя на площади у трех вокзалов, Павел, прищурившись, долго смотрел на солнце, пока Юлька не начала дергать за рукав. Наверное, в этот миг он твердо решил для себя — когда-нибудь этот город станет моим!

Юлька жила на Ленинградском проспекте в добротном сталинском доме. Просторная квартира с высокими потолками, коврами и хрусталем в серванте поразила его воображение. После родной хрущобы на окраине Ухтомска она показалась настоящими хоромами! Павел ужасно боялся что-нибудь уронить и даже по сверкающему паркету ходил с опаской. А ну как оцарапаешь ненароком? Но это было еще не главное…

Юлькина мама Ада Степановна оказалась ухоженной моложавой дамой неопределенного возраста с гладким лицом и аккуратно уложенными волосами. На ее губах всегда играла приветливая улыбка, но глаза смотрели как-то чересчур пристально, внимательно, словно она все время выбирает что-то, приценивается и боится продешевить. Всем в доме заправляла она, именно ее слово было решающим. Юлькин папа хоть и работал главным инженером на большом заводе, но жены явно побаивался и, когда бывал дома, редко рисковал высовываться из-за своей газеты.

По правде говоря, Павел робел в ее присутствии, хотя с ним будущая теща была вполне любезна. Юлька сразу же объявила, что они теперь будут жить вместе, и Ада Степановна не спорила с дочерью, однако на лице ее на миг отразилось выражение крайнего неудовольствия, словно упрямая девочка притащила домой щенка-дворняжку с ближней помойки.

В первые дни Павел ходил по городу совершенно ошалевший. Все здесь было таким новым, непривычным — нарядные просторные улицы и тесные переулки, сверкающие витрины магазинов и невиданные раньше дорогие автомобили, похожие на воплощение футуристских фантазий из научно-фантастических романов…

Павел просто не мог поверить, что и в самом деле оказался здесь, в столице, такой далекой и недоступной, что перед ним открываются новые, неведомые прежде возможности, но главное — что рядом с ним прекрасная девушка, принадлежащая этому миру, и она любит его! Юлька была мила и нежна, и как только дверь ее комнаты закрывалась за ними, страсть так же бросала их друг к другу, как и в первый раз в гостиничном номере. Казалось, что мир вокруг переполнен возможностями и госпожа Удача милостиво улыбается ему, являя свой благосклонный лик.

Отрезвление наступило скоро. Ада Степановна все чаще поджимала губы и смотрела как будто сквозь него, и уже через несколько дней Павел случайно подслушал их с Юлькой разговор на кухне.

— Юлечка, что же ты делаешь? Я, конечно, понимаю — молодость, влюбленность, все такое… Но ведь надо думать о будущем! Неужели в Москве тебе мальчиков мало?

Она говорила вполне рассудительно и спокойно, совсем без злости. Мудрая, много пожившая женщина, наставляющая непутевую и неопытную дочь… Почему-то от этого было еще более обидно.

— Мам, я люблю его… — отвечала Юлька, но в голосе ее звучали какие-то новые, неуверенные нотки.

— Ну, смотри, как знаешь, — вздохнула Ада Степановна, — только не вздумай отношения регистрировать. Учти — я квартиру делить не буду! Мы с папой все с таким трудом наживали, а тут придет неизвестно кто на готовенькое.

После этого Павел чувствовал себя так, словно его ни за что ни про что облили грязью. В тот же день у них с Юлькой состоялся решающий разговор. Ей он сказал твердо:

— Больше я здесь жить не буду. Родителям своим передай — ничего мне от них не надо! Хватит, повидал столицу… Сегодня же уеду назад.

Он говорил — а сам думал о том, что денег на билет у него нет, придется посылать телеграмму матери и просить, чтобы выслала хоть немного, что как-то придется объяснять свой странный поступок и ей с отчимом, и на работе… Там у него теперь будут большие неприятности, могут и вовсе уволить по статье за прогул.

Будущее виделось совсем нерадостным, а главное — сам во все виноват, идиот несчастный. Надо же было вот так кинуться в неизвестность очертя голову… Дорого же обойдется ему этот порыв!

— Ну, а как же мы?

Юлька смотрела грустно и испуганно. Даже слезы в глазах сверкнули…

— Как же мы? Я ведь люблю тебя!

И — дрогнуло сердце! А как не дрогнуть, когда рядом сидит Юлька — такая теплая, родная, своя? Он обнял ее и прошептал на ухо:

— Ничего. Как-нибудь сами проживем.

В тот день из дома они ушли вместе. Почти месяц ночевали у многочисленных Юлькиных подруг и приятелей. Эта кочевая цыганская жизнь с разговорами за полночь под кофе и сигареты, когда в тесную квартирку набивается целая толпа народу, была бы почти веселой, если бы не изматывающая суета — так много нужно было сделать!

Тогда он умудрился почти чудо совершить — нашел работу в фармацевтической фирме, торгующей пищевыми добавками, снял квартиру (тут Юлька помогла — Марья Федоровна оказалась тетушкой одной из ее приятельниц). Наслышанная о нравах приезжих, она очень боялась сдавать жилплощадь неизвестным людям — вдруг украдут что-нибудь или пожар устроят! Но после многочисленных заверений в том, что они с Юлькой — люди вполне положительные, и ручательства родной племянницы старушка согласилась. Даже денег запросила не очень много…

Новоселье отмечали вдвоем — за это время Павел ужасно устал от компаний. Еще больше он радовался возможности наконец-то остаться с Юлькой наедине, без опасений, что кто-нибудь войдет в самый неподходящий момент. Купили бутылку шампанского, фрукты, накрыли торшер Юлькиным шелковым платком, чтобы свет казался мягким, и устроили себе настоящий праздник. Тогда он сделал ей официальное предложение, а через месяц они расписались в районном загсе.

На свадьбе собралась огромная толпа — народ все молодой и веселый. Павел даже матери с дядей Колей сообщил о своей женитьбе, когда она стала свершившимся фактом. Юлькины родители тоже не знали. Много пили за здоровье молодых, желали им процветания и благополучия, а когда явился участковый, вызванный бдительными соседями, налили и ему. Недоразумение скоро разрешилось, пожилой капитан прокричал один раз «горько» и ушел, попросив только «чтобы потише, а то на улице очень громко».

Поначалу так странно и непривычно было чувствовать себя женатым человеком! И здорово в то же время. Павел не думал раньше, что это будет так приятно — приходить домой и знать, что ты не один, что кто-то ждет тебя. Даже если самому приходилось ждать Юльку — все равно хорошо. Он старательно готовил ужин, выходил встречать ее к автобусной остановке и волновался, когда она задерживалась допоздна в своей редакции…

Но, как говорится, одной любовью сыт не будешь. Вскоре встал извечный российский вопрос — что делать? Не век же сидеть в конторе, торгующей таблетками, кремами от морщин из тех, что обещают «вечную молодость вашей коже», и пищевыми добавками для похудения! Павел от души надеялся, что вся эта продукция хотя бы вреда никому не принесла. Устроиться врачом? В принципе это было возможно, но семью на такую зарплату не прокормить! А ведь хотелось именно семьи, стабильности, налаженного быта, детей наконец… Без материального достатка, без прочного положения это было совершенно невозможно.

— Да-а… — говорила Юлька, — профессия у тебя, знаешь ли, не доходная. Вот был бы ты юристом или финансистом…

Он долго думал, прикидывал так и эдак и наконец решился — поступил в МГУ на юридический. За образование надо было платить, и не мало. Хорошо еще, что учиться пришлось не пять лет, а всего три — все-таки второе высшее! Днем он работал, а вечерами приходилось сломя голову нестись на занятия. Бывало, что засыпал прямо на лекциях и возвращался домой совершенно вымотанный, выжатый, а еще надо было готовиться к семинарам, писать курсовые, сдавать экзамены…

Это время Павел до сих пор вспоминает с ужасом. Как только выдержал — просто уму непостижимо. Наверное, помогли крепкое здоровье да природное упрямство, с каким когда-то сибирские мужики валили лес, строили просторные теплые избы, распахивали пустоши и обустраивались надежно и основательно в самых, казалось бы, гиблых местах, среди болот и непроходимой тайги.

Все было бы ничего, если бы Юлька не наведывалась так часто к родителям. Бывало, и ночевать не приходила… «Ты понимаешь, мама плохо себя чувствует, не хочу оставлять ее одну надолго!» — оправдывалась она, и Павел вздыхал, но терпел. Каждый раз после таких отлучек она становилась какой-то чужой, и не один день проходил, прежде чем все снова налаживалось.

Однажды, вернувшись домой, она села на постель и, пряча глаза, предложила развестись. Для Павла это было как гром среди ясного неба, и минуты две он стоял совершенно остолбеневший. Увидев его глаза, Юлька тут же принялась объяснять, уговаривать, тормошить, как маленького:

— Да ты не понял, дурачок! Развестись — фиктивно, а так будем жить, как жили…

Она долго еще что-то путано объясняла о какой-то квартире, доставшейся после смерти дальней родственницы, и о том, что теперь ей срочно нужно там прописаться.

Из потока слов Павел уяснил только одно — теща ужас как боится, что вновь обретенное имущество придется с кем-то делить, а уж с ним — и подавно. Но Юлька смотрела так грустно, умоляюще…

— Ну, в конце концов, это же просто бумажка, формальность! А маме так будет спокойнее. И потом — квартира своя! Не государству же дарить. Когда-нибудь мы сможем там жить, а не мотаться по съемным. Только подумай об этом…

В итоге он сдался — вынести Юлькин взгляд было бы слишком тяжело! Уж пускай, раз ей так хочется. В конце концов, это и правда формальность.

Развод прошел на удивление просто — пошли в загс, заявили усталой тетеньке с выражением вечного недовольства на лице и вытравленными волосами, уложенными в замысловатую прическу, о «несходстве характеров» и через месяц вместо свидетельства о браке получили другую бумажку, удивительно похожую, но — о разводе.

Помнится, в тот день они с Юлькой очень веселились — шутили друг над другом, шли по улице, держась за руки, даже целовались! Со стороны казалось, наверное, что не разводиться они пришли, а заявление подавать. Потом после загса заглянули в кафе — отметить столь знаменательное событие — и пили шампанское, бравируя своим презрением к условностям…

Дураки-то!

Поначалу и правда все было как прежде — Юлька приходила по вечерам домой, тарахтела что-то о своих делах, о каких-то дедлайнах и верстках, о том, что главный цепляется попусту, а Машка новый плащ купила, и ложилась на продавленный диван рядом с ним, так, что даже во сне можно было дотянуться рукой или прижаться всем телом. Но какая-то трещина уже пролегла между ними, и Павел чувствовал, что с каждым днем она становится все глубже и глубже. Словно проклятая бумажка и вправду обладала какой-то мистической силой…

Разговоры о той квартире, ставшей камнем преткновения, мало-помалу сошли на нет — сначала Ада Степановна затеяла там грандиозный ремонт, а потом, когда цены на недвижимость улетели в космические пределы, предпочла с выгодой продать жилплощадь, чтобы обзавестись домом в ближнем Подмосковье. Даже Юлька охотно ездила туда летом, возвращалась посвежевшая, загорелая — и такая чужая.

— Дача — просто рай! — говорила она. — Лес, река совсем близко… Мама настурции на участке посадила. Может, махнем как-нибудь вместе?

Павел мрачнел и угрюмо отнекивался. Встречаться с Адой Степановной ему совершенно не хотелось. Даже странно было, как Юлька, такая чуткая и умная, не понимает самых простых вещей? Он чувствовал, что с каждым днем они все больше отдаляются. В какой-то момент ему стало казаться, что они вовсе не семья, а просто два человека, которые проводят вместе по два-три часа в день и мало что знают друг о друге. У каждого — своя жизнь.

Может, все было бы по-другому, если бы у них был ребенок… Но Юлька детей не хотела, по крайней мере в обозримом будущем. Стоило только заговорить об этом, как на ее лице сразу появлялась недовольная гримаска и разговор шел по раз и навсегда укатанным рельсам: да, конечно, когда-нибудь, но-не сейчас. Надо сначала достичь чего-то, чтоб ребенку дать все самое лучшее, пожить для себя, и тогда… Говорила она вполне убедительно и разумно. Павел пытался было спорить поначалу — ведь не только миллионеры детей рожают! — но скоро сникал и каждый раз с горечью соглашался, что Юлька совершенно права. В самом деле, какие дети в съемной квартире? В конце концов, у них вся жизнь впереди, будет время и для детей, а пока… Куда их — нищету плодить?

Зато было для чего жить и работать! Казалось, стоит поднажать еще немного — и откроется волшебная дверь в счастливое и обеспеченное будущее. Павел закончил университет, устроился юрисконсультом сразу в две конторы, сдал адвокатский экзамен… Когда они с приятелями открыли собственное бюро и он впервые вошел в офис, сердце радостно екнуло. Ну, вот оно, свершилось! И пусть предприятие их помещалось в небольшой комнатушке, арендуемой в здании бывшего НИИ, где чего только не было — и турфирма, и издательство, и даже магазин инструментов на первом этаже, зато — свое дело!

А потом оказалось, что новоиспеченных адвокатов за эти годы развелось, как собак нерезаных, и никто не ждет их с распростертыми объятиями. Если есть у тебя опыт и клиентура, имя наработано в громких делах — тогда, конечно, ты в шоколаде, а если нет…

Волка ноги кормят! Приходилось хвататься за что ни попадя, вплоть до споров о неправильной меже на дачных участках, ходить «назначенным защитником», часами просиживать в следственном изоляторе, защищать каких-то воришек, хулиганов и нарушителей правил дорожного движения — всех, кому адвоката нанять не по средствам, а по закону положено. Денег такая работа приносила не слишком много, но все равно — была перспектива, а это уже немало!

Павел работал денно и нощно, без праздников и выходных. Юлька все чаще и чаще исчезала из дома, путано объясняя что-то про бесконечные болезни мамы, командировки, тусовки, на которых она должна появляться не просто так, а по долгу службы, а он все явственнее ощущал присутствие рядом с ней другого мужчины. Когда однажды Юлька явилась за полночь с очередного светского мероприятия и он случайно увидел из окна, как она выпорхнула у подъезда из огромного джипа, Павел не слишком удивился.

Только почувствовал тяжелый комок слева под ребрами, там, где у человека сердце.

Потом Юлька оправдывалась: «Это просто коллега по работе!», возмущалась его глупой ревностью и даже плакала. Павел очень хотел бы ей верить, но все равно не мог. В каждом слове, каждом движении угадывалась ложь. К тому же и на работе дела пошли хуже и хуже… Адвокатское бюро «Шустов и партнеры» просуществовало всего полгода — не по силам стало платить аренду. Павел лихорадочно искал работу, но, как назло, подходящих предложений не поступало. Он все больше мрачнел и замыкался в себе. Юлька это чувствовала. Были ночи, что проводили они в одной постели спиной друг к другу, а любая попытка поговорить, как раньше, выливалась в тяжелые, нескончаемые споры. В конце концов, они так измучили друг друга, что Юлька сказала:

— Милый, нам лучше пожить отдельно… Подумать, разобраться в наших отношениях…

В то утро, когда она собирала свои немногие вещи, застегивала сумку и сердилась, что заедает молния, Павел чувствовал себя так, будто ему делают операцию без наркоза. Руку там отрезают или ногу… Он хотел было остановить ее, сказать, что жить без нее не может, попросить остаться — и начать все сначала. Да, конечно, у всех бывают в жизни трудные периоды, может быть, он мало внимания уделял ей в последнее время, может быть, сам все испортил своей дурацкой подозрительностью, и все же… Ведь должен же быть у них еще один шанс!

Может быть, если бы ему удалось сказать это, выплеснуть, выкричать, достучаться до нее, все было бы иначе, Юлька бы и осталась… Но под окном уже сигналил черный джип — тот самый.

Этот момент вспоминать было особенно больно. Павел почувствовал, как сердце сначала забилось быстро-быстро, а потом будто замерло на мгновение. Вот так и случаются инфаркты у молодых еще мужиков — напряженная работа без отпуска и выходных, стрессы и вечный страх что-то упустить, не достичь, стать выброшенным на обочину жизни неудачником… Ему ли не знать об этом? Все-таки не зря в медицинском учился!

Павел вдруг подумал о том, что уже больше десяти лет прошло с тех пор, как он бросил медицину и перебрался в Москву. И каждый день, каждый час приходилось сражаться за выживание… Так ради чего все это было? Чтобы сидеть сейчас в опостылевшей съемной квартире одному и надеяться неизвестно на что?

Проклятая песня.

А если уж откровенно — нечего ему больше ловить. И сегодняшнее собеседование, скорее всего, окажется пустым номером. Сколько раз уже приходилось ходить на такие встречи? В самом лучшем случае — стандартная зарплата юриста составляет тысячу долларов, а это совсем не так уж много. Будет на что пообедать и заплатить за квартиру, до не более того. Собственного жилья в Москве ему не видать как своих ушей, особенно сейчас, когда даже на окраине, где-нибудь в Жулебино или Митино, квартира стоит, как пентхауз в Монте-Карло. Так стоит ли и напрягаться? Сколько можно уже? И сколько ее там, той жизни, которая проходит так быстро и незаметно, в беготне и суете, а оглянешься — и вспомнить-то нечего?

Нет уж, хватит!

Повинуясь внезапному порыву, он сложил листки заполненной анкеты, разорвал наискось и выбросил в корзину. «Вот вам! — думал он. — Больше я в ваши игры не играю».

Почему-то ему стало немного легче, словно свалился груз, давящий на плечи. Он чувствовал себя как человек, освобожденный от тягостной и неприятной обязанности, как школьник, отпущенный на каникулы. Значит, остается только одно — бросить свои великие замыслы и возвращаться в родной Ухтомск. Предупредить хозяйку, что жилплощадь освобождается, собрать вещички — и вперед, на вокзал за билетом… Что там делать — тоже непонятно, но, по крайности, не будет постоянной изматывающей гонки за призраком успеха.

Он окинул взглядом заваленный бумагами стол, сгреб, не глядя, все, что там находилось, и засунул в мешок для мусора. Если уж с прежней жизнью покончено, то все это ему больше не пригодится. Компьютер вот только надо взять с собой… Павел смахнул пыль с монитора и подосадовал на себя, что плохо ухаживал за дорогой техникой.

Почему-то захотелось проверить электронную почту — в последний раз. Даром, что ли, за выделенку уплачено за месяц вперед! Он включил компьютер, привычно вошел в сеть. Посмотрим, посмотрим, что там в ящике накопилось… Ух ты, аж восемь непрочитанных сообщений!

Ну, это ерунда — горящие туры, заказ подарков к праздникам, грузовые перевозки… Как только не лень кому-то рассылать всю эту ерунду! А это что такое? «Предложение о сотрудничестве». Скорее всего, очередной спам, но чем черт не шутит.

Павел кликнул мышкой по письму. Рука почему-то дрогнула, и в горле вмиг пересохло.

Уважаемый Павел Петрович!

Рассмотрев Ваше резюме, помещенное на сайте kadrovik.ru, сообщаем следующее; Ваша кандидатура представляется удовлетворяющей всем требованиям для замещения вакансии заместителя начальника юридического отдела нашей компании.

Хоть убей, Павел не мог вспомнить, чтобы посылал резюме на этот сайт. Мелькнула даже мысль — может быть, это ошибка, и послание предназначено не ему? А с другой стороны — откуда столько совпадений? Имя, отчество, должность, да, в конце концов, сам факт, что он ищет работу!..

Он не сразу вспомнил, что пару дней назад по совету приятеля воспользовался «резюметом» — специальной компьютерной программой, автоматически рассылающей резюме соискателя на все сайты, специализирующиеся на трудоустройстве.

Вот и ответ, вот и разгадка! Так оно и в самом деле могло попасть куда угодно.

Когда недоразумение просто и хорошо разъяснилось, Павел совсем упокоился и принялся читать дальше:

Предполагаемый размер заработной платы согласно штатному расписанию составляет…

В этом месте он оторвался от экрана компьютера, зажмурился и потряс головой. Уж не померещилось ли? Пять штук зелени в месяц — с ума сойти! Он даже снял очки, тщательно протер их и снова вгляделся в строчки письма. Да, действительно так! Это какая работа должна быть за такие деньги? Небось, припашут круглосуточно, без выходных, проходных и праздников… Но это ничего, это даже к лучшему — не будет времени для тоски и тяжелых мыслей!

Для обсуждения деталей предлагаем Вам завтра к 9.00 явиться на собеседование по адресу: Воскресенский переулок, дом 13, офис 124.

Ишь ты, в самом центре контора! Видать, солидное заведение. Даже схема проезда прилагается, чтоб не заблудился часом соискатель, и стрелочка указывает на искомое здание.

Надеемся на долговременное и плодотворное сотрудничество.

С уважением,

Марьяна Шатова, старший менеджер по персоналу финансово-промышленной корпорации H&S»

Вот это да! Даже ладони вспотели от волнения. Павел несколько раз перечитал письмо, как будто хотел убедиться в том, что это и вправду происходит с ним. Неужели свершилось — разверзлись небеса, и ему наконец-то повезло?

Рациональный ум говорил, что радоваться рано, это всего лишь приглашение на первичное собеседование, которое запросто может оказаться пустышкой, но сердце стучало так, словно хотело выскочить из груди. И в душе поселилась почему-то полная уверенность, что вот сейчас, сию секунду, наступает его звездный час, когда все мечты могут сбыться! Казалось, волшебная птица счастья взмахнула крыльями над головой — и обронила драгоценное перышко… И главное теперь — не потерять его, не спугнуть удачу!

Павел выключил компьютер, разложил скрипучий диван, торопливо разделся и лег в постель. Письмо от никогда не виденной им Марьяны Шатовой стояло перед глазами, и он снова и снова повторял про себя эти строчки. «Надеемся на плодотворное и взаимовыгодное сотрудничество…» Какие прекрасные слова! Уже засыпая, он улыбался.

Хотелось, чтобы завтра наступило поскорее.

Глава 2

Гостья из ниоткуда

Дождь хлестал сплошной стеной. За холодными струями все вокруг виделось точно в тумане, и даже свет уличных фонарей казался каким-то призрачным, рассеянным, словно на картинах импрессионистов.

Время давно перевалило за полночь, когда Марьяна Шатова вышла из клуба «Апельсиновый рай». Вечеринка удалась на славу. Среда — это маленькая пятница, расслабиться немного — святое дело! Марьяна замешкалась под навесом над входом и с сомнением посмотрела на улицу. Вопреки своим правилам она выпила сегодня пару бокалов шампанского — Макс заказал французское, настоящий брют: другого он не признает, а «советское» презрительно называет сладкой шипучкой. Просто не было сил отказаться.

Все-таки Макс — это «мегамужчина», как выражается Наташка из отдела маркетинга! Марьяна вспомнила, как сверкнули завистью ее глаза, когда он подошел к столику. Ну да, конечно, человек получил хорошее образование, стажировался в Лондоне, работает в крупном банке, с неподражаемым изяществом носит дорогие костюмы… Таким поклонником можно только гордиться. Правда, он не свободен, но так даже удобнее — пока им хорошо вместе, а потом не будет никаких претензий.

Не следовало бы, конечно, садиться за руль, лучше такси поймать. Но дождь льет как из ведра, и вокруг, как назло, ни одной машины. Еще и свою «ласточку» придется забирать завтра, платить за стоянку, тратить драгоценное время… А, была не была! Ехать-то почти рядом, еще минут двадцать — и она дома. Марьяна тряхнула головой и решительно направилась к парковке.

Прикрываясь почти бесполезным зонтом, она добежала до машины и нажала кнопку на брелке сигнализации. Новенькая белая «Ауди-А3» послушно мигнула фарами, и Марьяна нырнула в теплое нутро автомобиля, пахнущее кокосовым освежителем воздуха и еще немного — тем особенным, неуловимым, но невыразимо приятным запахом, каким пахнут только дорогие иномарки.

Она повернула ключ в замке зажигания, посидела несколько минут, ожидая, пока машина прогреется, глянула в зеркало заднего вида, поправила растрепавшиеся волосы… Пусть мужики говорят сколько угодно, что женщины используют зеркала, только чтоб губы красить, — это всего лишь проявление мелкотравчатого шовинизма. В самом деле, трудно смириться с тем, что женщина тоже может сделать карьеру и быть гораздо более успешной, чем многие из них, считающих себя хозяевами жизни только на том основании, что носят брюки!

Марьяна чуть улыбнулась своим мыслям, но тут заметила маленькую морщинку, залегшую между бровями, — и расстроилась. Время идет, от этого никуда не денешься… Хотя в наше время морщины уже не проблема, слава Богу и всемогущему ботоксу! Главное — вовремя заметить первые признаки надвигающейся старости и принять меры.

Не забыть бы позвонить Маше из института красоты — она все устроит в лучшем виде.

Марьяна пристегнула ремень безопасности, не спеша тронулась с места и вырулила со стоянки. Теперь главное — не попасться гаишникам. Надо надеяться, что дождь распугает и их… Она свернула на шоссе, идущее вдоль железнодорожного полотна. Здесь и днем почти никто не ездит, а уж ночью-то и подавно пустынно.

Марьяна вела машину уверенно и осторожно. Хоть и не видно вокруг никого, но скорость лучше не превышать — дорога скользкая. Думала она о том, что абонемент в фитнес-клуб скоро заканчивается и надо бы продлить, о той сумочке, которую она видела сегодня в витрине маленького бутика в Охотном ряду… Хорошо бы завтра туда наведаться! Нежная бежевая замша, украшенная нарочито-грубоватыми заклепками, замечательно подойдет к ее новым осенним сапогам от Vicini.

Думать об этом было приятно. Марьяна окончательно пришла в хорошее расположение духа и даже стала подпевать старой песенке, что крутили в этот поздний час на «Радио-ретро»:

Будет утро завтрашнего дня,

Кто-то станет первым, а не я,

Кто-то, но не я,

Кто-то, но не я

Сложит песню завтрашнего дня…

Подумать только, эту мелодию она услышала впервые на дискотеке еще в восьмом классе! Сколько же лет прошло? Лучше и не считать. Люди столько не живут.

Школьные годы Марьяна вспоминать не любила. Сразу после выпускного вечера она вздохнула с облегчением, оттого что больше не нужно приходить в свой класс. В родной школе побывала только раз — на десятилетии выпуска. С чувством легкого злорадства Марьяна видела, что одноклассницы, которые когда-то отплясывали с мальчиками, пока она подпирала стенку, превратились в измученных жизнью теток, а их кавалеры, что когда-то не приглашали ее танцевать, стали водителями, продавцами китайского ширпотреба на рынке, а то и просто неудачниками без каких бы то ни было перспектив…

Да, как ни крути, а жизнь все расставляет на свои места!

Марьяна чуть прибавила скорость. Домой, домой, принять теплую ванну с пеной, потом — чашечку жасминового чаю и спать. Завтра трудный день — запланировано целых четыре интервью, а один соискатель должен явиться с самого утра, так что надо быть в форме.

Она слишком поздно заметила маленькую фигурку, неизвестно как выскочившую из-за поворота. Свет фар на секунду выхватил из темноты бледное девичье лицо, длинные, насквозь мокрые русые волосы, распущенные по плечам, огромные голубые глаза…

Дальше было все, как в кошмарном сне. Марьяна резко ударила по тормозам, и скрежет оглушил ее на мгновение. Потом был удар — несильный, но вполне ощутимый, и только после этого машина остановилась.

На мгновение Марьяна закрыла глаза — так ей стало страшно. Первая мысль была — что же я натворила? Ведь, может быть, человека убила! И что теперь будет? Пусть она и не виновата, девчонка сама выскочила на дорогу, но факт остается фактом — она выпила и села за руль. Для людей в погонах только это и будет иметь значение. Скорее всего, ее лишат прав — и это еще в лучшем случае! Если только вообще в тюрьму не посадят. А что будет на работе — подумать страшно. Ведь уволить могут запросто. Кому нужен сотрудник, находящийся под следствием? И куда идти потом, если репутация испорчена? Неужели вся жизнь, с таким трудом выстроенная за многие годы, может в один миг пойти прахом?

Ее трясло, будто в лихорадке. Собрав все свое мужество, она заставила себя выйти из машины. Девушка лежала на дороге, как сломанная кукла, но вроде бы крови нигде не видно… Или это только кажется? Ведь темно совсем! Марьяна чувствовала, как мутная волна паники накрывает ее с головой, но, преодолевая подступающую дурноту, подошла ближе и склонилась над хрупкой фигуркой.

— Эй! Ты жива? — спросила она срывающимся голосом.

Девушка открыла глаза. Слава богу! Марьяна вздохнула с облегчением. Значит, все не так страшно, и, может быть, еще обойдется.

— У тебя что-нибудь болит?

Девушка приподнялась, села на мокром асфальте и отрицательно покачала головой. Она недоуменно осматривалась вокруг, словно не понимала, где находится и как тут оказалась. «Шок, наверное, — подумала Марьяна, — ей бы в больницу надо…»

Она никак не могла сообразить, что положено делать в таких случаях. Вызвать скорую и ГАИ? Или как там они сейчас называются?.. Да как бы не назывались — придется полночи куковать здесь, на пустой дороге под дождем. Разбирательства могут и до утра затянуться. А главное — тест на алкоголь никто не отменял, так что крупные неприятности все равно обеспечены. А тут еще и пострадавшая… Она покосилась на девушку. Наверное, лучше самой отвезти ее в больницу. Это в конце концов, и времени меньше займет!

Марьяна немного лукавила перед собой. Ей самой хотелось убраться отсюда и поскорее. А, главное, попытаться избежать проблем. В конце концов, она ведь и правда ни в чем не виновата!

— Ты встать можешь? — спросила Марьяна.

Девушка кивнула.

— Садись в машину!

Она поднялась на ноги и, неуверенно переступая, словно новорожденный олененок, покорно пошла за ней.

Всю дорогу до больницы Марьяна сосредоточенно молчала. Вспомнилось некстати, как пару лет назад она ездила сюда навещать маму… Не слишком часто — работа не оставляла времени, но все-таки ездила, словно отрабатывая необходимую повинность, привозила фрукты и совала врачам конверты с деньгами. После смерти отца мама сильно сдала, как-то сразу навалились все болячки — и гипертония, и диабет, и проблемы с сердцем… Марьяна изо всех сил старалась поддерживать бодрое настроение у больной, говорить только о хорошем и почаще улыбаться, но помимо воли видела, как с каждым днем жизнь уходит из нее, словно вода, покидающая обмелевшее русло реки. Мамы не стало через полгода, и Марьяна, стыдясь самой себя, испытала огромное облегчение от того, что теперь можно заниматься собственной жизнью и карьерой, не нужно больше ни о ком заботиться и оглядываться на чужое мнение.

И теперь ехать туда снова было все равно что встретиться с собственным прошлым. Марьяна старалась думать о том, что это совсем ненадолго. Вот сейчас она передаст пострадавшую врачам, может быть, сунет немного денег — и снова будет свободна!

Она почти обрадовалась, когда из-за поворота показалось приземистое трехэтажное здание, окруженное чем-то вроде парка. Летом здесь гуляют больные, сидят на скамеечках, разговаривают о чем-то, греясь на солнышке, а сейчас — никого. Марьяна прекрасно понимала, что дождливой осенней ночью иначе и быть не может, но почему-то почувствовала, как сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Даже старые деревья, что раскачивались под ветром, показались ей какими-то зловещими.

Больница встретила их наглухо запертыми воротами. Марьяна выскочила из машины и кинулась к будке охранника. Не может ведь быть такого, чтобы ночью здесь вообще никого не было!

— Откройте! Откройте, ну, пожалуйста!

На стук вышел хмурый мужик в камуфляже.

— Чего колотишься? — грубо спросил он.

В первый момент Марьяна смутилась — она всегда терялась перед неприкрытым хамством. Хотелось повернуться и уйти отсюда, наградив наглеца уничтожающим взглядом, но она справилась с собой и принялась сбивчиво объяснять:

— Я пострадавшую привезла. Ее машина сбила… Это моя сестра, — зачем-то соврала Марьяна.

— Мы только по «скорой» принимаем, а так — не имеем права! Вон, только что сообщили — на шоссе автобус перевернулся, тяжелую травму везут. Езжайте в сто двадцать восьмую. Может, там примут…

Где-то совсем рядом раздался вой сирен.

— Вот, слышите? Едут уже! — всполошился охранник. — Освободите дорогу.

Глотая подступающие слезы, Марьяна повернулась и пошла обратно к машине. Ехать сейчас, среди ночи, искать эту самую сто двадцать восьмую больницу у нее не осталось сил. Ей казалось, что еще немного — и она сама потеряет сознание. Еще и девица эта странная навязалась на ее голову! Но, с другой стороны, не бросать же ее одну, под дождем…

Она открыла дверцу и устало опустилась на сиденье. Никогда в жизни еще не чувствовала себя такой беспомощной. Ее странная спутница сидела неподвижно, чуть сгорбившись, обхватив себя руками, словно ей было холодно, и, кажется, не замечала ничего вокруг.

— Где ты живешь? — спросила Марьяна.

Девушка не ответила, даже головы не повернула. Пожалуй, толку от нее не добьешься! «Что же теперь делать?» — тоскливо думала Марьяна и не находила ответа. Поспать бы хоть немного, может, тогда в голове прояснится…

Наконец она приняла решение — ехать домой. И девицу эту с собой взять, куда же теперь денешься! Всего на одну ночь, а утром она что-нибудь придумает. Марьяна решительно тряхнула головой и сказала:

— Ну, что ж, поехали.

Через пятнадцать минут они уже входили в ее квартиру.

— Проходи, вот сюда… Обувь только сними.

Марьяна щелкнула выключателем — и прихожую залил холодный свет матовой лампы под потолком. Девушка покорно сбросила промокшие насквозь кроссовки и пошлепала по полу, оставляя влажные следы на гладком ламинате. Сейчас она казалась вполне симпатичной и вовсе не выглядела серьезно пострадавшей в аварии. О происшедшем напоминали только грязные джинсы да порванная голубая курточка-ветровка.

И все-таки… Было в ее облике что-то странное, неправильное. Марьяна и сама никак не могла понять, что именно. Может быть, слишком старомодная одежда? Такие джинсы с лейблом «Орбита» носили лет двадцать назад, а кроссовки с тремя полосками уже переживают вторую молодость. Несовременная какая-то девушка. Но даже не это главное… Ее лицо показалось Марьяне странно знакомым, и она изо всех сил пыталась вспомнить, где видела раньше свою незваную гостью.

Пыталась — и не могла.

Девушка стояла, растерянно оглядываясь вокруг. Вид у нее был довольно жалкий — мокрая одежда облепила худенькую фигурку, волосы слиплись и лежали на плечах неаккуратными сосульками, губы дрожали и лицо казалось прозрачно-бледным.

— Ты же мокрая вся! — спохватилась Марьяна. — Иди скорее под душ, горячий, а то простудишься. Держи вот халат, полотенце, сейчас будем чай пить…

Она говорила быстро, излишне бодрым тоном, словно пыталась сама себя убедить, что все в порядке и ночное происшествие обойдется без неприятных последствий. Как говорится, все хорошо, что хорошо кончается.

Девушка так же покорно скрылась за дверью ванной. Через минуту оттуда раздался плеск воды. Марьяна щелкнула кнопкой электрочайника, достала из шкафчика коробочку с любимым чаем, расставила на столе чашки веджвудского фарфора с бело-синим узором… Сейчас хорошо бы выпить горячего.

Привычные действия немного успокоили ее. Как говорится, дома и стены помогают! Но почему-то сейчас кухня, оформленная в модном минималистском стиле, сверкающая белизной и хромом, показалась ей холодной и неуютной. Не то операционная, не то кабина космического корабля, но никак не нормальное человеческое жилье! Марьяна вдруг подумала некстати, что здесь невозможно было бы представить семью, сидящую за обедом. Да и когда она готовила в последний раз? Трудно вспомнить. Работающей молодой женщине недосуг возиться с кастрюлями, а чтобы утром сварить кофе, можно и вовсе к плите не подходить, ультрасовременная умная машина сама все сделает.

Девушка вышла из ванной порозовевшая, свежая и очень хорошенькая. «Скоро совсем красоткой станет! — отметила про себя Марьяна. — Только зажатая какая-то, скованная…»

В упорном молчании незнакомки, в рассеянном взгляде больших серо-голубых глаз было что-то пугающее. Марьяна чувствовала себя крайне неуютно, хотя и старалась не показывать виду. Что поделаешь, раз привела кого-то в дом, приходится быть радушной хозяйкой!

— Отогрелась? Вот и хорошо! Садись, пей чай, может быть, бутерброд хочешь?

Тонкие бледные пальчики крепко обхватили чашку. На запястье чуть блеснул узкий серебряный браслет с бирюзой… Когда-то и у нее был такой — давно, еще в прошлой жизни. Марьяна сглотнула неизвестно откуда взявшийся тяжелый комок в горле. Ей не хотелось быть невежливой, но присутствие гостьи все больше угнетало ее с каждой минутой.

— Как тебя зовут? — спросила она, почти не надеясь услышать ответ.

Но девушка отвела рукой прядь мокрых волос, падающую ей на глаза, и тихо сказала:

— Надя…

Марьяна вздрогнула. Именно это имя когда-то дали ей родители при рождении, именно его она так хотела забыть, вычеркнуть из своей жизни… Даже паспорт поменяла! Бывают же такие совпадения.

Она натянуто улыбнулась и направилась в ванную со словами:

— Вещи твои сейчас заброшу в стиральную машинку, до утра все высохнет!

Маленькая ванная была заполнена клубами пара. Оставшись в одиночестве, Марьяна почувствовала себя немного лучше. «Хорошо бы и вовсе не выходить!» — мелькнула шальная мысль. Когда-то, еще совсем маленькой, Марьяна любила прятаться где-нибудь, особенно если мама с папой принимались ругаться… Тогда ей казалось, что стоит лишь забиться в уголок, где не слышны их голоса, закрыть глаза — и неприятности исчезнут сами собой.

— Нашла что вспоминать! — одернула она себя. — Ты давным-давно не ребенок. Дел полно, а времени мало, так что надо пошевеливаться.

Она сняла с крючка насквозь мокрую грязную одежду. Почему-то Марьяна с большим трудом заставила себя прикоснуться к этим вещам, словно это были не просто тряпки, а живое существо, на время затаившееся, но все же опасное, готовое укусить в любой момент. Она запихнула в стиральную машину джинсы, порванную курточку, поношенное нехитрое белье… И в этот миг Марьяна увидела нечто такое, что все окружающие предметы на мгновение закачались перед глазами.

— Этого не может быть! Никак не может! — зачем-то сказала она вслух, но это не помогло.

В руках у Марьяны была майка, связанная крючком из разноцветного ириса. Вещь, конечно, не из тех, что купишь в магазине на каждом углу, но и ничего необычного в ней не было. Тем более что подобные штучки в стиле хиппи опять стали модными, и нарочито-небрежный хендмейд пользуется немалой популярностью у молодежи.

Но эту майку, именно ее она сама связала много лет назад! И ошибки быть не может, если памятен каждый столбик, каждый узелок… Вот здесь немножко не хватило зеленых ниток — пришлось докупать, и получилось не совсем в тон. А здесь — край обвязан, как бабушка учила.

Она вспомнила, как вязала эту майку по вечерам, сидя у телевизора. За окном, совсем как сейчас, моросил нудный осенний дождь, с экрана что-то вещал последний генсек, прозванный в народе «меченым» за большое родимое пятно на лысине, но в смысл его слов Надя не вникала совершенно. До того ли ей было? Это папа всегда зачем-то интересовался политикой и усаживался в любимое кресло, чтобы посмотреть программу «Время». Помнится, он еще недовольно косился на Надино рукоделие и ворчал, что это занятие больше пристало старушке на лавочке, но не молодой девице, студентке-первокурснице! Она не спорила, только улыбалась загадочно и счастливо.

Тогда, в семнадцать, у нее впервые появилась особенная, сладкая тайна и будущее виделось прекрасным и радужным…

Только вот кончилось все плохо. Даже сейчас вспоминать неприятно.

Марьяна включила стиральную машину и тихо вышла из ванной на неверных, подкашивающихся ногах.

«Что же происходит?» — с тоской и страхом думала она и не находила ответа.

Как такое могло случиться? Сбить пешехода на темной улице — это, конечно, ужасно, но от такого не застрахован ни один водитель, все под Богом ходим.

Но встретиться с самой собой, да еще через столько лет? Бред, сумасшествие!

Не может такого быть.

Девушка все так же сидела за столом — спокойная, почти безучастная ко всему происходящему.

— Кто ты? — выдохнула Марьяна. — Кто ты на самом деле?

Гостья вздохнула и впервые за все это время посмотрела ей в глаза.

— Ты сама знаешь, — тихо ответила она.

Марьяна без сил опустилась на табуретку. В руках она еще держала зачем-то эту проклятую майку, а из горла рвались рыдания, не давая сказать ни слова. В лице девушки она теперь все явственнее узнавала собственные черты, словно смотрела на старую фотографию в альбоме.

Прошлое, проклятое прошлое, давным-давно похороненное в самых дальних тайниках памяти, теперь засасывало ее, словно трясина. Кажется, еще немного — и мутная вода поглотит окончательно, сомкнется над головой, и не будет сил ни вздохнуть, ни крикнуть.

Марьяна закрыла лицо руками и горько, по-детски расплакалась — совсем как много лет назад, когда она еще умела плакать…

Сейчас, глядя на ухоженную и стильную бизнес-леди, вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову, что когда-то она была гадким утенком, нескладной бледной девочкой в очках с тощими косичками, всегда уныло висящими, как крысиные хвостики.

Эта девочка была очень одинока, несчастна, мучительно стеснялась своей некрасивости, много, не по возрасту, читала и большую часть жизни пребывала в придуманном, иллюзорном мире, пока грубая реальность не сталкивала ее на землю. Там, в мечтах, она была совсем другой — красивой, сильной, уверенной в себе… А главное — любимой.

В жизни все обстояло совсем иначе.

Наденька Воронина появилась на свет в семье научных работников. Сколько она себя помнила, родители всегда ругались, бурно выясняли отношения, то сходились, то расходились. Дома кипели нешуточные страсти. В пылу бесконечных ссор отец часто кричал, что из-за женитьбы и рождения дочери не смог сделать научную карьеру:

— Ты лишила меня будущего! Какая диссертация, когда рядом младенец орет? Кастрюли, пеленки, яичница… Мещанское существование! Разве об этом я мечтал?

Не отставала и мама:

— А мне, думаешь, легко? Целый день на работе, потом — очереди, магазины, Надьку забрать из садика, убрать, приготовить, постирать… Каторга, а не жизнь! Ты пришел — и на диван к телевизору, а мне крутиться. К ночи совсем никакая.

На Надю никто не обращал особого внимания. А ей хотелось только одного — чтобы папа и мама любили друг друга и, если возможно — ее тоже. Хоть немножко.

Когда родители начинали выяснять отношения, Наденька хотела забиться в самый темный угол, спрятаться там и крепко-крепко заткнуть уши — чтобы не слышать, как самые близкие люди обижают друг друга. В такие минуты ей казалось, что она ненужная, лишняя, что если бы не она — всем бы жилось гораздо легче и проще.

Иногда в разгар семейных баталий являлась бабушка Варвара Алексеевна и забирала Надю к себе. Пожалуй, эти дни были лучшими в ее детстве… Бабушкина квартира, заполненная разноцветными лоскутными ковриками и вязаными салфеточками, где всегда пахло свежесваренным кофе, корицей и яблочным пирогом, казалась ей волшебным домиком, а она сама, вечно сидящая в любимом кресле-качалке с вязанием в руках, — сказочной доброй феей.

Если Наденька плакала из-за того, что папа с мамой ссорятся, бабушка сдвигала очки на самый кончик носа, гладила ее по голове — и от прикосновения морщинистых рук с длинными узловатыми пальцами на душе становилось легче.

— Ты на них не сердись, — говорила она, — глупые они еще. Может, когда-нибудь и разберутся. Лучше принеси мне во-он ту коробочку!

В коробочке неизменно оказывались то иголки, то нитки, то ворох разноцветных лоскутков, бусинок и ленточек. Надя очень любила смотреть, как в бабушкиных руках они превращаются во что-то красивое — кружевную салфетку, коврик-накидушку, футляр для очков или вышитую сумочку.

— Что сработано, то свято! — любила повторять Варвара Алексеевна. Что такое «свято», Надя не знала, но все, что делала бабушка, и вправду казалось ей необыкновенным.

Жаль, что все хорошее быстро кончается… Проходило несколько дней, и Наденька возвращалась домой, глотая слезы и прижимая к груди очередной бабушкин подарок — куклу с глазами-пуговицами, клоуна в красном колпаке с бубенчиками, плюшевого мишку или смешную собачку. Этими игрушками она очень дорожила. Казалось, они всегда хранили тепло бабушкиных рук, ее улыбку, голос… Когда становилось грустно, Наденька раскладывала их на кровати и подолгу играла с ними, гладила, разговаривала, прижимала к себе и часто засыпала с ними в обнимку. Иногда ей даже казалось, что куклы и зверюшки и вправду понимают ее. Наверное, они были единственными друзьями ее детства. Во всяком случае других у нее никогда не было.

Тихая девочка, отличница в больших очках, типичный «гадкий утенок», она и в школе не пользовалась популярностью. Мальчишки обходили ее стороной, если только не дразнили и не дергали за косы, а девочки смотрели с брезгливой жалостью — вот уродка! И те, и другие становились милыми и дружелюбными, если только просили дать списать домашнее задание. Сначала было очень обидно, но потом Надя смирилась и даже не пыталась сблизиться со сверстниками. Что ж поделаешь, если уродилась не такой, как все…

Бабушка умерла в то лето, когда Надя закончила школу. Экзамены она сдала на одни пятерки. Правда, золотая медаль ей не досталась, ее получила Лена Фролова из параллельного класса, но и серебряная — это уже кое-что!

Варвара Алексеевна на радостях испекла свой знаменитый пирог с яблоками, и они вместе долго сидели за чаем. Надя рассказывала, как волновалась, как на экзамене по математике чуть не допустила глупую ошибку и заметила ее только в самый последний момент перед тем, как сдать работу, как по английскому ей достался сложный перевод, а вот на истории повезло — билет она знала назубок, как будто нарочно выучила! Бабушка молча слушала ее, чуть улыбаясь и с любовью поглядывая.

— Совсем ты взрослая стала… — вздохнула она, — скоро заневестишься, недосуг будет меня навещать!

— Да ладно тебе, бабуля! — Надя покраснела и отвернулась. — Я об этом не думаю. Мне в институт поступать надо.

Даже бабушке она не смогла бы рассказать о том, что выпускной вечер стал для нее вовсе не праздником, а настоящим позором. Всех одноклассниц приглашали танцевать мальчишки — всех, но только не ее! В актовом зале гремела музыка, сверкали разноцветные огни, и пары одна за другой выходили в круг света. Только она одна весь вечер стояла у стены, мучительно стесняясь своих очков в тяжелой оправе, волос, которые так и не удалось уложить в модную прическу, дурацкого розового платья с оборками, второпях купленного мамой на месткомовской распродаже…

Сама себе она казалась ужасно некрасивой и жалкой. Когда другие пошли гулять по Москве, чтобы встретить первый рассвет своей взрослой жизни, Надя вернулась домой. Кажется, ее отсутствия даже никто не заметил.

Утро выдалось ясным и теплым. Солнце вставало из-за горизонта, окрашивая облака в нежно-розовый цвет, а она шла, глотая слезы, и думала — неужели так будет всегда? Неужели в ней есть что-то такое (кроме невзрачной внешности, конечно!), что отталкивает других людей, оставляя ее в одиночестве? Новые босоножки на высоких каблуках с тонкими ремешками натерли ей ноги до крови, но мысли жалили гораздо сильнее.

В то утро по дороге домой Надя дала себе слово — непременно стать психологом, чтобы помочь таким, как она, стать счастливее. Конечно, конкурс в МГУ огромный, но она поступит, обязательно поступит! Если уж наука помогает людям летать в космос и расщеплять атом, пересаживать органы и поворачивать реки вспять, то неужели нельзя найти способ лучше понимать друг друга?

От этой мысли стало немного легче. Надя присела на бордюр, сняла неудобную обувку и пошла босиком.

На следующий день Надя отправилась подавать документы в университет. Теперь она занималась день и ночь, чтобы добиться своего. Скоро вступительные экзамены, и надо работать! Новая цель занимала все ее мысли. Недавние переживания казались какими-то мелочными, несерьезными. Подумаешь, внешность! Подумаешь, платье! Думать о тряпках и кавалерах могут только недалекие особы. А у нее впереди совсем другое будущее.

Бабушка только улыбалась и лукаво смотрела на нее:

— В институт говоришь? Ну-ну, дело хорошее… А насчет остального — не зарекайся. Погоди-ка, — спохватилась она, — у меня же подарок для тебя есть! Совсем старая стала, чуть не забыла.

Надя улыбнулась. Почти как в детстве… Хотя, вроде бы, для кукол и плюшевых собачек уже поздновато! Но бабушка, порывшись в нижнем ящике старинного комода, достала оттуда не игрушку, а небольшую коробочку, оклеенную выцветшим от времени лиловым бархатом.

— Вот, смотри! — она достала узкий серебряный браслет с бирюзой и протянула его Наде.

— Примерь.

Браслет был на удивление тяжелым и, видимо, старым. Как будто время оставило на нем свой след, свою особенную энергетику… Прежде чем надеть, Надя подержала его в руках, повертела так и эдак, будто примериваясь. На обратной стороне она с трудом разглядела полустертую гравировку «люби и помни».

— Что это, бабуля?

Лицо бабушки на миг стало отрешенным, мечтательным, даже помолодело.

— Когда-то мне его подарил один человек… Но это было давно, очень давно. Носи, не сомневайся! Мне теперь больше не нужно.

В тот вечер они засиделись до полуночи. Уже давно съеден пирог и чай остывал в чашках, а две женщины — старая и совсем юная — все никак не могли расстаться друг с другом. Много позже Наде казалось, что, если бы она осталась, все могло бы обернуться по-другому… Или не могло.

Она ушла, а наутро родителей разбудил телефонный звонок. Хрипловатый и ощутимо усталый мужской голос осведомился, здесь ли проживают родственники гражданки Ворониной, а потом сообщил, что Варвара Алексеевна скончалась. Потом Надя узнала, что ночью бабушке стало плохо с сердцем. Она успела позвонить в «скорую», но явившиеся по вызову врачи так и не смогли ей помочь…

Горе было огромным — почти таким же, как чувство вины за случившееся. Ну как можно было оставить человека одного? Надя долго корила себя за то, что спокойно вернулась домой в тот проклятый вечер и не заметила, что с бабушкой что-то не так. Только браслет остался на память. Надя теперь носила его, почти не снимая.

А тут еще экзамены… Прежде желанная цель не то чтобы померкла, но как-то отодвинулась на второй план. Надя приходила в университет с толпой других абитуриентов, тянула билет, отвечала, как механическая кукла, а мысли были далеко.

И все же она поступила! Настал тот день, когда она увидела свою фамилию в списках зачисленных на первый курс. Впервые за это долгое лето она почувствовала себя почти счастливой. Жаль, бабушки больше нет и не с кем поделиться радостью.

В городе было так жарко, что даже асфальт плавился от палящих солнечных лучей. Люди, разморенные зноем, обмахивались газетами, словно веерами, но это слабо помогало.

Выходя из метро, Надя думала все больше о приятном — о том, что идти придется через маленький скверик, а там будет чуть попрохладнее, и хорошо бы купить холодного кваса, что продают прямо из бочки на углу возле дома… А главное — первый рубеж взят, и теперь совсем скоро у нее начнется своя собственная студенческая жизнь.

И тут она увидела Его. Стройный, высокий молодой человек в джинсах «Левис» и белой рубашке придержал перед ней тяжелую стеклянную дверь. На секунду их взгляды встретились… У Нади даже голова закружилась.

— Извините, девушка, можно с вами познакомиться?

Голос доносился словно издалека. Надя даже не сразу поняла, что этот красавец обращается именно к ней.

— Как вас зовут? Я — Игорь, но друзья называют меня Гариком.

Потом они шли по улице рядом. Гарик непрестанно говорил, рассказывал что-то смешное, сыпал комплиментами, но Надя его почти не слышала. Сердце ее пело от радости. Ведь бывает же такое, что у человека все складывается хорошо — просто как по заказу!

Домой в тот вечер она не пришла вовсе. Наверное, случайно получилось так, что утром Наденька проснулась в чужой комнате с выгоревшими обоями, на продавленном раскладном диване в объятиях любимого… Солнечные лучи пробивались сквозь шторы, а она улыбалась несмело и счастливо. Игорь принес бутылку шампанского, и они пили его, сидя прямо на полу в этой странной полупустой квартире. Он целовал ее снова и снова, а Надя никак не могла поверить, что все это и в самом деле происходит с ней.

Неужели ее, гадкого утенка, можно полюбить? Она смотрела на себя в зеркало — и почти не узнавала. Где тусклые жидкие волосы, бледная кожа, невыразительные близорукие глаза? На нее смотрела совсем новая девушка, похожая на боттичеллевскую «Первую весну». Она даже очки носить перестала. Хотя мир виделся немного размытым, но это было неважно, совершенно неважно!

Почти три месяца Надя прожила словно в сладком бреду. С Гариком они встречались часто, почти ежедневно. Каждый раз он шикарным жестом доставал ключи от очередной «временно пустующей квартиры», и Надя иногда задумывалась — интересно, а кто там живет? И откуда ключи у Гарика? Ведь, по сути, она ничего не знала о нем — ни телефона, ни адреса, ни даже фамилии. Ей он рассказывал, что работает в засекреченном КБ, и, наверное, поэтому, когда звонил сам, называл ее Иван Иванычем. Это было немного странно, но Надя ужасно гордилась, что на нее обратил внимание такой замечательный человек — не пацан-ровесник с прыщами и комплексами, а взрослый, умный, состоявшийся мужчина.

Все в нем казалось ей необыкновенным — и то, что он одевался только в дорогие заграничные вещи, никогда не виданные в советских магазинах, и то, что в магнитофоне во время их свиданий звучала не какая-нибудь Алла Пугачева, а Биттлз и Матиа Базар, и даже то, что работа у него была не как у всех. Видимо, сотрудникам секретного КБ и в самом деле платили очень хорошо — за один вечер в ресторане Гарик мог оставить месячную зарплату честного советского труженика.

Но главное… Узнав, что Надя еще несовершеннолетняя, Гарик на секунду переменился в лице, а потом твердо сказал, что они поженятся, как только ей исполнится восемнадцать, только пока не надо никому рассказывать об их отношениях. Так жаль, что ждать еще долго — почти целый год! Надя немного подосадовала про себя на глупые условности, которые мешают быть вместе с любимым, но скоро успокоилась. В конце концов, она и так была счастлива. Можно потерпеть и до следующего лета.

Родителям Надя объяснила, что ей приходится много заниматься, а ехать до дома далеко, и потому она иногда ночует у подруг по университету. Мама посмотрела с некоторым недоверием, но ничего не сказала. Ей, как всегда было не до нее… Как раз тогда отец в очередной раз собрался уходить, но почему-то все не уходил, и они с мамой ругались почти ежедневно. По вечерам, засыпая в своей комнате, Надя слышала, как сквозь тонкую стену долетали их голоса, а иногда — прерывистые мамины всхлипы.

В другое время она бы, конечно, расстроилась, но ей было уже все равно. У нее все будет совершенно иначе! Разве они с Гариком могут поссориться? Нет, нет и еще раз нет.

Как-то в погожий осенний день Гарик на свидание пришел веселый, счастливый, напевая себе под нос любимое «yesterday». Наденька сразу поняла, что в жизни любимого произошло что-то важное. Она засыпала его вопросами, и поначалу он только загадочно улыбался, а потом все-таки рассказал: да, произошло, можно сказать, свершилось! Руководство секретного КБ наконец-то выделило квартиру ценному сотруднику.

Красивый кооперативный дом поразил Надино воображение. Кирпичные стены, высокие потолки, просторные комнаты вовсе не напоминали родную панельную девятиэтажку. При одной мысли, что теперь она будет здесь жить, хотелось прыгать от радости. Правда, соседи были совершенно не похожи на ракетчиков и атомщиков, а все больше на работников торговли, но это было неважно, совсем неважно! К тому же и Гарик объяснил, что так надо в целях конспирации. Ответственные работники не должны привлекать к себе внимание.

Гарик притащил раскладушку, и тех пор они встречались там. Какое было счастье ходить по гулким, пустым комнатам и прикидывать, куда поставить шкаф или диван, где будет телевизор (непременно «Шарп»!) и стереосистема (обязательно «Грюндик»!), а потом — любить друг друга, где придется — на подоконнике, в ванной, прямо на полу… До сих пор запах свежей краски, обойного клея и побелки вызывает у нее нервную дрожь.

А вот финал был грубый.

Однажды Гарик не пришел на свидание, и Надя битый час напрасно ждала его у памятника Маяковскому. Она заволновалась, не случилось ли чего, и решила сама поехать к нему. Конечно, в новой квартире идет ремонт и жить там пока нельзя, но вдруг… Другого адреса она все равно не знала.

Чего она только не передумала по дороге до Юго-Западной! Может быть, он заболел и лежит один, беспомощный? Может, его отправили в срочную командировку? Или просто забыл о свидании, перепутал время?

Пальцы дрожали, когда Надя снова и снова нажимала кнопку звонка. Но того, что случилось дальше, она и представить себе не могла.

Дверь открыла женщина лет тридцати (тогда она показалась ей почти старухой!) в спортивном костюме и с шестимесячной «химией» на голове. В первый момент Надя подумала, что, должно быть, ошиблась квартирой, но прямо в прихожей громоздились знакомые рулоны обоев с цветочками, линолеума «под бук» и даже пеноплен, что Гарик недавно достал через знакомых с переплатой и был чрезвычайно горд своим приобретением.

— Вам кого? — спросила женщина, загораживая собой дверной проем, как будто нарочно не давая ей пройти. Так, наверное, в древние времена рыцари и простые горожане защищали крепостные стены своих замков от нашествия врагов.

— Простите… Мне Гарика, — еле вымолвила Надя.

К появлению незнакомки, да еще явно недружелюбно настроенной, она была совершенно не готова. В первый момент Надя еще надеялась, что все это просто недоразумение, которое вот-вот разрешится. Может быть, эта женщина — просто какая-то родственница ее любимого или малярша, нанятая для ремонта? Но она смерила Надю взглядом с головы до ног и процедила сквозь зубы:

— Нет его. И знаете, милая… Шли бы вы отсюда!

Она уже собиралась захлопнуть дверь, но в этот момент тихая, застенчивая девочка ощутила неожиданный прилив смелости. Ведь не может быть, чтобы ее просто так выставила из квартиры любимого какая-то чужая, посторонняя женщина!

— А вы кто? — спросила она.

— Я-то? — выщипанные «в нитку» брови незнакомки взлетели вверх, и в голосе зазвучали металлические нотки: — Я его жена, законная, а вот ты что тут делаешь? Ишь, приперлась, бледная немочь! Много вас тут таких шляется, прошмандовки!

Надя вышла на улицу ошарашенная и совершенно потерянная.

Стоял хмурый осенний вечер, накрапывал противный холодный дождь, у нее не было ни плаща, ни зонтика. Надя скоро вымокла насквозь, но даже не замечала этого — просто шла, не зная куда, не видя ничего вокруг. Обида застилала глаза серой пеленой, а в груди поселилась такая боль, словно кто-то сильный и недобрый вложил туда пылающий уголь.

Только сейчас она поняла, что Гарик с самого начала ее обманывал. Даже странно стало — как она могла быть такой дурочкой? Как могла верить во все эти сказки про секретную работу, скорую свадьбу, а главное — что он любит ее? И как теперь жить, если любимый способен предать так жестоко?

Тогда ей хотелось только одного — уйти, испариться, не жить, перестать существовать.

Надя бродила под дождем всю ночь. Не помнила, как пришла домой, как добралась до кровати. Кажется, именно тогда она потеряла бабушкин браслет с бирюзой, но до того ли ей было!

На следующий день Надя слегла с тяжелой простудой и проболела целую неделю. Снова и снова, то трясясь в ледяном ознобе, то задыхаясь в жару, она клялась себе, что больше никогда, никогда и никому не позволит так обмануть себя.

После болезни она встала с постели совсем другим человеком. Надя решила твердо — все, больше никаких глупостей! Если уж мир действительно жесток, то и она станет такой же. Ничто больше не должно напоминать о той девочке, которая зачитывалась Грином и Джеком Лондоном, плакала из-за того, что папа с мамой опять поссорились, и мечтала стать психологом, чтобы помогать людям. О девочке, которая так хотела быть любимой и однажды поверила, что это и вправду возможно…

Глупая девочка. Туда ей и дорога.

Казалось, что она умерла в ту ночь под холодным проливным дождем, а вместо нее появилась совсем другая — активная, целеустремленная, знающая, чего хочет от жизни и как этого добиться. Она порвала все старые фотографии, выбросила всю одежду, перекрасила волосы и сменила гардероб. Даже бабушкиных кукол и зверей безжалостно отнесла на помойку. Лишь на миг ей показалось, что друзья ее одинокого детства смотрят с укором, даже стыдно стало, но Надя быстро одернула себя — вот еще глупости! Нельзя же всю жизнь спать в обнимку с плюшевыми мишками, она уже взрослая. И вообще — надо избавляться от старого хлама.

Только в последний момент все же дрогнуло сердце. Узел с игрушками она не выбросила в мусорный ящик, а поставила рядом — осторожно, будто боялась причинить им боль. Вдруг кому-нибудь пригодится…

Но и этого ей показалось мало. Едва став совершеннолетней, она поменяла имя — вместо простецкой Надюши появилась Марьяна. Правда, сочетание «Марианна Воронина» выглядело глуповато, и, меняя паспорт, она взяла фамилию Шатова — мамину девичью. Так гораздо лучше.

Университет она закончила с красным дипломом. Пока подруги бегали на дискотеки, встречались с молодыми людьми, угрязая по уши в вечных проблемах вроде «позвонит — не позвонит?», «люблю — не могу!» или «как мне жить без него?», а некоторые, особо одаренные, успевали сбегать в загс и даже обзавестись пищащими отпрысками (вон, Наташу Кабанову в роддом прямо с экзамена увезли!). Надя стиснув зубы упорно училась. У нее были собственные планы на жизнь. Поначалу она хотела было пойти в аспирантуру, защитить кандидатскую, а потом и докторскую диссертацию, чтобы сделать карьеру в науке и ударными темпами достичь профессорского звания, но жизнь внесла свои коррективы.

После того как Советский Союз приказал долго жить и миллионы людей оказались в условиях дикого рынка начала девяностых, Марьяна немного растерялась.

Что делать, если профессорская зарплата в одночасье оказалась равной заработку продавца из коммерческой палатки? Престиж профессии тоже стремительно падал. Чай, у нас не Америка, где ни один приличный человек не обходится без собственного психоаналитика! Но вскоре оказалось, что и в новых условиях для психолога найдется достойное занятие — особенно если получить второе высшее, степень МБА и знать в совершенстве два иностранных языка. Появляющиеся как грибы филиалы западных компаний нуждались в грамотных специалистах HR.

Поначалу словосочетание «человеческие ресурсы» немного коробило, словно речь шла не о живых людях, а о полезных ископаемых, но постепенно Марьяна привыкла.

И вот теперь ей есть чем гордиться, есть за что уважать себя. Ее резюме практически безупречно, карьера уверенно идет вверх, на работе все уважают, зарплата позволяет посещать дорогие фитнес-клубы, бутики, несколько раз в год отдыхать за границей, она живет в хорошей квартире… Родительскую «двушку» она продала, добавила кое-что из собственных сбережений — и вот теперь удобная и современная жилплощадь в новостройке в полном ее распоряжении.

Конечно, у нее случались романы, но она с самого начала старалась расставить все точки над i — никаких обязательств, никаких бурных страстей, мы же взрослые люди! И если в груди хоть на миг шевелилось что-то отдаленно похожее на привязанность, она спешила расстаться с поклонником без всякой жалости.

Пока еще была жива мама, она иногда заводила разговор о том, что пора бы и замуж, но Марьяна либо отшучивалась: «не нашелся еще мой принц!», либо старалась перевести разговор на другую тему. О том, чтобы завести семью, она никогда не думала. Даже непонятно — зачем свободной и успешной молодой женщине такая обуза? Работать, развиваться, расти над собой и наслаждаться жизнью гораздо приятнее, чем варить борщи, стирать пеленки и вытирать сопли детям. Хорошо хоть, не перед кем стало отчитываться и оправдываться за то, что она живет и будет жить так, как считает нужным!

Но почему сейчас слезы заливают глаза и в горле стоит тяжеленный горячий комок? Почему все, к чему она шла столько лет, сейчас кажется таким мелким и незначительным, почти смешным?

Она почти с ненавистью посмотрела на ночную гостью.

— Зачем ты пришла?! — крикнула она. — Помучить меня, да?

Девушка отрицательно покачала головой. Лицо ее оставалось таким же безмятежно-спокойным.

— Нет, — ответила она, — я пришла… помочь. Предупредить.

— О чем?

Девушка ответила не сразу. Она помолчала, будто подбирая слова, и, наконец, сказала твердо и строго, как старшая:

— Твоя жизнь — это смерть. Медленная. Скоро будет… совсем поздно.

Этого Марьяна не ожидала. В первый момент она даже оторопела от такой наглости.

— Да пошла ты! — она рассердилась не на шутку. — Пошла ты… знаешь куда? У меня все хорошо! Это ты была неудачницей, а я — нет! Я всего достигла сама, понимаешь? Убирайся!

Девушка вздохнула. Она смотрела на нее с жалостью, и под этим взглядом Марьяна почувствовала себя такой одинокой и беззащитной! Неужели она — вовсе не успешная и целеустремленная женщина, а все еще та испуганная девочка, которая бродила всю ночь под дождем пятнадцать лет назад?

— Убирайся, — прошептала она, — уходи немедленно, слышишь ты, кто бы ты ни была, уходи, ну, пожалуйста, оставь меня в покое…

Лицо девушки постепенно расплывалось перед глазами. Потом стало совсем темно, и Марьяна почувствовала, что теряет сознание, просто выключается, как перегревшийся электроприбор. Последняя мысль была — а ведь утром на работу! На кого я теперь похожа буду?

Марианна проснулась с тяжелой головой. Сон, проклятый сон никак не хотел выпускать ее из своих цепких объятий. За окнами сияло утро, одеяло сбилось, но она была здесь, в своей постели! Она никак не могла вспомнить, как добралась до кровати вчера, но прикосновение шелковых простынь, купленных в прошлом году на зимней распродаже в Милане, немного успокаивало.

Марьяна бросила быстрый взгляд на будильник. Стрелки показывали половину седьмого. Надо собраться с мыслями, привести себя в порядок и еще как-то отделаться от ночной гостьи, которая так нежданно-негаданно свалилась ей на голову. Да, конечно, вчера она вела себя неправильно и совершила большую глупость, притащив к себе домой незнакомую девчонку. И глупость еще большую — тем, что позволила своим эмоциям выйти из-под контроля…

Но не станет же она теперь возиться с ней всю жизнь! Дать немного денег — и выпроводить, пусть идет своей дорогой.

Преисполнившись решимости, Марьяна встала, накинула халатик и вышла из спальни.

В квартире было пусто и тихо. Девушки нигде не было. Больше того — и следов ее пребывания в доме нигде не видно! Ни чашки на столе, ни мокрых полотенец в ванной, ни следов на полу… Куда же она подевалась? Ушла ночью, не прощаясь? Сбежала? Может быть, прихватила с собой что-то ценное?

Марьяна подошла к стенному шкафу и с некоторой опаской открыла левый верхний ящик. Красть у нее особенно нечего, все сбережения — на банковском счете, а здесь, в шкатулке лежат ее невеликие драгоценности — в основном бижутерия, но человеку неискушенному эти вещи могут показаться и вправду дорогими — да долларов двести на всякие непредвиденные расходы. Она почти хотела сейчас, чтобы эти деньги исчезли, чтобы ночная гостья оказалась обыкновенной воровкой, а не пришелицей из забытого прошлого!

Нет, все на месте. Так что, выходит, никакой девушки и не было! Просто перебрала шампанского, вот и примерещилось… Пить надо меньше!

Эта мысль, простая и очевидная, так обрадовала ее, что Марианна чуть не заплакала от облегчения. Мир вернулся на свое место, снова стал простым и понятным, и у нее теперь опять все хорошо. Она быстро оделась, привела себя в порядок, тщательно накрасилась перед зеркалом в ванной. Хорошо еще — не проспала на работу! Впереди новый день — и вся жизнь.

Надевая туфли, Марьяна окончательно успокоилась. Уже уходя, она окинула взглядом прихожую… И тут заметила нечто такое, чего здесь быть никак не должно. На тумбочке тускло поблескивал узкий серебряный браслет с бирюзой. Тот самый.

Марьяна взяла его в руки — осторожно, будто боялась обжечься. Очень хотелось думать, что браслет просто похож на ее собственный, тот, что она потеряла той дождливой осенней ночью. Но это был тот самый браслет! Другого такого просто быть не может — вещь старинная… С ним еще была связана какая-то история, но бабушка так и не успела ее рассказать — или не захотела.

Марьяна перевернула браслет. Да, так и есть! Гравировка «люби и помни» виднелась на внутренней стороне вполне явственно. Она хотела было отбросить прочь эту нежданную находку, но тут произошло нечто странное — браслет как будто сам скользнул ей на запястье. Как она ни тянула, ни дергала — снять не получилось, застрял намертво. Марьяна чуть не заплакала от досады. С деловым стилем одежды это украшение никак не сочетается!

В конце концов она махнула рукой и пошла как есть.

Глава 3

«Вы приняты!»

Дождь шел почти всю ночь, но к утру ветер разогнал тучи и небо сияло яркой, праздничной синевой. Павел встал очень рано, долго собирался, чистил ботинки и повязывал галстук перед зеркалом.

Собой он остался недоволен. Собственная физиономия казалась бледной и помятой, как после бурно проведенной ночи, а выражение лица — каким-то жалким и не внушающим доверия. К тому же от волнения побрился он неудачно, и на щеке красовался кровоточащий порез.

— Да, хорош юрист, — бормотал он, в который раз пытаясь провести пробор и соорудить некое подобие аккуратной прически, — в суд придешь в таком виде — пожалуй, с обвиняемым перепутают!

Но стоило ему выйти на улицу, раздражение исчезло без следа — так хорош был пронзительно-ясный, безветренный осенний день. Павел не спеша дошел до метро, вдыхая прохладный и чистый воздух, полюбовался немного на деревья, гордо стоящие в золотой листве… Нырять в подземку, заполненную спешащими, суетящимися людьми, спрессованными, словно сельди в бочке, ему совершенно не хотелось.

— А скоро и не придется! — подумалось вдруг. Павел совершенно четко, как на экране телевизора, увидел себя совсем другим — уверенным, состоявшимся, в безукоризненно сидящем дорогом костюме за рулем сверкающей в лучах солнца новой иномарки…

Он потряс головой, и видение исчезло, зато неизвестно откуда появилась дурацкая уверенность, что теперь-то у него все будет хорошо.

Народу в вагоне, против ожидания, было не так уж много. Павел даже нашел свободное местечко, чтобы сесть. С жалостью смотрел на лица других пассажиров — кто-то еще спит на ходу, кто-то уткнулся в газету, подросток в мешковатых джинсах, прикрыв глаза, качает головой в такт музыке из наушников, а вот толстая тетка в видавшем виды необъятном плаще грязно-зеленого цвета, похожем на чехол для танков, с упоением читает любовный роман…

У всех — молодых и старых, дорого одетых и облаченных в затрапезного вида тряпки, на лицах застыло одинаковое выражение — печать усталости, вечной озабоченности и безразличия ко всему происходящему вокруг.

Только малыш лет четырех вертелся на руках у матери — то пытался заглянуть в окно, то встать на сиденье, то потрогать пальчиком блестящий поручень… Видно было, что этот маленький человек познает мир, как умеет, и ни секунды не намерен тратить на пассивное ожидание.

А вот маму, похоже, он совсем замучил. Наверное, в другое время лицо этой молодой женщины выглядит милым, но сейчас его исказила гримаса раздражения.

— Сиди смирно! — прикрикнула она. — Скоро приедем.

— Когда? — ребенок обернулся к матери. — Когда пиедем?

— Через полчаса.

— Так долго… — серо-голубые, почти прозрачные глаза ребенка округлились, светлые бровки поползли вверх.

Казалось, он вот-вот заплачет. Полчаса для него — это и вправду много!

Впервые в жизни Павел задумался — а сколько времени средний житель большого города проводит в общественном транспорте? Пожалуй, часа два в день, редко, меньше! И за всю жизнь набегает лет десять. За убийство меньше дают — если без отягчающих обстоятельств, конечно. А тут — люди себя доброй волей на такое обрекают…

— Станция Пушкинская! — прокаркал металлический голос из динамика.

Пора выходить. Павел поднялся с места, подхватил свой портфель и шагнул к дверям.

Идти пришлось довольно долго. Павел миновал палатки у метро, пестрящие всякой разноцветной чепухой, на миг оглянулся на бронзового Пушкина с вечно поникшей кудрявой головой, с высоты пьедестала взирающего на копошащийся человеческий муравейник и двинулся по Тверской в сторону Красной площади.

Еще давно, когда он только что приехал в Москву, Павел любил бродить по центру — просто так, без всякой цели. Почему-то каждый раз, оказавшись здесь, он испытывал странное чувство причастности к этому городу, в котором так много соединяется для каждого человека, рожденного на территории бывшего Советского Союза, — Москва ведь! Столица!

Потом — привык и даже почти перестал оглядываться по сторонам. Тем более что и город сильно изменился за эти годы. Почему-то теперь обновленная Москва, где как грибы растут бесчисленные новостройки, даже в старом центре Павлу нравилась гораздо меньше. Как будто пожилая, но уютная веселая тетушка, которой есть что вспомнить в жизни, вдруг превратилась в успешную бизнес-леди, сделала подтяжку лица и улыбается фарфоровыми коронками. Вроде бы морщины исчезли, но нет и прежнего очарования, гладкая кожа натянута как на барабане, да и шрамы виднеются под толстым слоем грима…

Увидев табличку-указатель, Павел свернул в переулок. Он прошел еще метров сто, высматривая искомый номер дома — да так и ахнул от неожиданности. Прямо перед ним гордо возвышалось здание необычной формы — пятиэтажное, увенчанное башней со стеклянным куполом. Стены, выложенные серым гранитом, имитирующим естественную неровность природного камня, создавали впечатление нерушимой твердыни, а башня, наоборот, казалась легкой, летящей, устремленной вверх…

Настоящий дворец из стекла и бетона, храм бизнеса в стиле хай-тек. «Неужели мне сюда?» — подумал Павел. Да, конечно, вот и табличка с пресловутым номером 13… Видно, здесь трудятся люди вовсе не суеверные! Им-то эта цифра, по всей видимости, приносит удачу.

Стеклянные двери распахнулись перед ним, и Павел несмело ступил на сияющий чистотой мраморный пол. В первый момент он совсем оробел — так поразила его роскошь интерьера. Кругом — мрамор и зеркала, подсвеченные лампами в форме тюльпанов с позолоченными стеблями и чашечками из матового стекла, за стойкой ресепшен — две девушки-блондинки такой красоты, что им могли бы позавидовать финалистки конкурса «Мисс мира», а дальше, в глубине просторного холла раскинулся настоящий зимний сад с пальмами, лианами и какими-то вовсе диковинными растениями, каких Павел в жизни не видел.

Наверное, он довольно долго простоял так, рассеянно озираясь вокруг.

— Добрый день! Чем я могу вам помочь? — профессионально вежливо прощебетала одна из блондинок с беджиком «Светлана» на лацкане строгого черного пиджака.

Павел не сразу понял, что она обращается к нему.

— Мне на собеседование… — промямлил он, — по поводу работы.

Казалось, что вот-вот прогонят отсюда. Но девочка, пошуршав бумагами, извлекла какой-то длинный список и осведомилась:

— Ваша фамилия?

— Черных.

— Павел Петрович? — девица улыбнулась, словно и вправду рада была его видеть. — Проходите, пожалуйста. Пропуск на вас заказан. Олеся, проводи, пожалуйста, в переговорную!

Вторая девушка, похожая на нее, словно родная сестра (по внешности их тут, что ли, отбирают?), изобразила на лице такую же улыбку и поднялась.

— Пойдемте!

Павел покорно пошел за ней.

Лифта дожидались еще трое — две девушки и молодой человек. Павлу они показались очень аккуратными, подтянутыми, уверенными в себе и очень элегантными. Вот так, наверное, и должны выглядеть современные успешные люди… Не то что он сам — в стоптанных ботинках, костюм лоснится на рукавах, и в парикмахерской сто лет не был! Он покосился краем глаза на свою очаровательную провожатую, но она безмятежно улыбалась и как будто вовсе не обращала на него внимания.

Переговорная оказалась просторным и светлым помещением. Большую часть его занимал огромный круглый стол. Кожаные кресла, расставленные вокруг него, выглядели очень солидно и в то же время современно. В углу красовалась огромная плазменная панель последней модели.

— Подождите, пожалуйста, — прощебетала девушка, — сейчас к вам подойдут.

Павел несмело присел на краешек кресла и попытался собраться с мыслями. Слишком уж много впечатлений разом свалилось на его голову.

Ну и контора!

Словно очутился в ином мире, где все — и здание, и интерьеры, и даже сотрудники — по высшему разряду. Павел с горечью подумал о том, что сам-то он только зря время теряет. Давешние мечты о «перемене участи» показались нелепыми и смешными, вроде фантазий ребенка на тему «когда-нибудь я вырасту большой и непременно стану космонавтом». Можно уходить прямо сейчас, и нечего было губы раскатывать. Ну, не вписывается он в это образцово-показательное царство бизнеса завтрашнего дня! Остается только держаться достойно и надеяться на лучшее…

Или не надеяться. Но держаться все равно придется.

В переговорную вошла молодая женщина в стильном, но строгом сером костюме, из-под которого чуть выглядывала розовая шелковая блузка. Белокурые волосы аккуратно уложены, будто только что из парикмахерской, и пахло от нее приятно — легким и свежим ароматом с чуть заметной горьковатой нотой.

Девушка была вполне симпатичная, но, на его взгляд, слишком сильно накрашенная. У французов есть выражение «слишком сделанная женщина» — это когда вроде бы все безупречно, только не хватает какой-то изюминки, легкой небрежности, чертовщинки в глазах… Одним словом — жизни.

— Добрый день! Меня зовут Марьяна Шатова, — она улыбнулась одними губами, и тут, присмотревшись чуть повнимательнее, Павел заметил нечто, немало удивившее его. Хотя эта особа и выглядела очень элегантной, деловой и уверенной в себе, но взгляд почему-то испуганный, да еще тени под глазами, так что никакой косметикой не замаскируешь…

Павел поднялся ей навстречу. Девушка протянула ему руку, и он осторожно пожал изящные пальчики с безупречным маникюром. Прикосновение неожиданно показалось очень нежным, на мгновение даже голова закружилась. Мелькнула шальная мысль; а что если руку поцеловать? Вот сюда, в начало ладони, где сквозь кожу просвечивают голубые жилки и браслет с бирюзой так красиво подчеркивает тонкость запястья?

Ничего подобного Павел, конечно, не сделал и тут же отогнал эту непрошеную мысль. Но на миг ему показалось, что улыбка Марьяны стала как-то теплее и человечнее.

— Ваша фамилия Черных? — спросила она и пометила что-то в своих бумагах. — Очень хорошо! Присаживайтесь, пожалуйста.

Вот сейчас начнется обычная мутотень… Вопросами кадровиков он был сыт по горло. Каждый раз на собеседовании чувствовал себя очень глупо. В самом деле, есть что-то унизительное в том, чтобы продавать себя!

— Итак, вы претендуете на позицию заместителя начальника юридической службы нашей компании.

Павел кивнул. Собственно, он-то ни на что не претендовал, но раз уж сами предлагают…

— Вы закончили МГУ… — Марьяна мельком заглянула в диплом, — четыре года назад?

Павел снова кивнул. В глазах Марьяны он увидел легкое недоумение — все-таки староват для недавнего студента, шутка ли, тридцать три исполнилось! — и почел за лучшее уточнить:

— У меня это второе высшее образование.

— Где вы работали раньше?

— В адвокатском бюро «Шустов и партнеры». Вот, пожалуйста, рекомендательное письмо… И еще вырезки из газет, некоторые процессы освещались в прессе!

Павел протянул ей бумаги. Марьяна заметила, что руки его немного дрожат. Видно, нервничает человек. И, между прочим, совершенно напрасно — в списке соискателей против его фамилии стоит жирная «птичка», а это значит, что вопрос о его приеме на работу решен заранее. Ей остается только оформить документы.

— Хорошо… А почему ушли?

— Ну, видите ли, — начал Павел, — по решению учредителей компания прекратила свою деятельность.

«Ага, понятно», — подумала Марьяна. Крошечная фирмешка закрылась, не вынеся тягот повседневного существования в быстро меняющемся мире, и сотрудники оказались предоставлены сами себе.

Конечно, можно было бы найти кандидата и получше — с опытом и внушительным послужным списком, но решения Главного обсуждению не подлежат, это она уяснила еще в первый день работы. Как он сказал — так и будет.

Нередко она просто диву давалась, по каким неведомым критериям Главный подбирает сотрудников!

Чего стоит хотя бы Альберт Стоцкий — плюгавая личность с темным прошлым, вечно бегающим взглядом и манерами карточного шулера. Полгода назад Главный распорядился принять его на должность финансового аналитика, и ничего — работает, как бог! Показатели неуклонно повышаются, бонусы сотрудников растут… У нового работника оказалось удивительное чутье на то, какие инвестиции могут принести доходы, а какие окажутся пустым номером.

Или, к примеру, Леша Бодров — здоровенный детина с физиономией деревенского дурачка и дипломом физкультурного техникума в кармане, который сейчас трудится в PR-отделе. Марьяна чуть не хихикнула, вспомнив о нем, — слишком уж нелепо он выглядел, когда пришел в первый раз в голубом костюме, видимо, считавшемся «парадным».

Парень казался просто полным идиотом, но Главный почему-то настоял принять его, и теперь Леша — просто незаменимый специалист, все контакты с прессой идут только через него. Если в пресс-релизе или заказной статье ему что-то непонятно — надо сразу переделывать. Зато если уж Леша останется доволен, то за имидж компании в глазах общественности можно быть совершенно спокойным.

Главный умеет настоять на своем. И, что самое удивительное, непостижимым образом он всегда оказывается прав.

— Значит, ваша фирма распалась. А что непосредственно входило в ваши обязанности?

Павел вздохнул. На самом деле приходилось делать все — вплоть до закупки бумаги и скрепок, заправки ксерокса и починки ветхой электропроводки, но говорить об этом на собеседовании, пожалуй, не стоит.

Начал он довольно бойко:

— В мои обязанности входило проведение переговоров с клиентами, подготовка документов, представление интересов клиента в суде…

Пока он говорил, Марьяна рассеянно кивала, просматривая вырезки из газет. Юлькины друзья и коллеги иногда писали о его делах, когда совсем уж не о чем больше было писать, а Павел аккуратно собирал все публикации. Как будто знал, что это понадобится! Наконец, будто заметив нечто важное, Марьяна чуть приподняла тонкие, безукоризненно очерченные брови и спросила:

— Значит, у вас есть опыт ведения дел и в уголовном, и в гражданском производстве?

Павел почувствовал, что именно этот вопрос был по-настоящему важным. Юрист — не врач, это терапевту не разрешается оперировать, но, как правило, каждый выбирает себе специализацию и придерживается ее: или занимается гражданским правом с договорами, условиями контрактов, судами в арбитраже, или уголовными делами, где значение имеет совсем другое — например, присутствие понятых при изъятии доказательств и наличие санкции на обыск или арест подозреваемого. Классик когда-то сказал, что нельзя объять необъятное, а им с друзьями-партнерами по бедности приходилось хвататься за что ни попадя… Но, как говорил Карнеги, «если у тебя есть лимон — преврати его в лимонад!». В том смысле, что и недостатки можно представить как достоинства.

Павел кивнул, чуть улыбнулся и даже позволил себе пошутить:

— Да, именно так! Можно сказать, юрист широкого профиля!

— Как вы видите себя через два года?

Павел ответил не сразу. Гладкий и четкий ответ из книги «найди работу своей мечты», что-нибудь вроде «я хотел бы расти и развиваться, чтобы стать лучшим специалистом и принести максимальную пользу своей компании», был, конечно, заготовлен заранее, но почему-то произносить эту шаблонную фразу совсем не хотелось.

Павел подумал немного и честно ответил:

— Я не знаю.

Марьяна покачала головой. Для любого другого кандидата подобный ответ автоматически означал бы отказ. Если у человека нет четких целей в жизни, уважающая себя компания не нуждается в его услугах.

И все-таки… Неожиданно для себя самой Марьяна поймала себя на том, что этот соискатель нравится ей. У него широкие плечи и большие внимательные серые глаза, опушенные длинными, как у девушки, ресницами за стеклами очков в тонкой оправе, и красивые руки — хорошей формы, с длинными чуткими пальцами.

Но даже не это главное. Весь он какой-то основательный, надежный… На секунду она почему-то представила себя рядом с ним, идущим по Рождественскому бульвару под хлопьями снега, медленно падающими с неба, и картина эта показалась ей удивительно прекрасной.

«Ишь, размечталась! — одернула себя Марьяна. — Нашла о чем думать». Ей ли не знать, что романы между сотрудниками в компании, мягко говоря, не поощряются! Конечно, это совершенно правильно — ведь если все начнут думать о личной жизни, то на работу не останется ни времени, ни сил, ни желания. К тому же после расставания неприятно будет видеться каждый день с бывшим любовником.

Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, так что лицо наливается краской под слоем тонального крема, и сказала нарочито сухо и деловито:

— Ну что же… Если у вас есть время, попробую связаться с генеральным директором. Пожалуйста, подождите минуту.

Не дожидаясь ответа, она вышла в коридор, достала мобильный и набрала телефон, который в записной книжке значился под номером 1.

Впереди самый важный этап — личное собеседование с главным. Он всегда настаивал, чтобы каждый вновь назначаемый на ответственный пост был непременно приведен в его кабинет для короткой беседы.

Почему-то Марьяна испытывала легкое сочувствие к кандидатам, которым предстоял такой разговор. Главный был человеком весьма и весьма своеобразным… Она и сама не могла бы объяснить, в чем заключается странность этого невысокого, худощавого человека с незапоминающимся лицом, редеющими на макушке волосами и светлыми, будто вылинявшими на солнце глазами, но в его присутствии все испытывали безотчетный страх. Что уж там греха таить, даже у нее ладони стали предательски влажными, стоило услышать в трубке его тихий, чуть хрипловатый голос.

— Слушаю.

— Добрый день! Это Марьяна Шатова. У меня сейчас на собеседовании был Черных… Да, да, на позицию заместителя начальника юротдела. Да, кандидат вполне адекватный.

Марьяна немного кривила душой. Она и сейчас думала, что можно было бы найти юриста получше, но сочла что это несущественно. В конце концов, начальству виднее! Если Главный по каким-то причинам выбрал именно его, значит, потенциал в кандидате таится немалый.

— Проводить его к вам или сразу оформлять?

В трубке на секунду повисло молчание. Марьяна готова была поклясться, что Главный заметил, как дрогнул ее голос. Может, стоило сказать то, что думала? Но так или иначе, уже поздно. Как говорится, слово — не воробей, поймают — вылетишь!

— Хорошо. Проводите.

В трубке послышались короткие гудки. Марьяна глубоко вдохнула, расправила плечи и вошла обратно в переговорную, стараясь, чтобы ее улыбка и в самом деле выглядела радостной.

— Павел Петрович, пойдемте со мной! Наш генеральный директор готов с вами встретиться.

Павел покорно поднялся и потянулся было за папкой с документами, но Марьяна остановила его.

— Можете оставить их тут. Там они вам не понадобятся.

И снова лифт унес их куда-то вверх. Павел старался не думать о предстоящей встрече с большим начальником, которая, судя по всему, многое должна определить в его дальнейшей жизни. Он решил для себя — чему быть, того не миновать! И в то же время старался не смотреть на стройные щиколотки и округлые колени Марьяны. Ноги у нее были и правда красивые. Грудь под блузкой вздымалась вполне соблазнительно, а узкий пиджачок ловко облегал тонкую талию.

Когда серебристые автоматические двери лифта распахнулись перед ними, Павел даже вдохнул с облегчением. Все-таки невозможно остаться наедине с красивой женщиной, хотя бы ненадолго — и удержаться от нескромных мыслей! Тут, понимаешь, судьба решается, а он глазеет на ее прелести. Собраться надо как-то, сосредоточиться!

Из вестибюля, состоящего из одних стеклянных панелей от пола до потолка, открывалась красивая панорама на весь старый московский центр. Судя по всему, они сейчас находились в той самой башне, под самым куполом. А что, самое место для начальства! Мне сверху видно все…

Перед единственной дверью Марьяна остановилась.

— Проходите. Вас ждут.

И зачем-то добавила:

— Ни пуха ни пера!

Павел ответил ей немного вымученной улыбкой:

— К черту! И… спасибо вам!

Он шагнул вперед — и сразу же оказался в густом сумраке. Тяжелая дверь захлопнулась у него за спиной, и от этого стало немного страшно. Будто в капкане…

Когда глаза немного привыкли к темноте, Павел смог разглядеть кабинет большого начальника. Помещение казалось просторным, но мрачноватым. В первый момент он удивился — здесь, под стеклянным куполом да еще в такой день, как сегодня, свет должен быть ярким! Скорее всего, специально устроено искусственное затемнение, словно обитатель его нарочно прячется от солнца.

Больше всего неприятно было давящее ощущение нехватки воздуха. Кругом тяжелая мебель красного дерева с витиеватыми завитушками — не то музейный антиквариат, не то новодел под старину. На высоких изогнутых подставках — цветочные горшки с огромными кактусами. На мгновение ему показалось, что это вовсе не растения, а человеческие руки, бессильно тянущиеся к свету, свободе, теплу…

Он не сразу разглядел за столом щуплую фигуру человека с опущенными плечами. Тот сосредоточенно перебирал какие-то бумаги и вовсе не обращал внимания на вошедшего. Лица его Павлу было не разглядеть, как ни старался, тем более что единственный источник света — настольная Лампа — оказалась направлена в его сторону. Прямо как на допросе…

Наконец, хозяин кабинета поднял голову и отрывисто бросил:

— Присаживайтесь.

Павел нащупал рядом с собой стул и неуклюже плюхнулся на жесткое, неудобное сиденье. Чувствовал он себя на редкость глупо. Непонятно было, как вести себя дальше, что говорить… Только теперь он спохватился, что как-то позабыл спросить у Марьяны имя-отчество генерального директора. Нехорошо получилось, неловко! Как теперь к нему обращаться?

Но разговаривать ему почти не понадобилось. Главный, видимо, был вовсе не расположен к беседе. Он долго, пристально всматривался в его лицо, будто пытался рассмотреть только ему одному ведомые знаки.

— Да, да… — бормотал он себе под нос, — так и думал. Именно это я и предполагал. Замечательно, просто замечательно!

Разглядеть его Павел так и не смог, но ему казалось, что он чувствует на себе этот цепкий, буравящий взгляд. Это было очень неприятно — словно против воли подвергся какой-то процедуре, похожей на компьютерное сканирование. Вроде бы и не больно, но как-то не по себе от того, что открыт перед посторонним человеком весь как на ладони, до последней клеточки, до самой потаенной мыслишки…

Наконец, Главный отвел глаза и, кажется, остался вполне удовлетворен увиденным. Он откинулся на спинку кресла и заговорил:

— Ну что ж, не буду попусту тратить свое и ваше время. Вы нам подходите. Но я должен спросить — а вы уверены, что хотите у нас работать?

Павел не сразу нашелся, что ответить. В конце концов, ему ведь так никто и не объяснил, что, собственно, придется делать! Прежде чем принять такое важное решение, хотелось бы хоть это выяснить. На языке вертелось множество вопросов, но почему-то он так и не решился задать ни одного. Не хотелось выглядеть полным идиотом. Если не уверен, спрашивается, зачем тогда пришел и отнимаешь время у занятых людей?

Он только кивнул и тихо ответил:

— Да.

— Очень хорошо. Засим, — Главный поднялся с места, давая понять, что аудиенция окончена, — я вас больше не задерживаю. Идите на оформление! Можете приступать с понедельника.

Павел не помнил, как он вышел из кабинета и оказался в коридоре на мягком кожаном диванчике. Он чувствовал себя безмерно уставшим, как будто в этой странной комнате с затемненными стеклами оставил большую часть своей жизненной энергии. Казалось, все тело растеклось бесформенной студенистой массой. В мыслях царил полный разброд — с одной стороны, слишком странным выглядело это, с позволения сказать, собеседование, а с другой — может быть, это и есть тот единственный и неповторимый шанс, который хоть раз да выпадает в жизни каждому человеку?

А внутренний голос, такой тихий, но внятный, упорно нашептывал: «Беги отсюда! Беги прямо сейчас! Наплюй на все и беги!»

Но было уже поздно. Как будто сквозь пелену Павел увидел лицо Марьяны и услышал ее бодрый голос:

— Очень хорошо, Павел Петрович! Поздравляю вас! Вы приняты!

Этот момент в своей работе Марьяна любила больше всего. Ей нравилось чувствовать себя эдакой доброй феей, которая дарит людям то, что им хочется больше всего на свете… В данный момент, по крайней мере.

— Генеральный распорядился принять вас без испытательного срока! Знаете, это большая редкость. Пойдемте, я должна оформить все бумаги и познакомить вас с коллегами.

Через три часа Павел вышел из здания, зачем-то держа в руках новенький пропуск, закатанный в прозрачный пластик. Хотелось крикнуть — я больше не чужой здесь! Не проситель, не какой-то там кандидат на вакантную должность, который мнется у дверей и ждет, когда позовут, а полноправный сотрудник!

Весь мир лежал у его ног.

Глава 4

В одну и ту же реку… Дважды?

Все-таки удивительно, как быстро может измениться жизнь человека!

Кажется, совсем немного времени прошло с тех пор, как Павел Черных сидел в съемной квартире в полном отчаянии и уже готов был поставить на себе большой жирный крест, а теперь…

Все переменилось в одночасье. Раньше он думал, что такие истории бывают только в сказках!

На новой работе Павел освоился на удивление быстро. Казалось, что всегда он приходил по утрам в этот просторный светлый кабинет, всегда знал и милейшего, интеллигентнейшего Александра Анатольевича — начальника юротдела — и остальных своих коллег. Антон, Лена, Стас, даже секретарша Люся — все, как на подбор, оказались очень милыми людьми и, что еще важнее — профессионалами своего дела.

Только сейчас Павел ощутил в полной мере, что значит «работать в команде», и понял, что это вовсе не пустые слова. Когда каждый человек точно знает, что должен делать, и выполняет свои обязанности не за страх, а за совесть — это и правда дорогого стоит!

Поначалу Павел немного опасался, что может не справиться с новой для себя ролью руководителя — все-таки командовать другими людьми, координировать их работу ему никогда не приходилось!

Но страхи его оказались безосновательными. Делать пришлось то же самое, что и прежде — писать бумаги, ходить в суд и защищать своих клиентов, только теперь условия были не в пример комфортнее. Есть кому готовить материалы, просматривать обширную судебную практику, выискивая прецеденты, распечатывать документы — словом, выполнять всю рутинную, надоедливую работу, которую сам Павел терпеть не мог.

Немного странно было только, что кроме интересов своей компании приходилось представлять и других, совершенно разных клиентов. Кто эти люди — Павел не имел ни малейшего понятия. Длинноногие секретарши просто оставляли дела у него на столе без всяких объяснений. Когда Павел попробовал было спросить об этом у начальника, Александр Анатольевич только пожал плечами.

— Соображения высшего порядка!

И указал глазами куда-то на потолок. Надо было понимать — не вашего ума дело. Павел почел за лучшее больше с вопросами не приставать.

Скоро он понял, что многомудрый начальник был совершенно прав. Компания имела такое количество филиалов, дочерних структур и просто деловых партнеров, связанных накрепко общими интересами, что Павел так и не смог пока до конца разобраться в этом хитросплетении официальных, полуофициальных и вовсе неофициальных отношений.

Лучше просто делать свое дело — и делать его хорошо. Тем более что работы и в самом деле было много. За три месяца пришлось выступить в суде по делу о сомнительной рекламе (его Павел с блеском выиграл, даже сейчас вспомнить приятно), взыскивать задолженности по давно просроченным кредитам и даже добиться прекращения уголовного дела против бизнесмена, подозреваемого в организации заказного убийства своего главного конкурента.

Клиент ему совсем не понравился. Низкий лоб, недобрый взгляд маленьких, глубоко запавших глаз, широкая челюсть… Просто неандерталец из учебника древней истории за четвертый класс средней школы! Остается только удивляться, как подобные типажи пробиваются в элиту современного общества.

Доказательная база против него, конечно, была слабовата. Все свидетели разом отказались от своих прежних показаний, заявив, что они были получены под давлением следствия; киллера, арестованного с оружием в руках, неожиданно нашли в камере, повесившимся на разорванной простыне, а вещественные доказательства (изъятые, кстати, с вопиющими нарушениями закона!) таинственным образом исчезли.

Честно признаться, во время этого процесса Павел чувствовал себя неуютно. Однажды, заглянув в глаза своему подзащитному, он почувствовал подозрительный холодок между лопаток и понял: этот — может убить! И, если понадобится, даже своими руками.

Тогда, пожалуй, впервые за свою недолгую адвокатскую карьеру он ощутил что-то вроде угрызений совести. Это что же получается? Я убийцу отмазываю? И что он еще дальше натворить может?

Но скоро он отогнал эти мысли. Мало ли кто как выглядит… В конце концов, процесс — это принцип состязательности сторон, игра, можно сказать! А что касается доблестных сотрудников правоохранительных органов — пусть лучше работают и доказательства собирают.

Подзащитный оказался личностью довольно известной, история с его арестом даже попала в сводки новостей. Павел и сам мелькнул на телеэкране! Секретарша Люся не поленилась сделать видеозапись передачи, и он сохранил ее для себя.

Павел даже не ожидал, что в дорогом костюме от Армани под распахнутым пальто из верблюжьей шерсти будет выглядеть так импозантно и внушительно! Хоть и волновался изрядно, но этого было совсем незаметно, напротив, он спокойно и солидно вещал в телекамеру:

— Мой подзащитный стал жертвой оговора и милицейского произвола. Мы очень рады, что справедливость восторжествовала и суд принял законное и обоснованное решение!

Но в жизни изменилось не только это.

Павел чувствовал себя так, словно в одночасье оказался на совершенно ином уровне бытия. Те деньги, что он теперь зарабатывал, приносили ни с чем не сравнимое, сладкое ощущение уверенности и спокойствия. Он научился носить дорогие костюмы (в суде ведь нельзя иначе, если хочешь достойно выглядеть!), стал разбираться в хорошей еде и марках дорогих автомобилей, а главное — появилось собственное жилье! Совсем недавно он и мечтать не мог бы о нем, а теперь все оказалось на удивление легко и просто. Все-таки ипотека — хорошая вещь! Тем более на таких выгодных условиях.

Павел без всяких проблем получил долгосрочный кредит — и замечательная однокомнатная квартира в престижном жилом комплексе возле метро «Водный стадион» (риелтор упорно называл ее «студией») оказалась в полном его распоряжении.

Также появилась и машина. Александр Анатольевич намекнул, что представителю солидной компании неприлично ездить на метро — и уже на следующий день Павел стал счастливым обладателем темно-синего БМВ седьмой модели.

После всех выплат по кредитам денег оставалось не так уж много, но Павла это почти не заботило. В конце концов, у него есть все, что нужно, а на крайний случай — кредитная карта позволяет немного «залезть в минус».

В общем, жизнь была прекрасна и удивительна!

Так (или примерно так) думал Павел, когда пасмурным и дождливым вечером возвращался из фитнес-клуба. Пусть штанги и тренажеры его и не особенно привлекали, а беговую дорожку он просто от души ненавидел, но что поделаешь — надо держать себя в форме! Успешный человек, который к тому же все время находится на виду, не может себе позволить иметь дряблые мускулы и отвисший живот.

Машину он водил пока не очень уверенно, но все — дело опыта и времени. Несколько выходных, проведенных на полигоне с опытным инструктором по экстремальному вождению, не сделали из него аса, но все же теперь он мог относительно свободно передвигаться по городу. Если бы не пробки, конечно, было бы и вовсе хорошо, но тут уж ничего не поделаешь!

Автомобиль слушался малейшего движения руля, как чуткая и умная породистая лошадь. На заднем сиденье лежала большая спортивная сумка, тело немного ломило после нагрузки, но дома сидеть весь вечер совсем не хотелось.

Впереди целых два свободных дня, можно еще успеть и выспаться, и развлечься.

Время еще не позднее, можно бы сходить куда-нибудь поужинать. Позвонить, к примеру, Кате или Иринке… А может, Маше. В конце концов, надо уделять какое-то время личной жизни! При мысли об этом Павел мечтательно улыбнулся. Теперь и в этом смысле перспективы открываются самые радужные…

Пару дней назад сослуживец Антон Переверзев уговорил его пойти в ночной клуб. Честно говоря, ему совсем не понравилось сидеть в густом сигаретном дыму и пить виски, упорно отдающий самогоном. Зато когда за соседним столиком появилась компания молодых симпатичных девчонок, он мигом позабыл про тяготы и неудобства ночной жизни.

— Что смотришь? — лукаво подмигнул Антон. — Нравятся девочки? Пойдем познакомимся!

Окончание этого вечера терялось в тумане. Павел и сам не понял, как вышло, что наутро он проснулся в чужой постели, а рядом лениво потягивалась юная особа с длинными каштановыми волосами и упругим загорелым телом. В первый момент он даже смутился от того, что никак не мог вспомнить, как ее зовут. Да и недосуг было особенно разговаривать — на работу бы успеть! Он быстро оделся, чмокнул девушку в гладкую щечку и сказал что-то вроде: «Пока, зайка! Созвонимся!»

Сам от себя такого не ожидал. В карманах потом обнаружился целый ворох телефонов, впопыхах нацарапанных на салфетках, листочках из блокнота и каких-то бумажных обрывках. Катя-Лена-Маша-Ира-Таня… Он даже не знал, которая из них провела с ним ночь. А впрочем, какая разница! Все они показались ему похожими, почти на одно лицо, а главное — он точно знал! — любая из них была бы рада скрасить его одиночество на сегодняшний вечер. Так что можно звонить наудачу, своего рода лотерея получится. Даже интересно.

От этих мыслей его оторвал призывный, требовательный звонок телефона.

Павел нажал кнопку «хендс-фри» и в который раз порадовался мудрой предусмотрительности создателей этого устройства. Для человека за рулем — вещь совершенно незаменимая! Пусть себе аппарат спокойно лежит на сиденье, можно говорить, не отвлекаясь от дороги и не создавая аварийных ситуаций.

— Да, слушаю!

— Паша… Паша, это я.

«Вот привычка у людей — звонить и не называться! — подумал он с раздражением. — Как будто я обязан всех помнить…»

— Паша, ты меня слышишь? Ну говори что-нибудь!

Он уже хотел было ответить резкостью, но в этот момент до него дошло, что это Юлька! В первый момент он даже не узнал голос.

В последнее время он как-то совсем перестал думать о ней. Даже по ночам больше не вспоминал. Где уж тут… Работы столько, что, добравшись до постели, Павел немедленно проваливался в сон, а по выходным тоже времени немного — то спортзал, то бассейн, то корпоративный тренинг… Жизнь была наполнена событиями до предела, времени суток явно не хватало, и это было по-настоящему здорово!

И вот — этот звонок, словно привет из прошлого. Павел немного подосадовал на себя за то, что, купив новенький телефон, зачем-то поставил переадресацию звонков со старого номера.

— Юлька! Извини, я за рулем, не очень удобно говорить. Что ты хотела?

— Я… я хотела увидеться с тобой.

— Ну, хорошо, — Павел мельком глянул на часы. Конечно, не ко времени все это, но ведь он все равно собирался заехать куда-нибудь поужинать!

— Давай через час в ресторанчике на Лубянке?

— Да, конечно! Это на Лубянке? Хорошо, я буду непременно.

В трубке что-то тоненько пискнуло, и Юлька отключилась. Павел старался сосредоточиться на дороге — впереди как раз образовалась пробка — но прежнего хорошего настроения уже не было. Предстоящая встреча тревожила его.

Через час он уже сидел в небольшом, но уютном зале неприметного, но очень дорогого ресторана. Он успел съездить домой, побриться, переодеться и теперь благоухал ароматами. Машину Павел предусмотрительно оставил в подземном гараже и приехал на такси — пятница, вечер, можно немного расслабиться и позволить себе выпить хорошего вина, ну, а потом… Кто знает! Как говорится, ночи чреваты сюрпризами.

Юлька опоздала минут на двадцать. Павел уже начал было надеяться, что она и вовсе не придет, когда ее фигура показалась в дверях.

— Привет! — она помахала ему рукой и быстро зашагала к столику. — Извини, в городе такие пробки, да еще таксист идиот попался, завез совсем не туда…

Павел даже сам удивился, что при виде бывшей любимой женщины остался совершенно спокоен. Будто и не было тех лет, что провели они вместе, общих планов, надежд, тоски по ней, отравившей ему последние месяцы.

— Ну, как ты? Как дела? Новую работу нашел? Выглядишь хорошо, — тарахтела по своей привычке Юлька.

— Да, тружусь помаленьку, — Павел чуть пожал плечами. Говорить с ней о своей новой работе ему почему-то совсем не хотелось.

— Ты какой-то новый стал. Совсем другой. Я тебя когда по телевизору увидела — даже не сразу узнала!

Ага, понятно. Сначала ушла, потом молчала больше трех месяцев, а теперь объявилась! Думать такое о Юльке было неприятно, но Павел неожиданно для себя увидел особый, влажный блеск в ее глазах — совсем как в тот день, когда под окном сигналил черный джип. Видать, с его владельцем отношения не сложились, и теперь ей срочно требуется надежное мужское плечо.

Павел сглотнул неизвестно откуда взявшийся тяжелый и горький комок в горле, но вслух сказал только:

— Может быть. Люди меняются.

Но Юлька все не унималась:

— Я много думала о нас.

— В самом деле? — вежливо ответил Павел. Развернув меню, он сосредоточенно решал трудную задачу: что лучше выбрать? Жареные морские гребешки или медальоны из телятины? А может, просто взять суши с лососем? Хотя нет, суши надо заказывать только в известных, проверенных местах, а здесь могут бог знает что подсунуть!

— Паша… Ты не слушаешь меня!

— Нет, нет, Юль, очень внимательно слушаю! Ты что будешь? Ризотто или куриное филе в клюквенном соусе?

— Мне все равно.

Юлька нервно закурила. Павел видел, как дрожит ее рука с длинной тонкой сигаретой, как бьется на шее тонкая голубая жилка. Все-таки много она курит, слишком много! В офисе курить запрещено, чтобы зловредный табачный дым не портил стерильно-кондиционированную атмосферу, и сотрудников нещадно штрафуют за нарушение правил. Тем бедолагам, у кого не хватает силы воли отказаться от пагубной привычки, приходится в обеденный перерыв выходить из здания, почти бегом покидать огороженную территорию, чтобы затянуться своей «раковой палочкой». Понятно, что поесть толком никто потом не успевает, и ходят до вечера с голодными, серыми лицами.

— Ну хорошо. Молодой человек! — Павел подозвал официанта. — Пожалуйста, медальоны из телятины, а для девушки — куриное филе. Ты за рулем, Юль? Нет? Белое вино будешь? Тогда — «Оппенхаймер Шлосс» девяносто второго года! Гулять так гулять.

Официант отошел, и за столом вновь воцарилось неловкое молчание. Юлька все медлила начать разговор, а Павел смотрел на нее новым, все подмечающим, внимательным и безжалостным взглядом — как на чужую.

И то, что он видел, ему совсем не нравилось.

Перед ним сидела уже не сказочная принцесса, явившаяся в провинциальный городок из далекой Москвы, до которой ему было как до луны, даже не жена, а просто женщина не первой молодости, которая почему-то никак не выберет времени всерьез заняться собой. Только сейчас он заметил морщинки у глаз, начинающую увядать кожу, увидел, что ее волосы плохо покрашены и седина мелькает кое-где среди темных, чуть вьющихся прядей. К тому же и одета неправильно, почти нелепо — слишком тесные джинсы, модные, но дешевые туфли на высоких каблуках…

Павел покосился на легкомысленную маечку с ярким принтом на груди и вздохнул про себя. Ах, Юлька-Юлька! Ну почему никто не намекнет ей, что давно пора сменить давно не подходящий даме за тридцать джинсово-молодежный прикид на что-то более респектабельное?

— Ты хотела поговорить? Я слушаю.

— Может, давай попробуем начать все сначала?

Павел молчал, задумчиво вертя в руках зажигалку. Правду сказать — не знал, что ей ответить. Вроде бы — вот оно, все, о чем он когда-то мечтал! Дорогой ресторан с тихой музыкой и изысканным интерьером, вежливые официанты приносят блюда с витиеватыми названиями, и не надо больше нервно хвататься за бумажник, прикидывая — хватит ли денег, чтобы рассчитаться?

Но главное — Юлька сидит напротив, нервно облизывает губы и смотрит просящим взглядом. Только руку протяни — и она твоя. Еще и благодарна будет, если он простит ее и позволит вернуться!

Разве не представлял он себе в деталях их встречу, не прокручивал многократно, как кино, перед внутренним взором? А теперь, когда все сбылось именно так, как он и мечтал, Павел не испытывал ни-че-го — ни малейшей радости, ни удовлетворения, ни даже злорадства… И думал только о том, что уже одиннадцать и девчонкам звонить поздновато. Пропал вечер!

— Ну, что скажешь? Мирись-мирись-мирись и больше не дерись?

Юлька смешно сморщила нос и протянула вперед руку, согнув мизинец. Когда-то они и вправду так мирились — сцепляли пальцы и трясли, пока оба не начинали смеяться и повод для ссоры не становился для них мелким и незначительным.

Но сейчас этот детский ритуал казался ему вовсе не милым, как раньше, а напротив — глупым и раздражающим. Он смотрел на Юльку с тоской. Как ей объяснить, что, когда взрослая женщина вдруг начинает вести себя как шаловливое дитя, это выглядит вовсе не трогательно, а, наоборот, нелепо?

И что будет дальше? Опять ее капризы, истерики, поздние возвращения домой со словами «извини-опять-на-работе-задержали», посиделки в богемных компаниях… Все-таки они разные люди, слишком разные, и скоропалительный брак был нелепой ошибкой! Только сейчас он понял это. Многовато времени понадобилось, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Павел подумал о своей квартире, где все так удобно, продуманно, нет никаких лишних вещей… Про себя он называл новое обиталище «своим просторным холостяцким флэтом». При одной мысли, что там появится Юлька с ее безалаберностью и вечной привычкой все разбрасывать, Павлу стало не по себе.

Очень захотелось ему сейчас оказаться там, остаться одному, включить хорошую музыку, может быть, немного почитать перед сном. А еще лучше — поработать, еще раз посмотреть пленумы верховного суда для дела о… Интереснейший прецедент есть! Но ведь нельзя просто так встать и уйти. Воспитание, будь оно неладно, не позволяет.

А Юлька ждет ответа, и глаза у нее такие… Ах, как некстати сейчас все эти заполненные посиделки с выяснениями отношений!

Можно было бы, конечно, сказать что-то неопределенно-обтекаемое — про то, что очень занят на работе, что нужно все обдумать, разобраться в своих чувствах — и скоропалительных решений не принимать. Чай, уже не дети оба… А там, глядишь, и само рассосется как-нибудь.

Павел уже совсем приготовился сказать что-то в этом роде, но взглянул Юльке в глаза — и не смог. Это было бы нечестно по отношению к ней. Все-таки не один год провели вместе, и она тоже старалась помочь ему, чем могла, так зачем же мучить человека, давая напрасные надежды?

Он глубоко вздохнул и бухнул, словно с моста в реку — совсем как много лет назад, когда впервые пригласил ее танцевать в кафе:

— Юль, ты извини… Но что прошло, то прошло.

Видно, такого она не ожидала. Глаза у Юльки стали такие, точно он ударил ее.

— Ах, вот как? — она еще старалась «сохранить лицо» и старательно улыбалась, но улыбка выходила жалкая, кривая, будто у нее зубы болят.

— Ну, как хочешь, — она бросила на стол скомканную салфетку, встала с места, хотела было подхватить свою сумочку, но ремешок зацепился за спинку стула. Юлька дернула изо всех сил, ремешок лопнул, сумочка упала, и всякие мелочи, что женщины зачем-то таскают с собой, раскатились по полу. Она принялась подбирать их. Павел наклонился, чтобы помочь, и увидел, что она плачет.

— Юль, ты что? — бестолково повторял он. — Не надо, перестань, пожалуйста!

Другие посетители оглядывались на них, и даже официанты косились. Хотелось прекратить эту дурацкую сцену как можно скорее.

— А то! — она повернулась к нему, и лицо у нее было такое злое и несчастное, перемазанное растекшейся тушью, что даже сердце дрогнуло на мгновение от жалости. — То самое! Я на тебя лучшие годы потратила, а ты… Как человеком стал, так не нужна больше?

Она кое-как запихала все свое барахло обратно в сумку и почти бегом направилась к выходу. Павел проводил ее взглядом и жестом подозвал официанта.

— Счет, пожалуйста! И побыстрее.

Через пятнадцать минут он вышел из ресторана, беззаботно насвистывая. Странно, но сейчас он чувствовал себя почти счастливым. На душе было легко и спокойно. Тягостное, но необходимое объяснение осталось в прошлом, а впереди…

Впереди было прекрасное будущее.

Глава 5

Рыжее чудо

А у Марьяны покоя не стало — с той ночи, когда на дороге ей встретилась странная незнакомка… Или уж очень давняя знакомая, это как посмотреть! Как она ни старалась убедить себя, что все в порядке, никакой Нади не было и все это просто примерещилось ей, но браслет, проклятый браслет упорно не снимался с руки. В душе поселились странная тревога и тоска — «маета», как сказала бы бабушка, — и некуда было от нее деться.

Поначалу она думала, что это просто осенняя депрессия. Пробовала заниматься аутогенной тренировкой, купила в аптеке безумно дорогие импортные витамины, но это не помогло.

Марьяна стала плохо спать. Бывало, что по полночи она ворочалась с боку на бок, а по утрам поднималась совершенно разбитая, с тяжелой головой и вялостью во всем теле, но если удавалось задремать ненадолго, то от этого было только хуже.

Чаще всего ей снилось одно и то же — будто она смотрится в зеркало и видит там привычное отражение. Красивая, стильная, молодая женщина, тщательно следящая за собой… Безупречный макияж, уложенные волосы, белоснежная улыбка, и даже форма бровей выверена до миллиметра. Потом лицо в зеркале вдруг начинало стремительно распадаться, кожа съеживалась и будто таяла, волосы редели — и вот уже на нее смотрит зловещий оскал черепа! Марьяна отбрасывает в сторону проклятое зеркало, кричит от ужаса, закрывает лицо руками, а где-то над ухом звучит тихий, но упрямый голос:

— Смотри, смотри! Нравится? Открой глаза — и ты увидишь, что тебе навстречу идет твоя смерть. Она улыбается безупречными фарфоровыми коронками, принимает правильно сбалансированный набор витаминов, демонстрирует отшлифованную в лучших фитнес-центрах фигуру, вписывающуюся в классический стандарт 90-60-90, встряхивает блестящими волосами без малейших признаков перхоти и одевается только в лучших магазинах…

Но если подойти поближе, за ароматом дорогой парфюмерии можно различить запах гнили, запах тлена и разложения, а улыбка покажется оскалом черепа. Что же ты отворачиваешься? Ты сама этого хотела!

Потом откуда-то появлялась Надя. Марьяна уже привыкла думать о ней, как о другом человеке, не имеющем с ней, теперешней, ничего общего. Она обнимала ее за плечи, и казалось, что пытается сказать что-то важное, но Марьяна отталкивала ее, кричала какие-то злые, жестокие слова. В конце концов, какого черта эта самозванка вторглась в ее налаженную правильную жизнь и все испортила? Надя не обижалась, только смотрела долгим печальным взглядом, и почему-то от этого становилось еще тяжелее.

Но и днем было не лучше.

Марьяна уже не шла на работу с радостью, как раньше. Конечно, многодневное недосыпание давало о себе знать, но главное не в этом… Что бы она ни делала — беседовала с очередным соискателем, писала отчет, составляла программу оценки персонала или улаживала бесконечные конфликты (что поделаешь, problem solver — зло неизбежное и отнимает кучу времени!), ее не оставляло чувство, будто она совершила какую-то ошибку, забыла что-то очень важное, но никак не может вспомнить, что именно. Обязанности свои выполняла не то чтобы спустя рукава, но без прежнего воодушевления.

После работы она не знала куда себя деть. Многие вещи, которые раньше придавали радость повседневному существованию, совершенно перестали интересовать ее.

Вот, к примеру, шопинг… Известно, что многие женщины, бродя по магазинам, испытывают почти сексуальное возбуждение. До недавнего времени и Марьяна не была исключением. В самом деле, что может быть приятнее, чем поход по магазинам — особенно когда в сумочке лежит «золотая» кредитная карта и все вещи, о которых многие и мечтать не могут, стали вполне доступны?

Но когда Марьяна отправилась в большой торговый центр, где она уже провела немало приятных часов, выбирая обновки, ее ждало полнейшее разочарование. Вежливые, предупредительные, профессионально вымуштрованные продавцы без конца улыбались, показывали все новые и новые платья, туфли, костюмы, пиджаки, часы, бижутерию…

Она покорно примеряла новые и новые вещи, но это занятие, милое сердцу каждой женщины, теперь вызывало у нее только раздражение. Как назло, ничего не нравилось, и больше того — появились новые, совершенно несвойственные ей мысли. Так ли уж сильно нужна ей еще одна сумочка, кофточка или пара туфель?

Неужели только ради этого стоит жить и работать? Домой она вернулась усталая, злая, так ничего и не купив.

На следующий день, чтобы развеяться, она отправилась на нашумевший фильм, о котором много писали и говорили в последнее время. Но и тут все вышло как-то нескладно…

Сначала приятельница Аня позвонила в последний момент, извинилась и сказала, что пойти вместе с ней не может: ребенок приболел. «Ну да, конечно, куда же денешься от семейного рабства!» — привычно подумала Марьяна и отправилась в кино одна. Не в ее правилах было отказываться от своих планов!

Фильм оказался скучным, с затянутыми сценами и неуместной претензией на психологизм. Рядом толстый парень в спортивной вязаной шапочке самозабвенно хрустел попкорном, какие-то подростки громко комментировали отношения героя и героини и ржали при этом, как стоялые жеребцы. Тетка в норковой шубе все время шикала на них, но они только веселились еще больше. А на последнем ряду какая-то совсем юная парочка самозабвенно целовалась взасос, ничуть не интересуясь тем, что происходит на экране. Марьяна ушла с половины картины — жалко стало зря потраченного времени.

Конечно, лучшим средством от хандры считается секс… Все глянцевые журналы пишут об этом, рекомендуя «постельную гимнастику» как универсальное лекарство. Но от последней встречи с Максом и вовсе остался неприятный осадок в душе. Он приехал, как всегда, с коробкой конфет и букетом цветов, и все шло к тому, чтобы свидание прошло как обычно, по давно отработанному сценарию — сначала бокал хорошего вина, свечи, милые разговоры, потом полчаса на прелюдию, на сам секс… ну, это уж сколько получится! А дальше — герой-любовник одевается, ритуальный поцелуй в щечку у порога — и гуд-бай, май лав, гуд-бай! Как говорится, до новых встреч в эфире.

Сначала Марьяна заметила, как беспокойно поглядывает на часы. Домой, наверное, боялся опоздать… Там — жена и две дочки, уютная квартира, как на картинке из глянцевого журнала, мирное житие, не нарушаемое внешними бурями. Сейчас он придет, сядет за стол, будет улыбаться жене и лгать, и она будет лгать, что верит ему. Чего не сделаешь, чтобы сохранить семейное счастье!

Раньше ее это совершенно не волновало — в конце концов, они взрослые люди, но теперь почему-то стало противно. Макса она привыкла считать красивым мужчиной — еще бы, рост под метр девяносто, накачанные бицепсы, мускулистое тело, почти голливудская улыбка! Но вдруг он показался ей каким-то ненастоящим, словно манекен в витрине магазина.

Ну зачем, зачем опять было проходить весь этот путь до конца? И ради чего? Ничего не значащие слова, потом, как всегда, безопасный секс… Не только безопасный, но и безвкусный, как белковый коктейль из пакетика. Пару лет назад, заметив, что прибавила несколько килограммов, она попробовала питаться этой гадостью, но скоро не выдержала и сдалась. Лучше уж побольше нагружать себя в спортзале и понемножку, ограничивая себя, но есть нормальную пищу!

Теперь и фитнес перестал приносить прежнее удовольствие. Когда-то в детстве она видела в зоомагазине хомячка, без устали бегающего в крутящемся колесе. Где ж ему понять глупому, что никуда он не прибежит и из клетки не выберется! Люди, потеющие на беговых дорожках, пыхтящие на тренажерах, напомнили ей этого зверька… Разница только в том, что свою клетку они строят сами.

Еще и погода не радовала в эту осень. Солнца не было видно несколько месяцев, хмурое небо, затянутое тяжелыми серыми облаками, висело низко над головой, и все вокруг — голые деревья, грязные улицы, люди со злыми и усталыми лицами — только усиливало ощущение тоски.

В середине декабря, когда обычно на улицах лежит снег, а запасливые москвичи начинают закупать шампанское к Новому году, зимой в городе даже не пахло. Столбик термометра почти не опускался ниже нуля, на газонах кое-где еще зеленела трава, синоптики каждый день вещали по телевизору о климатической аномалии и грядущем глобальном потеплении, а рядовые граждане ворчали. Уж лучше зима, чем слякоть!

Марьяна вышла из дома, как всегда, ровно в восемь. На минуту она задержалась возле автостоянки, постояла в задумчивости — не взять ли машину сегодня? Потом махнула рукой и направилась к метро.

Марьяна теперь избегала садиться за руль. Себя она убедила в том, что просто экономит время — в городе ужасные пробки, на метро быстрее на работу добираться, но настоящая причина была совсем в другом. Каждый раз, стоило ей только прикоснуться к ключу зажигания и услышать привычное урчание мотора, руки начинали противно дрожать и к горлу подкатывала тошнота. Она уже подумывала о том, чтобы продать свою «ласточку», но решиться на такой шаг сил не было, и Марьяна продолжала утешать себя надеждой, что, может быть, еще все пройдет. Время лечит.

Марьяна шла медленно. Как всегда по утрам в последнее время, она чувствовала себя совершенно разбитой, но сегодня к привычной многодневной усталости добавилось неизвестно откуда взявшееся чувство вины. Может быть, сон был тому причиной?

Сегодня ночью она видела своих родителей — впервые за долгие годы. Да что там — за всю жизнь, наверное! Они были еще совсем молодыми, как на выцветшей черно-белой свадебной фотографии в альбоме. Такими Марьяна их не помнила. Отец еще не хмурил брови, и у маминых губ не залегла глубокая складка… Они шли куда-то, держась за руки, а Марьяна пыталась их догнать, окликнуть, сказать что-то важное — и не могла. Потом падала от бессилия прямо в дорожную пыль, и плакала — совсем как в детстве.

Кажется, собственный плач и разбудил ее. Она открыла глаза, когда за окнами еще стояла густая темнота, по щекам текли слезы, и даже подушка была мокрой. Сколько ни старалась, заснуть снова так и не смогла… Мысли, проклятые мысли, не дали!

Она привыкла думать, что совместная жизнь ее родителей была сплошным кошмаром со скандалами, истериками, хлопанием дверями, изменами и взаимными упреками. Может быть, именно поэтому не испытывала ни малейшего желания выйти замуж… Зачем повторять такое? Пожалуй, впервые за долгие годы она задумалась — а может, бабушка была права? Может быть, они действительно любили друг друга, но не могли выразить это иначе? И теперь, лежа без сна, она вспоминала совсем другое…

После того как развалился Советский Союз и на зарплату старшего научного сотрудника нельзя стало купить даже молока и хлеба, отец растерялся.

Поначалу бодрился, полемизировал с Гайдаром и Чубайсом по телевизору, говорил, что «все образуется», но потом, когда НИИ развалился окончательно и его, начальника отдела, без всяких церемоний «ушли» по сокращению штатов, стало окончательно ясно, что надо что-то делать. Не сидеть же на лавочке целый день крепкому мужчине! И потом деньги были нужны, нужны отчаянно — мамина работа тоже приносила копейки, большинство коллег разбежались кто куда, но она упорно ходила на службу, потому что боялась потерять и это.

Марьяна тогда еще училась в университете. Как-то она заикнулась было, что тоже будет подрабатывать — соседка Оля моталась в Турцию за шмотками, потом продавала их на ближайшем вещевом рынке и звала ее в помощь. Но отец сказал твердо: моя дочь торговать не пойдет! Учишься — учись спокойно, проживем. Образование — это главное!

Он стал «бомбить» на своей старенькой «шестерке», бывшей когда-то символом благополучия средней советской семьи. Машину он холил и лелеял, как любимое дитя, и часто повторял, нежно поглаживая облупившуюся полировку: «Кормилица ты наша!». Домой приходил усталый, ворчал, что пассажиры опять попались нахальные и бестолковые, от него пахло бензином, но Марьяна видела, как кидается навстречу мать, как ставит перед ним тарелку с ужином, как сияют ее глаза…

И потом, когда Марьяна закончила университет, стала зарабатывать и могла помогать родителям, отец не бросил своего занятия. То ли нашел в нем какой-то интерес, то ли просто гордость не позволяла зависеть от дочери.

Первый раз, когда Марьяна торжественно принесла домой зарплату и выложила ее на стол, даже вспылил:

— Мне подачки не нужны!

Потом смягчился:

— Ладно, не обижайся. Тебе самой пригодится. А мы с матерью уж как-нибудь сами…

Отец погиб в зимой девяносто девятого. Тогда после оттепели вдруг ударили морозы, пошел снег, и дороги превратились в сплошной каток. В городе в тот день случилось много аварий… И их семью беда не обошла стороной. На Московской кольцевой груженый КамАЗ занесло на скользкой дороге, водитель не справился с управлением, и многотонная махина смяла в лепешку старенькие «Жигули». Когда приехала «скорая», отец был уже мертв. В такой катастрофе у него просто не было никаких шансов…

Мама долго потом бродила по квартире с таким растерянным лицом, словно не поняла, что произошло. Вскоре у нее как-то разом обострились все хронические болячки, на которые раньше она особого внимания не обращала. Тут тебе и гипертония, и диабет, и почечная недостаточность… И это мама, женщина нестарая, вполне энергичная, отличавшаяся всю жизнь отменным здоровьем! Она просто угасла, как будто ей вдруг, разом не для кого стало жить. Больницы, врачи, бесконечные обследования… Все оказалось бесполезно. Единственное, о чем она просила в последние свои дни — чтобы ее непременно похоронили рядом с папой.

Сейчас, вспоминая ее растерянное, враз постаревшее лицо, резко проявившиеся морщины на лбу и у глаз, седые волосы, космами висящие вдоль щек, Марьяна неожиданно для себя ощутила прилив острой жалости к родителям.

Жаль, что понимание приходит слишком поздно, когда ничего уже нельзя изменить. А теперь, когда выстроенная с таким трудом привычная жизнь дала трещину, и вовсе непонятно, что делать дальше! Неужели идти к психоаналитику и принимать антидепрессанты?

Из машины, припаркованной у тротуара — потрепанной красной девятки с тонированными стеклами — неслась какая-то заунывная мелодия. Подойдя ближе, Марьяна смогла разобрать слова:

Все на свете из пластмассы

И вокруг пластмассовая жизнь!..

Она зачем-то оглянулась и перешла на другую сторону. Правда, все правда… Даже песня как раз под настроение!

Дорога к метро проходила мимо большого супермаркета, отстроенного на месте, где много лет был пустырь, заросший одуванчиками и лопухами. Марьяна нередко наведывалась сюда по пути с работы. Сейчас еще утро, магазин только-только открылся, но у входа уже стоят молодые мамаши, что по очереди караулят коляски с младенцами, да бодро шаркают старушки за кефиром.

А некоторые, видно, совмещают поход в магазин с утренним выгулом собаки! Марьяна увидела рыжего щенка-спаниеля, привязанного к столбику у входа в магазин, и невольно улыбнулась — такая потешная была у него мордаха. Песик смотрел на всех, кто выходил из раздвигающихся стеклянных дверей, жадным, пристальным и тоскливым взглядом, поскуливая и нетерпеливо перебирая передними лапами.

На секунду Марьяна замедлила шаг. Даже грустно стало — ее-то никто так не ждет!

Время на работе тянулось бесконечно долго. Целый день ее мысли упорно возвращались к собаке. Она видела снова и снова рыжую волнистую шерсть, которую, наверное, так приятно погладить, мокрый черный нос, выразительные кофейного цвета глаза, непрерывно виляющий хвост-обрубок… Было немного досадно, что это существо ждет не ее, что придет какая-то другая женщина (она почему-то была уверена, что именно женщина!), отвяжет поводок — и рыжее чудо запляшет вокруг нее от радости.

Когда Марьяна возвращалась домой, на улице уже совсем стемнело. Под ногами хлюпала осенняя грязь, моросил мелкий дождь, и ветер продувал до костей… Даже дорогое кашемировое пальто совсем не защищало от холода.

Марьяна подняла воротник повыше и уткнулась лицом в пушистый шарф. Проходя мимо супермаркета, она вспомнила, что дома закончился кофе (утром последний допила), и решила зайти, благо еще открыто.

Вход в магазин освещали разноцветные мерцающие огни. Видно, к Новому году готовятся! Дед Мороз с плаката широко улыбался, и веселый снеговик лихо катился с горки на расписных санках, витрину украшали пластиковые елочки, щедро украшенные искусственным снегом и блестящей мишурой… На фоне серой осенней слякоти все это смотрелось нелепо, словно кто-то перепутал времена года.

Марьяна уже поднялась по ступенькам, и стеклянные двери распахнулись ей на встречу, но вдруг обернулась — да так и застыла на месте. Возле столбика она снова увидела рыжего спаниеля — того самого, что и утром! Только теперь собака уже никого не ждала, а просто лежала на асфальте, закрыв глаза и уткнув морду в вытянутые лапы с самым безразличным видом, словно мертвая. Дождь шел почти весь день, и рыжая шерсть слиплась космами, так что вся она казалась похожей на свалявшийся коврик. Перед носом у нее лежал кусок сосиски на бумажной тарелочке, но бедное животное почему-то не обращало внимания на пищу.

Марьяна даже про кофе забыла. «Неужели щенка кто-то бросил? — думала она. — Нет, невозможно! Не могут же люди быть такими жестокими… Может быть, хозяйка просто пошла в магазин второй раз?»

Хотелось выяснить это прямо сейчас, немедленно! Она подошла к лотку с овощами у входа в магазин и несмело спросила у продавщицы:

— Скажите, пожалуйста… Собака эта — она что, целый день здесь?

Торговка — толстая тетка с сизым от холода лицом, в грязном, когда-то белом фартуке, повязанном поверх китайского пуховика, зачем-то смерила ее взглядом с ног до головы и довольно нелюбезно ответила:

— С утра тут сидит. Тетка какая-то оставила. Привязала да пошла себе, вроде как в магазин. И нет ее… А уж как визжала псина — прям в ушах звенит до сих пор! Сейчас только затихла.

— Как же так можно! — возмутилась Марьяна. — Ведь живое существо! Она погибнет здесь!

— Да уж, — равнодушно вздохнула торговка, — народ безжалостный пошел. Завести — заведут, а потом бросают. Вы, девушка, брать что-нибудь будете или как?

— Н-нет, извините.

Марьяна отошла от ларька и направилась было к асфальтированной дорожке, ведущей к дому. Заходить в магазин ей почему-то совершенно расхотелось. Видеть животное, страдающее от людской низости и предательства, было мучительно стыдно.

В этот момент собака чуть приподняла голову и посмотрела на нее осмысленным, совершенно человеческим взглядом. Длинные уши лежали на земле, а на морде застыло выражение такого беспредельного одиночества и отчаяния, что Марьяна не выдержала. Она почти подбежала к столбику и принялась отвязывать поводок.

— Сейчас, собачка, сейчас… Потерпи немножко! — бормотала она. — Сейчас…

Она так торопилась освободить несчастную псину, что сломала ноготь и вскрикнула от боли. Капля крови выступила на белой коже, но Марьяна продолжала упорно теребить неподатливый узел. Наконец, ременная петля поводка оказалась у нее в руках.

— Пойдем отсюда! — сказала Марьяна, и щенок покорно затрусил за ней вслед.

Вечер прошел в непривычных хлопотах. Сначала найденыша пришлось вымыть. Марьяна посадила щенка в ванну, взбила густую пену из шампуня и долго намыливала маленькое тельце. Собачка не сопротивлялась, только смотрела на нее, словно хотела сказать: ты ведь не обидишь меня?

Потом щенка почему-то обуяло игривое настроение, и он стал радостно носиться по квартире, шумно отряхиваясь, болтая длинными ушами и разбрызгивая капли воды во все стороны. Марьяна взялась было ловить хулигана, но тот принял это за продолжение веселья — то прятался под кроватью, то затаивался под журнальным столиком, сшиб напольную вазу, и пришлось собирать осколки…

Наконец, когда оба они изрядно умаялись, щенок залез к ней на руки. Марьяна не знала, сердиться ей или смеяться.

— Что ж ты творишь, бандит? — выговаривала она. — А ты, оказывается, еще и бандитка… Очень интересно. Да не вертись ты! Будешь чистая, мытая — совсем другое дело. Покормить бы тебя надо… Сейчас найдем что-нибудь, красавица!

И вправду — вымытая и высушенная феном собачка была просто загляденье. Хоть сейчас на выставку! Марьяна отыскала в шкафчике пачку геркулеса, сварила кашу на молоке и поставила тарелку на пол.

— Ешь!

Собака обнюхала угощение и в два счета умяла все, что было. Наклонив голову, она вопросительно посмотрела на новую хозяйку — мол, не дадут ли еще? — а потом запрыгнула к ней на колени. Кажется, она разомлела от тепла, сытости и ласки, и на морде отражалось выражение полнейшего блаженства.

— И что мне с тобой делать? — вздохнула Марьяна.

Собак у нее раньше не было. Мама всегда считала, что животному в доме не место, говорила о микробах, грязи и шерсти в квартире, да и она сама с жалостью смотрела по утрам на людей, вынужденных уныло тащиться за своими хвостатыми питомцами. Как будто других дел у них нет! Понятно, если иметь собаку в загородном доме, во дворе, но в квартире? Нет уж, увольте.

Но не выгонять же на улицу маленькое существо, которое так доверчиво прижимается к ней! Можно было бы поискать для найденыша новых хозяев, дать объявление в Интернете, поспрашивать у знакомых, но… Почему-то ей не хотелось этого делать. Вдруг ей показалось, что дом без щенка станет пустым и скучным.

Собачка вся встрепенулась и сжалась в комочек, словно боялась, что ее вот-вот ударят или прогонят обратно под моросящий дождь. Марьяне даже стыдно стало немного. Она прижала к себе щенка и сказала:

— Ладно, псинка, не грусти! Я тебя никому не отдам.

Собака как будто поняла ее — чуть наклонила голову, внимательно прислушиваясь к словам, которые решали ее дальнейшую судьбу, и лизнула в руку.

— Ты теперь будешь Найда! — строго сказала она, и собака радостно завиляла обрубком хвоста, демонстрируя полное согласие с ее решением.

Спать укладывались поздно. Марьяна чувствовала себя усталой от непривычных хлопот. Она повернулась на бок, подложила ладонь под щеку, как в детстве, и закрыла глаза. Уже проваливаясь в сон, она вспомнила, что забыла нанести на лицо увлажняющую сыворотку против морщин, обогащенную ретинолом, но вставать было лень. «Ничего, пропущу денек, ничего страшного…» — подумала она.

Найда сперва свернулась клубочком на коврике, но потом, улучив момент, запрыгнула на кровать, повозилась немного, устраивая себе уютную норку из одеяла, и, наконец, умостилась в ногах.

В первый момент Марьяна даже возмутилась и хотела было согнать нахалку обратно на пол, но чувствовать рядом маленькое теплое тельце, так доверчиво прижавшееся к ней, ощущать дыхание живого существа было так приятно! На нее вдруг снизошло удивительное ощущение мира и покоя, какого, пожалуй, не испытывала никогда раньше.

Впервые за последние дни она заснула почти сразу. Снилось ей что-то неясное, но очень приятное, и Марьяна улыбалась во сне.

На следующий день Марьяна чуть не опоздала на работу. Когда она шла по коридору — да что там, почти бежала, выстукивая быструю дробь высокими острыми каблуками, она видела, как сослуживцы провожают ее удивленными взглядами. Еще бы, и в самом деле странно, что она, такая аккуратная и ответственная, всегда приходила заранее, а тут влетела за полминуты до начала рабочего дня!

— Замечательно выглядишь! — заметила Таня Рогова, занимающая соседний стол. Потом она улыбнулась и лукаво добавила:

— Влюбилась, что ли?

Марьяна ничего не ответила. Не расскажешь ведь, что произошло на самом деле!

Она мельком глянула на себя в зеркало. И в самом деле хороша! Глаза блестят, на щеках цветет румянец, кожа сияет… И это при том, что сегодня она даже накраситься не успела. Не до того было.

Утром собака разбудила ее тихим, но настойчивым поскуливанием. Марьяна сонно потянулась за часами. Почти семь, с минуты на минуту зазвонит будильник. И вправду пора вставать!

— Ну что тебе, Найда?

Собака покосилась на дверь и выразительно поскребла ее лапой. Ах да, ведь с ней гулять надо… Как говорится, не было у бабы заботы — купила порося! Марьяна со вздохом натянула старые джинсы и подхватила поводок.

— Ну, ладно, пойдем, что ж теперь делать!

Потом пришлось ходить по улице, пока собачка сделает свои невеликие делишки, вытирать грязные лапы… Времени на то, чтобы позавтракать и привести себя в порядок, почти не осталось.

Пока Марьяна, обжигаясь, прихлебывала слишком горячий кофе, Найда уселась у ее ног и смотрела так умильно, глотая слюну, что Марьяна честно поделилась с ней бутербродом.

«Надо ей корма купить! — подумала она. — Говорят, собак человеческой едой кормить вредно. И потом еще миску, новый поводок, комбинезончик на мокрую погоду… Целое хозяйство!»

Выйти из дома тоже оказалось настоящей проблемой. Собачка никак не хотела ее отпускать, все норовила выскользнуть в дверь следом за ней. На морде была написана искренняя обида, как будто она хотела сказать — неужели и ты оставишь меня одну?

Марьяна снова бросила быстрый взгляд в зеркало. Она и вправду чувствовала себя помолодевшей и обновленной. Даже серая хмарь за окном больше не наводила тоску.

С чего бы это? Может быть, оттого, что впервые за долгие месяцы она наконец-то хорошо выспалась? Или оттого, что дурные мысли, воспоминания больше не мучают ее, не свербят, словно ноющий зуб? Или… или просто приятно думать, что дома тебя кто-то ждет, даже если это только собака?

Не забыть в зоомагазин зайти по дороге домой.

Глава 6

Камень на дороге

В самом конце декабря наконец-то выпал долгожданный снег. В городе сразу стало светло и празднично, словно природа, наконец-то опомнившись, решила подарить людям новогоднее настроение. Школьники, отпущенные на каникулы, радостно катались с горки и играли в снежки, на улицах открылись елочные базары, а на бульварах по вечерам зажигались гирлянды разноцветных огней. Как всегда, предновогодняя суета создавала атмосферу ожидания чего-то хорошего, что обязательно должно произойти с каждым…

Ранним утром Павел стоял в дверях своей квартиры с большой сумкой в руках. Спортивный костюм, кроссовки, плавки и полотенце для бассейна… Кажется, ничего не забыл. Можно ехать.

Конечно, назначать корпоративный тренинг с выездом в подмосковный пансионат на тридцать первое декабря — идея более чем оригинальная. Но с другой стороны — может быть, это лучше, чем традиционный салат оливье и пьяное застолье у телевизора? Ему-то самому в любом случае терять нечего — нет ни жены, ни детей, требующих подарков от Деда Мороза, а с прежними друзьями он давно не виделся. Так что даже интересно будет. Что-то вроде игры «зарница» в пионерском лагере.

Сейчас ему больше всего хотелось рухнуть обратно в постель и как следует выспаться, но Павел старательно настраивал себя на позитивный лад. Уже неоднократно участвовал в подобных мероприятиях, призванных, по замыслу организаторов, создать атмосферу взаимопонимания и укрепить так называемый командный дух.

В глубине души Павел подозревал, что тренинги существует только для того, чтобы безработным психологам было чем себя занять и чем заработать на кусок хлеба, но ведь с руководством не поспоришь! Скажут «лягушка» — будешь прыгать, скажут «птичка» — будешь летать.

Он спустился в подземный гараж, загрузил сумку в багажник и помахал рукой сонному охраннику:

— С наступающим, Сережа!

Небритый Сережа с опухшей мордой в мятой камуфляжной форме пробурчал в ответ что-то невнятное и поднял шлагбаум. Видать, уже праздновать начал… Непорядок.

Павел не спеша выехал на улицу. Кругом было непривычно тихо и пусто. Даже на МКАДе пробок нет, как вымерло все!

Он свернул на Ярославское шоссе. Сначала за окнами мелькали панельные новостройки и кирпичные «новорусские» коттеджи (в большинстве своем почему-то недостроенные), потом потянулись бескрайние просторы, почти не освоенные человеком.

Странно даже: в Москве всегда толчея, пробки, машины сигналят, люди суетятся кругом, а чуть отъедешь — никого, только пустые, заметенные снегом поля, да кое-где мелькают покосившиеся старые деревенские домики.

Ехать пришлось далеко. Позади остался и Сергиев-Посад с блестящими на солнце золочеными маковками церквей, и тихий, сонный Переславль-Залесский. До пансионата «Русич» оставалось совсем немного, когда впереди показался опасный поворот. Дорога круто забирала влево, а у самой обочины громоздился большой серовато-голубой камень-валун.

Павел резко сбросил скорость. Автомобиль вдруг как-то странно дернулся и заглох прямо посреди дороги.

Он немного посидел в машине, нервно барабаня пальцами по рулю, зачем-то сверился с картой (до пансионата оставалось каких-нибудь семь километров, но не идти же пешком!), попробовал еще раз завести автомобиль, но вместо привычного урчания мотора послышалось только какое-то чихание.

Павел вышел из машины и с тоской огляделся вокруг. Черт, этого еще на хватало — застрять тут! Под капот заглядывать бессмысленно — в авто он не разбирался, к тому же нежная немецкая техника требует специальных знаний и навыков. Это ж тебе не «жигуль» какой-нибудь — на проволочке, на скруточке, но доедешь! Хотя, впрочем, ему-то и «жигуль» не починить…

Кругом — ни души, пустые заснеженные поля да гладь замерзшего озера виднеется в отдалении. Только падают редкие, легкие снежинки, шуршат под ветром высохшие камыши… Помощи ждать неоткуда, разве что какой-нибудь поддатый «абориген» проедет на тракторе. Но это вряд ли — Новый год ведь, все празднуют!

Да еще камень этот так некстати торчит чуть ли не на дороге. От досады он даже стукнул по нему кулаком и тут же отдернул руку, такой болью отозвался этот удар. Сам виноват — нечего было лупить со всей дури по махине.

А камень-то действительно интересный! Только сейчас Павел обратил на это внимание. Почти правильной овальной формы, метра три в длину и полтора в ширину. Просто монумент, изваянный самой природой! Над землей он поднимался чуть ниже человеческого роста, и оставалось только догадываться об истинных размерах этой глыбины… Рядом на засохшей кривой березе развевались под ветром выцветшие красные ленточки, зачем-то привязанные на ветвях. Приглядевшись повнимательнее, он увидел рядом с камнем кучку дешевых конфет в ярких фантиках, присыпанных снегом, монеты, даже какие-то женские побрякушки. Странно было, что все эти предметы сложены аккуратной горкой, словно кто-то не забыл их здесь, не рассыпал случайно, а оставил намеренно. Интересно, зачем?

Павел зачем-то обошел вокруг него, потрогал шершавую поверхность… Показалось на миг, что камень — живое, дышащее существо, вроде древнего чудовища, спящего под землей до поры до времени. Над ним чуть мерцало легкое жемчужно-серое сияние — или это просто солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака, отражались так от зернистой поверхности с маленькими вкраплениями блестящей слюды, создавая эффект светящейся ауры?

Приглядевшись повнимательнее, Павел заметил еще одну странность — снежинки, что кружились в воздухе, не оседали на камне! Просто таяли в воздухе, превращаясь в крошечные капельки воды.

Откуда-то издалека послышались два голоса — один звонкий, почти мальчишеский, другой надломленный, старческий. Слов было не разобрать, но Павлу показалось, что ребенок о чем-то спрашивает, а старший собеседник — отвечает.

Появилась маленькая надежда — может, поблизости есть люди? Деревня какая-нибудь или что-то в этом роде… Павел повертел головой, даже на цыпочки зачем-то приподнялся. Нет, никого не видно. И голоса пропали… Наверное, почудилось.

Ну прямо путешественник, затерянный в снегах! Один среди белого безмолвия — почти по Джеку Лондону. Не хватает только стаи голодных волков и верного спутника, готового пристрелить если что.

Странное это было ощущение. Хотелось повернуть назад — и уехать как можно скорее, а если снова не выйдет — просто бежать прочь что есть силы. И в то же время какая-то чужая, но мощная сила притягивала его к этому странному месту, не давала шевельнуться. В какой-то момент он ощутил каждой клеткой своего тела принадлежность ко всему окружающему — озеру, замершему под слоем льда, земле, спящей до весны под толстым снежным одеялом, птицам, кружащим в небе… Стоять здесь было все равно, что прикоснуться к вечности.

В это мгновение пронзительно заверещал мобильный телефон. Резкий звук вывел его из оцепенения. Павел словно очнулся и вытащил свою черную «Нокию». Интересно, кому я так срочно понадобился? Нет, это всего лишь напоминалка сработала. Одиннадцать тридцать, тренинг начинается…

Павел так и ахнул. Вот это да! Ему показалось, что прошло всего несколько минут, а на самом деле — больше двух часов! Он уже ругал себя за неуместную медлительность и мечтательность.

«Тоже мне, витязь на распутье! Налево поедешь — богату быть, направо поедешь — женату быть, прямо поедешь — убиту быть… Но дорога-то всего одна! И пути другого все равно нет».

Павел покрутил в руках мобильник, потом вдруг рассмеялся и хлопнул себя по лбу. Вот дурень-то! Все думал, что делать, а ведь телефон с собой! Надо звонить в аварийную службу, пусть приедут или посоветуют что-нибудь толковое. Он набрал заветные цифры, заблаговременно занесенные в память телефона, но на дисплее высветилось «нет сети». Опять неудача! Ну да, конечно, от города он отъехал неблизко, тут, поди, и ретранслятор не дотягивает.

Но все равно, надо что-то делать — и немедленно! Не торчать же здесь до второго пришествия… Он поспешно вернулся к машине и сел за руль. Ну, давай же, родная, не подведи!

И не подвела. На этот раз мотор завелся сразу. До пансионата Павел доехал без приключений. Уже через десять минут он увидел вывеску «Русич» — и высокие железные ворота распахнулись ему навстречу. Сторож в потертом тулупе, впустив его, аккуратно задвинул тяжелый железный засов и принялся старательно чистить дорожки перед зданием, похожим на горком партии застойных времен. Вон, даже елочки голубые растут перед входом…

Павел вышел из машины. Интересно, где все? Вон стоят знакомые «Ауди» и «БМВ», выстроились в ряд, как на автомобильной выставке, значит, уже приехали. Но почему-то никого не видно.

Сторож отставил лопату в сторону:

— Что ж вы так долго? Ваши-то уже собрались! Играются уже, прямо как дети малые.

«Ну, вот, опоздал! — подумал Павел с досадой. — А все из-за того, что слишком долго торчал там, у камня… Мечтатель недоделанный! Ценитель, блин, родной природы. Оправдывайся теперь за опоздание!»

— Где?

— Да вон, корпус обойдете, там у нас волейбольная площадка раньше была… Сами увидите.

— Спасибо!

На заснеженной поляне взгляду его предстало удивительное и даже диковатое зрелище — человек пятьдесят взрослых людей, привязанных друг к другу веревками, выполняли какие-то странные действия. На первый взгляд, они были похожи на мух, по неосторожности угодивших в паутину и бьющихся в отчаянной попытке освободиться, но, присмотревшись повнимательнее, Павел понял, что в распределении ролей просматривалась четкая система. Одни — те, что были ближе к центру, подавали сигналы, дергая за веревки то вправо, то влево, другие сосредоточенно рылись в снегу, словно искали что-то и все время перемещались с места на место, как огромные куклы-марионетки.

Чуть поодаль прохаживались молодые люди в одинаковых черных куртках-пуховиках с эмблемой в виде красной молнии на рукавах — кураторы из тренингового агентства. Чем-то неуловимо похожие друг на друга, в темных очках на непроницаемых лицах, они напоминали персонажей из «Матрицы». Видно было, что ощущать свою власть им очень нравится, и только изредка кто-нибудь из них подавал короткие, непонятные команды:

— Восточный сектор! Четче координация! Супевайзеры! Внимательнее отслеживайте триггеры!

Тот, что был чуть повыше ростом, заметил Павла, укоризненно покачал головой и показал на часы — поздно, мол, присоединяться! Он только руками развел, изобразив на лице покаянную улыбку, — сам, мол, знаю, виноват, мешать не буду, в сторонке постою.

Честно говоря, включаться в это действо ему вовсе не хотелось. Павел и сам раньше участвовал в тренингах, и ничего, даже весело было, какой-то азарт появлялся, но со стороны наблюдал впервые. Почему-то теперь все происходящее ему совершенно не нравилось. По спине даже пополз холодок. Конечно, командный дух — это хорошо, но зачем же все-таки так над людьми издеваться?

Он видел, как его товарищи по работе, такие вежливые и интеллигентные люди, постепенно входят в раж, дергают веревки все сильнее и сильнее, и вот уже кто-то падает и беспомощно барахтается в сугробе, кто-то невольно вскрикивает от боли… Серега Аверин разбил нос, и капли крови окрасили белизну чистого снега. Видно, что ему больно, лицо мучительно кривится, но старается не подавать виду и показывает пальцы, сложенные колечком — все о-кей, мол, нечего волноваться! Шоу маст гоу он…

Это продолжалось бесконечно долго. Павел изрядно замерз. Теплая куртка, изготовленная по самым новейшим технологиям, уже не грела, и ступни в меховых ботинках совсем окоченели. Он переминался с ноги на ногу, безуспешно пытаясь согреться, но уйти было как-то неудобно.

Наконец какой-то парень с глуповатой физиономией из PR-отдела (Павел никак не мог запомнить, как его зовут, хотя в коридоре и в буфете сталкивались почти ежедневно) отрыл в снегу блестящий елочный шарик и с торжеством поднял его над головой. Стеклянная игрушка сверкнула на солнце как чистое золото.

— Игра окончена! Поздравляем! Всем спасибо, — крикнул тренер, хлопая большими меховыми рукавицами.

Игроки, кажется, вздохнули с облегчением и принялись постепенно освобождаться от веревок. Некоторые кидали на счастливчика завистливые взгляды, другие торопились поскорее уйти в тепло — и вот уже к корпусу пансионата потянулась вереница людей в ярких спортивных куртках и вязаных шапочках. Пошел за ними и Павел.

Ну, что ж, как говорится, game over…

Глава 7

Новый год и бабушка

В это время Марьяна стояла у окна и смотрела на то, как кружатся в воздухе крупные, пушистые хлопья снега, как они медленно опускаются на землю… Настоящая новогодняя погода! Только ее-то она совсем не радовала.

Нет, все-таки жизнь устроена несправедливо! Что может быть обиднее, чем болеть в Новый год и сидеть в одиночестве, когда все празднуют? Марьяна чувствовала себя так, точно не получила честно заработанный бонус по итогам квартала.

До самого последнего дня ее жизнь была заполнена привычной суетой — конец года на работе, подготовка корпоративного праздника, да еще вот новая забота добавилась — Найда, которая ждет дома и даже спит, когда ее нет, только на ее старой куртке. Как будто, прижимаясь к одежке, компенсирует отсутствие хозяйки, становится ближе к ней…

Теперь Марьяна всюду брала ее с собой (кроме работы, конечно), и — вот странное дело! — боязнь перед вождением автомобиля почему-то исчезла без следа.

Руки больше не дрожали, страх не сжимал горло, и она уже не искала взглядом, не покажется ли из-за ближайшего поворота маленькая девичья фигурка с распущенными волосами в насквозь промокшей курточке.

Найда устраивалась на переднем сиденье (на заднем никогда не соглашалась) и гордо смотрела вокруг, как будто хотела сказать: «Я не одна, я с хозяйкой еду!»

И вдруг все словно оборвалось. В последний рабочий день Марьяна почувствовала, что заболевает — саднило в горле, немного знобило и голова кружилась… Она еще пыталась уверить себя, что все это — лишь последствия напряженной работы в последнее время, стоит только отоспаться — и все будет в порядке, но на всякий случай решила зайти в поликлинику. Не пропадать же зазря дорогущей медицинской страховке, если уж компания гарантирует работнику полный соцпакет!

Врач — низенький, толстый, с копной черно-седых кудряшек на голове — уже пребывал в блаженно-предпраздничном настроении. От него слегка пахло коньяком, видно, успел приложиться к приношениям от благодарных пациентов, а развешенные по кабинету гирлянды и разноцветные шарики выглядели немного странно на фоне белых стен и медицинских приборов.

Осмотрев ее, доктор недовольно засопел, выписал кучу лекарств и посоветовал непременно остаться дома на несколько дней, никуда по возможности не выходить, пить чай с медом и надеть шерстяные носки.

— Смотрите, милочка! Грипп шутить не любит. Людям только кажется, что болезнь эта несерьезная, можно и на ногах перенести, а там глядишь — и осложнения. Сердце, сосуды, почки… Оно вам надо? Так что берегите себя. Вы себе еще пригодитесь. С наступающим вас!

Ага, с наступающим… Одна, в пустой квартире, и только Найда рядом. На улицу с ней выйти — и то проблема.

Марьяна немного волновалась, как пройдет тренинг. Хотя с консалтинговой компанией, организующей это мероприятие, они сотрудничали давно и никаких сложностей раньше не возникало, но на душе было как-то неуютно. Ответственность за проведение праздника так или иначе лежит на ней… Конечно, она обо всем договорилась заранее, согласовала программу, но беспокоилась. Как говорится, если хочешь, чтобы дело было сделано хорошо — делай его сам!

Но не это главное, конечно. Она чувствовала себя просто выпавшей из жизни — пожалуй, впервые за долгие годы. И в институте, и потом каждый раз получалось так, что праздник отмечали большой компанией. Это было здорово, даже если люди были мало знакомы. С одной стороны — вроде все вместе, а с другой — каждый сам по себе и совершенно свободен.

А теперь… Теперь она осталась одна, и никто даже не вспомнит о ней.

Марьяна забралась с ногами на диван, накрылась мягким пушистым пледом, и Найда, как всегда, пристроилась в ногах. Хотелось пить, болела голова, было обидно, что некому принести ей чаю, сходить в аптеку, даже просто спросить: «Ну, как ты? Как ты себя чувствуешь?» И мысли в голову лезли самые что ни на есть упаднические.

Всю свою сознательную жизнь она стремилась к независимости — и, кажется, получила ее сполна. Только почему теперь совсем не радостно? Свобода, самостоятельность, гордое «одиночное плавание» — так ли уж это хорошо, как ей казалось? Стоило ли так долго всего этого добиваться? Да, в конце концов, где грань между свободой и одиночеством? И отличаются ли они хоть чем-нибудь друг от друга?

Чертов праздник! Чертов Новый год!

Неожиданно для себя самой Марьяна вдруг расплакалась. Наверное, это все грипп виноват… «Эмоциональная неустойчивость» — вот как это называется. Еще один симптом вроде насморка или кашля.

Она старалась взять себя в руки, успокоиться и подумать о чем-нибудь хорошем, но слезы все лились и лились, словно там, глубоко в душе, прорвался наружу бездонный источник. Марьяна вытирала глаза бумажной салфеткой, но скоро она превратилась в мокрый, слипшийся комок, а идти за новой было лень.

Как будто почувствовав ее настроение, Найда сначала сильнее прижалась к ней, а потом вылезла из своего укрытия и принялась истово вылизывать лицо и руки, как будто хотела утешить.

Марьяна обняла ее.

— Найда, Найдочка, найденыш мой… Да, да, ты моя хорошая… Только ты одна у меня и есть, — повторяла она, гладя мягкую волнистую шерстку.

Словно иголка, уколола новая мысль — а что будет с Найдой, если с ней самой что-то случится? Ну, заболеет, к примеру, по-настоящему, или в аварию попадет, или кирпич на голову свалится? Пропадет, точно пропадет… Значит, надо взять себя в руки — хотя бы ради Найдочки.

Она и сама не заметила, как заснула, прижав к себе собаку. Найда, умница, не шевелилась, прижавшись к ней всем телом, согревая ее своим теплом, словно большая мохнатая грелка.

Марьяне снилось, что она приходит к себе домой — и не узнает ничего. Привычный простой и строгий минималистский интерьер сменился какими-то рюшечками и подушечками, на стенах появились странные картины с цветами и птицами — нарочито примитивные, будто их нарисовал ребенок, и в то же время, глядя на них, хотелось улыбаться, с потолка свисал расписной шелковый абажур… Наверное, любой модный дизайнер упал бы в обморок от подобной пестроты, но таким теплым уютом сразу повеяло в доме! Теперь здесь хотелось жить, а не только спать, приходя с работы.

Марьяна ощутила знакомый запах кофе и яблочного пирога — совсем как в детстве, у бабушки! — и снова чуть не расплакалась. Но только она подумала об этом, как дверь в кухню приоткрылась и бабушка сама вышла ей навстречу. Марьяна помнила даже сейчас, что уже много лет ее нет в живых, но Варвара Алексеевна выглядела точно так же, как в тот последний вечер, когда подарила ей бирюзовый браслет, — то же пестренькое домашнее платье, тяжелый узел седых волос на затылке, очки в роговой оправе… Даже тапочки те же самые, клетчатые!

— Бабушка! — Марьяна просто обомлела от изумления и замерла на пороге. Она хотела сказать: «Ты же умерла!» — но почему-то не смогла вымолвить этих слов.

— Здравствуй, Надюша! — бабушка с улыбкой чуть наклонила голову набок, разглядывая ее с головы до ног. — Вот какая ты стала, оказывается… А я вот в гости к тебе решила зайти, пироги затеяла. Ты-то, я смотрю, не готовишь совсем… Муж твой скоро придет, чем его кормить станешь? Вот то-то же.

— Нет у меня никакого мужа! — возмутилась Марьяна. — Ты, бабуля, что-то путаешь.

— Нет, говоришь? — Варвара Алексеевна лукаво прищурилась. — Это тебе, милая, только кажется. Ничего-то ты не знаешь пока… Ну, ладно, проходи скорее, а то у меня там духовка перегреется.

Марьяна хотела было обнять ее, прижаться, как в детстве, но бабушка легко отстранилась, вытянув вперед руки, испачканные в муке. Только сейчас Марьяна заметила, что выглядит она немного странно — лицо ее все время менялось, словно отражение в воде. На миг ей стало страшно. Она почувствовала себя Красной Шапочкой из детской сказки. «Бабушка-бабушка, почему у тебя такие большие зубы…»

А Варвара Алексеевна все хлопотала вокруг, накладывая на тарелку румяные пирожки.

— Ты садись, садись. Я ненадолго. Ты вот что…

Бабуля села напротив, сложив на коленях морщинистые руки. Марьяна смотрела на нее со смешанным чувством — с одной стороны, радостно было увидеть родного человека после долгой разлуки, но с другой… Она ведь умерла! Кто знает, что там, за чертой, отделяющей мир живых от небытия? С чем она пришла к ней?

Будто угадав ее мысли, бабушка сказала:

— Ты, милая, не бойся. Я помочь тебе хочу.

Ну вот, еще одна помощница! Марьяна вспомнила, как несколько месяцев назад на этом же месте сидела Надя. Она тоже говорила, что хочет помочь, предупредить… А получилось только хуже. Что они, в конце концов, сговорились, что ли?

— Ты бы, Наденька, вспомнила, кто ты есть на самом деле! Не будешь ведь весь век от самой себя прятаться… А то муж твой — и тот тебя не узнает.

Вот заладила! Муж, муж… С памятью у нее, что ли, плохо? Марьяна хотела было снова объяснить бабушке, что супруга у нее нет и не было никогда, но вместо этого тихо спросила:

— А он что, правда придет? Скоро?

Варвара Алексеевна улыбнулась и радостно закивала:

— Придет, непременно придет! Суженого на коне не объедешь. Если только… — тут на ее лицо словно набежала какая-то тень. Видно было, что дальше она говорить не хочет.

— Если — что?

Бабушка помолчала немного, скорбно поджав губы, потом бросила на нее быстрый взгляд и закончила:

— Если только жив будет.

Марьяна проснулась, когда за окнами уже начало темнеть. Теперь она чувствовала себя гораздо лучше, все «гриппозные» симптомы исчезли без следа. Ни тебе насморка, ни ломоты в теле, ни противной слабости… На всякий случай Марьяна измерила температуру. Так и есть — нормальная!

Она встала, откинув плед, потрепала Найду по голове и весело сказала:

— Хватит хандрить, девочка моя! Знаешь, что мы с тобой теперь будем делать? Будем Новый год отмечать!

Найда удивленно уставилась на хозяйку. А Марьяна уже ни секунды не могла усидеть на месте. Хотелось немедленно сделать что-то особенное, чтобы действительно был праздник. Она вспомнила бабушкины пироги. Вот уж что никогда не сравнится с магазинными деликатесами! Конечно, это смерть фигуре, но, в конце концов, карьеру модели она делать не собирается, так почему бы не побаловать себя хотя бы раз в году?

Что там надо было? Яйца, масло, сахар, корица… Без особой надежды она заглянула в холодильник. Ну, да, конечно! Была бы мышь — повесилась бы. Хорошо еще, что супермаркеты даже в Новый год работают допоздна!

Марьяна подхватила куртку с вешалки, натянула сапоги. Найда уселась было у двери, предвкушая прогулку, но она строго погрозила ей пальцем.

— Я скоро приду! А ты веди себя хорошо.

Через час она вернулась веселая, раскрасневшаяся с мороза, нагруженная тяжелыми пакетами. Из сумки торчало серебристое горлышко ритуальной новогодней бутылки шампанского.

Марьяна даже елочку купила — маленькую живую тую в горшочке. Пусть растет дома, как будто всегда Новый год!

Она быстро распаковала пакеты и принялась хлопотать на кухне.

Глава 8

Кое-что о корпоративном единении

Павел очнулся от того, что кто-то осторожно, но настойчиво тряс его за плечо. Он поднял голову, не понимая, который час, где он находится и почему так затекла шея и левая рука.

Перед его мутным взглядом предстало просторное помещение вроде длинного коридора с белыми стенами и огромными, почти от пола, окнами. Кругом стояли какие-то кадки с фикусами и пальмами, где-то рядом журчал фонтанчик, а тесное и коротковатое для него ложе оказалось диваном, обитым скользкой искусственной кожей.

Павел не сразу понял, почему он не дома и как очутился здесь. Ах, да, конечно, пансионат! После тренинга все разошлись по номерам, чтобы привести себя в порядок и немного отдохнуть, потом был торжественный ужин, и Алексею Бодрову из PR-отдела, как победителю игры, торжественно вручали сертификат на тысячу долларов. Что было дальше — непонятно. Просто провал, черная дыра!

— Эй, товарищ дорогой! Не полагается здесь спать, неудобно. Шли бы вы лучше в номер, да там и отдыхали себе на здоровье.

Прямо перед собой он увидел лицо сторожа, который днем так старательно чистил дорожки перед зданием.

После некоторого напряжения мысли Павел вспомнил, что за ужином изрядно перебрал «Хенесси». Видать, до своего номера он не добрался… Наверное, бродил по корпусу, да так и заснул прямо в холле на диванчике, уткнувшись в жесткий и неудобный валик.

Павел потряс головой, посмотрел на часы — ничего себе, половина двенадцатого! Чуть Новый год не проспал. Он с усилием приподнялся, сжимая ладонями виски. Голова ж ты моя, голова! Просто раскалывается.

— А остальные где? Разъехались? — спросил он непослушным, заплетающимся языком.

— Да какое там! — сторож только рукой махнул. — Ваши все празднуют… В сауне.

В кривой усмешке, на миг промелькнувшей на его худом желтом лице с уныло висящими усами, Павлу почудилось что-то нехорошее.

— Что-то вы опаздываете сегодня везде!

Вот еще не хватало, чтобы сторож мораль читал! «Тоже мне, тренер по тайм-менеджменту», — подумал Павел, но вслух сказал только:

— Да вот, опаздываю…

И зачем-то объяснил:

— Машина заглохла.

Он вспомнил пустынную дорогу, берег озера — и каменную глыбу, возле которой проторчал столько времени. Куда только смотрят дорожные службы? Он сел, пытаясь собраться с мыслями, и спросил:

— Что у вас каменюка эта торчит чуть ли не на дороге? Прямо на подъезде к пансионату?

Сторож отозвался охотно, как будто рад был случаю поговорить:

— Это перед самым поворотом что ли, у озера?

— Точно!

Сторож уселся на диванчик рядом с ним. Похоже, рассказ про камень намечается долгий… Павел уже и не рад был, что спросил, но прерывать почему-то духу не хватило. Проклятое воспитание! Приучили с детства, что старших перебивать невежливо, — вот и мучайся теперь.

— Этот камень особенный! Исторический, можно сказать. Местная достопримечательность.

В голосе рассказчика звучали почти былинные интонации. Видно было, что историю эту он повторял уже не раз и не два.

— Как это — исторический? Простой камень?

Павел спросил без особого любопытства, но польщенный вниманием старик устроился поудобнее и заговорил снова:

— Да не простой… Синь-камень называется. Тут у нас геологи были, говорят — лежит еще с ледниковых времен! Я ведь раньше учителем истории работал, здесь, в селе Извольском. Конечно, это название старое, при коммунистах был тут совхоз имени Второго интернационала, но ведь такое без пол-литра и не выговоришь! У нас и кружок краеведческий был, и музей. Это теперь в деревне школу закрыли — учиться некому стало. Из молодых кто в город подался, кто спился, кто помер… Остались полторы старухи да хромая коза.

Он грустно вздохнул, и его худые сгорбленные плечи, кажется, совсем поникли. Видно было, что человек этот очень тоскует по прежним временам, когда чувствовал себя нужным и востребованным, когда Извольское было крепким селом и в каждом доме подрастали детишки — будущие его ученики.

— А так-то — село наше старое, древнее, можно сказать. В Изборской летописи упоминается! Люди здесь селились еще раньше, до Киевской Руси. Меря да мурома, языческие племена, финно-угорского происхождения. Сейчас от них, конечно, не осталось ничего… Но точно известно, что камень этот они очень почитали. Даже праздник был особенный, в день летнего солнцеворота. Приходили к Синь-камню, молились ему, украшали лентами, игрища устраивали… И знаете, что интересно? Уже потом, после принятия христианства, этот обычай остался! На Ивана Купала собирались, хороводы водили, купались, конечно. Говорят, после таких праздников детишек по деревням прибывало много. Их «ляльками» звали. И теперь приходят люди — не только наши, деревенские, но и из Ярославля приезжают, из самой Москвы… Говорят, если желание загадать — помогает. Суеверие, конечно, но народ все равно едет!

Похоже, сторож-интеллигент разошелся не на шутку. Дай волю — до утра будет теперь говорить. Павел вовсе не жаждал приобщиться к древней и славной истории села Извольского, узнать все о его единственной достопримечательности и вникнуть в сущность языческих обрядов, сохранившихся чуть не до наших дней. Хотелось прекратить этот ненужный, пустой разговор немедленно.

— Не знаю, как там с желаниями, а торчит он там совсем некстати. Поворот-то опасный! Давно бы убрать его надо, камень этот, — сказал он.

Но краевед только рукой махнул.

— Да пробовали! Еще в семнадцатом веке дьякон Петр Богоявленский его в землю закопал, так что вы думаете — камень опять наружу выбрался! Потом, уже при Екатерине, хотели его в фундамент колокольни вмонтировать, что в Духовой слободе, — тоже не вышло. Везли зимой по льду, лед проломился, да утонул Синь-камень… А через семьдесят лет снова тут как тут! Уже потом, в тридцатых, когда эту дорогу строили, пытались динамитом взорвать — тоже никакого результата! Людей покалечило, а камню хоть бы что.

Он подумал и добавил, как о живом существе:

— Очень уж упорный оказался. Теперь так и лежит.

Павел с трудом подавил зевоту. Слушать историю про необыкновенный камень ему надоело, и старик стал изрядно раздражать.

— Ладно, пойду… — Павел с некоторым усилием поднялся с дивана. — Где тут, говорите, сауна?

Старик замолчал, как будто спохватившись, что так заболтался. Мечтательное, почти счастливое выражение с его лица мигом исчезло, и появилась та самая нехорошая, кривоватая усмешка.

— Сауна-то? Да вот, до конца коридора дойдете, и сразу вниз по лестнице в подвал. Там дверь всего одна, не заблудитесь.

Он помолчал немного и добавил:

— Как говорится, счастливо отпраздновать!

— Ага, спасибо. И вам так же.

Павел махнул рукой и, чуть покачиваясь на нетвердых ногах, отправился в заданном направлении. Коридор показался ему бесконечно длинным. И на ступеньках чуть не навернулся… Что ж такая лестница крутая? Павел громко, от души выругался. Где же эта самая сауна?

А вот и дверь, обитая тонкими дощечками. Не иначе — здесь. Изнутри несутся голоса, какие-то стоны, всхлипы… Что, черт возьми, там происходит?

Павел постоял недолго, раздумывая, заходить или нет. Или постучать?

Немного странно было, что празднуют именно в сауне, но, может, просто традиция такая? Как в фильме «Ирония судьбы». «Каждый год тридцать первого декабря мы с друзьями ходим в баню…»

Усмешка сторожа-краеведа ему не понравилась. Павел уже подумывал о том, не пойти ли спать. Ну его, в конце концов, этот Новый год! Голова кружилась от выпитого, и настроение было вовсе не праздничное.

А с другой стороны — зря приехал, что ли? Стоило ли тащиться так далеко, чтобы дрыхнуть, как бревно, всю ночь? Павел подумал так — и решительно распахнул дверь.

Павел мигом позабыл про словоохотливого сторожа, да так и застыл на пороге. Даже хмель пропал.

На диванах, на столах и прямо на полу, застеленном пушистым ковром, его сослуживцы обоего пола, которых он привык видеть такими подтянутыми, аккуратными и вежливыми, предавались самому необузданному разврату! Не поймешь даже, кто с кем, просто сплошной комок шевелящихся голых тел, переплетенных друг с другом. И лица у всех странно одинаковые — застывшие маски, лишенные всякого выражения. Ни намека на какое-то подобие нежности или страсти, просто механическое действо.

В этом групповом соитии было что-то жуткое, словно люди не сексом занимаются, а исполняют некий зловещий ритуал, обозначающий общую причастность к чему-то большему, чем они сами, непонятному и от этого еще более страшному.

Павел уже хотел было потихоньку отойти к двери и исчезнуть по-английски, не прощаясь (да, в общем-то, и не здороваясь!), когда Сергей Векшин, начальник финансового отдела, обернулся к нему и пробасил:

— Паша! Иди к нам! Ты чего это… от коллектива отрываешься?

Говорил он совершенно серьезно, совсем как на совещании по итогам квартала. Даже выражение лица было такое же. Не хватало только костюма от «Хьюго Босс» и толстого органайзера, с которым он никогда не расставался.

— Давай-давай! Ты у нас один остался неохваченный!

Сергей привычным жестом поправил очки на переносице. Павел чуть не прыснул от смеха. Вид совершенно голого человека в очках от «Армани» показался одновременно и смешным, и нелепым.

— А вот я его сейчас охвачу! — прощебетала Наташа из отдела маркетинга, тряхнула распущенными волосами (он даже не замечал никогда, что они такие длинные, почти до талии!) и потянула к нему голые, чуть полноватые руки.

Павел шагнул было к ней, но, заглянув в ее пустые, совершенно остекленевшие глаза, вовсе не ощутил желания. Наоборот — стало противно, будто прикоснулся к чему-то липкому, холодному, неживому…

В этот миг он понял, что если останется здесь, то окончательно станет таким же, как они, потеряет навсегда что-то очень ценное. Что именно — он и сам не смог бы выразить. Может быть, это и называется душой?

Он попятился обратно к двери.

— Да-да, я сейчас… На минуточку только! — пробормотал Павел.

— Куда ты? — капризно протянула Наташа.

— Куда царь пешком ходит! — выпалил он и захлопнул за собой дверь.

Вверх по ступенькам он взлетел в одно мгновение. Куда деться дальше — было непонятно.

Как там сторож говорил? «Шли бы вы в номер да отдыхали себе на здоровье…» И почему он, дурак, не послушался? Найти бы еще тот номер теперь. Хорошо, что ключ с биркой в кармане!

В коридоре, освещенном тусклой лампочкой, Павел до рези в глазах всматривался в таблички на дверях. Ах, вот он, двести шестнадцатый… Руки тряслись, и он никак не мог попасть ключом в замочную скважину.

Когда дверь наконец-то с противным скрипом отворилась, пустая темная комната показалась ему мрачной, словно склеп. Даже пахло здесь нехорошо — какой-то затхлостью и пылью. Наверное, не проветривали давно, и белье на постели, небось, влажное… Тоже мне, работнички! Элитный пансионат называется!

В номере было холодно, так что пробирало до самых костей. При одной мысли о том, чтобы остаться здесь на ночь, стало как-то не по себе. А потом, утром придется снова встречаться с милыми сослуживцами, смотреть им в глаза, разговаривать, смеяться их шуткам…

Ну уж нет. Прочь отсюда — и поскорее.

Павел подхватил свою сумку и порадовался, что не успел распаковать ее. Хотя бог с ними, с вещами, ничего ценного у него с собой все равно нет. Он сдернул свою куртку с вешалки, нащупал в кармане ключи от машины и почти бегом припустился во двор.

К ночи заметно подморозило. В небе стояла полная луна, и снег отражал ее серебристый свет. На свежем воздухе Павел почувствовал себя немного лучше, но от холода перехватывало дыхание. Сердце бешено колотилось в груди, словно он бежал от погони.

— Успокойся, неврастеник! — строго сказал он себе. — Никто и не думает тебя преследовать. И на твою драгоценную нравственность тоже никто не покушается пока.

Нервное возбуждение немного ослабло. По крайней мере руки перестали дрожать, а главное — вернулась способность действовать осознанно, а не метаться, как испуганная курица.

Он сбегал к воротам, отодвинул засов (хорошо еще, что сторож-разгильдяй не запер их на ночь), потом вернулся и сел за руль.

Через несколько минут злосчастный пансионат остался позади. Дорога была совершенно пуста, и Павел гнал машину вперед, выжимая из мотора все, на что способна хваленая немецкая техника. Он торопился поскорее оказаться дома, принять горячий душ, смывая все впечатление этого долгого дня, и лечь спать. Ощущение было такое, будто с головы до ног вывалялся в липкой грязи.

— Its my life! — гремел бодрый и жизнерадостный голос из динамиков. Павел зачем-то включил приемник на полную мощность, словно хотел заглушить собственные мысли.

А мысли были неприятные, тревожащие. Сегодня он впервые усомнился — так ли хороша его новая жизнь, как казалось вначале?

Да, он ходит каждый день на работу в красивый и чистый офис, охранники почтительно здороваются, а секретарша Люся приносит кофе. Но принадлежит ли теперь он сам себе? Нет. Мало того что работа выжимает без остатка, но ведь и личного времени почти не остается! То бассейн, то спортзал, то какое-нибудь очередное корпоративное мероприятие. Взять хоть сегодняшний тренинг, будь он неладен. Хочешь не хочешь — поезжай и разыгрывай из себя шута горохового, копайся в снегу, обмотанный веревками!

Да, он носит дорогие костюмы и галстуки, ездит на хорошем автомобиле и больше не задумывается, где раздобыть денег, чтобы заплатить за квартиру. Но почему-то расходы растут гораздо быстрее, чем доходы. Тех денег, что вчера казались богатством Шахерезады, сегодня с трудом хватает на жизнь. «Ральф Лорен» и «Хьюго Босс» — это тебе не фабрика «Большевичка», бизнес-ланч в приличном ресторане — не обед в чебуречной, но ведь надо поддерживать определенный уровень! К тому же выплаты по кредитам висят над душой словно дамоклов меч и съедают львиную долю его зарплаты.

Да, хорошенькие девочки в клубах смотрят на него, открыв рот, и для них он чуть ли не принц. Помани пальцем — и почти каждая с радостью поедет с ним в его холостяцкую квартиру… Как впрочем, и с любым другим, кто может заказать пару коктейлей. А если уж совсем честно — он и забыл, когда в последний раз занимался сексом как следует, от души! Тот случай с Леной-Ирой-Машей не в счет, он ведь даже не запомнил, не ощутил, как все было. И было ли вообще — неизвестно. Вполне возможно, что ничего и не встало. Попробуй работать по шестнадцать часов в сутки — тут, пожалуй, никакая виагра не поможет.

А сегодняшний сейшн в сауне и вовсе ни в какие рамки не лезет! Павел брезгливо поморщился и потряс головой, словно хотел отогнать неприятное воспоминание, но картина шевелящихся тел, похожих почему-то на большой комок бело-розовых дождевых червей, упорно стояла перед глазами. Корпоративное, блин, единение! Теперь слова «наша компания — одна большая семья» приобретают совсем новый смысл…

— It's my life! — гремит из динамика.

Да, так и есть. Fucken life, гребаная жизнь, где есть все: голые девки и дорогие машины, деньги и рестораны, тряпки, помеченные известными брендами. Нет только одного — хоть какого-то подобия смысла. Зачем все это нужно? Да черт его знает! Почему-то считается, что человек должен обязательно стремиться к успеху (то есть к деньгам и ко всему, что можно купить за деньги), на эту тему написаны целые горы книг из серии «популярная психология для менеджеров», но ни в одной из них не сказано, что делать потом.

А вот и в самом деле — что? Ведь даже если захочется бросить все, долговая петля никуда не денется! Полностью расплатиться он сможет лет через десять беспорочной службы, и то если зарплата будет повышаться вслед за ростом инфляции и стоимостью жизни.

К тому же, что скрывать, к хорошему человек привыкает быстро. К сытной жизни без тревоги за завтрашний день, отдельной квартире, деньгам, будь они неладны… Пожалуй, окажись он опять в шкуре адвоката-фрилансера — погибнет, как зверь, выпущенный из зоопарка на волю. В клетке, может, и не нравится, зато миску три раза в день дают.

Значит, и думать нечего. Придется привыкать и жить так, как все.

Но почему же болезненно сжимается что-то в груди? Почему так хочется не то напиться по-черному, не то повеситься? Почему сейчас, когда он вроде бы добился всего, чего хотел, к чему шел так долго, возникает странное, абсурдное ощущение, что жизнь уходит впустую?

Машину сильно тряхнуло на какой-то колдобине, он услышал противный хруст в подвеске, а в следующий момент ощутил, что автомобиль не слушается руля. Павел попытался было затормозить, но тщетно.

На большой скорости его несло по скользкой обледенелой дороге. Совсем рядом он успел увидеть громаду Синь-камня. От страха неизбежности он зажмурился… Потом был звон разбитого стекла и скрежет металла, чудовищной силы удар и острая, раздирающая боль в груди — там, где он со всего маху ударился о рулевую колонку. В ушах стоял собственный крик — крик боли и ужаса. Павел и предположить бы не мог, что способен так орать!

Но сейчас это было неважно, совершенно неважно. Ори, не ори, все равно никто не услышит. Вокруг — ни души, только луна смотрит с высоты, словно огромное, всевидящее, но холодное и равнодушное око.

Павел не знал, сколько времени прошло до того момента, когда он сумел открыть глаза и оглядеться вокруг. «Надо поскорее выбираться из машины», — сообразил он. Не дай бог бензобак взорвется — верная смерть!

Отбросив ремень безопасности, Павел навалился всем телом на дверцу. «Вот еще не хватает, чтобы ее заклинило сейчас!» — промелькнуло в голове. — Господи, пожалуйста, ну пусть она откроется…» — взмолился он про себя. Оказаться зажатым в искореженной машине было особенно страшно.

И — удалось! Дверь открылась почти сразу. В салоне повеяло свежим морозным воздухом, Павел зачем-то вздохнул поглубже, словно собираясь прыгать в холодную воду, и вывалился на снег. Падение отдалось адской болью в груди. Он замычал, стискивая зубы до хруста и сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Синь-камень высился совсем рядом с ним. В лунном свете он казался еще больше, чем днем, и серовато-жемчужное сияние окружало его, словно кокон. Даже сейчас Павел почувствовал тепло, исходящее от него, и удивился — откуда оно? Неужели что-то там, из самых глубин земли, подогревает его?

Но было и еще нечто странное, чего он сам не мог бы объяснить словами. От камня исходила такая сила, вдруг показался себе таким маленьким, жалким, раздавленным… А главное — совершенно беспомощным. Павел чувствовал, что еще немного — и он полностью окажется во власти этой силы, не сможет ей сопротивляться.

Собрав остатки сил, он попытался было подняться на ноги, а когда не получилось — пополз вперед, как раненое животное. Каждое движение было мучительно, так что даже в голове мутилось, руки и ноги слушались плохо, но он упорно двигался, оставляя на свежем снегу кровавый след. Полз, пока не лишился сознания…

Странный мерцающий свет, исходящий от Синь-камня, погас на миг, потом засиял с новой силой. Но человека, распростертого на снегу, рядом с камнем больше не было.

Глава 9

Наедине с собой

Ближе к полуночи, когда люди, утомленные предновогодней суетой, наконец-то усаживаются за празднично накрытые столы, Марьяна стояла у окна и смотрела на вспышки праздничного салюта. Гремели залпы ракетниц, и разноцветные огни вспыхивали и гасли на фоне темноты ночного неба.

При каждом взрыве Найда нервно повизгивала, дрожала всем телом и в конце концов спряталась под кроватью в самый дальний угол. Сколько Марьяна ни пыталась выманить ее обратно, собака только виновато повиливала хвостиком — мол, прости, хозяйка! — но вылезать из своего убежища никак не хотела.

На столе, накрытом праздничной белой скатертью, стояли шампанское, фрукты, на блюде остывал знаменитый яблочный пирог… Марьяна даже сама удивилась, как легко вспомнила рецепт его приготовления! Как будто бабушка стояла у нее за спиной и помогала советами. Был момент, когда девушке даже показалось, что она слышит ее голос:

— Ты яблоки-то помельче режь! И дырочку оставь маленькую, а сверху яичным белком смажь, чтоб корочка была… Вот оно и будет хорошо!

Она вздрогнула и быстро обернулась. Конечно, никого, кроме нее, в квартире больше не было (если не считать Найду, которая все время вертелась под ногами и умильно поглядывала не нее — не даст ли хозяйка вкусный кусочек?), и все же… Появилось странное, почти абсурдное чувство, что она больше не одна.

Было только немного грустно, что вкусную еду разделить не с кем.

Марьяна совсем пришла в себя и даже немного повеселела. От болезни не осталось и следа (верно говорят, что сон — лучший лекарь), а недавние слезы казались ей глупыми, почти детскими. Ну в самом деле, стоит ли так раскисать из-за какого-то гриппа? При желании во всем можно найти хорошие стороны.

Конечно, обидно, что разболелась она так некстати. Не хочется сидеть в одиночестве, когда остальных подхватывает веселая суета, но в глубине души она как будто рада была возможности остаться наедине с собой.

И правда есть своя прелесть в том, что теперь, в конто веки, не надо торопиться, никуда не надо бежать! Можно бездельничать на законном основании. Почитать книжку (вон, новенький томик любимого Акунина до сих пор недосуг раскрыть), поваляться в теплой ванне с ароматной пеной, посмотреть новый фильм… Чувство покоя было почти блаженным.

Впереди — десять дней полной свободы, когда не надо вставать по утрам и ехать на работу. Даже страшно немного от такой перспективы. Марьяна совершенно не привыкла бездумно проводить свои дни, и время, не заполненное четко расписанными делами, вызывало у нее легкую оторопь. Это же просто с ума можно сойти!

Хорошо бы, конечно, уехать куда-нибудь на курорт, к теплому морю или в горы, но как теперь оставить Найду? Однажды ее уже бросили, и теперь она ужасно не любит оставаться одна. Каждый раз, когда Марьяна приходит с работы, Найда исполняет танец, наполненный безумной радостью, носится по квартире, болтая длинными ушами… Страшно подумать, как она будет скучать, даже если устроить ее в хороший собачий питомник на неделю.

Но главное было даже не в этом. В конце концов, в дорогих отелях — не во всех, но некоторых — предусмотрено размещение постояльцев с животными. Просто ей вовсе не хотелось никуда уезжать.

Даже самой себе Марьяна не смогла бы признаться, что находится в ожидании чуда. Куда девался легкий, даже немного циничный взгляд на отношения с противоположным полом! Привычное отношение, сдобренное цитатами из глянцевых журналов вроде «оргазм — не повод для знакомства» и избранными местами из фильма «Секс в большом городе», растворилось, как кусочек сахара в горячем чае.

Бабушкины слова крепко врезались в ее память. Марьяна действительно поверила, что где-то есть на свете человек, самой судьбой предназначенный для нее. Может быть, он сейчас далеко, может, ходит совсем рядом и, ничего не зная о ней, тоже тоскует и ждет. И они встретятся, непременно встретятся и узнают друг друга, если только…

— Ба-бах!

Где-то совсем рядом грохнуло особенно сильно — так, что, кажется, даже стекла зазвенели. Марьяна отшатнулась от окна. Взрыв напугал и ее, сердце тревожно сжалось. Она когда-то читала в книгах, что люди способны, даже находясь за тысячи километров, почувствовать, что с кем-то из их близких произошло несчастье, но никогда не верила, что это и вправду возможно. А сейчас она сама всей кожей, всем существом ощутила, что тот человек, которого она так ждала, попал в беду. Может быть, даже находится в смертельной опасности! От одной мысли, что теперь они могут так никогда и не узнать друг друга, Марьяна почувствовала, как по спине пробежал противный холодок. Точно ледяным ветром повеяло.

Она закрыла глаза, крепко сжала руки и зашептала, словно молитву:

— Милый мой, хороший, пусть с тобой все будет хорошо! Где бы ты ни был, пусть с тобой ничего не случится!

Найда потешно выглядывала из-под кровати, как будто хотела спросить — люди добрые, что же это творится? И прекратится когда-нибудь это безобразие или нет? Она озадаченно уставилась на хозяйку, словно силилась понять, почему та разговаривает сама с собой.

— Иди, иди ко мне, не бойся! Я тебя в обиду не дам.

Марьяна взяла собачку на руки, стала поглаживать, почесывать за ухом, приговаривая нежные успокаивающие слова, но пальцы ее заметно дрожали.

Она мельком взглянула на свое отражение в оконном стекле — и на секунду ей показалось, что на нее смотрит Надя. Она привыкла считать, что в юности была страшненькой и предпочла забыть это время, как дурной сон, но сейчас с некоторым удивлением вглядывалась в нежное лицо юной девушки, такой растерянной и печальной, но вместе с тем — неуловимо-привлекательной, почти прелестной. Эта девочка могла бы вырасти, повзрослеть, прожить собственную жизнь со своими радостями и печалями… А теперь вместо нее живет совсем другой человек. В каком-то смысле Надя умерла. Кто бы мог подумать, что она способна хоть ненадолго вернуться? Прийти из невозможной дали, чтобы попытаться предупредить ее о чем-то…

Бедная девочка! Впервые Марьяна подумала о ней без всякой неприязни, а с сочувствием и нежностью. Где-то она сейчас, в каких лабиринтах времени и пространства заблудилась ее неприкаянная душа? Может быть, до сих пор бродит под холодным осенним дождем того нескончаемого вечера?

Марьяна подняла руку и осторожно коснулась своего отражения.

— Прости меня… — прошептала она, — прости, пожалуйста!

Слеза стекла по Щеке. И в то же время — на секунду Марьяне показалось, что оконное стекло от ее прикосновения стало живым и теплым! Надя-отражение улыбнулась и исчезла, растворилась в ночной темноте, но осталось такое ощущение, словно кто-то близкий обнял ее.

— Ур-ра! — донеслось с улицы. Очередная вспышка салюта расцвела на ночном небе диковинным огненным цветком — и тут же рассыпалась мелкими искрами.

По телевизору кремлевские куранты начали отсчитывать двенадцать ударов. Марьяна налила в бокал шампанское и медленно, маленькими глоточками стала отпивать пенящуюся сладковатую жидкость. Пузырьки щекотали небо, в горле немного защипало от холодного, но Марьяна стойко допила свой бокал до дна, до последней капли.

С каждым глотком в душе крепла странная, детская вера, что все еще может быть хорошо, что сейчас, с последним ударом для нее наступит новая жизнь, в которой будет все, чего не успела она изведать раньше…

У нее все еще впереди.

Глава 10

Ребра сломаны, сердце каменно…

— Дедко, глянь!

— Чего-й-то там? Где?

— Да вот, у Синь-камня, на тропочке!

Снег скрипит под чужими шагами. Павел открыл глаза — и застонал. Бескрайняя равнина, сверкающая в лунном свете холодным блеском, создавала впечатление мертвенной жути, «ледяного ада» про который когда-то давно, еще в детстве, читал в книге. Сознание возвращалось с болью, в груди что-то противно хлюпало и клокотало, трудно было дышать, но если кто-то есть рядом, то можно надеяться на помощь!

Он повернулся туда, откуда слышались голоса, — да так и ахнул от удивления. Даже боль на секунду отступила. Перед ним стояли двое — бородатый старик и подросток. Выглядели они очень странно — в овчинных полушубках и грубых войлочных шапках… Словно сошли с картинки из книжки о дореволюционной России. Но больше всего Павла поразило то, что на ногах у них были лапти! Самые настоящие лапти и онучи, перевязанные веревочками. Павел такие только в музее видел.

Парнишка удивленно таращился на него. В лунном свете Павел смог рассмотреть его курносый нос, голубые глаза, круглые от удивления, белесые брови, из-под шапки торчат вихры… На вид — лет тринадцать-четырнадцать. Нормальный подросток, но одежда…

Старик был высоким, статным, его длинная спутанная седая борода лежала на груди, а глаза смотрели остро и молодо. Больше всего он был похож на волшебника Гэндальфа из фильма «Властелин колец», только пошире в плечах, покряжистее. Павел зажмурился на секунду — так странно было увидеть здесь, на пустой дороге, среди ночи этого почти сказочного персонажа.

— Странник, что ли? Или купец замерз?

Кряхтя, старик присел на корточки, склонился над ним. Потом выпрямился, зачем-то отер руки снегом и изрек, словно приговор объявил:

— Нет, не странник и не купец. Пришлец, не иначе. Вишь, одет не по-нашему.

Он сокрушенно покачал головой и добавил:

— В беде раб божий. В большой беде.

Ах, какой наблюдательный! Как будто трудно догадаться, что у человека, истекающего кровью на снегу, возникли какие-то проблемы! Что за тупость деревенская — стоять и смотреть, вместо того чтобы идти за помощью? Ведь есть же здесь хоть что-нибудь! В конце концов, пансионат рядом, там есть телефон, и, может, найдется кто-то, способный отвезти его в больницу…

— Дедко, а он жить будет? Или помрет?

В глазах паренька стояли слезы. Голос его дрожал, и белесые брови поднялись домиком.

Старик ответил непонятно:

— Не то горе, что ребра сломаны, то беда, что сердце каменно! Однако живая ведь душа, крещеная… Помогай, Прошка! За ноги держи, да понесем. Даст бог, выживет.

С неожиданной для своего возраста ловкостью старик подхватил его под мышки. Боль накатила снова. Она заполнила его, как огромная океанская волна, накрыла с головой… Павел вскрикнул и потерял сознание.

Когда он снова открыл глаза, увидел бревенчатый закопченный потолок. Боли он не чувствовал. Правда, и пошевелиться не мог, тело было словно придавлено тяжеленной каменной плитой, но все же Павел с любопытством разглядывал странное помещение.

Похоже на деревенскую избу — стены сложены из толстых бревен, деревянные лавки по сторонам, стол с дочиста выскобленной столешницей, в углу (Павел вспомнил, что этот угол называется «красным») на специальной полочке виднелись иконы, и лампадка чуть светила перед ними. Другой угол, противоположный по диагонали, занимала огромная русская печь.

В избе было жарко натоплено. Пахло странно — печным дымом, струганым деревом, какой-то едой… Но и другой запах примешивался — травяной, свежий, совсем как летом. И свет был странный — яркий, но неверный, колеблющийся. Повертев головой, Павел увидел горящую щепку, заботливо закрепленную в каком-то железном приспособлении. «Это ж лучина!» — догадался он.

У печки на приступочке примостился давешний подросток. Видно, от тепла его разморило, он клевал носом и время от времени встряхивал головой, отгоняя сон. Старик сидел на лавке, прямо под темными ликами святых в почерневших серебряных окладах. Перед ним лежала старая книга в кожаном переплете с массивными застежками. Лицо его было сосредоточенно, как будто там он искал что-то важное, пальцы медленно переворачивали страницы, а губы шевелились, словно каждое слово он проговаривал шепотом.

Павел завозился на своем неудобном ложе, хотел было повернуться поудобнее — и тут же заорал от боли. В грудь, там, где сходятся ребра, будто вонзился раскаленный железный штырь до самого сердца…

На него никто не обратил ни малейшего внимания, точно его здесь вовсе не было. Павел пытался сдержать свой крик, но получалось плохо — он словно шел из глубины его тела сам, помимо воли. Было ужасно унизительно орать и корчиться на лавке в закопченной избе и ждать, ждать неизвестно чего…

Наконец старик закрыл свою книгу, обернул ее чистой тряпицей и спрятал в маленький сундучок, что стоял тут же, под лавкой.

— Прошка! — послышался властный голос.

Мальчик с готовностью вскочил на ноги, как будто только этого и ждал.

— Непитой воды принеси да не забудь попросить, как я сказывал.

Паренек выскочил из избы. Старик медленно поднялся — видно было, что каждое движение дается ему с немалым трудом! — расстелил на столе вышитое полотенце из сурового холста, разложил глиняные плошки, наполненные чем-то вроде сушеной травы, растертой в пыль. Посреди стола поставил зажженную свечу и долго что-то шептал, глядя на ее пламя.

Павел наблюдал за его странными манипуляциями почти с ненавистью. Боль немного отпустила, и теперь он лежал совершенно обессиленный, опустошенный, беспомощный… Хотелось крикнуть — что ж ты делаешь, старый пень! Я ранен, может быть, даже умираю! Надо немедленно звонить в «скорую», в службу спасения, а не заниматься шарлатанством. Каждая минута дорога, может быть, еще не поздно…

Старик, наконец, обернулся к нему.

— Звать тебя как? — строго спросил он.

— Павлом… — выдохнул он и с ужасом почувствовал, что на губах пузырится что-то теплое и соленое.

«Открытый пневмоторакс!» — промелькнуло в голове. Все-таки бывший доктор никогда не бывает бывшим окончательно…

Плохо дело. Во всяком случае, надо в больницу, и немедленно. «А ведь в этой тьмутаракани, наверное, даже телефона нет», — сообразил он. И электричества — тоже, лампочек нигде не видно. Подумать только, живут как в каменном веке… Он хотел было сказать, что мобильный в кармане куртки, чтобы немедленно звонили в «скорую», но тут вспомнил: в этом проклятом месте даже сотовая связь не работает! Изо рта вырывался только хриплый стон. Неужели все, конец?

Старик подошел совсем близко, положил руку ему на лоб, и Павел почувствовал странную силу, исходящую из этой заскорузлой ладони, похожей на древесный корень. Он было дернулся, пытаясь высвободиться, но рука старика намертво придавила голову к подушке.

— Стану, благословясь, пойду, перекрестясь, во чисто поле, во зеленое поморье… — нараспев заговорил он.

Хрипловатый, надтреснутый старческий голос креп, звенел металлом, и казалось, что все в мире сейчас подвластно ему и по его слову движутся луна и звезды, падает снег и текут реки подо льдом…

И в его власти — вернуть Павлу жизнь или отнять ее.

— Погляжу на восточную сторону, с правой, с восточной стороны летят три врана, три брательника, несут трои золоты ключи, трои золоты замки. Запирали они, замыкали они и воды, и реки, и синие моря, ключи и родники. Запирали они раны кровавые, боль горючую. На море, на окияне, на острове на Буяне, на полой поляне, под дубом мокрецким сидит девица красная, перепрядает щелчок на кривое веретенце. Веретенце, перевернись, ниточка, перервись, ты, кровушка, уймись! Как из неба синего дождь не каплет, так из груди белой у раба божьего Павла кровь не каплет. Запираю приговор тридевью тремя замками, тридевью тремя ключами, слово мое крепко, как бел-горюч камень Алатырь, бросаю ключ в небо, замок в море. Аминь.

Огненный шар словно взорвался перед глазами и разлетелся, разбрасывая во все стороны фейерверк разноцветных искр. Наступила темнота, но, уже теряя сознание, Павел почувствовал, как уходит боль и тело становится легким, невесомым… Он летел в кромешной темноте, и она, плотная, осязаемая, окружала его со всех сторон. Тела своего он не чувствовал, словно превратился в часть этого огромного, всеобъемлющего вакуума, предвечной бездны, из которой все вышло и куда в конце концов вернется. Удивительно, но это было вовсе не страшно, а напротив, очень легко и даже радостно. Павел еще мог осознавать себя, но некая часть его существа (и очень большая часть!) как будто тянула его туда, чтобы раствориться в темноте окончательно, остаться там навсегда…

Когда Павел открыл глаза, он лежал на той же жесткой лавке в закопченной избе. Так же ярким веселым пламенем горела лучина, вставленная в кованый железный светец (Павел даже сам удивился, из каких глубин памяти выплыло название этой штуки), белобрысый мальчишка спал на лавке, положив ладошку под щеку и смешно чмокая губами во сне, а старик все еще сидел за столом и читал свою книгу.

Павел осторожно попробовал пошевелиться. Боль исчезла, ушла бесследно, но он чувствовал себя настолько слабым, что даже веки поднять было тяжело. Во рту пересохло, ужасно хотелось пить…

Увидев, что он очнулся, старик закрыл свою книгу, подошел к нему и поднес к его пересохшим, в кровь искусанным губам деревянный ковш, наполненный почти до краев какой-то густой, остро пахнущей жидкостью.

— Пей! — приказал он.

Павел скривился от отвращения, но отказаться не посмел. Он покорно глотал горькое пойло, в котором плавали волокна какой-то травы, и чувствовал, как возвращаются силы, как проясняется в голове, словно каждая клеточка в его теле становится на свое, только ей предназначенное место — и поет от радости.

Когда деревянная посудина опустела, он чувствовал себя так, будто заново родился. Павел сел на лавке, снова и снова ощупывая свое тело, точно хотел убедиться: жив! Да, жив! И ничего не болит, наоборот, так хорошо ему давно не было!

— Спасибо тебе, дед! — с чувством сказал он. — Ты меня, можно сказать, спас. Эта ваша народная медицина — просто чудо какое-то!

Старик не удостоил его ответом. Он долго смотрел на него, как будто изучая, потом спросил:

— Кто ж ты такой будешь, мил человек?

Вот тебе и раз! Не ожидал он в такой обстановке услышать этот философский вопрос. Павел не сразу нашелся, что сказать. Почему-то в голове вертелась всякая чушь вроде привязавшейся строчки из популярной песенки «я маленькая лошадка, и мне живется несладко…». Глупость, конечно, но по сути — пожалуй, верно.

— Чем живешь? — строго спросил старик.

— Я — юрист, — ответил Павел и даже сам удивился, насколько нелепо прозвучали его слова в этом странном месте, будто выпавшем из своего столетия.

Толстенные закопченные бревна, грубо оструганный стол, лучина, вставленная в железный светец, горит ярким оранжевым огнем… Русская печь виднеется в углу, и кажется — вот-вот из подполья вылезет домовой!

— Юри-ист? — переспросил старик, будто пробуя на вкус незнакомое слово. — Это что ж такое?

— Это… — Павел задумался на мгновение, как бы объяснить попонятнее. Наконец, сообразил: — Это такой человек, который хорошо знает законы.

— А… Из подьячих, значит.

На лице старика отразилось явное неудовольствие, пренебрежение даже. Павел вдруг почувствовал себя обиженным — и совершенно несправедливо. Подумать только, что здесь, в этой избе, для косматого старика в лаптях его престижная профессия, ради которой пришлось столько трудиться, не имеет никакого значения!

— Но ведь и без законов нельзя! — возмутился было он, но старик только рукой махнул:

— Да хоть бы все законы пропали, лишь бы люди правдой жили.

Ха! Правда — она у каждого своя, а без законов в обществе неминуемо наступают анархия и беспредел. Такое уже проходили, и не раз… Русский бунт, бессмысленный и беспощадный, сметает все на своем пути, и где была чья правда — потом все равно не разберешь.

— Так я зарабатываю себе на жизнь, — примирительно сказал он, но такой ответ, кажется, ничуть не впечатлил его странного собеседника.

— Жизнь — божий дар. Ее ни украсть, ни заработать нельзя.

Разговор становился неприятным, тяжелым. Павел почти физически ощутил, как в воздухе повисло напряжение. Он еще зачем-то будто оправдывался:

— Деньги-то все равно нужны!

— Неправедное стяжание — прах! — строго сказал старик, наставительно подняв кривой, узловатый указательный палец. — Дело знай, а правду помни.

Тоже мне, проповедник. Сам живет как при царе Горохе, нищий, а других учить пытается! Павел немного досадовал на себя — угораздило же ввязаться в этот нудный, бессмысленный спор. Деду сто лет в обед, где ж ему понять реалии современной жизни?

Павел поискал глазами какие-нибудь предметы, напоминающие о благах цивилизации, и не нашел. Вот это да! Интересно, почему в избе нет электричества? Ведь «лампочки Ильича» давным-давно горят в каждом доме! Может, просто отключили временно — авария, к примеру, случилась где-то, или там за неуплату…

Нет, здесь что-то не так! В самой далекой, богом забытой деревне никто уже не ходит в лаптях и не сидит при лучине! А здесь же от Москвы не так далеко…

Да нечего заморачиваться на эту тему. Переждать до утра — и домой, в Москву! Аварию можно будет забыть как страшный сон… Хотя нет, забудешь тут: кредит-то до конца не выплачен, и еще придется со страховой компанией разбираться, а они платить ох как не любят.

И кстати, про деньги. Павел порылся в карманах. Вот он, бумажник, на месте! Павел достал из особого кармашка кредитную карточку, зачем-то повертел ее в руках и сунул обратно. Банкомата здесь поблизости, скорее всего, все равно нет.

Павел вытащил две зелененькие бумажки по сто долларов, чуть поколебавшись, прибавил еще одну. Пусть старик порадуется, он, поди, таких денег сроду не видел. Гордясь собственным благородством, Павел положил деньги на стол.

— Вот, возьми. Это тебе.

— Это что ж такое? — старик с искренним удивлением уставился на портреты заокеанских президентов, но взять деньги почему-то не захотел. Даже руку не протянул.

— Как что? Деньги.

Павел чувствовал себя на редкость глупо. Вот хочешь людям как лучше, а они…

Старик смотрел на него с жалостью, как на убогого.

— Ну, ты, видать, совсем глупый. Да и слепой еще в придачу, как щеня новорожденное!

Сказано это было так, что Павел невольно потянулся протереть глаза. Очки он потерял еще при аварии и видел действительно неважно… Но минус три — это все-таки вовсе не слепота!

Словно отвечая его мыслям, старик сказал:

— Смотришь, а не видишь, вот и слепой.

Он помолчал недолго и сказал тихо, но очень веско:

— Забери свои бумажки. Смердят они, как та падаль, разве сам не чуешь? Нечего божью ладонь поганить. Забери да ступай себе отсюда.

Павел обиженно сгреб деньги и не глядя, кое-как засунул обратно в бумажник. Вот тебе и раз! Сначала подобрал его, раненого, на дороге, какими-то своими народными методами, можно сказать, с того света вытащил, а теперь выгоняет в морозную ночь? Может, он сумасшедший? Или какой-то одержимый фанатик-одиночка? Мало ли что придет ему в голову… Лучше подальше от такого! Целее будешь.

А с другой стороны — куда пойдешь ночью, один, через заснеженные просторы совершенно незнакомой местности? Пожалуй, он сам и дороги-то не найдет, заплутает… Не хватает еще замерзнуть насмерть, как пьяный бомж под забором!

Павел поднялся (в первый момент немного качнуло от слабости, но ничего, устоял), поискал глазами свою одежду… Только сейчас он заметил, что кроме джинсов и черной футболки «Дизель» на нем ничего нет!

Старик молча открыл сундук, стоящий в углу, достал его свитер, куртку, ботинки, даже пушистый вязаный шарф. Весь его вид словно говорил — чужого не надо!

Павел молча оделся. В избе было тепло, даже жарко, но под неприязненным взглядом хозяина он ежился, точно от холода. Наконец, уже застегнув молнию под самым горлом, в последний раз оглядел избу, как будто припоминая, не забыл ли чего, и несмело спросил:

— Слышь, дед… А как мне теперь домой-то попасть?

— Домой, говоришь? — старик вскинул седые косматые брови. — А дом-то есть у тебя?

— Есть, а как же!

Павел сказал это с гордостью. Теперь — впервые за всю жизнь — у него и вправду есть собственный дом! Место, куда можно прийти, когда хочешь, и закрыть за собой дверь, где никто не потревожит, можно делать все, что душе угодно…

— Дом не стены, а люди. Один человек только в гроб ложится!

Вот пристал старик со своими поучениями! Тоже мне, домостроевец. Павел уже и сам торопился уйти поскорее.

— Дед, ты мне лучше объясни, как на дорогу выйти! Вернуться мне надо, в город, понимаешь?

Павел чувствовал, что в голосе его звучит раздражение, но справиться с ним не мог.

— Да чего ж тут не понять! — отозвался старик. — Как к Синь-камню выйдешь, так три раза обойди посолонь да скажи — где был, там и буду! Не забудь только…

— Что?

Старик помедлил немного, словно раздумывая, стоит ли отвечать на этот вопрос. Потом тихо сказал:

— Сердце свое не забудь. Здесь его не надобно.

Он сел на лавку, уронив руки на колени, смерил Павла с ног до головы тем же тяжелым, колючим взглядом и крикнул:

— Прошка! А ну вставай!

Мальчишка проснулся и сел на лавке, протирая глаза.

— Проводи гостя. До Синь-камня — и сразу назад, да не задерживайся. Поди, знаешь, какая нынче ночь…

Он вскочил, подхватил шапку и, на ходу натягивая тулупчик, рванулся к двери. Видно, старика он слушается беспрекословно.

— Ну, прощай дед, — уже у дверей Павел в последний раз обернулся к нему.

— И ты прощевай, — равнодушно ответил старик.

Сразу за порогом горло перехватило от морозного воздуха. Мальчишка быстро шагал по глубокому снегу, так что Павел едва поспевал за ним. Сам он скоро стал уставать и задыхаться, но провожатый не сбавлял темп ни на секунду.

Павел искоса взглянул на него. Видно было, что паренек тоже устал, что ему очень страшно, но на лице его застыла решимость. Дышал он тяжело, на лбу выступили капельки пота, в лунном свете лицо его выглядело очень бледным и даже осунувшимся, будто мальчик разом повзрослел на много лет. Стыдно стало заставлять его, почти ребенка, проделывать этот длинный путь в морозную ночь… Хотелось остановиться, дать ему отдохнуть (да, честно говоря, и себе тоже!), а то и вовсе отправить обратно домой к его странному деду, но Павел боялся, что сам не найдет дороги.

Он отвел глаза и вздохнул. Мальчишку было от души жалко. Бедный, вот у кого жизнь тяжелая! Старик помыкает им, как хочет, а паренек все терпит и не жалуется. Интересно, есть ли у него родители? Если есть, небось в город подались, а о нем просто забыли. Скинули к деду в деревню, и ладно… А он, скорее всего, даже в школу не ходит!

Хотя… «Нашел о чем думать!» — одернул себя Павел. Тоже мне, Макаренко выискался. Какое ему, в конце концов, дело до чужого мальчишки и старика? Пусть живут себе как могут.

Идти пришлось долго. Павел даже удивился — как это старик и подросток умудрились дотащить его? Но еще более странно было — почему нигде не осталось их следов? Может, замело снегом? Вряд ли. Ночь стояла ясная, морозная, так что все звезды видны на небе и только снег пронзительно скрипит под ногами. А кругом — ни леса, ни кустика, ни жилья, ни пригорка — только ровная, как стол, пустынная заснеженная равнина. Казалось, конца-краю ей нет…

Павел уже совсем выбился из сил и хотел было крикнуть, что больше идти не может, надо остановиться хоть ненадолго, когда Прошка вдруг сам стал как вкопанный. Он крутил головой, тревожно оглядываясь вокруг, словно высматривая что-то впереди, и наконец впервые подал голос:

— Дальше сам пойдешь. Немного уже осталось-то… Во-он он, Синь-камень!

Он шмыгнул носом и побежал прочь не оглядываясь.

Оставшись в одиночестве, Павел растерялся. Теперь он и правда видел берег озера, заросший камышами, и Синь-камень, поднимающийся из-под снега.

Оставалось только удивляться, почему он раньше их не заметил?! Но думать об этом было некогда. Собрав остатки сил, Павел пошел туда. Быстрее, быстрее! Мороз кусает щеки, выстуживает последнее запазушное тепло, если не хочешь замерзнуть окончательно, остается только одно — двигаться побыстрее.

Через несколько минут он уже стоял рядом с камнем. Наконец-то можно хоть немного отдышаться, оглядеться вокруг, подумать, что делать дальше… Пальцы в тонких кожаных перчатках совсем заледенели, и Павел снова и снова дышал на озябшие руки. Вот только отморозить еще и не хватает!

Он переминался с ноги на ногу, утаптывая снег, и никак не мог сообразить, что его так тревожит и почему уже знакомое вроде бы место выглядит таким диким и страшным, почти нереальным, как кошмарный сон. Наконец он понял, в чем — возле камня не было его разбитой машины! Неужели уже увезли? Невероятно. На девственно-белом снегу не видно никаких следов, значит, значит, здесь уже давно не ездили. Кто же вызвал эвакуатор? Но самое главное — дороги не было! Неужто ее замело? Нет, глупость, ночь-то ясная! Или… Или он действительно оказался там, где еще не успели ее проложить?

Предположить такое было странно и нелепо, но факт оставался фактом. Павел почувствовал, что его попеременно кидает то в жар, то в холод. Неужели он и вправду оказался не там, где был раньше? В другом времени, в другом мире… Пожалуй, это будет похуже аварии!

Больше всего пугала именно необъяснимость происходящего. И совсем непонятно, что делать дальше!

Павел попытался отогнать приступ паники, чтобы сосредоточиться, вспомнить что-то важное. Как там старик говорил? Слова почему-то никак не всплывали в памяти, и он снова и снова прокручивал все, что произошло с ним в эту долгую ночь, словно киноленту.

Ах, да! Вспомнил наконец-то! «Синь-камень три раза обойди посолонь да скажи: «Где был, там и буду!» Надо попробовать. Ничего другого все равно не остается!

Что такое «посолонь», он не знал и наудачу двинулся вокруг камня по часовой стрелке.

— Где был, там и буду… Где был, там и буду…

Павел чувствовал себя на редкость глупо, проделывая этот странный ритуал. Чистой воды шарлатанство, дремучее суеверие, бред. И все же шел, упорно бубня себе под нос:

— Где был, там и буду… Где был там и бу…

Он оступился, потерял равновесие и упал, сильно ударившись головой о проклятый камень.

Открыв глаза, обнаружил, что лежит на снегу в двух шагах от разбитой машины. Автомобиль выглядел как груда металлолома, и сразу было понятно, что восстановлению уже не подлежит, но сейчас Павел обрадовался ему, как родному, и зачем-то нежно погладил смятое крыло.

Встал. Ноги слушались плохо, словно затекли от долгой неподвижности, и голова кружилась, но вроде бы ничего не болит. Могло быть гораздо хуже!

Сколько же времени прошло? Павел кинул привычный взгляд на левое запястье. Стрелки дорогущих часов «Патек Филипп», приобретенных совсем недавно в Петровском пассаже, замерли на цифре двенадцать, словно намертво сцепившись между собой, но далеко над покрытой льдом гладью озера уже вставало солнце, окрашивая небо в розовато-сиреневый цвет.

Павел не мог вспомнить, в котором часу он уехал из пансионата, но это было никак не позже полуночи. Скорее всего, часы остановились от удара, вон, и стекло треснуло. Так что, уже утро? Похоже на то…

Неужели он несколько часов пролежал здесь, на снегу? Невероятно! Должен был бы замерзнуть насмерть. Мороз-то нешуточный, градусов пятнадцать будет!

Все, что случилось с ним ночью, казалось сном. Старик, подросток, закопченная изба, магический обряд и старинный заговор, словно по волшебству исцеливший его от тяжелой травмы… Просто бред. Не может такого быть. Наверное, он не так уж сильно пострадал в той аварии, а остальное привиделось. Надо будет потом к врачу сходить на всякий случай.

Но это все после, после… Главное — жив! Надо как-то выбираться отсюда.

Машина, конечно, разбита в хлам, но это не так страшно — «автокаско» покроет расходы. Павел еще порадовался про себя, что выбрал самую дорогую страховку.

Он пошарил в кармане куртки. Мобильник на месте. Надо вызвать аварийную службу и поскорее. Приплясывая на месте от холода, Павел достал свою «Нокию», но на дисплее опять высветилось «нет сети».

Черт! Даром только деньги берут! От досады чуть не зашвырнул злополучный телефон в ближайший сугроб, но опомнился. Нечего срывать раздражение на ни в чем не повинном аппарате. В городе-то он еще не раз пригодится!

Павел опустил глаза и прямо под ногами увидел черный блестящий камешек очень странной формы — как будто кто-то вырезал сердечко, вроде тех сувениров, что продаются в подземных переходах. Небогатые, но романтичные молодые люди часто дарят такие своим подружкам на День святого Валентина… Как врач, Павел, конечно, знал, что человеческое сердце выглядит совершенно иначе, но сейчас ему показалось, что это каменное было живым и настоящим! Его сердцем.

Повинуясь внезапному порыву, он наклонился и сунул находку в нагрудный карман куртки. На душе сразу стало как-то спокойнее, словно странный камешек и впрямь нашел свое место.

Вдалеке послышался шум мотора. Надо же, повезло! От радости Павел мигом позабыл обо всем на свете, выскочил на самую середину дороги и замахал руками.

До дома он добрался часам к десяти. Сонный водитель на раздолбанном «жигуленке» запросил немереную цену, аж сто долларов! — но ничего не поделаешь, пришлось согласиться. Честно говоря, Павел был рад и этому — не околевать же от холода там, на пустынной дороге!

В салоне воняло бензином и дешевым куревом, водила все время болтал что-то о том, какая стерва у него теща, даже в Новый год все зудит и зудит, как пила — денег, мол, мало зарабатываешь, все люди как люди, технику покупают, мебель новую, жены у них в шубах ходят, а ты…

— Ну, я и говорю — сама зарабатывай, раз такая умная! И с дочкой своей сама живи! Шубу ей, понимаешь… Ни кожи, ни рожи, готовить не умеет, дома бардак вечно, чистой рубашки не найдешь, а все туда же. Королевишна, блин. Веришь — накипело! Собрался да уехал. Пусть теперь попрыгают, две дуры!

Мужичонка радостно усмехался, скаля желтые, изрядно попорченные никотином и кариесом зубы. Видно, представлял, какой сейчас переполох в доме из-за него. Хотелось крикнуть ему — заткнись! Ну заткнись, пожалуйста, добрый человек, никому не интересны твои жена и теща, да и сам ты тоже, довези до города — и все. Неужели это так трудно?

Но, видимо, водитель не умел читать мыслей. Пришлось вынести это испытание до конца. Павел старался думать только о том, что скоро будет дома, что авария — это, конечно, большая неприятность, но, слава богу, все обошлось более-менее благополучно, а теперь он как-нибудь разберется с этой проблемой. Правда, сначала упадет в постель и будет спать, спать, спать… Говорят, как встретишь Новый год, так его и проведешь, но сейчас ему очень хотелось думать, что это простое суеверие.

У подъезда Павел вылез из машины, едва держась на ногах. Он протянул водителю купюру (ту самую, от которой давеча отказался чудной старик! Павел запомнил ее по чуть загнутому уголку) и покачиваясь вошел в дом.

За стеклом в маленькой будочке, украшенной в честь Нового года разноцветной мишурой, сидела старенькая вахтерша тетя Клава. Теперь их называют «консьержками», по-современному, но тетя Клава выглядела именно вахтершей — тонкие губы, сжатые в ниточку, седой узелок волос на затылке, и взгляд из-под очков, как у пограничника, охраняющего рубежи родины. Только верной овчарки Мухтара не хватает! И даже в праздник все равно на боевом посту… Вот что значит старая закалка.

— С Новым годом! — пробормотал заплетающимся языком.

Павел всегда вежливо здоровался с ней по утрам, и тетя Клава, кажется, благоволила ему, но сейчас ее взгляд явно говорил — пить меньше надо! А еще приличный человек…

Да ну ее.

Павел поднялся на свой седьмой этаж. В кабине лифта очень боялся потерять сознание — ноги почти не держали его, перед глазами плыли красные круги, и уши закладывало, как в самолете, но ничего, справился. Уже перед дверью он долго рылся по карманам, отыскивая ключи, а в руках упорно оказывалось то самое черное каменное сердечко, которое зачем-то подобрал возле Синь-камня. Странно, но прикосновение к его гладкой и холодной поверхности успокаивало, умиротворяло… Павел даже вспомнил, что проклятые ключи засунул не в куртку, а в особый кармашек на джинсах.

Он ввалился в свою квартиру, швырнул сумку у порога и кое-как сбросил ботинки в прихожей. Даже на то, чтобы шнурки развязать как следует, сил уже не осталось. Куртка полетела прямо на пол. Павел прошел через комнату, неловко задел стопку книг и бумаг на рабочем столе, и листы шурша посыпались на пол.

А черт с ними! Спать, спать, все остальное — потом!

Он дошел до кровати, и только когда раздевался, заметил, что на стильном темно-сером свитере от «Эскада» явственно виднелись бурые засохшие пятна. Неужели кровь? Нет, быть такого не может! Наверное, испачкался где-то. Да черт с ним, со свитером, в конце концов! Отдать в химчистку, а не получится — просто выбросить.

Стягивая свитер через голову, он почувствовал боль в груди — несильную, но вполне ощутимую. Павел опустил глаза — да так и ахнул. Через всю грудную клетку тянулся белесый грубый шрам. Он выглядел старым, зажившим, как после давней травмы… Но раньше его не было, это точно!

Павел сел на кровати, зачем-то держа свитер в руках, снова и снова всматривался в проклятый шрам, как будто надеялся, что он исчезнет сам собой.

Глава 11

Рабочие будни

Праздники затянулись почти на полмесяца. После новогодних морозов снова потеплело, снег растаял, и город опять утопал в грязи. Все, кому хватает денег, чтобы достойно отдохнуть, разъехались по Канарам и Куршевелям, а тем, кому не так повезло в жизни, приходится коротать свободные дни между диваном и телевизором в ожидании новых трудовых будней. Как раз в такие дни особенно сильно вырастает статистика дорожно-транспортных происшествий и преступлений на бытовой почве по городу… Торговцы подсчитывают барыши — в праздники с прилавков на ура улетает любая заваль, а простой обыватель, одуревший от многодневного пьянства и обжорства, а главное — от скуки, живет с одной мыслью: ну, когда же снова на работу?

Марьяна тоже осталась дома, но скучать ей было некогда. Все свободные дни девушка лихорадочно занималась переустройством своего жилища. Она торопилась все сделать, пока есть время, и это занятие против ожиданий доставляло ей настоящее удовольствие.

По каталогу выбрала обои в мелкий «ситцевый» цветочек, подыскала бригаду рабочих, которые в два дня переклеили стены в ее квартире, и принялась менять обстановку — вместо белой кухонной мебели купила новый гарнитур из сосны, резной деревянный столик сменил стеклянный с прозрачной столешницей, шкаф в «деревенском» стиле — модерновая конструкция из металла и пластика, а место хромированной стильной лампы занял шелковый абажур…

Марьяна увлеченно бегала по магазинам, выбирая новые и новые забавные вещички, достойные украсить ее новое обиталище. В художественном салоне ей приглянулись лоскутное покрывало и такие же наволочки — и она купила их, не пожалев довольно значительной суммы денег. По Интернету нашла девушку, которая делала удивительных кукол, — и вот на кровати сидит румяная баба в кокошнике и сарафане, а с полки свисает рыжий клоун на трапеции.

Но этого ей показалось мало. Марьяна зачем-то купила краски, кисти и теперь все свободное время увлеченно рисовала. Она понятия не имела о том, как правильно обращаться с акварелью (все ее познания ограничивались школьными уроками рисования, которые она от души ненавидела), но пробовала снова и снова, пока не стало получаться. Каждый раз она не задумывалась о том, что именно собирается изобразить, не копировала готовые образцы. Рука с кисточкой как будто сама водила по бумаге — и появлялись цветы, огромные мохнатые листья, птицы, звери, бабочки…

В общем, праздники прошли незаметно и почти весело. Пролетели как один день, и даже жалко было, что кончились — столько еще нужно было сделать!

В первый же рабочий день Марьяна пришла веселая, окрыленная и на все вопросы сослуживцев, где удалось так хорошо отдохнуть, только отмалчивалась и таинственно улыбалась. Врать не хотелось, но и правду говорить — тоже. Эта жизнь, с Найдой и обновленным домом, с запахом пирогов на кухне, с воспоминаниями и неясным ожиданием счастья была ее, только ее и ничья больше, а потому делиться ею ни с кем не хотелось.

Она была совершенно поглощена своими мыслями и не сразу заметила, что с Таней Роговой, которая занимала соседний с нею стол, творится что-то неладное. Девушка словно не находила себе места, хваталась то за одно, то за другое, бесконечно перекладывала бумаги у себя на столе, рылась в ящиках, точно потеряла что-то очень важное и нужное…

По правде говоря, Марьяну это скоро начало изрядно раздражать. После праздников навалилась куча дел, хотелось разобраться с ними поскорее и идти домой. Как раз сегодня должен прийти мастер — повесить новую полочку, так что лучше бы не задерживаться. А как тут сосредоточиться, когда рядом человек пятый угол ищет?

Марьяна уже хотела было спросить, в чем дело и неужели у Тани совсем нет работы — строго так спросить. Таня формально считается ее подчиненной, и хотя она всегда старалась не злоупотреблять своей властью, иногда нужно и к порядку призвать! Конечно, после праздников трудно входить в рабочую колею, но что поделаешь…

В этот момент Таня встала, решительно подошла к ней и положила на стол лист бумаги.

— Что это?

— Заявление. Я… — голос ее дрогнул, но Таня справилась с собой и твердо сказала:

— Я ухожу.

Вот это номер! Марьяна не могла скрыть удивления.

— Почему? Ты что, другое место нашла, получше?

— Нет.

— Какие-то проблемы возникли?

— Нет, все в порядке.

По лицу ее было видно, что Таня кривит душой. Выглядела она так, что краше в гроб кладут.

— Просто так уходишь? В никуда? — допытывалась Марьяна.

Она чувствовала, что здесь что-то нечисто и не просто так, с бухты-барахты аккуратная и жизнерадостная Танюша бросает хорошее место. Тем более что проработала она меньше года, и такая строчка в резюме вызовет кучу вопросов в любой другой компании. Все знают, что если человек уходит с работы, где трудился меньше двух лет, значит — либо не справился с обязанностями, либо вышел какой-то конфликт с сотрудниками или руководством, либо просто, в силу природной легкомысленности, склонен к перемене мест. В любом случае, ничего хорошего от него ждать не приходится.

— Таня, ну ты же сама понимаешь, резюме твое будет выглядеть хуже! — со вздохом сказала она. — Получится, что ты скакала с места на место. Подумай, могут ведь проблемы возникнуть!

— Ну и пусть. Мне все равно.

Марьяна видела сейчас, что она сама на себя не похожа — бледная, глаза красные, лицо осунулось… Словно какая-то печаль грызет ее уже не первый день.

— Таня, ты ведь знаешь, что одним днем это не делается. Надо две недели отработать, замену подыскать…

Она говорила рассудительно и спокойно, но Таня ее не слушала. В глазах застыла такая решимость, что было видно: больше она здесь ни дня, ни часа не останется.

— Так объясни, что случилось! Не стоит горячку пороть. Может, не все так страшно?

Таня покачала головой, прикусив нижнюю губу.

— Этот Новый год… Я не знала… Не знала, что так будет! — выпалила она и выбежала прочь, хлопнув дверью.

Марьяна осталась в полном недоумении. Она уже и думать забыла, что из-за гриппа, который так неожиданно свалился на нее (и так же неожиданно прошел!), не поехала в пансионат, хотя и должна была. В конце концов, это ведь часть ее работы… Тренинг по командообразованию, совмещенный с новогодней корпоративной вечеринкой, по идее руководства (а точнее — Главного лично), должен был способствовать сплочению коллектива, а тут результат получился прямо противоположный. В чем же проблема? Почему она возникла?

Она чувствовала себя немного виноватой, словно нарочно манкировала своими обязанностями. Надо во всем разобраться — и немедленно!

Когда на улице уже стемнело, рабочий день подошел к концу и сотрудники начали понемногу расходиться, утомленные первым рабочим днем, Марьяна наконец оторвалась от своих бумаг и монитора компьютера. Навалилась усталость, в глазах рябило, но ничего так и не прояснилось, и она находилась в полном недоумении.

Отчеты о тренинге Марьяна прочитала самым внимательным образом, даже не поленилась поговорить с сотрудниками компании в обеденный перерыв, попросила некоторых (разумеется, анонимно) написать свое мнение об организации мероприятия и скинуть ей на электронную почту. Отзывы были самые положительные, все прошло на хорошем уровне, и праздник, по общему мнению, тоже удался.

Тогда что же случилось с Таней? Может, кто-то обидел ее? Или просто вышло какое-то недоразумение? Ее заявление отправилось на подпись к руководству и вернулось с размашистой резолюцией «разрешить» (оставалось только радоваться, что Главный никогда не мариновал бумаги подолгу). И тем не менее Марьяна чувствовала себя так, будто упустила что-то важное и бросила на произвол судьбы пусть и не самого близкого, но все же хорошего человека, не помогла ему, не смогла понять…

Марьяна посмотрела на часы: стрелки неумолимо подбираются к семи. Как быстро летит время! Если она не хочет заставлять мастера стоять под дверью пустой квартиры — надо поторапливаться!

Она пометила в своем ежедневнике «Татьяна — тренинг. Разобраться» и поставила три жирных восклицательных знака, потом подхватила сумочку и, уже на ходу надевая пальто, почти бегом выскочила из офиса.

По дороге к метро (услышав по радио о пробках в городе, машину сегодня Марьяна решила не брать), она все думала о Тане. Ее заплаканные глаза, ее голос и странные слова «я не знала, что так будет» не давали ей покоя… До тех пор пока, вынырнув из подземки, Марьяна не вспомнила, что у Найды заканчивается корм и надо зайти в магазин, и мастер уже звонил на мобильный, сказал, что устал ее ждать. Пришлось поторапливаться, и странная история выпала из поля ее внимания.

Возня с полочкой затянулась надолго. Мастер ворчал, что стены капитальные даже победитовое сверло не берет, во все стороны летела белая пыль, и пришлось заметать все это влажным веником. Потом заждавшаяся Найда громко заявила о своих правах, а значит — надо идти с ней гулять и мыть лапы…

До постели Марьяна добралась только за полночь. Она устала, но была вполне довольна собой — полочка придавала комнате более законченный вид, и теперь любимые книги (не те, что «по работе», а те, что «для души») больше не будут валяться где попало.

И только засыпая она почувствовала приступ тревоги, почти паники. По всему телу пробежала противная дрожь, и сердце замерло на мгновение… Ей стало так холодно, что даже зубы застучали.

Несмотря на усталость, Марьяна еще долго не могла заснуть в ту ночь. Она лежала, прижимая к себе Найду, будто искала у нее защиты и тепла, смотрела в потолок и безуспешно пыталась понять — что же напугало ее так сильно? И почему именно сейчас, когда вроде бы все хорошо?

Глава 12

Новый взгляд — ну очень неожиданный

А в это время Павел бесцельно бродил по улицам. С неба моросило что-то непонятное — не то дождь, не то мокрый снег, под ногами хлюпала грязь, и тонкие замшевые ботинки, совсем недавно купленные в «Охотном ряду», давно промокли насквозь, но он не замечал этого — просто шел куда глаза глядят, не имея ни малейшего представления, где находится. Вокруг сияли разноцветные огни, кафе и рестораны заманивали поздних посетителей сверкающими вывесками, люди спешили куда-то… Большой город никогда не спит!

А он чувствовал себя одиноким, как Робинзон Крузо на необитаемом острове, и даже без Пятницы. Разве можно хоть кому-то рассказать, что с ним происходит? Сам бы никогда не поверил.

Все-таки мир устроен несправедливо! Только-только он стал привыкать к новой работе, почувствовал вкус денег и профессионального признания — и вот опять все пошло наперекосяк. Происшествие в новогоднюю ночь снова круто изменило его жизнь, и на этот раз не в лучшую сторону.

Сама авария — еще полбеды… Можно сказать, легко отделался. Было, конечно, разбирательство со страховой компанией. Павел позвонил туда только второго числа, когда более или менее обрел способность соображать, и сообщил о том, что случилось.

Он, конечно, знал, что поступил не по правилам, и могут быть неприятности, но почему-то ему было в высшей степени все равно. Что будет, то и будет.

Он спокойно, обстоятельно рассказал о происшествии (умолчал только о том, сколько было выпито за ужином в пансионате) и повесил трубку.

На удивление дело уладилось легко и просто. Уже через несколько дней менеджер из страховой компании позвонил ему и сообщил, что в самое ближайшее время он снова будет «на колесах».

— Экспертиза показала заводской брак в системе торможения. Редкая вещь, редчайшая, почти невозможная… Не буду вас утомлять техническими подробностями, могу сказать только одно — вам просто повезло! Очень…

Менеджер еще долго изливал свое красноречие, но Павел довольно сухо поблагодарил его и сразу отключился. Повезло, блин! На самом деле он так не думал.

Все праздничные дни Павел провел в странном состоянии. Никого видеть не хотелось, из дома выходить — тоже. Он даже телевизор почти не включал, даром что совсем недавно радовался новенькой плазменной панели, купленной за нехилые деньги. Теперь его раздражали и краски, и звуки, а чужое веселье, транслируемое на всю страну, казалось фальшивым и натужным. Даже странно было — и как другие этого не замечают?

Большую часть времени он банально проспал, но сон был тяжелый, не приносящий ни отдыха, ни сил. Даже не снилось ничего — просто проваливался куда-то в темноту и дрых, как бревно. Но если сонливость еще как-то можно было объяснить накопившейся за долгие месяцы усталостью, то странную привычку все время держать в руках черный камешек-сердечко, подобранный на месте аварии, Павел и сам не мог понять. Раньше он всегда с недоверием относился к талисманам (впрочем, к суеверным людям — тоже), считал всю «магическую» индустрию средством поживиться за счет тех, кого природа обделила разумом, и думал, что сам убежденный материалист. А вот поди ж ты… Видно, правду говорят — никогда не говори никогда!

Павел часами напролет всматривался в камень, изучил наперечет все прожилки и трещинки и все равно не мог оторвать взгляда. Хотелось все время держать его в руках, чувствовать его тяжесть, прикасаться к холодной, гладкой, словно отполированной поверхности… Даже сейчас время от времени опускал руку в карман, чтобы хоть кончиками пальцев дотронуться до него.

А остальное — только раздражало.

Он выходил на улицу, только когда в холодильнике заканчивались продукты, и то с крайней неохотой. Вид обывателей, нагруженных елками, подарками, бутылками шампанского и прочей новогодней атрибутикой, снующих по улицам с идиотски-счастливыми лицами, не вызывал ничего, кроме тупой, мутной злобы. Хотелось крикнуть: чему вы так радуетесь, придурки? Еще на один год ближе к смерти. Смена даты в календаре не сулит ничего, кроме повышения цен на транспорт, бензин, газ и воду, а люди почему-то счастливы, суетятся, поздравляют друг друга…

Телефон стал для него сущим проклятием, и Павел в который уже раз пожалел о том, что, поставив треклятую переадресацию, стал доступен всем знакомым. Думал было отключить эту медвежью услугу, но почему-то не получилось и пришлось скрепя сердце отвечать на звонки, хотя общаться ни с кем не хотелось.

Немногим друзьям и знакомым, которые вспомнили о нем в эти дни, он желал «счастья, здоровья, успехов в работе», но голос его звучал, как у робота. Павел и сам чувствовал это, но ничего поделать не мог. Девушку Свету с тоненьким писклявым голоском (он так и не вспомнил, кто она такая и откуда взялась), которая чересчур настойчиво напрашивалась прийти в гости, только что матом не послал. Даже когда мама позвонила из родного Ухтомска, чтобы поздравить с Новым годом, кажется, ответил не очень-то вежливо.

Можно было бы, конечно, просто выключить телефон, но Павел почему-то не делал этого. С одной стороны — в компании это не приветствуется, сотрудник всегда должен быть «на связи», хотя бы и в нерабочий день, а с другой… Некая часть его существа как будто ждала чего-то — жадно, нетерпеливо и безнадежно. Он и сам не знал, чего именно.

Павел даже обрадовался, когда праздники наконец-то кончились и снова наступили трудовые будни. Он надеялся, что теперь, когда все время снова будет заполнено работой, некогда станет думать о глупостях…

Оказалось, зря наделся.

Офис, совсем недавно казавшийся ему прекрасным, подобный сказочному дворцу, как-то поблек и утратил большую часть своего очарования. Привычка ли была тому виной — ведь невозможно обмирать от восторга, каждый день приходя на работу! — или серая ненастная погода, но теперь даже здание гляделось как-то нелепо и сиротливо на фоне разномастных московских строений, где на одной улице соседствуют и палаты семнадцатого века, и панельные убожества, и помпезный новодел. Словно мокрый облинявший фазан на птичьем дворе…

Сослуживцы выглядели как школьники после каникул. В обеденный перерыв собрались в столовой, и каждый торопился рассказать, как отдохнул. Только и разговоров было, что о теплом море и горнолыжных курортах, уютных городах старой Европы с давно проторенными туристическими маршрутами и даже вовсе об экзотических местах вроде джунглей Амазонки или плато Наска. Просто «Клуб кинопутешествий», только лишь Сенкевича не хватает!

Кто-то восхищался дайвингом в Египте, кто-то сетовал, что «в этом году погоды на Канарах совсем не было», а Серега Аверин (тот самый, что разбил нос на тренинге!) с гордостью демонстрировал всем фотографию, где он, в шортах, голый по пояс, держит за хвост живого крокодила. Маленького, правда, не больше полуметра в длину, но самого настоящего!

Павел слушал эти «охотничьи рассказы» с плохо скрываемым раздражением. Наверное, со стороны это могло показаться банальной завистью, но ему было совершенно безразлично. Хорошо еще, что о новогодней вечеринке в пансионате никто не вспомнил.

После обеда он торопился вернуться на свое рабочее место. Во-первых, вот-вот должны были подъехать «высокие гости» из прокуратуры, а во-вторых… Слушать чужие отпускные впечатления ему изрядно надоело.

Он уже перешагнул через порог, но вдруг оступился на ровном месте: голова закружилась, он покачнулся и чуть не упал. Перед глазами на мгновение потемнело, а когда он снова смог различать предметы, окружающая реальность разительно изменилась.

Вместо привычного офисного интерьера, выполненного в теплых тонах — светлые стены, украшенные сюрреалистическими картинами, прозрачные перегородки, призванные обозначать рабочую зону каждого сотрудника, оставляя его на виду у руководства, офисные столы, стулья и дорогущая оргтехника самых последних моделей — он увидел совсем другую картину…

Перед ним предстало что-то вроде средневековой темницы — сырые осклизлые стены, поросшие мхом и буроватым лишайником, низкие сводчатые потолки, окованные железом двери и крошечные оконца под потолком, забранные железными решетками. Помещение было заполнено какими-то странными приспособлениями, напоминающими не то колодки для каторжников, не то примитивные ткацкие станки, виденные когда-то в этнографическом музее. Люди, прикованные к ним длинными цепями, без устали нажимали на рычаги и педали. Они выглядели изможденными, смертельно усталыми, но работали с каким-то сумасшедшим, почти маниакальным усердием, словно боясь остановиться хоть на секунду. Как рабы на галерах, толкающие вперед неповоротливую громадину, пока еще хоть немного силы осталось в руках, потому что потом выход только один — за борт, на корм акулам… Лица их почти утратили все человеческое. Так, наверное, выглядели узники концлагерей — те, что дошли до последней черты, когда ничто не может помочь человеку вернуть его к самому себе. Павел читал когда-то, что многие умерли уже после освобождения… Просто потому, что больше не могли жить. Тогда, в школе, он готовил доклад по истории Освенцима и в библиотеке смотрел с содроганием в сердце на фотографии военной поры. Но это было далеко, это было давно, и семиклассник Паша Черных от души верил, что такое не может, не должно повториться!

Но сейчас он с ужасом узнавал в этих людях-полутрупах своих коллег по работе, которые еще несколько минут назад выглядели вполне живыми, здоровыми и бодрыми. Он смотрел в эти лица, видел запавшие глаза, лишенные живого блеска, сероватую, похожую на пергамент кожу, обтягивающую кости черепа, торчащие зубы… У многих они были неестественно ровные и белые, и выглядело это отчего-то еще более страшно. Павел не сразу сообразил, что это, наверное, металлокерамика или еще какое-нибудь сверхсовременное чудо высоких технологий, используемое дантистами в дорогих клиниках, чтобы преуспевающий менеджер мог без страха улыбаться клиентам, начальству и вообще кому угодно. На отощавших телах нелепо болтались дорогие костюмы. Казалось, под ними вообще ничего нет.

«Черт возьми, куда это я попал?»

Павел отступил назад, в коридор, и поспешно закрыл за собой дверь. Здесь, кажется, все было как обычно… Если не считать того, что свет стал каким-то приглушенным, будто мертвенным, и по углам зависли клочья сероватого тумана. Павел еще понадеялся, что это ему только показалось. Просто день сегодня пасмурный.

Он привалился спиной к стене, чтобы отдышаться немного и прийти в себя, но тут увидел, что навстречу ему идут еще более странные существа. Их было двое, и выглядели они как персонажи из фильма ужасов, которых зачем-то облачили в прокурорскую форму. Брюки со стрелками безукоризненно наглажены, нашивки и погоны сияют золотом, даже кители подогнаны по фигуре (если только можно назвать фигурой расплывшееся бочкообразное тело), но над воротничками серовато-синих рубашек виднеются клыкастые морды, покрытые густой бурой шерстью, на которых особенно нелепо выглядят синие фуражки с золотыми гербами. Из рукавов форменных кителей вылезают лапы с длинными кривыми когтями, маленькие красные глазки сверкают злобным огнем. Ниже штанин синих брюк с лампасами тоже виднелись лапы, немного похожие на медвежьи, и походка соответствующая — цепкая такая, вперевалку…

В первый момент Павел чуть не вскрикнул от ужаса. Но чудовища прошли мимо, деловито цокая когтями по полу, и, кажется, вовсе не обратили на него внимания.

«Это, наверное, и есть «оборотни в погонах!» — догадался Павел. Так вот как они выглядят на самом деле…

Ему показалось, что в коридоре он простоял довольно долго. Время от времени мимо него деловито сновали люди-скелеты. Одни несли какие-то бумаги, другие о чем-то переговаривались между собой и за каждым из них тянулись длинные полупрозрачные нити, делающие их похожими на кукол-марионеток.

Павел искренне обрадовался, когда увидел перед собой единственное живое лицо — испуганное, бледное, но живое, человеческое! На него смотрела совсем юная девушка с длинными светлыми волосами, и в ее глазах он увидел мольбу о помощи. На тонком запястье поблескивал узкий серебряный браслет с бирюзой — наивное девчачье украшение, которое так не вязалось с мрачной окружающей обстановкой.

— Павел Петрович! Павел Петрович, вы слышите?

Он потряс головой, и наваждение исчезло. Вокруг снова было все как всегда, мир вернулся на круги своя. Перед ним стояла Марьяна Шатова из кадровой службы — та самая, что оформляла его на работу.

— Павел Петрович, договоры по консалтингу посмотрите, пожалуйста!

— Да, да, конечно. Сейчас.

Он поправил очки, взял у нее из рук пухлую пачку бумаг. А с ее лица — лица взрослой женщины — все смотрели девчоночьи глаза. Будто ждали чего-то…

Павел вернулся к себе ни жив ни мертв. Хорошо еще, что Александр Анатольевич сразу увел прокурорских «оборотней» в переговорную, и там его присутствия не потребовалось! Когда они проходили мимо него, Павел весь сжался, ссутулился и уставился в пол, чтобы не дай бог, не встретиться случайно взглядом. А ну как вместо гладко выбритых холеных физиономий снова увидит клыкастые морды?

До самого вечера он просидел за столом, вперив невидящий взгляд в договоры по консалтингу. Со стороны, наверное, казалось, что Павел внимательнейшим образом изучает документы (по крайней мере, он на это надеялся!), но на самом деле он не смог прочитать ни слова.

Теперь он без всякой цели бродил по ночной Москве. Машину оставил возле офиса — садиться за руль с трясущимися руками было бы чистым безумием! Он устал, замерз, но домой возвращаться совершенно не хотелось. Пустая и темная квартира пугала его. Как там говорил тот старик в темной избе, который не то привиделся ему в новогоднюю ночь, не то и вправду подобрал его раненого на дороге? «Один человек только в гроб ложится».

Павел ускорил шаг. Какой-то прохожий — широкоплечий парень в черной кожаной куртке — обгоняя на узком тротуаре, толкнул его, поскользнулся и чуть не упал.

— Смотри, куда прешь, козел! — проворчал он.

Павел даже не обернулся. Парень двинулся было на него, но, наткнувшись на его взгляд, как-то стушевался и отошел в сторону. Черт его знает, что на уме у этого странного чувака в дорогом пальто, распахнутом на груди, несмотря на ледяной ветер, и почему он бродит по городу пешком поздней ночью, с таким странным окаменевшим лицом и совершенно пустыми, будто мертвыми глазами?

— Ты это… Псих, что ли?

Он повертел пальцем у виска и быстро зашагал прочь, словно вдруг вспомнил про какое-то очень важное дело, не терпящее отлагательств.

«А что, может, и псих… — грустно подумал Павел. — В самом деле, вот так, наверное, и сходят с ума!»

От одной этой мысли стало страшно. Курс клинической психиатрии в свое время он прослушал вполуха, ибо специализироваться на ней не собирался, а старенький профессор Савушкин никогда не валил студентов на экзаменах, но ведь кое-что осталось!

Значит, так. Если верить науке, галлюцинации — один из симптомов шизофрении. А эта болезнь подлая, и спровоцировать ее может что угодно — травма, например, или сильный стресс… Ничего удивительного тут нет — после аварии у него вполне могло быть сотрясение мозга.

Павел сжал зубы и даже застонал от ужаса и бессилия перед надвигающимся несчастьем. Как сказал кто-то из великих, «Не дай нам Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума…»

И что теперь делать? Ждать, пока окажешься в психушке? Обратиться к добрым медикам, которые внимательно выслушают, рассказать о своей проблеме, а потом глотать аминазин и галоперидол, пока и правда не превратишься в идиота? Ну уж нет! Что будет, то и будет. Видно, судьба такая, и нечего труса праздновать!

Надо постараться жить как жил, и не обращать внимания на всякие глупости. Может, еще само рассосется… Во всяком случае, делать вид, что все в порядке, улыбаться как можно шире и позитивно смотреть на мир. Ведь он — счастливчик, не так ли? Везунок. Устроиться на такую работу — все равно что выиграть миллион по трамвайному билету, и возможности его теперь практически неограничены. Даже с аварией и то повезло, отделался, можно сказать, легким испугом! Значит, надо думать только о хорошем — и, если верить американским психологам, книги которых настоятельно рекомендуют читать менеджерам, оно непременно придет в твою жизнь!

Может, это, конечно, и неправда, но попробовать стоит. Другого выхода у него все равно нет.

Он решительно шагнул к дороге и поднял руку, подзывая такси.

Глава 13

Условие профнепригодности

К середине февраля город засыпало снегом. Зима как будто стремилась отыграться, наверстать упущенное за долгую слякотную осень, и столбик термометра упал ниже двадцати градусов. Все улицы утопали в глубоких сугробах, коммунальные службы не успевали их убирать, у дворников прибавилось работы, и дороги превратились в сплошной каток… Одно хорошо — пробок стало гораздо меньше. В мороз большинство автомобилей заводится с трудом и редкий «чайник» рискнет выехать в город.

Павел немного успокоился. Жизнь его снова шла своим чередом, видения больше не посещали, и он уже готов был поверить, что так напугавшая его картина мрачного подземелья, наполненного изможденными рабами, была лишь плодом больного воображения.

Постепенно снова втянулся в рабочую колею, и, как раньше, приходил в офис если не с радостью, то с твердым ощущением, что все идет правильно. Хорошая должность, хорошая зарплата — так и должно быть у человека, который отлично выполняет свои обязанности! Так что — ура-ура, вперед и вверх, к карьерным высотам!

Осталась только привычка постоянно носить с собой камешек-сердечко как талисман. Без него Павел чувствовал себя беззащитным, словно новорожденный ребенок, брошенный на холодном зимнем ветру. Один раз, случайно забыв его дома (другой костюм надел!), Павел спохватился только на полдороге — и сразу же рванул назад, развернувшись через две сплошные. Паника схватила за горло, на лбу выступил холодный пот, и сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь болью под лопаткой. Думать в тот момент он был способен только об одном: скорее бы добраться до дома! Что можно нарваться на штраф или еще более серьезные неприятности, в аварию попасть, наконец, просто в голову не пришло… Страшно было другое — неужели потерял?

В квартиру он ворвался вихрем, перерыл все вещи, и только когда отыскал свою пропажу, смог вздохнуть свободно и минуты две потом просто сидел, сжимая в пальцах черный камешек и улыбаясь блаженной улыбкой идиота.

На работу он в тот день безнадежно опоздал. Пришлось звонить начальнику и врать что-то невразумительное. Добрейший Александр Анатольевич, выслушав его тираду, помолчал недолго, потом вздохнул и строго сказал:

— Пожалуйста, чтобы это больше не повторялось. Вы меня понимаете, Павел Петрович?

И он понимал. Павел зарылся в работу с головой, даже в выходные все время ломал голову, как бы половчее составить исковое заявление или привести ссылки на решения судов вышестоящих инстанций. Конечно, Россия не Америка, и право у нас не прецедентное, но иногда и это производит впечатление на судей…

Пару раз выбирался в ночные клубы, но от гремящей музыки у него сразу закладывало уши, от сигаретного дыма першило в горле, а от вида потных людей, дергающихся на танцполе в мерцающем мертвенном свете стробоскопа, и вовсе становилось как-то не по себе.

Просто шабаш какой-то… А удовольствия никакого.

Павел решил для себя, что, пожалуй, староват уже для клубов, пускай малолетки прыгают, а ему как человеку серьезному это совершенно ни к чему. На девушек он теперь смотрел снисходительно — эх вы, глупенькие мордашки, все принцев ищете… Глазенки загораются при виде «золотой» кредитки, пухлые губки капризно кривятся: «Мне мохито и суши с лососем!» Ждут, пока придет в их жизнь какой-нибудь идиот, который будет покорно выполнять любые прихоти, возить на Канары и ублажать в постели — и все ради молодости и неземной красоты. Невдомек им, что, если смотреть на мужчину как на помесь банкомата с фаллоимитатором, будут попадаться одни уроды, которые только попользуются и выкинут, как тряпку. Что уж скрывать, и сам ничем не лучше, только уж слишком это все противно…

Была только лишь женщина, о которой он думал с нежностью и восхищением, прекрасная и недоступная, как вершина Эвереста. Марьяна, эх, Марьяна Шатова, старший менеджер по персоналу, офисная снежная королева… Павел упорно искал ее взглядом. И если встречал в столовой или в вестибюле, то целый день чувствовал странную, сладкую дрожь во всем теле. Подойти к ней, завести разговор он никогда не решился бы, а потому наблюдал издали, как она идет по коридору, такая легкая, светлая, устремленная вперед, волосы взлетают над плечами, как она улыбается или хмурится… Смотреть на нее он, наверное, мог бы часами, жаль только, что по работе они почти не пересекались. Не караулить же у входа каждый день! Павел решался на это изредка — подъезжал заранее и ждал, пока она пройдет. Чаще нельзя, иначе у парней из службы безопасности могут возникнуть вопросы. Им ведь не объяснишь…

Павел и сам не мог понять причины своего поведения — в конце концов, оба они взрослые люди, и в высшей степени глупо пускать слюни, как влюбленный подросток, наблюдая за объектом своего обожания! — но и поделать с собой тоже ничего не мог.

Оставалось искать утешения в работе. В самом скором времени предстоял очередной процесс, который много значил для компании, и Павел старался изо всех сил.

В сферу интересов компании попал машиностроительный завод, расположенный недалеко от центра Москвы. Сейчас все предприятия стараются выводить за черту города, а это просто реликт какой-то… Что уж там выпускали — для Павла так и осталось загадкой, но, впрочем, это и неважно. В такие детали он не вникал.

Сначала директору сделали интересное предложение. Но он против всех ожиданий встал на дыбы. «Интересы акционеров, рабочие места, социальная политика, ответственность бизнеса перед обществом…» Денег, наверное, мало ему показалось.

Пришлось идти другим путем, в полном соответствии с заветами вождя мирового пролетариата. Против строптивого руководителя было возбуждено сразу несколько уголовных дел (прокурорские «оборотни» работают на совесть!), потом дела эти таинственным образом прекратили «за отсутствием состава преступления. Директор оказался мужиком понятливым — добровольно ушел со своей должности и отбыл со всем семейством куда-то за границу на постоянное место жительства. Новому руководству достались здание, пустой склад, толпа озлобленных рабочих, которым уже несколько месяцев не выдавали зарплату, и долги.

Дальнейшее, как говорится, дело техники — судебный иск, банкротство (заплатить они все равно не смогут!), потом — визит крепких ребят из ЧОПа и «свой» арбитражный управляющий, который сумеет распорядиться имуществом наилучшим образом… Надо полагать, что родная компания разбогатеет еще на несколько миллионов долларов.

Павел и сам прекрасно понимал: все это — обыкновенный рейдерский захват, один из способов узаконенного грабежа, но с другой стороны… Лучше было об этом не думать, и просто делать свою работу. Есть векселя, оформленные по всем правилам, подтверждающие, что один хозяйствующий субъект должен другому крупную сумму денег. Значит, надо добиваться удовлетворения своих законных требований цивилизованным способом, в судебном порядке, и отстаивать интересы работодателя наилучшим образом. Зарплату ему платят именно за это, а не за досужие размышления на тему «что такое хорошо и что такое плохо».

А уж как возникли эти векселя, как появились задолженности и куда подевались деньги — не его ума дело. В конце концов, бизнес есть бизнес! К тому же Александр Анатольевич прозрачно намекнул, что выигрыш этого дела может ознаменовать собой существенное продвижение в карьере.

— Сам Главный вами интересовался! — говорил он со значительным выражением лица, указывая пальцем куда-то на потолок. — Лично! Я, конечно, со своей стороны, сделаю, что могу, но все зависит от вас…

Павел кивал и, потупив глаза, бормотал что-то вроде: да, разумеется, очень польщен доверием… Не извольте, мол, беспокоиться, все будет в лучшем виде.

Одно только воспоминание о короткой беседе с Главным (если это можно назвать беседой!) вовсе не вызывало у него приятных эмоций.

Чем именно был так страшен этот вроде бы самый обыкновенный, даже невыразительный человек, он и сам не знал. Ему лично он не сказал и не сделал ничего плохого, напротив — настоял, чтобы приняли на работу без испытательного срока, но о том, чтобы увидеться с ним снова, думать почему-то не хотелось.

Когда «судный день» наступил, Павел волновался с самого утра. На работу он пришел, как всегда, в девять, потолкался там без всякого толка до половины двенадцатого и постучал в кабинет начальника.

— Александр Анатольевич, я в суд!

— Не рановато ли?

— Да нет… Пообедаю заодно где-нибудь в городе!

— Ну, как говорится, ни пуха ни пера!

— К черту!

Ехать в суд и в самом деле было рано, но с другой стороны… Мало ли какие могут быть неожиданности! Всегда лучше подстраховаться. Вид юриста, влетающего в зал с безумными глазами и взъерошенными волосами, бормочущего какие-то жалкие оправдания насчет пробок в городе и роняющего бумаги, вызывает только брезгливую жалость и на судей производит крайне невыгодное впечатление.

Заседание было назначено на 14.30, но уже в 14.00 Павел неспешным уверенным шагом входил в здание суда на Басманной. Он небрежно козырнул милиционеру на входе своим адвокатским удостоверением, поднялся на шестой этаж и, отыскав в длинном коридоре табличку «зал № 613», уселся у двери.

Ждать пришлось долго, часа полтора. Павел устал маяться в тесном, узком коридорчике.

Черт, душно как, скулы сводит, а отлучиться нельзя…

К подобным ситуациям он давно уже привык относиться философски — раз взялся за такую работу, ничего не поделаешь, но сейчас почему-то очень нервничал, словно ему предстояло выступать в суде первый раз в жизни. Он старался как мог отвлечься, перебирая бумаги и в который раз изучая исковое заявление. Вроде все на месте. К процессу он подготовился хорошо, но почему тогда так противно дрожат руки? Почему лоб покрывается липким потом и обморочная тяжесть подкатывает под сердце? Форточку бы открыть…

Он ослабил узел галстука, но легче не стало. Хотелось все бросить и бежать прочь отсюда, и только усилием воли он снова и снова возвращался к документам.

Когда судья — огромный усатый дядечка — шурша широкой чёрной мантией, прошествовал по коридору величественный, необъятный, как монумент, Павел воспринял это как избавление. Вот верно говорят, что ждать и догонять — хуже нету…

В зале заседаний он разложил свои бумаги, уселся поудобнее и приготовился к слушанию. Каждый раз немного волновался, словно актер перед выходом на сцену. Пусть детально проработана позиция и выступление продумано до мелочей… Давно отрепетированы и жесты, и модуляции голоса, чтобы речь звучала убедительнее, и даже особая сардоническая улыбка в ответ на доводы оппонента. И все равно — мурашки по спине бегут!

Судья раскрыл толстую папку и проговорил скороговоркой:

— Слушается дело по иску компании «Кендал плюс» о взыскании с ЗАО «Стартрейт» задолженности по векселю в сумме трех миллионов рублей. Представитель истца в суд явился?

Павел встал.

— Да!

— Хорошо… Представитель ответчика?

— Явился.

Павел недобро покосился на своего оппонента. Маленький очкастый еврейчик с редеющими кудряшками на слишком большой для такого тщедушного тельца голове выглядел как ходячая карикатура из какой-нибудь газетенки антисемитского толка.

— Отводов суду нет?

— Нет, ваша честь!

Еще бы они были. Судья Частиков разбирал уже не первое подобное дело, и всегда спор решался в пользу кредиторов. Оставалось только догадываться — играло ли роль только внутреннее убеждение, или материальная заинтересованность тоже… Как говорится, не пойман — не вор, а судьи — тоже люди!

— Слово предоставляется представителю истца!

Павел поднялся. Начал он неторопливо:

— Ваша честь! Уважаемый суд!

Ему всегда нравилась эта формулировка, словно позаимствованная из западных фильмов. Дальше надо было спокойно изложить суть дела. В общем-то и волноваться особо нечего, все и так ясно, как день, и суд в данном случае — простая формальность, чтобы зафиксировать обоснованность претензий кредитора и нарушение обязательств со стороны должника…

Но только он открыл рот, как с ним случилась вещь совершенно невероятная — скулы как будто сковало, двигать губами и языком стало совершенно невозможно, а изо рта вырывалось невнятное мычание.

Такое с ним случалось лишь один раз, когда сильно разболелся зуб. Врач вколол ударную дозу новокаина, и никаких манипуляций он не почувствовал. Полдня потом отходил от заморозки, не мог ни есть, ни разговаривать, даже не чувствовал ничего…

Но тогда-то понятно, запущенный кариес разболится рано или поздно, и хорошо еще, что зуб не потерял. Теперь же — с чего вдруг?

— Мы слушаем вас! — судья, кажется, начал терять терпение.

Павел готов был сквозь землю провалиться. Щеки горели, лицо налилось краской, из глаз текли слезы, но он так и не смог больше выдавить из себя ни слова.

— Адвокат, вы что, больны?

Павел поспешно закивал. Больной, дурной, все что угодно — лишь бы этот позор закончился поскорее!

Судья сдвинул очки на кончик носа и углубился в чтение бумаг. В воздухе повисла неловкая пауза, но тут вмешался представитель противной стороны. Вот уж точно противной! Конечно, суд — это суд, ничего личного, но Павлу редко доводилось испытывать такую антипатию к оппоненту. Его слишком резкий, почти визгливый голос с характерными интонациями резал ухо, как скрежет железа по стеклу. Видно, он давно ждал случая высказаться, а сейчас аж подскочил на месте и выпалил:

— Прошу рассмотреть дело по существу! Представитель истца выражает явное неуважение к суду!

Вот не стоило ему этого делать. Судья посмотрел на него, как на докучливое насекомое, и сказал как отрезал:

— Я вам слова не давал.

Он подумал еще немного и объявил:

— Слушание дела откладывается. Следующее заседание состоится…

Судья пошуршал бумагами, пометил что-то на странице пухлого ежедневника и сказал еще стороже:

— Состоится в пятницу, семнадцатого февраля, в 11.30.

Павел облегченно вздохнул. Судья выразительно посмотрел на него и добавил:

— Просьба сторонам подготовиться как следует.

В коридор Павел выпал взмокший от пота. У открытого окна он стащил, наконец, галстук-удавку, бесцеремонно скомкал его и сунул в карман. Плевать, что двести баксов отдал, отдышаться бы хоть немного! Он долго еще стоял, жадно глотая морозный колючий воздух и пытаясь немного собраться с мыслями.

Что же такое с ним происходит? Редкая болезнь? Нервный шок? Сумасшествие? Нет, нет, это вряд ли! Он прекрасно осознавал все, что происходит, никаких видений, слава богу, не было, но не может же нормальный человек вот так взять и онеметь в одночасье!

Как в кино… Там тоже один из героев потерял дар речи прямо в суде из-за происков каких-то темных сил. Кажется, фильм назывался «Адвокат дьявола», они с Юлькой взяли кассету в прокате и долго хихикали над туповатыми американскими кинематографистами, которые любую хорошую идею непременно испортят своими спецэффектами, реками крови и моралью, которая вылезает в конце, как пружина в старом матраце. Помнится, она была такая красивая в старой клетчатой ковбойке, на которой не хватало пуговиц, и так соблазнительно виднелась грудь… Потом рубашка как-то сама сползла с плеча, и обоим стало уже не кино. Фильм они так и не досмотрели.

Павел что есть силы стукнул кулаком по подоконнику. Никогда бы не поверил, что сам окажется в подобной ситуации! Так хорошо все начиналось, и вот — полная профнепригодность…

— Простите, не подскажете, сколько времени? — спросила какая-то женщина в строгом костюме с большим, туго набитым портфелем. По виду — чиновница среднего ранга или юрисконсульт на предприятии. Тоже, наверное, ждет разбирательства…

Павел глянул на часы и машинально ответил:

— Пять тридцать.

— Спасибо!

Дама кивнула и озабоченно засеменила в другой конец длинного коридора.

Вот это да! Выходит, что он может говорить, и преотлично! Значит, немота его — временное явление, скорее всего, нервное… Может быть, он слишком переволновался? Или усталость и недосып сказываются? Вчера он лег примерно в половине третьего, но ведь не в первый раз!

И что теперь делать? Сегодня пятница, рабочий день уже закончен, но в понедельник придется рассказать руководству, как прошло слушание. Конечно, отложенный процесс — это еще не фиаско, не проигрыш, но ведь все случилось по его вине! И оргвыводы не замедлят последовать… Можно, конечно, как-то оттянуть расплату, извернуться и попытаться самостоятельно выправить ситуацию, но что, если проклятый приступ случится снова? Следующее разбирательство назначено совсем скоро, всего пять дней осталось! И на этот раз, надо думать, никаких поблажек уже не будет.

Но как бы там ни было, больше ему сегодня здесь делать нечего. Скоро и суд будет закрываться. Павел отвернулся от окна, подхватил портфель и двинулся к выходу.

И тут зрение снова подвело его. Как будто мало было потрясений для одного этого треклятого дня!

По коридору ему навстречу шел тот самый старик, которого он так неожиданно и странно встретил в новогоднюю ночь. Выглядел он так же, как и тогда, — седая борода свешивалась на грудь, грубый овчинный тулуп, войлочная шапка нахлобучена по самые брови, ноги в лаптях… Здесь, в здании суда, его высокая, чуть согнутая фигура выглядела совершенно нелепо, почти фантастически! Как только охрана пропустила?

Поравнявшись с Павлом, старик вытянул в его сторону длинный, кривой узловатый палец и произнес:

— Неправедное стяжание — прах! Дело знай, а правду помни!

Глава 14

Неслучайные совпадения

Марьяна собиралась домой. Рабочий день еще не закончился, но срочных дел вроде бы не осталось. Впереди выходные, а что еще надо человеку для счастья!

Она уже предвкушала свободные дни, когда можно будет спать сколько захочется, потом приготовить себе кофе, а после… Определенных планов у нее не было, но и в это тоже была своя прелесть. К примеру, можно пойти погулять в парке, взять с собой Найду и смотреть, как она будет радостно носиться по сугробам среди старых деревьев, пытаясь поймать белку и вспугивая синиц. Или поехать в большой торговый центр, недавно открывшийся возле МКАДа, — там можно бродить целый день, выбирая что только душе угодно. Марьяна давно уже собиралась присмотреть новую тумбочку для прихожей, льняную скатерть, чтобы выглядела как домотканая, и еще какой-нибудь пуховичок, чтобы с Найдой гулять.

С некоторых пор классическую одежду — офисные костюмы, строгие пальто, туфли-лодочки на каблуках — она надевала только по обязанности. Хотелось чего-нибудь веселого, яркого, озорного… Очень удобно, что в одном месте можно подобрать сразу все, что нужно! Если позвать кого-нибудь за компанию, то и вовсе будет хорошо. Есть повод позвонить кому-нибудь из приятельниц.

Выпить кофе, посплетничать, обсудить покупки — удовольствие, недоступное мужчинам, зато понятное каждой женщине, даже если приобретены всего лишь новые формочки для печенья, губная помада и бусы под летнее платьице, которое наденешь только через полгода. В шопинге важен не результат, а процесс!

А можно просто остаться дома. Почитать книжку, уютно свернувшись на диване под пледом, посмотреть какой-нибудь фильм на DVD… И не заумь модного режиссера, не боевик, не триллер, а легкую веселую комедию или мелодраму со счастливым концом. Чтобы обязательно все друг друга полюбили и все было хорошо. Да, пусть это сентиментально и наивно, в жизни так не бывает, но ведь хочется верить, что люди могут хоть иногда могут влюбляться, делать всякие милые глупости, быть счастливыми, наконец! И, может быть, если верить очень сильно, это когда-нибудь случится и с ней.

Занятая этими мыслями, Марьяна приводила в порядок свой рабочий стол. Так, бумаги — в ящик, после разберемся, ручки — в стаканчик, все ненужное — в мусорную корзину, ежедневник — в сумку… Стрелки часов на стене уже почти вплотную подобрались к пяти, день сегодня короткий, так что остается только выключить компьютер, и можно идти домой с чистой совестью.

Марьяна уже потянулась было к кнопке, когда взгляд ее упал на газету, кем-то брошенную прямо на пол. Удивительно даже, откуда она здесь взялась? После скоропалительного ухода Тани Марьяна одна занимала весь кабинет. Это ей даже нравилось, если бы только не приходилось и работу всю делать одной… Каждый день приходят новые соискатели, так что просто голова кругом идет! Наверное, кто-то из них и газету оставил.

Марьяна укоризненно покачала головой. Все-таки какими неаккуратными и рассеянными бывают люди! Она подобрала чуть смятый лист и уже собиралась отправить его в корзину, но что-то остановило ее.

Газетенка была самая обыкновенная, с налетом «желтизны». Просто сегодняшний номер массового издания, повествующего о том, кто кого и как обругал в государственной думе, об убийствах, пожарах, взрывах и сомнительных сенсациях. Обычно Марьяна подобных изданий не читала, разве что случайно попадет в руки… Смаковать чужие пороки и несчастья, усиленные журналистской фантазией, она считала делом бесполезным и недостойным.

Но сейчас ее внимание привлекла небольшая заметка в самом низу страницы под рубрикой «Срочно в номер»:

«Вчера в 6.30 утра в районе Крымского моста произошло дорожно-транспортное происшествие. Автомобиль «Фольксваген-Пассат», следующий в сторону центра, врезался в опору моста. Водитель, 32-летний г-н Георгий Непейвода, погиб на месте. Прибывшим к месту происшествия спасателям пришлось извлекать его тело с помощью гидравлических ножниц. По предварительным данным, пострадавший находился в состоянии сильного алкогольного опьянения…»

Марьяна так и ахнула, прикрыв рот ладошкой. И было от чего! Георгий Непейвода, а для коллег просто Гошка, веселый рыжий парень с вечно улыбающейся веснушчатой физиономией работал здесь, в соседнем кабинете. Уволился он совсем недавно, даже проставился на прощание… Говорил, что нашел более перспективное место, и выглядел вполне довольным жизнью — и вдруг такое! Просто в голове не укладывается.

Конечно, может быть это и не он… Но фамилия редкая, это тебе не Иванов-Петров-Сидоров, возраст совпадает, и ездил он именно на «Пассате»! Марьяна внимательнее вгляделась в маленькую нечеткую черно-белую фотографию. Да, это Гошка, сомнений быть не могло. Еще две недели назад он сидел здесь, пил кофе, рассказывал похабные, но ужасно смешные анекдоты с хохляцким акцентом так, что даже строгая, серьезная Аня Дубова прыскала в кулачок, а теперь его нет, и Гошкино тело пришлось доставать из искореженной машины какими-то там ножницами!

Марьяна понятия не имела, как выглядит этот загадочный инструмент, но перед глазами мелькнула странная картинка: огромные ножницы вроде портновских перерезают машину вместе с сидящим в ней крохотным человечком. От этого стало еще страшнее. Бр-р. Ужас какой. На секунду перед глазами предстало его лицо — мертвое, окровавленное… Конечно, в большом городе каждый день происходят аварии. Ей ли самой не знать об этом! Марьяна в который раз вспомнила ночное происшествие, лишившее ее покоя на долгие месяцы. Все бывает в этой жизни, а иногда и такое, что нарочно не придумаешь!

И все же одно дело, когда погибает незнакомый, и совсем другое — когда оно касается того, с кем виделись почти каждый день. Даже если это не близкий человек, не родственник — все равно неприятно. Смерть как будто машет рукой — эй, не забыла? Я здесь, совсем рядом! И сердце сжимается от страха — самого древнего, самого непобедимого, возникшего, наверное, в тот день, когда самый первый человек, стоя возле трупа соплеменника, погибшего от зубов саблезубого тигра или вражеского каменного топора, осознал для себя — и я тоже умру!

Почему — пьяный? Гошка никогда не пил, вообще, и даже на корпоративных вечеринках, когда не грех расслабиться, упорно хлебал только минералку! На все вопросы он только отшучивался, махал рукой и говорил: я свое уже выпил!

Что же заставило его напиться с утра пораньше, а потом еще и сесть за руль в таком состоянии? Может быть, оттягивался в ночном клубе или был в гостях? Но нет — балагур и весельчак Гошка был на удивление примерным семьянином, трогательно привязанным к жене и дочке. Даже корпоративные мероприятия посещал с видимой неохотой и отговаривался вечной семейной занятостью.

Гошкину жену Марьяна не знала, видела только на фотографии, которую он всем охотно демонстрировал, — настоящая «гарна дивчина», в теле, с бровями вразлёт и ярким сочным ртом. На фоне ее щуплый Гошка смотрелся подростком, но его это, кажется, не смущало.

— О! Видали? — говаривал он с хитроватой усмешкой. — Берешь в руки — маешь вещь!

Марьяне стало вдруг ужасно жалко эту незнакомую женщину. Сейчас она, наверное, плачет… Дочка останется без отца, и прежняя, благополучная жизнь этой маленькой семьи оборвалась безвозвратно.

Хорошее настроение испарилось без остатка. Хотелось сделать что-нибудь, чтобы отвлечься, пусть навалят сколько угодно сверхурочной работы, лишь бы не думать о веселом рыжем парне, который сейчас, наверное, лежит в морге с обезображенным лицом.

Марьяна комкала в руках эту проклятую газету, как будто пыталась отогнать призрак несчастья, когда в дверь тихо, деликатно постучали.

— Да-да, пожалуйста!

— Вы еще не ушли? Очень хорошо.

В комнату величественно вплыла Цецилия Абрамовна из бухгалтерии — пышная дама постбальзаковского возраста с крашенными хной волосами, как всегда, с чересчур ярким макияжем, одетая в несуразный балахон, скрывающий очертания фигуры. Почему-то именно в бухгалтерии было немало подобных персонажей — тоже по указанию Главного, разумеется. На фоне прочих сотрудников предпенсионные тетеньки смотрелись довольно странно, но начальник ведь всегда прав…

— Марьяна Сергеевна! Я, конечно, очень извиняюсь, но эта ваша Рогова — она о чем себе думает?

Марьяна даже растерялась. Способностей к чтению чужих мыслей она у себя никогда не замечала.

— Н-не знаю… А в чем дело? Она ведь уволилась!

— Да, вот именно! — Цецилия Абрамовна подняла вверх пухлый указательный палец, украшенный угрожающе длинным кроваво-алым ногтем. — Уволилась — и пропала. Ни обходной лист не оформила, ни в бухгалтерию не зашла… А там ей, между прочим, причитаются кое-какие деньги! Может быть, для нее это и не деньги вовсе, я не знаю, но у меня отчетность! Что прикажете теперь делать? Себе взять или отправить в фонд мира?

Дама просто кипела от негодования. Цецилия Абрамовна в самом деле была грамотным, очень аккуратным и въедливым бухгалтером, и любая копейка в несходящемся балансе для нее превращалась в личную трагедию. Марьяна смутилась еще больше.

— Хорошо-хорошо, я непременно во всем разберусь!

— Вот уж пожалуйста! Очень вам буду признательна.

С этими словами она так же величественно выплыла из кабинета. Марьяна повернулась к шкафу, где хранились личные дела сотрудников. Вот она, Татьяна Рогова…

Перебирая бумаги в папке, Марьяна заметила, как дрожат ее руки. В самом деле, приказ об увольнении есть, но трудовую Таня так и не забрала! Марьяна почувствовала, что сама начинает злиться. О чем только думает девушка? Ведь сама должна понимать, не маленькая, и в кадрах работает не первый день! Уволилась так уволилась, в конце концов, это ее личное дело, но зачем другим лишние проблемы создавать? Неужели за целый месяц (больше даже, почти полтора!) у нее не нашлось времени зайти и все оформить как следует?

Но и сама тоже хороша! Старший менеджер по работе с персоналом… Как она могла упустить из виду такое нарушение? Марьяна решительно протянула руку к телефону, набрала номер. Трубку не брали долго, она уже собиралась было нажать на отбой, когда, наконец, услышала щелчок и тихий женский голос произнес:

— Я вас слушаю.

— Добрый день! Будьте добры, Татьяну позовите.

— Ее нет.

Ах, ну да, конечно… Будний день, скорее всего, ушла куда-нибудь по своим делам. Может, даже работает где-то в другом месте. Все-таки сколько же безответственности бывает в людях…

— А когда она будет, не подскажете? Меня зовут Марьяна, мы раньше работали вместе.

Ответом ей было молчание, потом — долгий, тяжелый вздох. Чувствуется, что человека гнетет какое-то большое горе. Марьяна удивилась, чем она могла так расстроить свою собеседницу, когда та, наконец, ответила:

— Да боюсь, что никогда. Танечка… Она в хосписе. Рак в четвертой стадии, ничего нельзя было сделать.

В трубке послышался приглушенный всхлип. Потом женщина сказала совсем тихо:

— Извините, я не могу сейчас говорить. До свидания.

Марьяна осторожно положила трубку. Она чувствовала себя оглушенной тем, что узнала.

Боже. Боже ты мой! И месяца не прошло с тех пор, как она видела Татьяну в последний раз! Она тогда выглядела грустной, чем-то подавленной, но вполне здоровой. Как же теперь могло такое случиться? Может быть, она давно уже болела, просто не знала об этом? Но не так давно, в конце ноября, все сотрудники компании проходили диспансеризацию, и вроде бы все было в порядке! Таня даже пошутила: «Здорова, как корова!»

Невозможно было поверить, что теперь она умирает где-то на больничной койке, и ее даже не лечат, а просто колют обезболивающие, чтобы по возможности дать уйти из жизни без лишних страданий.

Марьяна почувствовала себя виноватой за то, что оставила Таню без внимания, даже не попыталась разобраться в том, что с ней происходит. Она раскрыла ежедневник. Собственноручная запись от 10 января «Татьяна — тренинг. Разобраться!»

Марьяна взялась перебирать папки с личными делами тех, кто недавно увольнялся из компании. Всех она прекрасно помнила и теперь стала находить у них что-то общее, неуловимо связывающее их между собой…

Светлова Марина. Уволилась по собственному настойчивому желанию. Положенных двух недель не доработала, когда принесла заявление, не скрывала радости, словно заключенный, отпущенный на свободу.

Андреев Руслан. Его уволили по результатам аттестации, но почему-то он вовсе не выглядел опечаленным. Наоборот — шутил, смеялся, представляя почтальона Печкина из старого мультика: «Я, может, только жить начинаю! На пенсию перехожу…»

Руденский Станислав. Проработал в компании, пожалуй, дольше всех — почти пять лет. Ушел «по состоянию здоровья». Выглядел он и вправду неважно: ранние морщины, залысины, желтоватые белки глаз… Марьяна даже удивилась, что ему всего сорок пять, казался он гораздо старше. В глазах у него застыла какая-то унылая обреченность, как будто он предчувствовал будущую печальную судьбу и уже смирился с ней.

Ну, с ним еще понятно, а остальные? Молодые, здоровые — неужели с ними со всеми тоже что-то случилось? Неужели…

Марьяна сжала ладонями виски. Что же происходит? Просто цепь нелепых совпадений, стечение обстоятельств или что-то большее?

Что-то страшное.

Глава 15

Синий камень — сто пудов

На следующее утро в Москве ударили сильные морозы — самые сильные в эту странную зиму. Синоптики в очередной раз фиксировали температурные рекорды, а обычные граждане ворчали: «Что же на свете делается! Мир сошел с ума, и погода тоже. То слякоть, то такой холод, стоит выйти на улицу — и перехватывает дыхание, а через несколько минут начинает покалывать лицо, и руки мерзнут даже в меховых перчатках. Не поймешь еще, что лучше!»

В такой день хорошо сидеть дома у горящего камина или, на худой конец, у теплой батареи и не высовывать нос на улицу, если только крайняя нужда не погонит. Хорошо еще, что суббота и можно подольше не вылезать из теплой постели…

Но это кому как. Время только подползало к десяти утра, когда Павел остановил машину на пустынной загородной дороге рядом с Синь-камнем. Зачем он приехал сюда сегодня в свой законный и долгожданный выходной день — он и сам бы не мог дать внятного ответа.

Но и не поехать не мог. Словно какая-то сила толкала.

После вчерашнего оглушительного фиаско в суде Павел просто не находил себе места. Весь вечер он промаялся у телевизора, щелкая пультом, без конца переключая каналы и совершенно не понимая, что происходит на экране. Ночью он почти не спал.

Стоило закрыть глаза — и перед ним снова стоял как живой проклятый старик, качал головой и грозил пальцем, словно нашалившему малышу. Хотелось крикнуть: «Уйди ты наконец! Оставь меня в покое!»

Но голос не повиновался ему, челюсти сводило судорогой, а в ушах стояло одно:

— Неправедное стяжание — прах!

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, как овечий хвост. Павел потянулся было за своим талисманом, сжал его в кулаке, пытаясь успокоиться, но и это не помогло. Камень показался ему таким тяжелым, холодным и как будто шершавым, словно наждачная бумага. Прикосновение к нему было неприятно.

Павел включил свет. Все равно ведь уснуть больше не удастся… Он разжал руку — и только сейчас заметил, что гладкая прежде поверхность черного камешка стала неровной, тусклой, покрылась сетью глубоких трещин. Казалось, еще немного — и талисман рассыплется, распадется, утечет, как песок между пальцами… А вместе с ним утечет и жизнь.

Сейчас ему очень захотелось, чтобы рядом оказался хоть кто-нибудь, кому можно было бы рассказать о том, что случилось с ним, спросить совета или, на худой конец, просто поплакаться в жилетку, чтобы пожалели.

В носу подозрительно защипало. Ну почему, почему все получается так нескладно? Разве этого он хотел, когда ехал покорять Москву почти десять лет назад? Да черт его знает… Он уже и сам почти забыл об этом. Ежедневная погоня за хлебом насущным отбивает всякую охоту думать на отвлеченные темы.

Но теперь, пожалуй, придется. Адвокат с неустойчивой психикой, которого посещают галлюцинации и приступы немоты, — это уже не просто эксцентричный субъект, а готовый клиент для психиатра. Что-то надо делать, это совершенно очевидно — если он, конечно, не хочет потерять все, чего добился с таким трудом.

Но вот что именно? Тут возникли серьезные противоречия. Здравая, рациональная часть рассудка твердила, что и в самом деле нужно обратиться к врачу. В конце концов, существуют частнопрактикующие специалисты, которые гарантируют пациенту анонимность. Может быть, и не придется примерять на себя позорное клеймо «психа», который становится автоматически поражен в правах лишь за то, что состоит на учете в диспансере. Медицина не стоит на месте, наверняка появились новые лекарства, и может быть, он снова сможет вести нормальную жизнь… Ну, или почти нормальную.

Но в то же время… В глубине души Павел был совершенно уверен, что никакие таблетки ему не помогут. Слишком уж странной, необычной была его болезнь — если, конечно, это можно назвать болезнью! — а значит, таким же необычным должно быть и исцеление.

Почему-то в памяти всплыло маленькое кафе на Самотеке, где полгода назад он случайно встретил Сашку Медведева — давнего соученика еще по Ухтомскому мединституту. Оказывается, Сашка тоже подался в Москву, но медицину не бросил, а стал практикующим психологом да еще придерживался новомодного направления с непроизносимым названием. Какое-то там программирование… Павел так и не понял, в чем заключалось действие метода, но глаза приятеля светились неподдельным энтузиазмом.

— Ты представляешь, даже аллергию можно вылечить! — вещал он. — Такие результаты — просто дух захватывает! Страхи, фобии — на полчаса работы. Сам поверить не могу!

Павел слушал вполуха — ждал важного звонка от клиента. Помнится, даже чертыхался про себя — угораздило же встретить этого восторженного олуха! А сейчас от души жалел, что не взял его телефона. Может, именно Сашка мог бы ему помочь…

Да, да, наверное! В тот день он много говорил про то, что клиента надо заставить пережить, перечувствовать травмирующую ситуацию, чтобы на этот раз выйти из нее победителем. По-научному это называлось «реимпринтинг», а по-простому — клин клином вышибают! Может быть, какая-то логика в этом есть.

Павел на мгновение смежил веки — и вновь лицо старика появилось перед глазами. Да сколько можно-то уже, а? Все беды начались в эту новогоднюю ночь, будь она неладна! Или даже раньше — когда он опоздал на тренинг из-за того, что машина заглохла возле Синь-камня.

И в этот момент его озарило. Если так — значит, надо поехать туда снова! Разыскать этого старика, поговорить с ним, понять, что ему надо… Павлу казалось: вновь очутившись там, он сможет избавиться от наваждения, понять, что происходит с ним, — или просто успокоиться. Чтобы победить свой страх, иногда достаточно просто посмотреть ему прямо в глаза.

Мысль была абсурдная, но почему-то от нее стало немного легче. Лучше уж делать хоть что-нибудь, чем вообще ничего! Павел с трудом дождался рассвета. Напрасно он убеждал себя, что затея эта — глупость, почти сумасшествие, что сейчас у него есть другие, куда более важные дела, не стоит тратить время и силы на заведомо бесполезную поездку, и к тому же дорогу, скорее всего, замело снегом так, что и проехать будет невозможно…

А главное — непонятно, что он, собственно, рассчитывает найти? Избушку чудного старика, похожего на персонаж из детской сказки? Но ведь дорогу он не запомнил, и вообще непонятно — был ли тот старик, или ему все просто померещилось, приснилось, пока он валялся на снегу возле разбитой машины.

И даже если так — чем сможет помочь ему дремучий деревенский житель, который изъясняется на малопонятном современному человеку языке, искренне верит в колдовство, не знает, кто такие юристы и живет в избе без электричества?

Бред. Разве об этом ему нужно думать сейчас, когда карьера висит на волоске?

И все-таки ясным и морозным субботним утром, чуть только рассвело, он встал с постели, быстро оделся и вывел машину из гаража. Для себя он сразу решил: если проехать будет трудно — сразу же вернусь в город и забуду об этой затее! Но на удивление дорога оказалась аккуратно расчищена, и машин почти не было. Спят все, наверное, с утра…

До камня Павел добрался быстро. Здесь ничего не изменилось — так же простиралось бескрайнее, гладкое, заснеженное поле и озеро виднелось вдали, ветер шуршал в камышах и чуть шевелил выцветшие разноцветные лоскутки на ветках кривой засохшей березы. Яркое зимнее солнце стояло высоко в небе, и снег сверкал в его лучах, словно бриллиантовая пыль. Но главное — камень выглядел таким же мощным и вечным, словно был здесь всегда и всегда останется.

У подножия его Павел снова заметил конфеты, мелкие деньги и какие-то побрякушки — нехитрые приношения от суеверных и простых людей, что до сих пор приходят сюда просить об исполнении своих желаний с наивной верой в чудо. Видно, недавно все это принесли… Даже фантики не успели размокнуть от снега.

Он бросил машину прямо на дороге, у того самого злополучного поворота, где недавно чуть не попрощался с жизнью, и пошел наугад через заснеженное поле.

Но напрасно Павел битый час бродил вокруг, пытаясь отыскать ту самую избушку. Он уже изрядно устал и замерз, но так и не нашел ничего похожего на жилье. Пришлось возвращаться несолоно хлебавши.

В машине он включил печку на полную мощность и принялся растирать замерзшие руки. Что ж теперь делать-то? Ответ напрашивался сам собой — бросить эту дурацкую затею и возвращаться обратно в Москву.

Но с другой стороны… Почему-то не хотелось так быстро сдаваться! Неужели зря ехал в такую даль? Может, расспросить кого-то из местных? Если Синь-камень известен в округе, кто-то должен знать и о странном отшельнике, который живет неподалеку. Другой вопрос — к кому обратиться?

Павел вдруг рассмеялся и стукнул себя по лбу ладонью. Ну да, конечно! Сторож-краевед из пансионата. Он-то много знал о Синь-камне и готов был поделиться с каждым, кто пожелает слушать…

Эх, дурак, дурак! Надо было порасспросить его поподробнее! Сейчас Павел искренне досадовал на свою недальновидность и невнимательность. Подумать только — почти всю свою жизнь он учился, пытаясь усвоить что-то новое. А как иначе, если все вокруг словно наперегонки делают то же самое — получают научные степени, сдают бесконечные экзамены и тесты, чтобы через силу переварить большой объем информации, успеть, захватить и удержать, заиметь очередной диплом и повесить его в рамочке на стенку…

А самое важное пропускают мимо ушей, мимо глаз, мимо сердца.

Но ничего, сейчас он поедет туда и выспросит все, что можно! Денег даст в конце концов… И пусть себе говорит бывший учитель, пусть вспоминает все до самого донышка, а он теперь будет умнее. Ни слова не упустит. Да и техника должна помочь. Даром, что ли, в навороченном телефоне последней модели есть диктофон? Раньше он им, правда, никогда не пользовался (все случая не было!), зато сейчас пригодится!

С такими мыслями он подъезжал к воротам пансионата. На этот раз они оказались заперты, пришлось долго стучаться. Видно, сегодня здесь никого не ждали… Наконец, раздался противный скрип и чуть приоткрылась маленькая калиточка.

— Ну, чё надо?

Перед ним стоял здоровенный красномордый мужик в черной вязаной шапочке, телогрейке и валенках. Ну и тип… В уголке рта как будто намертво прилипла замусоленная спичка, маленькие глаза смотрели недобро, и на одутловатом лице, украшенном трехдневной щетиной, ясно читалось пристрастие к дешевым, но крепким спиртным напиткам и застарелая нелюбовь к остальному человечеству. Вид у него был грозный, но, увидев перед собой прилично одетого человека на дорогой иномарке, он сразу осекся и переспросил уже тоном ниже:

— Чего хотели-то?

Павел растерялся. Он так ожидал увидеть своего давнего знакомца (хотя — какого там знакомца? Ведь даже имя спросить не удосужился!), что теперь не знал, как быть. Он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной и располагающей, и сказал:

— Здравствуйте! А как мне сторожа вашего найти? Ну, который пожилой такой, с усами?

— Петровича-то? — мужик выплюнул спичку. — А зачем?

Неужели придется объяснять этому чересчур бдительному стражу, зачем приехал? Еще на смех поднимет!

— Понимаете… На Новый год у нас тут корпоративная вечеринка была… — сбивчиво заговорил он.

— Забыли, что ль, чего? — оживился охранник. — Так это у горничных надо спрашивать. Хотя… — он задумчиво поскреб в небритую щеку, — тут пиши пропало. Поздновато спохватились.

— Да нет! Ничего я не забыл. Мне бы Петровича.

— Так нет его.

— Как нет? — удивился Павел. — Выходной сегодня?

— Совсем нет. Помер Петрович.

Вот это да! Последняя ниточка, что могла привести его к разгадке тайны, оборвалась. Павел сразу сник, и даже руки бессильно опустились.

— А от чего? Что с ним случилось?

— Да черт его знает… — протянул охранник. — Что я, доктор, что ли? Старый был, вот и помер.

Павел повернулся к машине. Похоже, вид у него был действительно жалкий, так что даже на лице у охранника мелькнуло что-то вроде сочувствия.

— А что надо-то? — спросил он вслед.

— Да теперь уже ничего.

И вот уже снова мелькает за окном автомобиля привычный однообразный пейзаж. Настроение было хуже некуда. Павел совсем упал духом. Как будто нарочно все складывается против него!

Теперь стало совершенно очевидно, что вся затея с поездкой в эту тьмутаракань изначально была полной глупостью. Только время зря потерял, а проблема как была, так и осталась. В понедельник придется идти на работу и отчитываться о результатах судебного процесса. Что он скажет? Отложили по независящим от него обстоятельствам? В принципе, это дело обычное, но как быть дальше? Новое разбирательство назначено на пятницу. И если проклятый приступ случится снова… Понятно. Прощай, работа, прощай, карьера, здравствуй, бедность!

Для меня деньги — бумага, для тебя — свобода,

На американскую мечту сегодня мода,

К этой мечте стремишься ты —

Работать роботом ради бумажной мечты!

Павел даже не сразу сообразил, откуда доносится этот хрипловатый, будто прокуренный голос, вычитыващий рэповый речитатив. Он подозрительно огляделся вокруг… И наконец понял, что это всего лишь радио!

— Без тебя знаю! — сердито проворчал он, но зачем-то сделал погромче. Тут вступил другой голос — женский, но с теми же издевательскими интонациями:

Тебе повезло, ты не такой, как все,

Ты работаешь в офисе…

Павел впервые задумался — а в самом деле, ради чего работает он сам, и его коллеги, и миллионы других служащих во всем мире? Все эти менеджеры, секретарши, копирайтеры, консультанты по развитию и прочие… Они каждый день приходят в свои офисы и развивают кипучую деятельность — пишут какие-то бесконечные бумаги, стучат по клавишам, с озабоченным видом снуют туда-сюда по коридорам и даже в сортире не расстаются с мобильными телефонами… И все — ради того, чтобы в конце месяца получить свою порцию «жабьих шкурок» и потратить их на еду, одежду, машины или развлечения, которые для них произведут другие люди. Те, кого «белые воротнички» от души презирают и считают полными неудачниками, «лузерами». А сами они свято уверены, что выполняют некую важную миссию, недоступную для простых смертных, что без них просто жизнь остановится, и раздуваются от гордости, чтобы потом превратиться в издерганные, нервные существа, живущие лишь для своей работы…

Кому это надо? И для чего?

Мысль была такая новая и непривычная, что Павел поспешил выключить приемник. Додумывать ее до конца почему-то было страшно.

А впереди уже показался крутой поворот возле Синь-камня — тот самый… Именно здесь в новогоднюю ночь он почувствовал, что машина больше не слушается руля. Фу ты, черт, даже во рту пересохло! Просто «дежавю» какое-то. Показалось, что педаль сцепления проваливается под ногой и через несколько секунд не миновать новой аварии. Павел зажмурился, изо всех сил ударил по тормозам…

Но ничего особенного не произошло, и машина покорно остановилась. Только вперед качнуло немного. Павел почувствовал, как по спине потекла холодная струйка пота. Ну нельзя быть таким неврастеником! Даже бомба дважды в одну воронку не падает.

Руки и ноги противно дрожали. Ехать дальше в таком состоянии, наверное, не стоило бы… Павел вышел из машины. Немного размяться, подышать свежим воздухом — и прочь отсюда! И так целый день потерял зря.

Погода заметно испортилась. Небо затянули тяжелые серые тучи, так, что солнца уже не было видно. И ветер поднялся… Скоро пойдет снег, засыплет эту чертову дорогу, так что надо выбираться побыстрее, если ему не улыбается перспектива застрять тут надолго.

Но почему-то он медлил. Сила, исходящая от Синь-камня, не отпускала его. Казалось, еще совсем немного — и он поймет что-то важное, может быть, самое важное в жизни. То, что знал старик в закопченной избушке и что пока было недоступно ему самому…

Павел вдруг крикнул что есть силы:

— Эй, дед! Отзовись! Хоть знак какой подай…

Ответом было завывание ветра. И вдруг — как чудо! — сквозь плотную пелену облаков сверкнул ослепительно-яркий солнечный луч. Он осветил Синь-камень, и серая громада засияла таким нестерпимым светом, что даже глазам стало больно. Павел стоял, не в силах пошевелиться. Больше не было ничего — ни времени, ни пространства, ни его самого… Только свет. Он как будто растворился в нем, стал его частью, и это ощущение было таким незабываемо-прекрасным! Все, что терзало и мучило, слетело, как ненужная шелуха, и проклятые вопросы больше не требовали ответа — такими мелкими и незначительными они казались по сравнению с этим светом — мудрым, добрым и вечным, как сама Вселенная. Потом только во сне иногда ему случалось пережить нечто подобное, и каждый раз он просыпался счастливым. Никому, даже самым близким и любимым людям, он не мог объяснить — почему. Словами этого не выразить.

Долго ли это продолжалось, он не понял. Может быть — миг, а может — и вечность… Когда Павел снова смог осознавать себя, он стоял возле камня, упершись в него обеими руками, словно пытался сдвинуть с места, и на лице его застыла восторженно-идиотская улыбка. Уже темнело, и с неба сыпались крупные хлопья снега, но теперь он вовсе не беспокоился об этом. Он чувствовал, что сейчас ему действительно пора уходить, но так хотелось задержаться здесь, хотя бы ненадолго!

Улыбнулся, снял перчатку, погладил шершавую поверхность.

— Спасибо! Спасибо тебе.

И — как подарок, как награда! — откуда-то издалека ему послышался тоненький девичий голос. Он тихо напевал простую мелодию. Павел долго, напряженно вслушивался, пока, наконец, не смог разобрать слова:

Синий камень, синий камень,

Синий камень в сто пудов,

Синий камень так не тянет,

Как проклятая любовь…

Перед глазами как живое предстало лицо Марьяны Шатовой. И под ее чертами, как вода подо льдом, все яснее и яснее проступало совсем другое лицо, юное и нежное. Та девушка была похожа на нее, как родная сестра — может быть, не такая красивая и стильная, но… Если взрослой Марьяной можно было только восхищаться и любоваться на почтительном расстоянии, как законченным и почти совершенным произведением искусства, то в смешной девчонке было что-то особенное! Теплое, живое и очень привлекательное. Ей хотелось не любоваться, а просто быть рядом.

Так чего же он ждал столько времени? Вот дурак-то. Разве любовь — это то, чего нужно стыдиться?

Павел порылся в кармане, достал горсть мелких монет и положил их рядом с камнем.

Но этого показалось мало. Как будто на паперти копеечку кладешь — и требуешь за это спасения души… Не глядя он выгреб из бумажника все, что было, — рубли, доллары, разноцветные евро — положил их поверх мелочи и быстро пошел обратно к машине.

Назад он ехал не спеша. На душе было удивительно легко и спокойно, как давно уже не было… Может быть, с самого детства. Хотелось насладиться этим чувством, растянуть его как можно дольше.

Чем ближе подъезжал к Москве, тем чаще появлялись неприятные, тревожащие мысли — но теперь он думал вовсе не о злосчастном комбинате и не о том, как будет оправдываться на работе за «провальный» процесс. Все, что происходило с ним в последние месяцы, он видел совсем в ином свете, чем раньше, и собственная роль во всей этой мышиной возне теперь казалась куда какой неприглядной.

Еще со времен учебы Павел усвоил крепко: все в мире относительно, и задача хорошего юриста — вовсе не устанавливать истину, которой на самом деле не существует, а просто интерпретировать события сообразно ситуации и добиваться нужного для себя решения. Взять хотя бы легендарного адвоката Плевако, который умел так вывернуть любой факт, что присяжные готовы были рыдать в платочки и отпустить любого закоренелого преступника на все четыре стороны. Теперь, конечно, дело обстоит иначе и красноречием никого не проймешь — привыкли люди к любым словам, а уж профессиональные судьи — тем более, но все равно остается много возможностей, и чем лучше адвокат умеет их использовать, тем выше цена ему как профессионалу.

И все-таки… Может быть, и в самом деле есть на свете правда, которая одна на всех? И совесть, перед которой все равно придется отвечать? Павел вспомнил банкира, который вышел из тюрьмы при его непосредственном и весьма активном участии — и скривился от стыда. Ведь знал, чувствовал с самого начала, что клиент — и вправду убийца! Ну, сам он, конечно, не стрелял, не по чину уже, нанял специально обученного человека, который потом по неизвестной причине недолго зажился на свете… И еще много всякого должно быть на совести бывшего спортсмена, который в развеселые девяностые торговал спиртом «Рояль», а потом пробился в элиту бизнеса! Остается только догадываться, каким путем. И теперь гуляет, гад, на свободе!

А про комбинат этот злосчастный и говорить не приходится. Кто-то отхватит жирный кусок, а кто-то останется не у дел. Может, конечно, и прежний директор был не без греха, но все же худо-бедно работали люди, зарплату получали, а теперь куда они денутся? В лучшем случае — на биржу труда, а кто-то, не дай бог, и воровать пойдет.

Так что по всему выходит — прав старик. Как он там говорил? «Дело знай, а правду помни!» И остается ему теперь только одно — взять и уйти «по собственному желанию», не дожидаясь, пока выкинут за профнепригодность или еще с какой-нибудь столь же унизительной формулировкой. Трудновато будет, конечно, но ведь свет клином не сошелся на этой работе! Жил ведь он как-то раньше и еще проживет.

Останавливало только одно — Марьяна. Если уж ему придется уволиться, то хотя бы напоследок он должен попытаться поговорить с ней!

И, может быть, у них еще что-то получится.

Глава 16

Свидание

Понедельник, как известно, день тяжелый. Марьяна задержалась на работе. Надо было оформить кучу бумаг, написать докладную записку о вариантах сотрудничества с кадровыми агентствами и еще подготовить программу оценки персонала. Дел навалилась целая куча, но она была даже рада: по крайней мере это отвлекает от неприятных мыслей! Верно говорят, что спасение в работе.

Все выходные Марьяна чувствовала себя неуютно. Чем бы она ни занималась, все время думала о Тане, Гошке, других… Она старалась вести себя как обычно, но стоило на несколько секунд ослабить контроль над своими мыслями, как они упорно возвращались к запретной теме.

Она нарочно поехала в торговый центр, как планировала, целый день бродила среди прилавков, заваленных всякой всячиной, долго, придирчиво выбирала и в конце концов накупила целую кучу обновок и необходимых в хозяйстве вещей. Белый пуховичок оказался очень теплым и удобным для прогулок, джинсы сидели как влитые, набор посуды сиял яркими красками и очень здорово гармонировал с новой кухней… Марьяна вроде бы осталась довольна покупками, но тревога не исчезала.

Придя на работу, она первым делом разослала всем, кто недавно ушел из компании, письма по электронной почте.

Предлог был надуманный — всего лишь поздравление с приближающимися «мужским» и «женским» праздниками, пожелания успехов в работе и счастья в личной жизни — но истинная цель состояла совершенно в другом.

Марьяна хотела убедиться, что все ее подозрения беспочвенны, что все эти люди, которых она совсем недавно встречала в коридоре, в буфете, на корпоративных мероприятиях, живы, здоровы и благополучны, а Таня и Гошка — просто жертвы стечения обстоятельств. Пусть нелепого, трагического, но объяснимого!

Целый день, отрываясь от работы, Марьяна то и дело заглядывала в свой электронный ящик — не откликнулся ли кто? Но напрасно. Даже стандартного уведомления о прочтении ни одного не появилось. Как там у Пушкина? «Народ безмолвствует». Она утешала себя мыслью, что, может быть, это ничего не значит, просто людям недосуг сидеть перед компьютером или просто отвечать неохота, но на душе все равно словно кошки скребли.

Марьяна несколько раз порывалась позвонить кому-нибудь из бывших коллег — просто так, ни за чем, только для того, чтобы услышать голос, но каждый раз отдергивала руку от телефонной трубки, словно от горячего утюга. Слишком уж боялась она услышать что-нибудь вроде: «его/ее нет и не будет…»

К вечеру задул пронзительный ледяной ветер, и с неба посыпались редкие снежинки. Марьяна шла по обледенелому тротуару, осторожно ступая, чтобы не поскользнуться. Ее каблуки стучали по асфальту, и звук гулко отдавался в пустынном переулке.

Она немного досадовала на себя. Ну зачем было сегодня надевать эти новые сапоги на шпильках! Каждый шаг — как по канату, того и гляди, чтобы не навернуться. Ну, ничего не поделаешь, теперь придется потихонечку, степ бай степ… И не думать, что до метро еще далеко! Она почти миновала тихий безлюдный переулок, и до Тверской оставалось буквально два шага. Оставалось только свернуть под арку…

Вдруг рядом с ней мигнула фарами темно-синяя БМВ. В первый момент Марьяна испугалась. Она отпрянула назад, лихорадочно соображая, как теперь поступить. Ведь на таких каблуках далеко не убежишь! Она уже пыталась нащупать в сумке баллончик со слезоточивым газом, который зачем-то таскала с собой уже не первый месяц, и лихорадочно вспоминала, как им пользоваться. На какую кнопочку нажимать и как повернуть его, чтобы самой не надышаться?

В этот момент дверца автомобиля чуть приоткрылась и она услышала знакомый голос:

— Марьяна, добрый вечер! Вас подвезти?

Фу-у! Аж от сердца отлегло. Ну можно ли так пугать человека? Марьяна подошла ближе и спросила, стараясь, чтобы голос звучал строго и официально:

— Павел Петрович! Это вы?

Он вышел из машины и стоял, с улыбкой глядя на нее, — такой большой, широкоплечий, в небрежно расстегнутом пальто… Снежинки оседали у него в волосах, и почему-то ей захотелось подойти и стряхнуть их, погладить его по голове, словно маленького.

Разумеется, ничего подобного Марьяна не сделала. Напротив, она нахмурилась и спросила еще суровее:

— Что вы здесь делаете? Я думала, рабочий день закончен!

Ответ обескуражил. Павел улыбнулся и сказал:

— Жду вас.

— Меня? Зачем? — удивилась Марьяна. — Договоры по консалтингу…

— Да ну их к аллаху, эти договоры! — беззаботно отмахнулся он. — Я просто хотел вас увидеть.

Вот это да! Марьяна даже оторопела на секунду, не зная, что ответить и как себя повести. С одной стороны, такое поведение — нарушение всех правил принятой корпоративной этики, а с другой… Эти серые глаза, и голос, и руки… Перед глазами на секунду мелькнула картинка заснеженного Рождественского бульвара, и две маленькие фигурки, идущие рядом, — совсем как тогда, когда она увидела его впервые.

— Я вас, кажется, напугал? Простите бога ради, я не хотел. Готов искупить свою вину и отвезти вас, куда скажете. Пойдемте скорее, а то совсем замерзнете.

Марьяна чуть прикусила губу. Конечно, надо было бы гордо отказаться, но как хочется нырнуть в теплое нутро машины! И чтобы за рулем был кто-нибудь другой. Холодно, и ноги уже болят от каблуков… При одной мысли, что придется еще идти до метро, ехать в набитом вагоне и потом добираться до дома темными дворами по гололеду, ей стало грустно. Проклятые сапоги! Зачем ей приспичило надеть сегодня именно их?

— Ну хорошо! — поколебавшись немного, она все-таки села в машину.

Они медленно ехали по сияющей огнями Тверской, и город открывался им навстречу, словно шкатулка с драгоценностями. Сейчас он казался таким нарядным, праздничным… И немного таинственным, как будто давно знакомые места видишь впервые в жизни.

Возле Пушкинской площади показалась огромная пробка. Похоже, тянется она до Белорусского вокзала, и дальше будет не легче. Ну, да, конечно, самое время…

Люди возвращаются с работы, и простоять придется немало. На метро бы вышло гораздо быстрее.

Марьяна вдруг почувствовала, что ей ужасно хочется есть. Она вспомнила, что не успела пообедать сегодня, и под ложечкой засосало еще сильнее.

Павел как будто угадал ее мысли.

— Знаете что? Я тут подумал: если уж быстро нам не добраться, так может, лучше провести время с пользой? Давайте поедем, посидим где-нибудь немного, поужинаем? Тут поблизости есть неплохое местечко. Честно говоря, я проголодался! А вы?

Марьяна хотела было сказать, что время уже позднее, что ей надо домой, но почему-то слова застыли на губах. Она кивнула.

— Хорошо… Только ненадолго!

Павел свернул в какой-то переулок, и через десять минут они уже сидели в маленьком уютном ресторанчике. Народу здесь было немного, играла тихая приятная музыка, и на столах горели маленькие свечки. Самая что ни на есть романтическая атмосфера! Но Павел с Марьяной почему-то чувствовали себя неуютно.

Павел нервно перелистывал меню, словно на этих закатанных в пластик страничках надеялся прочитать что-то важное. Он делал вид, что никак не может выбрать еду, но на самом деле — судорожно подыскивал тему для разговора. Нужно быть легким, остроумным, поддерживать непринужденную беседу, поразить ее интеллектом, но разговор почему-то не клеился.

Он, наверное, в десятый раз спрашивал, умеет ли Марьяна кататься на горных лыжах, и чувствовал себя полным идиотом. А о чем еще говорить? О книгах? Он и забыл, когда в последний раз читал что-нибудь, кроме комментариев к Гражданскому кодексу и пленумов Верховного Суда. О фильмах? В кино ему ходить некогда, по телевизору крутят сплошные сериалы для домохозяек, а взять в прокате что-нибудь из новинок на DVD как-то руки не доходят. Что еще? Отдых, путешествия? Так он еще нигде не был, и все эти Канары с Куршевелями для него просто точки на карте.

«Надо бы, наконец, хоть загранпаспорт оформить!» — вспомнил Павел и хотел было уже потянуться за ежедневником, чтобы записать визит в ОВИР в список неотложных дел на следующий месяц, но как-то постеснялся. К тому же в свете последних событий не факт, что загранпаспорт ему скоро понадобится…

Марьяна молчала. Она волновалась — как там Найда? Не скучает ли одна? Может быть, она проголодалась? Или просто сидит у двери, неотрывно смотрит и ждет, ждет, ждет — совсем как тогда, у магазина? Как только она придет домой, рыжий мохнатый комок вылетит навстречу и будет исполнять вокруг нее радостный танец под названием «наконец-то пришла хозяйка». Так что же она делает здесь? Почему сидит рядом с симпатичным, но совершенно чужим человеком и не находит в себе сил, чтобы встать и уйти?

По лицу ее было видно, что она скучает и, может быть, даже жалеет о том, что пришла сюда.

«Вот пень! — ругнул себя Павел. — Привел девушку, а развлечь не смог. Ну не о тряпках же с ней говорить!»

Только когда к столику подошел официант, стало немного легче. Изъясняться названиями блюд Павел еще не разучился… Неприятно кольнула мысль — а что, ведь еще немного — и любая беседа людей его круга будет состоять из перечисления того, что можно съесть, выпить, надеть на себя, немногих междометий для выражения отношения к описываемым предметам, ну, и еще, пожалуй, профессиональной терминологии… Тут и Эллочка Людоедка с ее лексиконом в тридцать слов могла бы считаться почти интеллектуалкой! Ну, во всяком случае, вполне адекватной особой — если бы выучила названия модных брендов.

— Значит, мне что-нибудь легкое — ризотто, куриную печень в сливочном соусе с шампиньонами…

Павел от души пожалел, что нельзя заказать хорошего красного вина или немного коньяка. Глядишь, и прошла бы эта проклятая скованность… Но за рулем — нельзя. Он вздохнул и добавил:

— Ну, и еще — свежевыжатый сок. Апельсиновый. А вы, Марьяна, что будете?

— Я? Ничего. Мне, пожалуйста, только кофе. Что-то есть совсем расхотелось.

Павел заметил, что Марьяна заметно нервничает и все чаще украдкой поглядывает на часы.

— Вы спешите?

Она кивнула.

— Н-немного.

В ее ответе не было ничего особенного, но Павел сразу загрустил. Спешит она… Ну, да, конечно! У такой женщины обязательно кто-нибудь есть.

— Вас ждут? Муж, дети или…

Она чуть улыбнулась и покачала головой.

— Нет! У меня собака. Найда.

— Собака?

Павел не смог скрыть удивления. Всего лишь собака, а она так переживает!

Марьяна смутилась и стала сбивчиво объяснять:

— Понимаете, она еще ребенок, то есть щенок, а ее однажды уже бросили, и теперь она боится оставаться одна надолго. Она плачет, почти как человек, а когда я прихожу — так радуется! Она у меня вообще умница, все слова понимает и даже настроение чувствует…

Она говорила и говорила, и лицо ее светлело, на губах играла улыбка, а глаза сияли так, словно она не о собаке говорит, а о любимом ребенке. К братьям нашим меньшим Павел всю жизнь был совершенно равнодушен, но сейчас почему-то обрадовался.

— Хорошо! Так бы сразу и сказали. Давайте я вас отвезу. Официант! Отмените заказ, мы уходим.

Потом они ехали в машине и болтали просто так, ни о чем. О погоде (какая странная выдалась зима в этом году!), о музыке (выяснилось, что обоим нравится Карлос Сантана, а техно они на дух не переносят), о том, как Марьяна подобрала Найду у магазина… Павел не уставал удивляться. Неловкость и скованность испарились без следа, и теперь он чувствовал себя так, будто знает ее всю жизнь. Казалось, рядом с ним сидит совсем другой человек — вовсе не Снежная королева, а, наоборот, веселая и общительная девушка.

— Вот и мой дом! Приехали. У второго подъезда высадите меня, пожалуйста.

Павел кивнул. Было очень жаль, что доехали так скоро и сейчас придется расстаться, но что поделаешь! Как галантный кавалер, он вышел из машины и распахнул перед ней дверцу.

— Пр-рошу вас, мадам!

Марьяна царственным жестом оперлась на его руку. Все-таки приятно, очень приятно, когда за тобой так ухаживают, и он милый. Провожать ее было вовсе не обязательно! До подъезда всего несколько шагов, а потом останется только попрощаться и поблагодарить за приятный вечер и, может быть, помахать вслед. А жаль, право, жаль!

Но все вышло совсем иначе. В том, что случилось дальше, наверное, виноваты тонкие высокие каблуки… Или гололед… Или просто звезды так сошлись на небе.

Марьяна наступила на край обледеневшего тротуара, поскользнулась и потеряла равновесие. Павел успел подхватить ее, и на секунду она оказалась в его объятиях. Он совсем близко увидел ее лицо — глаза, что казались такими огромными в полумраке улицы, освещенной лишь тусклыми фонарями, высокие скулы, нежную кожу и губы, такие яркие… Словно ток пробежал по всему телу от макушки до пяток. Хотелось сжать ее в объятиях еще крепче, почувствовать ее губы, ее кожу, ее всю…

От таких мыслей кинуло в жар. И брюки как-то сразу стали тесными и неудобными. Он сразу же смутился, отнял руку, но было уже поздно. Как будто некая незримая, но прочная нить уже протянулась между ними, и разорвать ее было бы больно почти физически.

Марьяна, кажется, чувствовала то же самое. Она посмотрела ему в лицо, улыбнулась и неуверенно, будто смущаясь, предложила:

— Может быть, вы хотите выпить кофе? Можно подняться ко мне…

— Кофе? Да, это было бы замечательно.

Он так ухватился за эту простую мысль, как будто о чашке кофе мечтал всю свою жизнь.

В лифте они молчали и старались не смотреть друг на друга, словно двое подростков, что встречаются украдкой, пока мама с папой на работе. Павел и сам удивлялся — с чего бы это? Ведь оба они давно не дети и ясно, что означает такое приглашение в поздний час, так откуда этот пыл и жар семнадцатилетних? Откуда смущение, и робость, и страх что-то сделать не так?

Может быть, просто у влюбленности возраста нет, и каждый раз это происходит впервые?

Двери лифта распахнулись перед ними.

— Вот сюда, направо!

Марьяна возилась с дверным замком, а Павел смотрел ей в спину, видел тонкую белую шею, казавшуюся такой нежной и беззащитной, завиток золотистых волос — и просто млел от нежности.

Когда он перешагнул порог, его сразу же поразила атмосфера в доме. Веселые обои в цветочек, деревянная мебель, какие-то куклы, и из кухни пахнет чем-то вкусным, даром что хозяйка целый день на работе… Но главное — тут было ощутимо тепло, и не только от батарей. Павел сразу почувствовал себя легко и свободно, как будто здесь его давно ждали.

Из комнаты вылетел рыжий мохнатый комок с длинными болтающимися ушами и радостно запрыгал вокруг Марьяны.

— Ну, тише ты, тише! — смеясь, приговаривала она. — Ты меня с ног собьешь! Понимаю, что соскучилась, но что о нас гость подумает? Познакомьтесь. Это Найда.

Идея быть представленным собаке показалась Павлу забавной. Он присел на корточки и церемонно протянул руку.

— Очень приятно, Найда! Много о вас слышал.

Найда обнюхала гостя и вполне дружелюбно завиляла хвостиком. Потом подумала немного, села и важно протянула лапку.

— Вот молодец, — похвалила ее Марьяна, — надо быть вежливой собакой! А вы проходите, сейчас будем чай пить. Для кофе уже, наверное, поздновато.

Павел направился было вслед за ней на кухню, но тут его внимание привлекли картины — акварели в рамках, развешанные по стенам. Вроде бы ничего особенного — цветы, птицы, бабочки, но было в них что-то особенное! Казалось, что даже цветы улыбаются, хотелось стоять и смотреть на них подольше…

— Скажите, Марьяна… Чьи это картины?

— Картины? — она как будто смутилась. — Вам они нравятся?

— Да, очень. Я, конечно, в живописи мало что понимаю, но — очень! Смотришь — и смотреть хочется.

— Это я рисую… Иногда, — она улыбнулась, зарделась румянцем и показалась еще милее.

На кухне Марьяна поставила чайник, достала из шкафчика какое-то печенье, поставила на стол белые чашки с веселым цветочным рисунком… Как будто сам собой на столе появился пирог с румяной корочкой.

— Вчера испекла, — улыбнулась Марьяна. — Испекла, а есть некогда было. Попробуйте, это вкусно!

И правда было очень вкусно. Нежный бисквит просто таял во рту. Он вмиг умял три куска и потянулся было еще за одним, но в последний момент остановился. Как-то неудобно стало.

Они сидели за столом и болтали, чайник пришлось ставить уже два раза, и Найда суетилась у ног, выразительно заглядывая в глаза. Павел посмотрел на часы. Ничего себе, почти одиннадцать! Быстро же пролетело время… Уходить отсюда ему совершенно не хотелось, но и остаться было невозможно. Марьяна — это ведь не девчонка из клуба, из тех, с кем легко провести ночь — и наутро забыть даже имя! Очень хотелось обнять ее, зарыться лицом в волосы, прижаться губами к губам, почувствовать их на вкус, но страшно было — а вдруг она обидится? Лучше, наверное, не форсировать события.

Он отставил недопитый чай и поднялся из-за стола.

— Наверное, мне пора. Спасибо большое за этот вечер.

— Да, конечно…

Лицо ее вмиг погрустнело. «А ведь она тоже не хочет, чтобы я уходил! Но виду, конечно, не покажет, не сделает ничего, чтобы удержать. Черт, проклятые условности…»

Найда подошла к хозяйке и выразительно заскулила.

— Она, наверное, гулять хочет! — спохватилась Марьяна. — Если подождете минутку, я и ее выведу, и вас провожу заодно!

— Конечно, подожду! — обрадовался Павел.

— Сейчас, я только переоденусь.

Она скрылась за дверью спальни. Павел сидел на диване в гостиной, и Найда села у его ног так доверчиво… Почему-то было приятно, что она сразу его признала.

Он почесывал собачку за ухом и только усилием воли заставлял себя не думать о том, что сейчас Марьяна снимает юбку, расстегивает пуговки на блузке… На секунду он представил, какая она без одежды — и аж зажмурился от нахлынувшего желания.

Павел отогнал прочь эти мысли. Все в свое время. Сейчас главное не испортить ничего, не обидеть ее, чтобы Марьяна часом не приняла его за сексуально озабоченного идиота, а там… А там — все будет.

Сейчас он твердо в это верил.

— А вот и я!

Марьяна вышла в джинсах, полосатом свитерке, волосы завязаны в хвостик, на лице ни грамма косметики… Такая домашняя, простая, Павлу она неожиданно понравилась больше, чем в офисном костюме с укладкой и тщательно наведенным макияжем. Просто на школьницу стала похожа.

— Пойдемте?

— Что? Ах, да, конечно!

Павел встал, и, пока он надевал в прихожей пальто, Найда вертелась под ногами, всем своим видом выражая предвкушение прогулки. Она даже улыбалась — так, как только собаки умеют.

На улице было морозно и снег искрился в свете фонарей. Они дошли до маленького скверика, и Марьяна отстегнула поводок.

— Гуляй, Найда!

Дальше началось что-то непонятное. Павел и сам не понял, как вышло, что они с Марьяной вдруг расшалились, как дети. Он и не знал, что можно вот так беззаботно бегать по снегу, швырять друг в друга снежками, вязнуть в сугробах, смеяться… Найда с удовольствием разделяла общее веселье, носилась вокруг, радостно лаяла, и длинные уши болтались чуть не до земли.

Но все хорошее когда-нибудь кончается. Скоро все изрядно устали и замерзли (а Павел и ботинки промочил, но не сразу это заметил), и даже Найда притомилась и тяжело дышала, свесив на бок розовый язык. Стало понятно, что пора возвращаться.

Но когда Павел направился к своей машине, Найда решила проявить характер. Она словно не хотела его отпускать, рвалась вслед, а потом уперлась всеми четырьмя лапами и нипочем не хотела идти домой. Марьяна взяла ее на руки, но собачка все равно упорно пыталась освободиться и смотрела таким взглядом, как будто хотела сказать: ну почему ты уходишь?

— Найда, что же ты за непослушная собака? — выговаривала ей Марьяна. — Пойдем домой, поздно уже!

— Давайте я вас провожу! — предложил Павел.

— Мы вас, наверное, задерживаем… Даже неудобно!

— Ничего! Это был хороший вечер. Неожиданный… Но хороший. Так что пойдемте.

И вот он снова оказался в прихожей Марьяниной квартиры. Кажется, все… Девушка и собака благополучно доставлены, время позднее, дольше задерживаться поводов нет.

— Ну, спокойной ночи!

Марьяна стояла, держа на руках собаку. Она молчала, но ее взгляд он чувствовал на себе почти физически. Он уже повернулся к двери, когда она тихо сказала ему вслед:

— Не уходи…

Глава 17

«По собственному желанию»

Уже на улице погасли тусклые фонари и ночная темнота вот-вот сменится серыми предрассветными сумерками, а Павел с Марьяной все никак не могли оторваться друг от друга. Спать им сегодня не пришлось вовсе. Даже совершенно обессиленные, опустошенные, они лежали, тесно прижавшись, словно не хотели расстаться ни на минуту.

«Три вещи есть недоступные мне и четвертую я не постигаю — путь стрелы в небе, корабля в море, змеи на скале и путь мужчины к сердцу женщины», — сказал когда-то Соломон Премудрый — и ведь прав, прав был старик! Сотни и тысячи лет прошли с тех пор, люди научились летать в космос и расщеплять атом, но никто еще не постиг тайны волшебного мига, когда двое становятся как одно целое.

И даже не в сексе тут дело, хотя такой ночи давным-давно уже не было… А может, и вовсе никогда в жизни. Главное — совершенно в другом. Редко, очень редко происходит между мужчиной и женщиной чудо узнавания, когда чувствуешь каждой клеточкой и кровинкой, что рядом — твой человек, может быть, единственный в мире.

Так (или примерно так) думал Павел, лежа в широкой кровати на скользких шелковых простынях. Пожалуй, только они и портили удовольствие… Неудобные какие-то, холодные.

Голова Марьяны лежала у него на плече, так доверчиво, что он даже пошевелиться боялся.

Но всему приходит конец. Резко улюлюкнул будильник на тумбочке у кровати. Марьяна сразу как-то вся встрепенулась, очнувшись от забытья, встала и потянулась за часами. В сумраке она была как античная статуя — белизна кожи, нежные, чистые линии… Павел невольно залюбовался ею.

— Марьяна… Какая же ты!.. — выдохнул он.

— Нет, не Марьяна. Вообще-то меня Надя зовут.

Она обернулась, смущенно улыбаясь, и откинула назад пряди длинных волос.

Впервые за много лет она назвалась этим именем. И ей казалось, что теперь так — правильно.

— А почему — Надя? — удивился Павел.

Это имя, такое простое и обычное, почему-то понравилось ему гораздо больше.

— Ну, это долгая история. Когда-нибудь расскажу тебе — если захочешь. А сейчас… — она посмотрела на часы, — пора вставать, между прочим.

— Не рановато ли?

Очень хотелось задержать блаженный покой хоть ненадолго. Как в детстве, когда надо вставать в школу, а ты натягиваешь на нос одеяло: «Ну минуточку… полминуточки!»

— В самый раз! Еще Найду вывести надо.

Ах, да, конечно. О собаке он как-то позабыл, а она уже ходит вокруг, тычется мокрым холодным носом в ноги хозяйке и жалобно поскуливает.

— Ладно, я сам! — Павел сел на кровати.

У Марьяны на лице отразилось сомнение. Видно было, что она опасается доверить ему свое хвостатое сокровище. Наконец, она спросила:

— А может, давай вместе?

— Ну, давай! — улыбнулся Павел. — И правда, так даже лучше.

В ранний час улица была еще безлюдна и тиха. Скоро, совсем скоро заспешат на работу вечно озабоченные служащие, мамы поведут детишек по садикам, школьники потянутся на занятия… Но пока — никого, только сонный таджик в оранжевом жилете скребет тротуар огромной широкой лопатой, Солнце только-только встало, и на снегу играют нежные, чуть розоватые отблески.

Павел с Марьяной (или Надей?) медленно шли по бульварчику, среди старых деревьев, запорошенных снегом, сверкающим, словно новогодняя мишура. Собачка вышагивала ужасно гордо, словно ей нравилось гулять в такой компании, и поминутно оглядывалась, точно хотела убедиться — тут ли они? Никуда не потерялись? Марьяна взяла его под руку, и Павел как-то сразу приосанился, походка стала увереннее. Странное это все-таки чувство, когда ты уже не один!

Жаль только, что прогулка получилась такая короткая. Домой возвращались почти бегом, потом Надя жарила яичницу с помидорами. В розовом халатике, ненакрашенная, она была такая домашняя, теплая, своя…

Он не выдержал — подошел к ней сзади, обнял, зарылся лицом в пушистые светлые волосы. Она отстранила его:

— Садись, ешь, а то на работу опоздаем!

Да будь она неладна, эта работа! Павел покорно сел к столу, подцепил на вилку кусок… Кажется, за всю жизнь не ел ничего вкуснее!

Надя убежала наводить красоту и через несколько минут вышла такая, какой он привык видеть ее раньше — в строгом костюме, собранная, деловая…

Только сегодня румянец у нее на щеках был не из косметички да глаза сверкали особенным блеском.

— Давай собирайся, пора уже! — торопила она, и Павел, на ходу дожевывая завтрак, покорно пошел к двери. Он поскреб ладонью щеку и подумал, что неплохо бы побриться, но теперь это, пожалуй, уже не имеет никакого значения.

По дороге к офису Павел с Марьяной попали в пробку. Кругом сигналили машины и нервные водители изо всех сил пытались пролезть вперед, втискиваясь в любое, даже самое узкое пространство между автомобилями, но ему было совершенно все равно — в первый раз, наверное. Тепло, сухо, на голову не каплет, и любимая женщина сидит рядом… Что еще человеку надо?

Когда впереди уже показалось знакомое здание, увенчанное стеклянной башенкой, Марьяна озабоченно сказала:

— Только высади меня, пожалуйста, подальше. Не дай бог наши увидят…

Павел нахмурился. Тоже мне, конспираторша! Штирлиц в юбке. Было немного обидно, что она как будто стыдится их связи, словно чего-то грязного и недостойного вроде дурной болезни или судимости.

— Надя, ну чего ты боишься? Разве нам есть что скрывать? Мы же взрослые люди, в конце концов!

— Ну, понимаешь, политика компании… — начала она не очень уверенно.

Ага. Хороша политика. Служебный роман — почти преступление, а свальный грех в сауне — это ничего, можно! Способствует сплочению коллектива.

Павел вспомнил новогоднее действо в доме отдыха — и аж передернулся от отвращения. Надя, Наденька, как хорошо, что тебя там не было!

Он тяжело вздохнул, но спорить не стал.

— Ладно, хорошо. Высажу тебя во-он в том переулочке!

— Спасибо!

Марьяна чмокнула его в щеку и выпорхнула из машины. Он пару минут смотрел ей вслед, видел, как стройная фигурка скрылась в арке, и только тогда тронулся с места.

На работе его встретили неприветливо. Непонятно было, каким образом о его неудачном выступлении стало известно, но когда Павел шел по длинному коридору, сослуживцы как-то странно косились в его сторону. Даже секретарша Люся отводила глаза.

— Александр Анатольевич просил вас зайти… Немедленно.

Ну что ж, немедленно так немедленно. Он был вполне готов к этому разговору. Павел аккуратно повесил пальто, пригладил чуть растрепавшиеся волосы и постучал в дверь кабинета начальника.

— Разрешите?

— Да, пожалуйста.

Александр Анатольевич выпрямился в кресле, откинулся назад, видимо, приготовившись к неприятному разговору. Теперь он вовсе не выглядел добрым и милым, как раньше, напротив — в лице его появилось что-то жесткое, и глаза смотрели холодно и колюче. Он молча указал ему на стул. Ну что же, видать, началось…

— Павел Петрович, чем вы можете объяснить то, что случилось с вами в суде? Я все могу понять, но есть же границы! Не буду скрывать, Главный очень недоволен… Вы ведь понимаете, чем это чревато?

Павел кивнул. Еще бы не понять! Мысленно он уже попрощался и с работой, и с дальнейшими перспективами на адвокатском поприще.

По-настоящему его беспокоило только одно — а как к этому отнесется Марьяна? Вдруг она согласна быть с ним рядом только до тех пор, пока он обретается в статусе многообещающего молодого юриста и не захочет иметь ничего общего с безработным неудачником?

Он тут же отогнал эту мысль. Не ко времени сейчас. А начальник все не унимался:

— Вы понимаете, что ставите под удар компанию? Подводите людей?

Слушать его порядком надоело. Прямо как завуч на комсомольском собрании! Павел вздохнул и сказал:

— Да, понимаю. И поэтому… Будьте добры, лист бумаги у вас можно попросить?

— Зачем? — Александр Анатольевич посмотрел на него с неподдельным изумлением.

— Написать заявление об уходе, — вежливо объяснил он. — «По собственному желанию…» И дальше как положено.

Начальник даже карандаш выронил. Кажется, такого поворота он не ожидал! На лице его отразилась гамма самых разнообразных чувств. Тут было и возмущение, и гнев, и даже страх… Но главное — недоумение. Сейчас Александр Анатольевич больше не казался ни добрым, ни злым. Просто немолодой усталый человек, который больше всего на свете хочет избежать проблем. Особенно заметны стали мешки под глазами, поредевшие волосы на макушке, землистый оттенок кожи…

— Ну, погодите, стоит ли вот так, сразу… — забормотал он. — Разумеется, ситуация сложилась не самая удачная, но ведь не все еще потеряно! У вас есть возможность как-то реабилитироваться, вернуть доверие… Поверьте, мы ведь тоже не звери! Вы не так давно работаете в компании, еще не знаете многих нюансов…

— И, похоже, уже не узнаю. Извините, Александр Анатольевич, у меня есть причины, чтобы так поступить.

Павел бесцеремонно притянул в себе чистый лист, достал ручку из внутреннего кармана и начал писать.

— Простите, а на чье имя? — Павел вдруг вспомнил, что до сих пор не знает фамилии Главного. В компании его именовали только так, и при одном упоминании о нем слегка понижали голос. Так, наверное, относились древние евреи к своему безжалостному и суровому богу — с трепетом, но не с любовью.

— На мое, — механическим голосом отозвался начальник. Наконец, в глазах его мелькнуло что-то вроде озарения. — Вам что, платят мало? Кто-то предложил вам больше? Нас тут только двое, скажите откровенно!

Ага, только двое! Кругом понатыканы видеокамеры, да и жучков, неверное, немало. Прослушиваются телефонные переговоры, просматривается электронная почта, и дабы нерадивый сотрудник не терял даром драгоценного рабочего времени, за ним наблюдают даже в сортире. «Большой брат смотрит на тебя…» Оруэлл может отдыхать, так что ура техническому прогрессу.

— Нет-нет, дело совсем не в этом.

— Так в чем же? Объясните, наконец!

Павел на мгновение перестал писать и посмотрел в лицо начальника. Что сказать ему? «Неправедное стяжание — прах»? Что нельзя идти против своей совести, даже если за это много платят? Для взрослого и умного человека такие слова — просто пустое сотрясение воздуха… Впрочем, как и для него самого совсем недавно.

— Причины сугубо личного свойства, — сказал он, протягивая через стол сове заявление, — завтра я зайду за документами. С вами приятно было работать, но… так уж вышло. Простите.

Этот день — первый по-настоящему свободный день за долгие годы, когда над головой не висела какая-нибудь срочная работа, когда он был предоставлен только самому себе и никому больше — Павел провел и странно, и бестолково. Сначала он долго бродил пешком по центру, плутал в каких-то переулках, состоящих из строек и домов, предназначенных на снос, потом вышел на старый Арбат. Это место в Москве он никогда не любил. Кичевые безвкусные картины с аляповатыми пейзажами, выставленные художниками на продажу, лотки со всякой сувенирной чепухой а-ля рюсс вроде матрешек и советской еще военной формы (где ее только берут, интересно?), гуляющие толпы иностранных туристов и московских обалдуев, диковатого вида молодые люди, завывающие песни собственного сочинения, даже вычурные фонари оставляли ощущение чего-то слишком нарочитого, ненастоящего. Как будто давным-давно, еще на заре перестройки, люди договорились играть что-то вроде спектакля-перфоманса, изображая перед иностранцами сцены из богемной жизни, да так заигрались, что восприняли ее всерьез, и даже не поняли, что времена уже изменились.

Но сейчас ему понравилось здесь. Павел долго смотрел на гуляющих. Хотя бы никто не бежит, словно на пожар, и пары ходят, взявшись за руки, компании молодежи перекрикиваются, переговариваются на уже малопонятном для него языке (в память запало выражение «превед, медвед!» и пожелание кому-то «выпить йаду»), смеются своим шуткам…

Давно ли он сам был таким же? Ну, может быть не совсем, каждое поколение полагает себя единственным и неповторимым. И все же — грустно было думать, что пройдет всего несколько лет, и эти парни и девушки пополнят ряды солдат бесчисленной армии офисных сотрудников, станут одинаковыми в своих строгих костюмах неброских цветов (особенно поощряется серый!), и в глазах у них погаснет сияние юности. А что останется? Бытовые дрязги, погоня за деньгами, которых почему-то никогда не бывает достаточно, и ожидание старости.

Павел почувствовал, что изрядно продрог. И есть хочется… Он зашел в маленькое кафе, заказал пиццу с грибами и пеперони. Есть не спеша, не глядя на часы и не прикидывая, успеешь ли на очередную встречу, тоже было настоящим удовольствием! Он медленно прихлебывал кофе и смотрел на улицу. Просто река жизни… Течет, перекатывается, есть у нее и омуты, и водовороты, и остановить этот поток нельзя.

К столику подошел официант, убрал приборы.

— Что-нибудь еще будете заказывать?

Павел посмотрел в меню с некоторым сомнением. Можно бы, конечно, но куда уж больше! И так объелся сверх всякой меры. Как бабушка говорила, «сам сыт, а глаза голодные».

— Нет. И счет принесите.

Он полез в карман за бумажником. Пальцы наткнулись на что-то маленькое, твердое… Павел вытащил на свет божий свой талисман. Он и сам удивился, что за целый день ни разу не вспомнил о нем. Ну да, конечно, до того ли ему было!

В талисмане больше не было ничего особенного. Обыкновенный черный камешек немного необычной формы, гладкий, отполированный, блестящий… Похож на агат или обсидиан, или как они там еще называются. На Арбате море таких поделок.

— Ваш счет, пожалуйста.

Павел поспешно сжал талисман в кулаке. Почему-то он смутился, словно боялся быть застигнутым за чем-то недостойным. Пожалуй, теперь он ему больше не нужен. Глупо надеяться, что какой-то камень может принести удачу, и не полагаться на себя самого!

Он хотел было оставить его здесь, на столе, под салфеткой, но в последний момент передумал и сунул обратно в карман. Мало ли что… Может, еще пригодится.

И вообще, пора бы двигать отсюда. Скоро у Марьяны (то есть у Нади! Теперь про себя он называл ее только так) закончится рабочий день, надо пойти, встретить ее. Павел почувствовал, что уже скучает.

Он расплатился и вышел из кафе.

Ровно в шесть Марьяна стояла у выхода из офисного центра. Она чувствовала себя совершенно растерянной. Целый день даже работать толком не могла… Кандидату, пришедшему устраиваться на должность менеджера по ценным бумагам, она учинила форменный допрос о том, сколько лет он за рулем и попадал ли в аварии, претендента на вакансию водителя спрашивала, что такое индекс Доу-Джонса, перепутала показатели в отчете о проведенном тренинге по мотивации персонала…

Виноват во всем был, конечно, Павел. Она видела его лицо, его улыбку, его руки, без конца прокручивала в памяти каждое слово. Неужели вот оно, то, настоящее, чего она ждала так долго? Вроде бы нет в этом человеке ничего особенного, он не олигарх, не плейбой и даже не бог весть какой красавец, но при одной мысли о нем сердце летит к небесам и на лице против воли появляется идиотски-радостная улыбка. И бабушке он бы, наверное, понравился…

Но почему он не позвонил ей ни разу? Даже SMS не отправил. Она надеялась увидеть его в буфете во время обеденного перерыва, хотя бы мельком, чтобы обменяться взглядами, но почему-то он не пришел. Может быть, слишком занят? Уехал в суд или на деловую встречу? Или просто забыл о ней, сочтя эту ночь просто маленьким приключением, приятным, но не заслуживающим особого внимания. Как говорится, «постель — не повод для знакомства».

Думать об этом было страшно. Неужели сейчас, когда она впервые за много лет почувствовала себя такой счастливой, такой по-настоящему живой, придется снова натолкнуться на ледяную стену, спрятать свои чувства поглубже и залить тройным слоем цемента? Нет, нет, это было бы слишком жестоко! Неправильно как-то, несправедливо.

Марьяна изо всех сил гнала прочь дурные мысли. В конце концов, она ведь не девочка-подросток, которая впадает в отчаяние только из-за того, что мальчик не пригласил на дискотеку! Она убеждала себя, что надо идти домой, нечего мерзнуть здесь, что Павел непременно объявится рано или поздно и сам все объяснит, и даже если нет — в конце концов, его дело, скатертью дорога, не очень-то и хотелось… И все равно стояла на пронзительном зимнем ветру и упорно искала его взглядом. Коллеги расходились по домам, кто-то махал ей на прощание, и Марьяна, принужденно улыбаясь, махала в ответ. «Пока, счастливо, завтра увидимся…»

Она уже почти отчаялась дождаться его и медленно, нога за ногу побрела к метро, когда издали заметила знакомую фигуру в сером пальто, распахнутом на груди, несмотря на холод. Букет алых роз пламенел у него в руках, словно факел.

Марьяна отчаянно замахала ему рукой. Она забыла о том, что их могут увидеть (и увидят непременно, все как на ладони!), о том, что у нее могут быть неприятности… Какое это все имело значение, если Павел был здесь и улыбался так, словно сто лет ее не видел и ужасно соскучился! Лицо его было освещено изнутри этой улыбкой. Сжимая в руках цветы, он почти бежал ей навстречу.

— Привет!

— Привет. А по какому случаю цветы?

— У нас юбилей, — очень серьезно ответил он, — ровно один день знакомства.

И зачем-то уточнил:

— Близкого.

— Спасибо, — Марьяна осторожно взяла букет, чтобы не оцарапаться о колючки.

— Пойдем скорее к машине! Холодно очень.

В другое время Марьяна возмутилась бы таким покушением на ее свободу, но сейчас отнеслась как к чему-то само собой разумеющемуся — как и к тому, что ехали они к ней домой. В глубине души было даже приятно, что можно на кого-то положиться и не отстаивать бесконечно свое право на независимость. Место пассажира определенно стало ей нравиться!

Марьяна весело болтала, описывая свои злоключения, но Павел, казалось, вовсе не слушал ее, думая о чем-то своем. Вид у него был совершенно отсутствующий, так что трудно было поверить, что всего каких-нибудь полчаса назад он бежал ей навстречу с цветами.

Наконец, Марьяна не выдержала.

— Паша! Тебе неинтересно?

Он покачал головой.

— Нет. Не в этом дело.

— А в чем же тогда?

Он свернул к обочине и остановил машину. Взглянув ему в лицо, Марьяна притихла. Видно, что-то гнетет его… Павел взял ее за руку и очень серьезно сказал:

— Я понял две важные вещи. Во-первых, я тебя люблю и хочу быть с тобой. Официально или нет — это как ты захочешь.

Марьяна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Кто бы мог подумать, что предложение руки и сердца делают вот так — сидя в машине на обочине запруженной другими автомобилями трассы? Нет ни романтического ужина, ни тихой музыки, ни кольца, как в американском кино… Да какая к черту разница! Совершенно все равно, где и как быть счастливой.

В одну минуту она прокрутила перед глазами фильм о прекрасном будущем — дом, дети, совместные отпуска, общие интересы, походы в кино и на выставки… В конце концов, они еще молодые, у них вся жизнь впереди.

— Ну, а во-вторых? — кокетливо протянула она.

Павел сразу помрачнел. Он помолчал недолго, как будто подбирая слова.

— Знаешь, тут такое дело… Я решил уйти с работы.

Ба-бах! Марьяна почти физически почувствовала удар. Словно она выстроила хрустальный замок — хрупкий, изящный, сверкающий в лучах солнца, и вдруг чья-то грубая и жестокая рука бросила в него камень. Миг — и от мечты остались одни осколки. С одной стороны, непонятно, почему вдруг Павел решил оставить хорошее место, ведь нигде больше нельзя рассчитывать на такую зарплату, и положение его сразу станет более чем неопределенным, а с другой… Она вспомнила газету с размытой Гошкиной фотографией, тихий, шелестящий голос Таниной мамы по телефону — и ей стало страшно. А что если… Нет, нет, этого не может быть!

— Ты… уходишь? Но почему? — вымолвила она непослушными губами — и тут же увидела, как каменеет лицо Павла.

— Ты правда хочешь знать? — спросил он каким-то чужим холодным голосом. Так, наверное, разговаривают в американском суде, где «каждое слово может быть использовано против вас».

Марьяна торопливо закивала. Павел задумался. Рассказать ей про аварию, про чудного старика, про видения было бы совершенно невозможно! Пожалуй, испугается, что с психом связалась. Но ведь и врать — тоже нельзя! Он помолчал еще немного, словно собираясь с духом, и сказал:

— Понимаешь, я так больше не могу. Здесь я сам себе не хозяин. И как-то противно это чересчур. Поначалу нравилось — деньги, перспективы, а теперь… Ничего больше не хочу.

Павел рассказал и про банкира с лицом уголовника, и про злосчастный комбинат… Когда он дошел до новогоднего празднования в сауне, Марьяна аж задохнулась от возмущения. Бедная Таня! Так вот почему она говорила «я не знала, что так будет»!

Марьяна искренне жалела девушку, с которой проработала рядом почти полгода, но в то же время радовалась, что сама так удачно заболела. К такому единению с коллективом она была бы совершенно не готова!

А Павел все говорил, словно прорвалось все, что накипело на душе за эти месяцы. Марьяна слушала его — и впервые в жизни видела свою работу в ином свете. Раньше ей всегда казалось, что ее задача — вовремя решать проблемы, возникающие у коллег ежедневно, подбирать наиболее подходящих кандидатов на любую вакансию, чтобы работа всего коллектива была наиболее слаженной, четкой, хорошо организованной… А сейчас вдруг ощутила себя еще одним винтиком машины принуждения. Все эти «мотивации персонала», «рациональное планирование», «программы оценки», «бонусы» и «тимбилдинги», даже «дресс-коды» — суть старый, добрый метод кнута и пряника! О, да, мы не надсмотрщики на плантации, у нас все цивилизованно, но по существу — так же унизительно.

Марьяна вспомнила, что как раз недавно поступило распоряжение о том, что секретари, младшие менеджеры и обслуживающий персонал должны посещать туалет не чаще трех раз в течение рабочего дня и не задерживаться там больше трех минут «во избежание потерь оплачиваемого рабочего времени». А чего стоят заявления «по собственному желанию», которые они пишут еще при приеме на работу? В случае чего остается только достать их из сейфа и поставить дату!

К менеджерам повыше рангом это не относится, но и им приходится нелегко. Если уж достиг определенных высот — будь любезен соответствовать. Поддерживать должный уровень жизни, то есть быть усердным потребителем модных брендов всего, чего только можно, — от автомобиля до нижнего белья, участвовать в корпоративных мероприятиях, даже если не очень хочется, ходить на фитнес, проявлять служебное рвение, ежедневно расти над собой и излучать здоровый оптимизм.

— Такие дела, — Павел горько усмехнулся, — видно, не судьба мне стать успешным человеком! Так и помру лузером. Если хочешь — я сейчас отвезу тебя домой, и… И все. Надоедать не буду, обещаю.

— Да ты что! — возмутилась Марьяна. Даже обидно стало — неужели он считает ее глупой куклой? Может быть, она и была такой, но теперь-то все изменилось!

И — снова просияло радостью его лицо! Как будто среди туч солнышко выглянуло. Разгладились морщины на лбу, исчезли складки у рта, и сейчас он казался почти мальчишкой!

Она прижалась к нему, и Павел почувствовал, как бьется ее сердце. Часто-часто…

— Ну, что с тобой?

— Паша, мне страшно.

Она казалась такой робкой и беззащитной, как маленькая девочка. Ее хотелось защитить, утешить… Павел погладил ее по голове, нежно перебирая светлые пушистые волосы.

— Ну, что ты, Надюшенька, глупенькая моя! Стоит ли так переживать? Я ведь только с работы ухожу, жизнь на этом не кончается. Мы же не в рабство продались!

Он старался говорить уверенным, «победительным» тоном, но вспомнил свои видения — мрачные тюремные стены, непонятные механизмы и изнуренных рабов в офисных костюмах, из последних сил приводящих их в движение, — и внутренне содрогнулся. Пожалуй, античное рабство может отдыхать — там, по крайней мере, все было честно, и рабы не бежали наперегонки на невольничий рынок, чтобы побыстрее продать себя на конкурсной основе.

Марьяна упрямо покачала головой.

— Нет, Паша. Боюсь, что просто так — не получится.

Вот тебе и раз! Неужели «корпоративное сознание» проникло в плоть и кровь, стало частью их сути? Конечно, есть огромный долг за квартиру, и в качестве «вольного стрелка» ему такой вряд ли потянуть, но в конце концов… Да гори оно все синим пламенем! Раньше как-то перебивался — и теперь не пропадет.

— Но почему?

Она вздохнула — и принялась рассказывать обо всем, что узнала в последние дни. О Тане, о Гошке, об остальных, что упорно не отзываются, не отвечают на письма, и что происходит с ними — бог весть, о своей тревоге… Чем больше она говорила, тем тяжелее становилось у него на душе. Конечно, случайности бывают в жизни, но когда их слишком много, это наводит на определенные мысли!

— Да уж… — только и смог вымолвить он, — похоже, здесь вход — рупь, выход — два!

— Да, Паша! — Марьяна кивнула. — Я не хотела тебе говорить, но…

Она не договорила — расплакалась.

Павел обнял ее и притянул к себе.

— Наденька, мы придумаем что-нибудь, придумаем непременно — и все будет хорошо! Ты мне веришь? Ну, скажи — веришь? Все будет отлично, ты только не плачь, пожалуйста!

— Ага. Больше не буду! — она решительно тряхнула головой, вытерла слезы и героически попыталась улыбнуться. — Поехали домой, ладно? Там уже, наверное, Найда заждалась.

— Поехали! — он улыбнулся ей в ответ и повернул ключ в замке зажигания.

Глава 18

Тьма перед рассветом

Павел проснулся в предрассветный час, когда ночь уже отступает понемногу, но и до восхода солнца еще далеко. Когда-то, еще в институте, он читал, что именно в это время — часа в четыре утра — совершается абсолютное большинство самоубийств… И сейчас от души пожалел тех несчастных, кто наложил на себя руки, не найдя сил дотянуть до рассвета.

За окном завывал ветер, мела метель и вороны тревожно каркали, будто перекрикиваясь между собой, переговариваясь на своем языке. Даже Найда, свернувшаяся клубочком на коврике у кровати, спала неспокойно — то рычала, то жалобно повизгивала, будто дралась с кем-то, нервно подергивала всеми четырьмя лапами… Неужели собаки тоже видят сны? Наверное, видят.

И для него эта ночь выдалась нелегкой. Вечером они с Марьяной долго разговаривали и в постели еще шептались и успокаивали друг друга, а потом заснули, обнявшись, словно двое испуганных детей, которые пытаются согреться.

А приснилось такое, что просто в дрожь бросает! Даже сейчас Павел зябко поежился как от озноба. До сих пор перед глазами стоит эта картина.

Он видел огромную паутину из серых нитей, простирающуюся в пустоте. Выглядела она совершенно так же, как и обыкновенная — но при многократном увеличении. Если посмотреть в микроскоп, то даже муха покажется монстром, а уж паук и вовсе выглядит как персонаж фильма ужасов, порожденный буйной фантазией художника… Только вместо мух в паутине запутались живые люди. Одни еще полны сил, от других остались только высохшие оболочки, кто-то уже смирился со своей участью, а кто-то бьется, пытаясь освободиться, но со стороны видно, что исход у всех один.

Зрелище было такое страшное, что Павел хотел было бежать прочь — и не смог. Миг — и липкая паутина опутала и его самого. Вот она сжимает все теснее и теснее, давит на грудь, не дает дышать… Еще немного — и больше не останется сил, каждый глоток воздуха — как последний. Он извивался, силясь освободиться, вырваться…

И проснулся.

Теперь он лежал в холодном поту, с бьющимся сердцем, и безуспешно пытался хоть немного успокоиться и привести мысли в порядок. То, что рассказала Марьяна, не добавляло оптимизма. Он-то думал, что в его власти уйти или остаться, а получается, что и здесь не так все просто. Можно, конечно, успокаивать себя тем, что все это — только совпадения, и жить спокойно. Ну, или попытаться по крайней мере.

Но некая часть его существа точно знала, что это только пустые отговорки и на самом деле офис, оформленный по последнему слову дизайнерской мысли, — всего лишь декорация, приманка, рассчитанная на таких, как он. Глупых и жадных людишек, падких на внешний лоск, на разноцветные погремушки, украшенные наклейками, которыми можно хвастаться друг перед другом, словно малыши в песочнице…

А платить за это приходится жизнью.

По всему выходило, что отступать ему некуда. Уволиться — значит, обречь себя не только на полунищенское существование, это бы еще куда ни шло, но и ждать скорой смерти. Остаться — тоже никак не возможно. Превратиться в еще один винтик адской машины, предать себя — это ведь тоже смерть, только более замедленная, растянутая во времени.

В общем, куда ни кинь — все клин.

И потом — если даже каким-то чудом удастся выкрутиться самому, то как же Надя? Вдруг с ней что-нибудь случится? От одной этой мысли стало нехорошо. Странно даже — еще совсем недавно он думал только о себе, а теперь рядом доверчиво спит женщина, и потерять ее — все равно что свою душу… Как теперь быть, если любовь делает человека таким уязвимым? Но и без нее — жизни нет.

К утру небо затянули плотные облака и снег посыпался крупными, пушистыми хлопьями. Павел с Марьяной сидели на кухне, допивая кофе. Они молчали, словно не решаясь заговорить о том, что тревожило обоих.

Пытаясь заполнить неловкую паузу, Павел включил телевизор. На экране мелькали картинки новостей из жизни большого города: где-то открылся новый универмаг, где-то строят целый квартал элитного жилья посреди вековой дубравы под протесты местных бабушек, где-то машины столкнулись… Привычный информационный шум, заполняющий пространство. Смотреть и слушать было совершенно неинтересно, Павел переключил канал — и в следующий миг сильно пожалел об этом.

Перед ними была фотография какого-то парня. В общем, самое обыкновенное лицо, даже симпатичное. Но за кадром диктор вещал замогильным голосом:

— Ушел из дома и не вернулся гражданин Андреев Руслан Аркадьевич. Приметы пропавшего: на вид 30–35 лет, рост 180 сантиметров, глаза карие, волосы темно-русые. Особая примета — слева на лбу маленький шрам. Всех, знающих местонахождение пропавшего, просим позвонить по телефону…

Марьяна ахнула и прикрыла рот ладошкой. Она сразу побледнела, и глаза стали казаться почти прозрачными и совершенно огромными.

— Что случилось?

— Руслан! Он тоже у нас работал. Месяц назад уволился. Точнее, его уволили. Ой, Паша, что же это такое…

Час от часу не легче. Еще один… Выходит, что их страхи — вовсе не пустые фантазии! Даже удивительно, как еще никому не пришло в голову сложить два и два, поинтересоваться судьбой бывших коллег и задуматься над собственными дальнейшими перспективами. Или — пришло? И все молчат в надежде, что минует чаша сия?

Павел залпом допил остывающий кофе, подхватил свой пиджак со спинки стула и направился к двери. Марьяна кинулась вслед.

— Паша, подожди! Куда ты уходишь, я ведь еще не одета! Дай хоть пять минут собраться.

Он обернулся к ней, взял ее руки в свои и строго сказал:

— Значит так, милая. На работу ты сегодня не пойдешь. Если хочешь — позвони и соври, что угодно — заболела, уехала, умерла…

— Но почему? — возмутилась Марьяна.

— Мне так будет спокойнее. Я сам должен все решить, понимаешь? Не знаю еще, как я это сделаю… Но по крайней мере попытаюсь.

Он неловко поцеловал ее в висок, пригладил растрепавшиеся волосы. Марьяна покорно притихла, и пока он надевал пальто в прихожей, зашнуровывал ботинки, стояла молча, только смотрела на него долгим, неотрывным и жадным взглядом. «Вот так, наверное, на войну провожали когда-то!» — мелькнуло у него в голове.

Мысль была непрошеная, даже нелепая — тоже мне, герой-одиночка нашелся! Борец с мировым злом, блин… Всего и делов — забрать документы и получить что там причитается в кассе, а напридумывал себе столько, будто как минимум отправляется на битву Света и Тьмы.

Но в глубине души он точно знал, что именно этот день станет решающим в его судьбе, и не только его одного. Именно сейчас определится, как он будет жить дальше…

И будет ли вообще.

Глава 19

Сектор 13 Б

До офиса Павел добрался только к половине одиннадцатого. Только войдя туда, он почувствовал совершенно особую атмосферу всеобщего отчуждения, словно весь персонал — от топ-менеджеров до девочек на ресепшен — представлял собой единый организм, отторгающий его, как инородное тело. Бр-р… Даже холодно стало!

Он шел по коридору и видел, как сотрудники расступаются при виде него, словно боятся подхватить заразную болезнь. Разговоры сразу смолкали. Бывшие коллеги, те, с кем он еще недавно по-приятельски здоровался, сидел за одним столиком в буфете, пил кофе и перекидывался шутками, смотрели на него со смешанными чувствами. Тут было и презрение, и брезгливая жалость к неудачнику — так прохожие смотрят на раздавленную собаку посреди мостовой! — и поднимающее ввысь ощущение собственного превосходства…

Хотелось крикнуть — чему вы так радуетесь, глупые? Кого хотите обмануть, кроме себя самих? Я видел вас, видел ваши настоящие лица… Может, я и сам такой, не спорю, но вы-то выглядите как сборище живых мертвецов!

Когда он зашел в родной отдел, никто даже не повернул головы. Павел громко поздоровался, но ответа не услышал. Только Александр Анатольевич выглянул на секунду из своего кабинета и, посмотрев куда-то в сторону, мимо него, коротко бросил:

— Сдайте текущие дела Антону!

Павел покорно кивнул, достал кучу папок из стола и вручил Антону Переверзеву. Тот сиял, как именинник, гордый оказанным доверием. Растет мальчик, растет… Глядишь, через пару лет и сам начальником станет. Уж он-то своего не упустит! В глазах горит хищный огонек, как у зверя на охоте, если понадобится — горло перегрызет кому угодно, и муки совести его терзать не будут, это точно. Настоящий представитель поколения молодых карьеристов! На секунду Павлу показалось даже, что его лицо превратилось в остренькую мордочку, поросшую серой короткой шерстью, но наваждение сразу исчезло.

В бухгалтерии Цецилия Абрамовна швырнула ему через стол конверт с деньгами, презрительно поджав ярко накрашенные пухлые губы. Если бы взглядом можно было испепелить, Павел, наверное, уже сгорел бы дотла… Но сейчас ему было скорее смешно. Удивительно, какими нелепыми могут быть люди, если посмотреть на них со стороны, непредвзятым взглядом!

Он поставил свою привычную подпись-закорючку в обходном листе, спрятал конверт во внутренний карман пиджака (как бы то ни было, деньги — это деньги! Пригодятся, ведь неизвестно, когда ему удастся снова что-то заработать!) и вежливо сказал:

— Большое спасибо, до свидания.

— Прощайте, — прошипела Цецилия Абрамовна, всем своим видом демонстрируя, что их следующая встреча состоится не в этой жизни. И не в следующей.

Впереди еще осталось самое тягостное — отдел кадров. Павел порадовался, что убедил-таки Марьяну не выходить на службу сегодня! Видеть ее здесь было бы просто невыносимо. Он поднялся на шестой этаж, прошел по длинному коридору мимо переговорной, где когда-то сидел на краешке кресла, ожидая решения своей дальнейшей судьбы, и осторожно постучал в дверь с табличкой «HR-дирекция».

— Да-да, войдите!

За столом сидела ухоженная, модно одетая дама лет сорока пяти. Лицо ее было совершенно гладким, словно маска, фигуре могла бы позавидовать Синди Кроуфорд, но шея выдавала возраст. Раньше с ней сталкиваться Павлу не приходилось, но от сослуживцев он слышал, что эта Киреева — жуткая стерва с несложившейся личной жизнью и немереными амбициями. Ха! Кто бы говорил. Амбиции у всех не маленькие, начальство поощряет соревновательный дух среди подчиненных. Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом! А что до личной жизни, то работе она, как известно, только помеха. Девушки не спешат обзаводиться семьей и рожать детей: ведь выпасть из обоймы на несколько лет — это катастрофа, конец карьеры! Молодых людей больше интересуют автомобили и дорогостоящие престижные хобби вроде дайвинга или альпинизма. Поэтому и те, и другие предпочитают необременительный секс — и то, когда время найдется.

Дама посмотрела на него бездонными очами невозможного фиолетового цвета и произнесла глубоким грудным контральто:

— Ваши документы готовы. Насчет рекомендаций, увы, ничем помочь не могу. Сами понимаете…

Павел кивнул. В голосе дамы явственно звучали вибрирующие, чувственные интонации, и взгляд был странный — змеиный, завораживающий… Так, наверное, смотрела на своих рабов царица Клеопатра, выбирая счастливчика, которому суждено будет провести с нею ночь любви — и умереть наутро.

Ну уж нет! Не дождетесь. Переспать с этим чудом пластической хирургии — от одной мысли в дрожь бросает. Она, кажется, поняла, притушила ресницами опасное сияние глаз и сказала уже совсем другим тоном, сухо и деловито:

— Ваш пропуск, пожалуйста.

Павел протянул закатанную в пластик карточку с фотографией. Вот, кажется, и все… На секунду мелькнуло чувство, похожее на сожаление, словно здесь оставлял частичку себя.

Он забрал документы, коротко поблагодарил и уже шагнул было к выходу, но Киреева отрицательно покачала головой.

— Нет. Вам — туда.

Она показала на внушительную дверь с бронзовой ручкой, обитую черной кожей. Потом нажала кнопку селектора и тихо произнесла что-то непонятное. Павел уловил только «сектор 13Б». Неизвестно почему, он почувствовал, как по спине побежали мурашки и во рту сразу пересохло. Хотелось бежать прочь, но отступать было уже некуда.

Павел отворил тяжелую дверь и шагнул через порог. В последний миг он обернулся, и ему показалось, что в фиалково-синих глазах мелькнуло что-то вроде сожаления, как у рачительной хозяйки, которой приходится выбрасывать еще вполне пригодную вещь из-за пустяковой поломки.

Дверь захлопнулась с противным клацающим звуком. В первый момент он очутился в полной темноте. В нос ударил запах пыли, словно нога уборщицы не ступала здесь несколько лет. Воздух был спертый, тяжелый… Будто чулан какой-то. Ощущение замкнутого пространства, откуда нет выхода, вселяло панический ужас.

Павел не сразу сообразил, что оказался в маленьком тесном тамбуре. Он нащупал дверную ручку, навалился на нее всем телом — и оказался в довольно просторном и светлом помещении, похожем на длинный коридор, уходящий вдаль.

Поначалу стало немного легче. Павел даже посмеялся в душе над своими страхами — тоже мне, узник замка Иф! Остается только разобраться, где тут выход…

За все время, что Павел проработал в компании, он так и не научился разбираться в хитросплетении коридоров. Пару раз даже заблудился, и пришлось спрашивать охранника, чтобы найти дорогу назад. Но сейчас, как назло, вокруг никого не видно.

Павел тревожно огляделся по сторонам. Не нравилось ему здесь, очень даже не нравилось! Цементные полы и беленые стены совершенно не походили на дорогой офисный интерьер, где каждая деталь должна свидетельствовать о высоком уровне компании. И свет какой-то странный, тусклый… Конечно, и день сегодня пасмурный, но не до такой степени!

Павел подошел к окну, выглянул — и тут же отпрянул назад. За двойным стеклопакетом не было ничего — ни двора, ни улицы, ни машин, ни людей… Только плотная серая пелена, как бывает, когда летишь на самолете над облаками.

«Черт. Не может такого быть, ну никак не может! Где это я оказался?»

Он отвернулся от окна и пошел вперед по коридору — в никуда, в пустоту, в неизвестность…

Глава 20

Ты только жди!

Марьяна не находила себе места от тоски и тревоги. Пасмурное утро давно сменилось таким же серым, ненастным днем, и вот уже за окнами стали сгущаться сумерки, а Павел все не возвращался. Поначалу она еще пыталась успокоить себя, что он просто занят, день у него сегодня нелегкий, предстоит много суеты и беготни… Но тщетно она прислушивалась к каждому шороху за дверью и терзала мобильник, снова и снова набирая его номер. Механический голос упрямо талдычил «аппарат вызываемого абонента находится вне зоны действия сети».

Даже Найда вела себя беспокойно — то бродила по квартире, нервно поскуливая, то непонятно почему разражалась отчаянным лаем, то жалась к ногам хозяйки, словно хотела спрятаться. Наконец она уселась у входной двери и так сидела, не сводя с нее глаз, как верный часовой. Марьяна пыталась успокоить собачку, взять ее к себе на колени, но Найда упорно вырывалась, спрыгивала на пол и снова занимала свой наблюдательный пост.

— Ты его тоже ждешь, да? — вздохнула Марьяна. — Пашу?

Собачка выразительно заскулила, и в глазах у нее появилась такая тоска, что Марьяне стало не по себе. «Где ж ты ходишь? Почему тебя так долго нет? Мы тебя ждем, возвращайся поскорее!» — думала она. В сердце шевельнулось тоскливое предчувствие беды. Если бы все было в порядке, Павел давно был бы здесь! Ну или позвонил по крайней мере, это уж точно.

Больше всего тяготила именно неизвестность, и еще — собственное бессилие. Где бы сейчас не был Павел, она ничем не может ему помочь. Только — верить, что он непременно вернется.

Она присела на корточки и погладила Найду по голове.

— Молодец, собака! — сказала она. — Так и надо. Паша придет, обязательно… Только надо очень ждать.

Глава 21

Именины каменного сердца

Павел совершенно выбился из сил. Ему казалось, что в бесконечных извилистых коридорах он бродит уже целую вечность, но стрелки часов замерли на половине одиннадцатого — ровно столько было, когда он входил в офис. А теперь кажется, что это было очень давно, целую жизнь назад… Время здесь как будто перестало существовать. Здесь вообще не было ничего — только белые стены, серая пелена за окнами, да еще пару раз он натыкался на табличку «Выхода нет».

Павел устало привалился к стене. Оставалось только надеяться, что рано или поздно кто-то заметит его присутствие. Он знал, конечно, что здании установлено бесчисленное количество видеокамер (для безопасности, разумеется, только для безопасности!), но сейчас он каким-то непостижимым образом стал невидим для них, выпал из обыденного мира и очутился в совершенно иной реальности.

И, похоже, обречен здесь остаться навеки.

Павел вспомнил о Марьяне — точнее, о Наде. Что с ней будет, если он не вернется, «пропадет без вести», как Руслан Андреев? Сможет ли она смириться с тем, что его больше нет рядом? Будет снова ходить на работу, пока не превратится в высохшую оболочку, тень самой себя? Или начнет его искать, звонить по больницам и моргам, задавать неприятные вопросы — в том числе и своей начальнице? Пожалуй, в этом случае она сильно рискует: дверь, обитая черной кожей, может раствориться и перед ней — и тогда…

Нет, нельзя думать об этом! Он должен выбраться отсюда — хотя бы ради нее. А если не удастся, то хотя бы встретить свою судьбу лицом к лицу.

Павел встал, перекинул через руку пальто, выпрямился во весь рост и крикнул:

— Эй! Есть здесь кто-нибудь? Вот он я!

Ответом ему было молчание. На мгновение показалось, что совсем рядом послышался короткий смешок, Павел резко обернулся, но никого не увидел.

Зато он заметил нечто другое — тусклый свет померк еще больше, словно кто-то притушил лампочку. Пол закачался под ногами. Мало того, даже стены пришли в движение! Они начали медленно сближаться, сужая просвет коридора, надвигаясь друг на друга… Казалось, еще немного, и они раздавят его, словно песчинку.

Черт! Этого еще не хватало! Павел на миг застыл в растерянности и бросился бежать. Воздуха не хватало, скоро он стал задыхаться. Кололо в боку, противно першило в горле, но все равно он бежал что было сил. Один поворот, другой… Быстрее, быстрее! Упасть — значит, погибнуть, остановиться — значит, сдаться.

Павел слишком поздно заметил, что коридор заканчивается тупиком. Вот, кажется, и все… Конец. От досады он что есть силы ударил в стену кулаком — и вдруг увидел, что совсем рядом загорелся красный глазок. Кнопка лифта, самая обыкновенная… Остается только удивляться, как он ее раньше не заметил. Ничего похожего на автоматические двери рядом не было, но Павел уже устал удивляться. Он что есть силы надавил на кнопку. Ну, открывайся же ты, чертова перечница!

— Введите ваш идентификатор! — услышал он механический голос.

Павел зашарил по карманам. Он вспомнил, что карточка-пропуск с магнитной полосой, служащая еще и магнитным ключом, работает избирательно. Чтобы каждый сотрудник мог попасть не выше своего уровня, согласно рангу. Да и пропуска у него уже нет…

В руки легло черное каменное сердечко. Сейчас оно казалось очень тяжелым на ощупь и теплым, будто его долго держали в руках. А, была не была! Он достал его из кармана, зачем-то подбросил в воздух — и приложил к датчику вместо пропуска.

На что он рассчитывал — непонятно, но это сработало. В стене, которая минуту назад была совершенно гладкой и ровной, образовался проем — и двери покорно раскрылись перед ним.

Павел не без опаски шагнул в кабину лифта. Здесь было немного спокойнее. Зеркало на стене отразило его перекошенную физиономию, встрепанные волосы, капли пота на лбу… Он попытался отдышаться, успокоиться и хоть немного привести себя в порядок. Плохо только, что кнопка была всего одна.

— Ну, помогай Бог! — зачем-то сказал он вслух и надавил на нее.

Дальше было чувство полета, будто его возносило куда-то вверх. Даже уши заложило. Когда двери открылись снова, он совершенно не представлял себе, где окажется на этот раз. После коридоров, достойных Эдгара Алана По, можно ожидать чего угодно — например, адского пламени, змеиной ямы или просто пустоты, небытия… Почему-то это пугало больше всего.

Павел осторожно выглянул наружу — и от сердца немного отлегло. Солидный офисный интерьер, никаких инфернальных изысков. Против ожидания место было даже знакомым! Кожаный диванчик, огромные окна, за которыми сейчас можно разглядеть только темноту, а вот и единственная дверь… Именно сюда привела его Марьяна в самый первый день, для единственной аудиенции с Главным.

Ну что же, раз уж так вышло — побеседуем! Павел вышел из лифта и решительно направился к начальственному кабинету. Звук его шагов гулко отдавался в тишине, словно шаги командора, а в сердце больше не было страха. Да и как оно может бояться, если каменное?

Павел благодарно прикоснулся к талисману в кармане. Спасибо, выручил… Что там будет дальше — неизвестно, но все же это лучше, чем пропадать в бесконечных лабиринтах, словно крыса!

Он коротко постучал и вошел. Внутри все было так же, как и в первый раз — полумрак, спертый воздух, пахнущий пылью и затхлостью, громоздкая и неудобная старинная мебель… Так же за столом сидел маленький человечек, увлеченно перебирающий какие-то бумаги при свете настольной лампы. Но сейчас при появлении Павла он поднял голову, и на лице его отразилось что-то вроде недоумения. Видно было, что Главный просто оторопел от такой наглости.

— Как… как вы сюда попали? Я сейчас охрану вызову!

Павел улыбнулся. Теперь он больше не испытывал трепета в присутствии большого начальника. Он снова погладил свой талисман, бесцеремонно прошел в кабинет, пододвинул себе стул и уселся поудобнее.

— Вызывайте, пожалуйста, — спокойно ответил он, — что мне грозит? Пятнадцать суток за хулиганство? Пожизненный срок за нарушение корпоративной этики? Не смешите меня, я ведь все-таки юрист!

Он видел, что в глазах Главного на мгновение мелькнул страх. Любое живое существо боится того, что находится за пределами его понимания, а с ним, видно, еще никто и никогда не смел так разговаривать! «Ничего, пусть помучается», — мстительно подумал Павел.

— Чего вы хотите? — выдавил из себя Главный. Он вышел из-за стола как-то боком, и в его тщедушной фигуре со слишком большой головой было нечто от паука. Павел вспомнил свой сон — и скривился от отвращения.

— Да, в общем, ничего особенного. Просто уйти и не иметь ничего общего с вашей компанией. Как там сказано в Писании? «Ни меду твоего, ни яду твоего».

Главный задумался. Он сел на свое место, как будто боялся покинуть его хотя бы ненадолго, — и Павел увидел, что его лицо, в общем-то вполне обыкновенное, незапоминающееся, будто покрыто мелкой рябью. Словно внутри его живет некая сущность, которая очень хочет вырваться на свободу, но не может пока.

Бедный! А ведь он тоже был когда-то человеком! Павел подумал о Главном с неожиданной жалостью. Через что надо было пройти, что совершить, чтобы оказаться хозяином вот такого кабинета и прятаться в нем от всего, даже от солнечного света! Просто страшно себе представить. Некстати вспомнилась строчка из «Властелина колец»: «Люди, носящие кольца власти, не умирают, но и не живут по-настоящему!» Только теперь он понял, к чему это. Как ни парадоксально звучит, но власть превращает человека в раба.

— Да вас, Павел Петрович, собственно, никто и не держит… — протянул было Главный, но в голосе его явственно звучала неуверенность.

Павел почувствовал, как в груди начинает закипать ярость. Что он, за дурака его держит, в конце концов? Он одним движением вскочил с места, перегнулся через стол, схватил Главного за лацканы пиджака и принялся трясти, приговаривая:

— Да? И девочку, которая сейчас умирает от рака? И парня, что разбился на машине? И еще одного, который без вести пропал, — их тоже? И меня? Я был в секторе 13Б, понимаете? Только что оттуда!

Он раз за разом вдавливал его в спинку кресла, видел, как голова мотается на тонкой шее, как в глазах плещется самый настоящий ужас, и сердце его пело от радости. Хотелось вытрясти душу из этого тщедушного тельца, раздавить его, словно насекомое! Ну, еще раз, еще… Плевать, что будет потом, если сейчас можно отомстить за все!

Дальше был удар, словно по лбу стукнули чем-то тяжелым, перед глазами замелькали разноцветные искры, тусклый свет настольной лампы мгновение погас…

Потом все исчезло.

Когда Павел пришел в себя, первое, что почувствовал, — холод и что-то жесткое под лопатками. Он медленно, с усилием открыл глаза — и обнаружил, что лежит на мраморном столе, весь опутанный какими-то трубочками и проводками. Хотелось немедленно стряхнуть их с себя, но шевелиться не было сил.

«Черт возьми, куда я попал на этот раз?» Исчезла нелепая помпезная мебель, кактусы в горшках, письменный стол… Теперь он оказался в просторном помещении, напоминающем не то операционную, не то научно-исследовательскую лабораторию. Белые стены, кафельный пол, кругом полно каких-то непонятных приборов, с потолка льется ослепительно яркий, но холодный свет.

На самой середине стоял громоздкий аппарат для уничтожения бумаг, зачем-то соединенный с компьютером. Рядом — куча каких-то отчетов, сводок, докладных записок, которые любой офис ежедневно производит килограммами.

Главный стоял рядом и аккуратно, один за другим, опускал листки в машину. Содержание он даже не просматривал, просто подбрасывал их, как дрова в топку.

Аппарат мерно жужжал, выдавая мелкое крошево, мигали лампочки, на мониторе компьютера загорались непонятные графики и схемы. Главный внимательно вглядывался в них, что-то помечал в толстой тетради в черном кожаном переплете. Видимо, результаты его вполне устраивали: на лице играла легкая улыбка, он даже что-то тихонько напевал себе под нос. Кажется, еще немного — и замурлычет, как сытый довольный кот.

Бред. Павел зажмурился и потряс головой. Наверное, это просто кошмарный сон. Надо проснуться, и опять все будет хорошо.

Но наваждение не исчезло. Напротив, Главный заметил, что Павел пришел в себя. Он аккуратно заложил тетрадь карандашом, убрал ее в сторону и подошел к нему.

— Ну что ж, Павел Петрович, — заговорил он бодрым тоном, которым врачи сообщают безнадежным больным, что «сегодня совсем молодцом», — заставили вы меня поволноваться!

Павел прикрыл глаза и попытался отвернуться. Вид человечка с невыразительным лицом вызывал в нем почти физическое отвращение… Вершитель судеб тысяч людей оказался таким мелким и незначительным. Он ожидал чего угодно, только не этого. Вместо могущественного демиурга, дьявола, в конце концов — просто служитель при аппарате для уничтожения бумаг!

Главный аккуратно, хозяйственно поправил какие-то датчики, укрепленные у Павла на голове, и склонился над приборами.

— Замечательно! Невероятный потенциал… Какая жалость, что векторы разнонаправлены, — бормотал он.

Прикосновение сухих холодных пальцев было отвратительно. Павел хотел оттолкнуть его руки, но не смог и только застонал от бессилия. Было особенно обидно, что на него смотрят, как на лабораторную крысу.

— Что вам нужно? — выдавил он пересохшим горлом.

Против ожидания Главный отозвался охотно:

— От вас лично — ничего. Но вы вносите дисбаланс в работу всей системы, а этого я позволить никак не могу. Препятствия должны устраняться своевременно!

Он поднял указательный палец, словно находился на совещании, и взялся за рукоятку рубильника.

Павел закрыл глаза. Ну вот, кажется, и все…

Но в этот момент аппарат по переработке бумаги вдруг призывно запищал, замигал красными лампочками, и Главный как будто позабыл о нем на время. С озабоченным видом он принялся загружать новую партию документов (Павел даже сумел разглядеть надпись вверху «Только для служебного пользования»). Машина словно успокоилась, и через несколько секунд снова раздалось мерное жужжание.

Павел вспомнил, с каким рвением его бывшие коллеги работали над этими документами. Пожалуй, не стали бы так стараться, если бы знали, что их даже читать никто не будет!

Будто уловив его мысли, Главный заговорил — охотно и даже вполне доброжелательно.

— Что вы! У меня и в мыслях нет пренебрегать результатами чужого труда. Задумывались вы когда-нибудь над выражением «душу вкладывать в работу»? Нет? А зря. Здесь, — он широким жестом показал на кипу бумаг, — сосредоточена такая сила… Вы даже представить себе не можете! Сотни, тысячи людей тратят свою жизнь день за днем, год за годом, едут в метро, стоят в пробках и даже ночью иногда, представьте себе, думают о работе! Это просто море, даже больше того — океан энергии! Надо только правильно ее конвертировать.

Главный снова покосился на приборы, помолчал недолго, сокрушенно покачивая головой, и продолжал:

— Боюсь только, в вашем случае это невозможно. А жаль, право, жаль… Но что поделаешь! — у всех бывают ошибки.

На том спасибо. Стать топливом адской машины было бы хуже.

Главный снова взялся за рубильник. Но в этот миг, когда Павел уже почти готов был примириться со своей участью, он почувствовал, как по всему телу пробежала горячая волна. Оцепенение вмиг исчезло. Каменная неподвижность сменилась лихорадочным возбуждением.

Павел вмиг сорвал с себя проводки и датчики. Он видел, как округлились от удивления глаза Главного, как по экрану монитора побежали предупреждающие надписи. «Warning… warning… warning…» Стрелки непонятных приборов мигом зашкалили, даже электрические лампы под потолком стали мигать.

Вот так-то вам! Павел наконец сообразил, что очаг этой силы, так напугавшей Главного, находится в нагрудном кармане его рубашки, куда он положил сердечко-талисман. Он осторожно достал его — и увидел, что камень отбрасывает искры во все стороны!

Напряжение повисло в воздухе. Казалось, еще немного — и все вокруг взлетит на воздух. Страха Павел больше не испытывал, напротив, было удивительное чувство легкости и свободы. Просто именины сердца! Пусть оно и каменное, зато — мое.

На экране замелькали чьи-то лица. Павел узнавал своих бывших коллег. Он смотрел на них совершенно равнодушно, словно это были не живые люди, а тени. Только раз перехватило дыхание, когда Павел увидел нежный профиль Марьяны… Но лишь на миг.

— Павел Петрович, не делайте глупостей! — в голосе главного явственно звучала паника. — А о них вы подумали? Я даю им то, что они хотят!

— Ага. А взамен — забираешь их жизнь.

— Не забираю. Эти люди отдают ее добровольно и готовы глотку перегрызть друг другу, лишь бы оказаться здесь! Что станет с ними, если они лишатся этого?

— Не знаю. Что будет, то и будет.

Он крепко сжал в руке черный камешек — и с силой швырнул его прямо в монитор!

В последний момент он увидел, как лицо Главного исказилось от страха. Потом оно утратило всякое подобие человеческого и стало медленно стекать вниз, как растаявшее мороженое. Монитор будто взорвался, полыхнув огнем, и осколки разлетелись во все стороны…

Что было дальше — Павел так и не смог вспомнить. Вокруг все горело, противно пахло паленой проводкой, едкий дым щекотал горло и ел глаза. Прикрывая лицо руками, он бросился бежать.

Глава 22

Пленники разорванной паутины

А в этот момент в разных концах города в своих постелях беспокойно заворочались люди… Все они проснулись почти одновременно, словно что-то резко толкнуло их.

Алексей Бодров в последнее время почти каждую ночь видел одно и то же. Ему снилось, что он стал рыбой, крупным и гладким карасем с блестящей серебристой чешуей. Рыбья жизнь в уютном пруду, заросшем камышами у берега, с мягким илистым дном и стрекозами, порхающими над водой, была легкой и приятной.

Вот карась видит большого, жирного червяка, извивающегося перед самым носом. Он бросается на добычу, одним махом заглатывает ее… Но почему такая жгучая боль разрывает все внутренности? Почему неодолимая сила властно тянет его куда-то наверх? Там, под палящим безжалостным солнцем, он не может дышать и только бьет хвостом да хватает воздух широко открытым ртом. Глаза подергивает мутная пленка, шевелиться больше нет сил, и серебристое тело, еще недавно такое живое, гибкое и сильное, беспомощно падает на дно лодки.

На этом месте Леха просыпался. В первый момент он не мог понять, как он тут оказался. Когда же вспомнил, что он не карась, а PR-менеджер крупной компании, было чувство облегчения — слава богу, это был только сон!

Следующей ночью все повторялось снова. И сейчас тоже… Правда, кончилось все совершенно иначе!

Вот карась беззаботно резвится в пруду. Жирный червяк извивается перед самым носом. Внутренний голос, который есть даже у рыб, предупреждает, почти кричит — не трогай! Это западня, ловушка! Это — смерть!

Но искушение слишком велико, и рыба хватает наживку. А дальше — все как всегда — боль, страх, а главное — та мощная и неодолимая сила, которая тащит его наверх, под обжигающие солнечные лучи, навстречу смерти…

В последний момент, когда обреченный карась уже почти распрощался с жизнью и касался воды только кончиком хвоста, он изогнулся особенно сильно, дернулся — и сорвался с крючка! Серебристое тельце шлепнулось в воду. В первый момент он не успел сообразить, что произошло, но потом, ощутив волшебное чувство свободы в родной стихии, вильнул хвостом и быстро-быстро заработал плавниками, чтобы убраться как можно дальше, прочь от опасного места. Пускай болит порванная губа, пускай ноет все тело от непосильного напряжения, но зато — жив! Жив, понимаете?

А теперь Леха лежал в постели, закинув руки за голову, и думал, почему же вышло так, что вроде бы в жизни все складывается хорошо, но радости особой нет?

До недавнего времени он был доволен. Работа — супер! Ничего особенного делать не надо, а деньги платят хорошие. Машина опять же, квартира… Чего еще желать человеку? Первое время Леша и сам никак не мог поверить, что ему, провинциалу, приехавшему в Москву из города Урюпинска, так повезло. На что он рассчитывал со своим дипломом преподавателя физкультуры — непонятно, но ведь и в родном захолустье тоже ловить нечего!

Деньги на билет он занимал у двоюродного брата. Васька, тот хорошо устроился — открыл коммерческую палатку, торговал китайской лапшой в пластиковых корытцах (гадость ужаснейшая, зато дешево и сердито!), кока-колой и сникерсами, а втихую — маленькими бутылочками без этикеток. Честно говоря, именно этот товар был самым ходовым, и за счет его процветал весь Васькин бизнес. Дешевый спирт, разведенный водой из-под крана, шел на ура, и с самого утра к ларьку тянулись местные «синяки», у которых трубы горят.

Сам брательник трудился от зари до зари. Пробовал и Лешку пристроить к делу, стыдил, уговаривал — нечего, мол, без дела околачиваться! Здоровенный бугай вырос, а только и знает, что мячик пинать.

В конце концов, попреки и скорбное лицо матери так достали его, что Лешка собрал свои невеликие пожитки и двинул в Москву. А что? Там, говорят, бабла народ загребает немерено! Устраиваются же люди как-то…

Поначалу было нелегко. Пришлось снять угол у сумасшедшей бабки, которая почему-то считала его своим давно умершим сыном, и кое-как перебиваться случайными заработками — грузчиком на рынке, подсобным рабочим в автосервисе, расклейщиком объявлений… Там-то и попался ему номер телефона, по которому настоятельно призвали звонить всех «молодых и энергичных, кому нужна достойная работа».

Честно говоря, Леха набрал заветный номер от полной безнадеги. Вежливая девушка с нежным голоском задала несколько вопросов, записала фамилию-имя-отчество-контактный телефон — и отключилась. Он и не рассчитывал, что ему перезвонят! Когда в недрах захламленной до невозможности бабкиной квартиры раздалась телефонная трель, тот же голосок вежливо спросил Алексея Викторовича и пригласил на собеседование. Ему показалось, что разверзлись небеса и произошло настоящее чудо! Помнится, потом стоял еще минуты три, прижимая трубку к груди и глупо улыбаясь.

Ну а дальше все пошло как по маслу. Чем занимается контора — он так до конца и не понял. Сначала не хотел выглядеть дураком, задавая вопросы, а потом втянулся как-то… Даже стал чувствовать себя нужным, востребованным специалистом, научился составлять отчеты и выучил всякие мудреные слова вроде «фокус-группы» или «продакт плейсмент». Что они означают — Леша не ведал, но все равно звучало это очень солидно.

Угнетало странное ноющее чувство, которое возникало в такие бессонные ночи, когда казалось, что жизнь проходит мимо. Вот вчера работа, и сегодня будет работа, и завтра тоже… Простая жизнь с походами на футбол и субботними посиделками с мужиками под пиво и воблу, с заботами и радостями вроде покупки «Жигулей» или выигрыша любимой команды была такой далекой! И желанной, как соседская Милка, по которой Леша сох еще с шестого класса. Наверное, замуж вышла…

Подумав об этом, Леха нахмурился. Тоже еще беда! Недели две назад он познакомился с веселой и разбитной девчонкой, привел ее к себе… и ничего. Не хватало еще импотентом стать — это в двадцать восемь-то лет! Все она, работа проклятая, все соки выжимает.

— Пропади оно все пропадом! — зачем-то сказал он вслух. От звука собственного голоса стало немного легче.

До утра Леха лежал без сна и думал о том, что надо бы взять отпуск и махнуть домой. Матери полгода уже не звонил… Купить ей подарков, попить пива с мужиками, и если Милка еще свободна, может, у них еще что-нибудь и получится.

Только вот на рыбалку он больше ходить не будет, это точно.

Сергей Векшин кричал во сне. Огромная каменная плита опускалась на него, грозя вот-вот раздавить, а он не мог даже пошевелиться. Он даже проснулся от собственного крика. Рядом заворочалась жена.

— Ты что? Опять приснилось что-то? Говорила тебе — к врачу сходи!

— Ничего, все нормально. Спи себе, — буркнул он.

Ежась от холода, Сергей нащупал ногами тапочки и прошлепал в кухню. Там, в шкафчике, в самом дальнем уголке, должна остаться припрятанная пачка сигарет. Курить он бросил еще год назад, но сейчас рука сама потянулась к неприкосновенному запасу.

Сергей долго шарил среди каких-то баночек и коробочек и почти потерял всякую надежду, но вот наконец в руках оказалась старая смятая пачка, в которой сиротливо болтались две последние сигареты. Вот и зажигалка здесь же, заботливо припасена на крайний случай… Кажется, он-то сейчас и наступил.

Он чиркнул зажигалкой и сел у стола. Едкий дым обжег горло, он даже закашлялся с непривычки, и голова сразу закружилась…

Но это ничего, ничего! По сравнению с тем, что почти неминуемо предстоит ему пережить в самое ближайшее время, это все мелочи, просто ерунда.

Последние несколько месяцев он жил в постоянном нервном напряжении. И было от чего…

Пару месяцев назад Сергей воспользовался деньгами компании, чтобы вложить их в ценные бумаги. От хорошего, надежного источника поступила информация, что в скором времени акции подлетят в цене до небес. Конечно, он отдавал себе отчет в том, что совершает серьезное служебное преступление, но искушение было слишком велико. Операция на бирже сулила просто фантастические дивиденды!

Сергей не сразу решился на это. Он просчитал все варианты. По всему выходило, что риск минимален, а к концу квартала он успеет продать активы и перегнать деньги обратно, так что о его операции никто не узнает. Придется, конечно, немного «помухлевать» с документами, но, откровенно говоря, делать подобные вещи ему приходилось и раньше… Правда, не на такие большие суммы, но — где наша не пропадала!

Все шло по плану, котировки росли, и Сергей, потирая руки, уже подсчитывал будущую прибыль. Совсем немного оставалось до заветной суммы в триста тысяч долларов, чтобы можно было навсегда распрощаться и с работой, и с холодной неласковой Москвой, и с опостылевшей супружницей, и навсегда осесть где-нибудь на острове с белым песком среди теплого моря. Когда-то Сергей был в отпуске на Мальдивах, и неделя, проведенная на волшебном острове, запомнилась навсегда. Жена в тот раз поехать с ним не смогла — ей предложили стажировку в Лондоне, и она еще, помнится, долго доказывала, что такой шанс бывает только раз в жизни, что это будет большой шаг вперед в ее карьере, а он уговаривал отказаться. «Ну ее, твою стажировку, мы долго ждали этого отпуска, давай махнем вместе…»

Вот дурак-то!

Оказавшись в маленьком бунгало на берегу океана, Сергей поначалу немного растерялся. Но совсем скоро почувствовал себя таким счастливым, как никогда в жизни. Плавать в океане, смотреть, как прибой накатывает на берег и солнце садится далеко-далеко, у самой линии горизонта, окрашивая море всеми оттенками багрового и алого цвета, и легкий ветерок шелестит в пальмовых листьях… Что еще нужно человеку! Как будто в рай попал.

Было, конечно, и изгнание. Вместо архангела с огненным мечом явился представитель туристической компании на маленьком и шустром белом катерке и забрал его оттуда. Когда Сергей поднимался по сходням, когда потом в последний раз смотрел на закат, пламенеющий над морем, он поклялся себе, что когда-нибудь обязательно вернется сюда — но уже насовсем.

С тех пор у него появилась мечта. Он скоро выяснил, что возможность поселиться в этом райском месте действительно существует, но требует немалых финансовых вложений. Практичные хозяева островов устроили на нем не только туристический, но и налоговый рай, так что у человека, приезжающего с большими деньгами, никто не спросит, откуда он их взял. Триста тысяч на счете в местном банке — и you are welcome, дорогой товарищ! Получай вид на жительство и живи себе на здоровье.

Оставалась только одна загвоздка — где раздобыть эти самые деньги? Конечно, зарплату топ-менеджера крупной компании не назовешь нищенской, но с другой стороны — все равно не хватит, даже если несколько лет не есть, не пить и получать бонус по максимуму. И потом — где доходы, там и расходы! Кредит за квартиру еще не до конца выплачен, а если жена узнает — тут вообще светопредставление начнется!

И Сергей страдал. Почти год он денно и нощно думал о том, как раздобыть деньги, которые станут для него пропуском в вожделенный рай. Даже с лица спал, перестал ходить в боулинг по субботам и пить пиво в любимом спортбаре.

Жена смотрела подозрительно, видно, решила, что он завел себе любовницу. Она искала следы помады на рубашке, волосы на пиджаке, принюхивалась, пытаясь обнаружить посторонний запах, когда он приходил домой.

Эх, глупая курица! Знала бы она… Прикосновение теплого песка и нежной волны волнует сильнее любых ласк и поцелуев, ветер с моря гораздо слаще, чем запах чужого тела, а закат… Разве цвет солнца, что медленно, царственно опускается в морские волны, может сравниться с косметическим румянцем на щеках?

Но теперь… Теперь все рухнуло. Сегодня (нет, уже вчера!) утром он узнал, что его брокер вчера обналичил всю сумму и исчез в неизвестном направлении. Таких денег ему ни украсть, ни занять, ни заработать не удастся, совсем скоро все раскроется, и что будет с ним дальше — думать не хотелось.

В лучшем случае его просто уволят, и никто не возьмет даже чистить сортиры. У корпорации хорошие связи во всех бизнес-структурах, ему ли не знать об этом! И попасть в черный список — смерти подобно. С карьерой придется попрощаться по-любому.

Но что-то подсказывало: так легко ему не отделаться. Сергей вспомнил лицо Олега Стахеева, начальника службы безопасности, его холодные внимательные глаза, тихий, невыразительный голос, к которому нельзя было не прислушиваться, даже если Олег просто спрашивает, который час, — и ему стало совсем плохо. Ребята у него тоже как на подбор, все с большим опытом работы в спецслужбах, и ни обмануть их, ни бить на жалость ему не удастся. Пару раз уже были случаи, когда недобросовестные партнеры или слишком «неудобные» конкуренты становились жертвами несчастных случаев или просто пропадали без вести.

Ведь на куски порежут! И отмолчаться ему никак не удастся. Остается одно — покаяться во всех грехах, рассказать все как на духу про неудавшуюся аферу и нечистоплотного партнера, вспомнить о нем все, что знал и не знал, и взмолиться — отпустите! Возьмите все: квартиру, машину, дом за городом — только оставьте жизнь!

Сергей и сам не заметил, как задремал, уронив голову на кухонный стол. Он увидел пальмы, белый песок, прибой, набегающий на берег, — так ясно, отчетливо, как будто снова находился там. Сергей еще успел удивиться, как получилось, что он оказался здесь словно по мановению волшебной палочки.

Далеко-далеко били барабаны, тихонечко выпевали свою мелодию флейты, и песня звучала в нагретом за день ароматном воздухе:

Маленький остров в Карибском бассейне

Был англичан, а теперь ничейный…

Неужели и правда чудеса еще случаются?

Секретарша Света Холодкова проснулась очень рано. За окнами стояла кромешная темнота, и часы показывали половину пятого. Можно бы еще спать и спать… Света поворочалась немного в постели, но сон упорно не шел.

Она скинула слишком теплое тяжелое одеяло и чуть не заплакала от жалости к себе. Ну, почему ей так не везет! В последние дни и так пришлось слишком много нервничать, и теперь еще и на работу придется идти невыспавшейся, с кругами под глазами… Эта мымра Киреева непременно сделает ей замечание — мол, вы, Светлана, лицо фирмы, и должны соответствовать, а все свои неприятности и проблемы надо оставлять за порогом!

Она бы и рада… Только знать бы, как это сделать!

До последних дней Света считала, что все у нее в жизни складывается удачно. Хорошая работа в крупной компании (секретаршам нигде столько не платят!), перспективы, поклонники… Могла ли она, девочка родившаяся в спальном районе, рассчитывать на такое? Куда пойдешь, если кроме смазливой мордашки, нет ничего — ни квартиры, ни денег, ни связей, ни высшего образования? Разве что в магазине стоять за прилавком и улыбаться капризным покупателям, пока зубы не заболят (это Света пробовала, выдержала всего неделю и сбежала) или — вперед, на Ленинградское шоссе, пополнять дружные ряды тружениц сексуального фронта (до такого, правда, не дошло, бог миловал).

Света вывесила свое резюме в Интернете, прилежно обзванивала все фирмы, в которых имелись более-менее подходящие вакансии, но ей упорно не везло. Она уже совсем было упала духом, и вдруг — как чудо! — подвернулось это место. Поначалу просто трудно было поверить своему счастью. Света ужасно боялась что-нибудь сделать не так, но потом привыкла, научилась улыбаться посетителям, лихо управляться с офисной АТС и еще множеству разных вещей, которые непосвященным покажутся мелочами, но на самом деле и составляют суть ее работы. В общем, жизнь понемногу наладилась.

Света поступила в институт на вечернее отделение, собиралась пойти на курсы английского языка, тем более что у компании появилась возможность направить туда молодых и перспективных сотрудников, а там, глядишь, и повышение будет…

И надо же такому случиться, что все планы перечеркнули две полоски теста на беременность! И главное, получилось-то по глупости. Верно говорят, что и на старуху бывает проруха!

Вскоре после Нового года Света случайно встретила на улице бывшего одноклассника Димку. Он и в школе-то был просто задвинут на компьютерах, а теперь превратился в типичного представителя племени сисадминов — длинные волосы, потертые джинсы и отсутствующий взгляд, устремленный куда-то в виртуальные пространства.

Он искренне обрадовался встрече (даром, что ли, был влюблен в нее еще со второго класса!), долго рассказывал ей про свою работу, про секцию айкидо, куда ходит в свободное время, про поход в Крым с друзьями прошлым летом, но Света слушала его вполуха. У нее как раз тогда случился очередной кризис в личной жизни. Почему-то всегда получалось так, что «мужчины ее мечты» — богатые, самоуверенные, пахнущие упоительными ароматами, небрежно хлопающие дверцами иномарок — вели себя совершенно одинаково, будто сговорились: дарили цветы, сыпали комплиментами, водили в рестораны и укладывали в постель… Только вот жениться пока никто не спешил.

Света все равно верила, что когда-нибудь и ее счастье настанет (в журнале «Космополитен» всегда об этом пишут!), но в тот день ей было грустно. А тут Димка… Так уж вышло, что ночью она осталась у него.

Ну, почему в жизни все так несправедливо устроено? Стоит всего один раз расслабиться, и вот, пожалуйста — груди набухают, тошнит по утрам, и хочется то соленого, то кислого… Как все это сейчас некстати! И ведь еще принимая на работу, ее предупреждали — никаких декретных не будет! В сейфе лежит заранее написанное заявление «прошу уволить меня по собственному желанию», остается только дату проставить. С персоналом низшего звена нигде особенно не церемонятся.

В сумочке уже лежит направление на аборт. Надо только отпроситься на работе, взять отгул, несложная операция под местным наркозом, полдня в клинике — и все. Это ведь не ребенок, не человек еще, просто скопление клеток! Неприятно, конечно, но не смертельно.

Света действительно думала так — до сегодняшней ночи. Вечером ей позвонил Димка, она сказала что-то резкое, почти злое. В самом деле, ведь это он, только он виноват в ее проблемах! Когда Света ложилась спать — даже всплакнула в подушку.

А ночью ей приснился сын. Она увидела его уже довольно большим, лет пяти, в джинсовом комбинезончике и смешной шапке, идущим по улице между ней и Димкой, и таким милым, что теперь просто сердце щемит. Мальчик шалил, вертел головой во все стороны и повисал у них на руках, поджимая ноги, а они смеялись…

Как его убить после этого? И зачем?

Чтобы купить очередную «почти настоящую» сумку с логотипом «Дольче и Габанна»? На настоящую все равно не хватает, но в «Галерее», куда она собиралась пойти на очередную вечеринку, этого никто не заметит. Разве зеленые бумажки, что ежемесячно выдают в кассе, стоят его жизни?

Света почувствовала, как по щекам текут слезы. Она оплакивала нерожденного сына, словно уже потеряла его…

Стоп! Ведь ничего еще не сделано, и не поздно все отыграть назад. Не будет она этого делать, и все! А там пусть хоть увольняют. В конце концов, чего бояться?

Это решение было таким очевидным, что Света даже тихонько рассмеялась. Она вылезла из-под одеяла, нащупала мобильный телефон на тумбочке у кровати и набрала номер. Димке надо сказать, сказать непременно!

Только когда пошли гудки, она сообразила, что время — половина шестого и, скорее всего, он сейчас спит крепким сном. Она уже хотела было отключиться, когда в трубке раздалось долгожданное:

— Алло! Да, я слушаю.

Ну да, конечно, небось десятый сон видит!

— Привет, это я… — тихо сказала Света. Всегда такая смелая, уверенная в себе и в своей неотразимости, сейчас она почувствовала, что робеет как школьница.

— Светик?

Сон у Димки как рукой сняло, и в голосе звучала неподдельная радость.

— Как здорово, что ты позвонила! У тебя все в порядке?

— Да… То есть нет… В общем, я хотела тебе сказать…

Мальчик, которого Света назовет Феденькой, явится на свет в положенный срок, через восемь месяцев. С Димкой они поженятся и, хотя иногда будут ругаться из-за его разбросанных носков, вечной рассеянности, лохматых приятелей и пива, проживут в любви и согласии почти полвека. Света навсегда распрощается с «модельными» параметрами, но не сильно будет сожалеть об этом. Из нее выйдет хорошая жена и мать, только иногда по ночам ей будет сниться, что Феденьки нет и больше не будет. И Светлана Михайловна будет просыпаться в холодном поту и с лихорадочно бьющимся сердцем.

С одной мыслью — а что если бы тогда она поступила по-другому? Эта мысль так пугала ее, что еще много лет Светлана искала повод зайти в комнату сына — подоткнуть одеяло, поправить подушку, просто постоять и посмотреть, как он спит… Убедиться, что сын жив, что он есть и в ту ночь она избежала страшной ошибки, о которой пришлось бы жалеть всю оставшуюся жизнь.

Татьяна Рогова пришла в себя. В последние дни это случалось с ней нечасто — она существовала на зыбкой грани жизни и смерти, постоянно одурманенная обезболивающими лекарствами, и возвращение сознания всегда сопровождалось нестерпимым страданием. Она так боялась этих минут, что каждый раз хотела умереть поскорее, лишь бы не чувствовать, как боль разрывает изнутри, заполняя все ее существо.

Но сейчас с ней происходило что-то странное, непривычное. Она не сразу сообразила, что именно, прислушалась к ощущениям в теле и, наконец, поняла: впервые за долгие месяцы у нее ничего не болит! И очень хочется есть. Она потянулась к кнопке звонка.

Неслышно ступая, вошла сестра Феодора — монахиня из Свято-Троицкого монастыря. Настоятельница мать Агриппина всегда присылает сюда послушниц, что желают посвятить свою жизнь монашескому служению. Не все выдерживают это испытание: хоспис — место особое… Больница, где никто не выздоравливает и последнее, что можно сделать для умирающих — облегчить их страдания. Тяжелая работа, а главное — общая атмосфера безнадежности и неумолимо уходящей жизни кого угодно доведут до нервного истощения. Тут работать могут только верующие или железные.

Но Феодора выдержала и, став монахиней, испросила благословения остаться при больнице. Теперь она помогает самым тяжелым, тем, кому особенно трудно прощаться с жизнью — таким, как Татьяна, например. Тяжело умирать, пока ты молод… Первое время она никак не могла примириться, что это несчастье — рак — случилось именно с ней, и ничего, совсем ничего нельзя сделать, потому что поздно уже… Потом плакала, кричала, срывалась в истерику по любому поводу, так, что подойти было невозможно, а теперь угасает, одурманенная лекарствами.

Только сестра Феодора и находила с ней какой-то контакт. Почему-то от одного ее присутствия Тане становилось немного спокойнее, как будто эта тихая женщина с бледным, немного одутловатым лицом знает нечто такое, что ни ей самой, ни родственникам, ни врачам не доступно. Вот и сейчас склонилась над ней, убрала прядку волос со лба, ловко поправила подушку…

— Танечка, больно? Сейчас сестру позову укол сделать.

Таня отрицательно покачала головой.

— Нет… Мне бы супчику. Куриного, с лапшой, как мама варила. Вы попросите, пусть принесет!

Сестра несколько секунд смотрела на нее с явным недоумением. На щеках умирающей появился слабый румянец, и запавшие глаза блестят, но главное — появилось нечто. Такого ей видеть еще никогда не приходилось!

— Сейчас, Танечка! Позвоню, непременно позвоню… — забормотала она. Потом всплеснула руками и выскочила из палаты, беспрерывно крестясь и повторяя:

— Чудо! Истинно чудо явил Господь!

Таня выйдет из хосписа через месяц. Врачи будут удивленно разводить руками, повторяя «редчайший случай спонтанной ремиссии», а пациенты еще долго будут вспоминать о ней, из уст в уста передавая друг другу легенду о чудесном исцелении умирающей.

И у некоторых в глазах загорится маленькая искорка — ведь если даже там, у последней черты, может с человеком случиться такое, значит, есть надежда и для каждого из них! Маленькая, но есть…

Эпилог

Обо всем этом Павел не узнает никогда. Много позже он будет вспоминать это утро со странным смешанным чувством — с одной стороны, чистое сумасшествие, бред, а с другой — ощущение одержанной победы.

И когда Валерик — их с Надей сынишка, что родится в следующем году, спросит: папа, а почему ты больше не юрист? — он не сумеет найти вразумительного ответа. Просто пожмет плечами и скажет:

— Так уж вышло, сынок!

Но это будет еще не скоро… А пока Павел стоял и смотрел, как горит здание, с которым у него было связано столько надежд и разочарований. Вокруг суетились какие-то люди, потом подъехали сразу несколько пожарных машин, и в лучах утреннего солнца даже черный дым казался каким-то нестрашным.

Павел полной грудью вдыхал морозный воздух, в котором уже чувствовалось дыхание приближающейся весны, и думал о том, какое это счастье — быть живым. Вот просто живым — и все! Чувствовать, как в груди бьется вовсе не каменное, а живое и горячее сердце.

Он и сам был немало удивлен, что ему удалось каким-то чудом выбраться из горящего здания через бесконечные лестницы и переходы, не задохнуться в дыму, не сбиться с дороги. Но раз уж так вышло — спасибо Богу за Его милости!

Думал о том, что сейчас он придет домой, к Наде, и расскажет ей все, как было. Она поймет, поймет непременно! Будет долго ахать, нальет горячего чаю с бергамотом, нарежет бутерброды, и они сядут за стол под алым шелковым китайским абажуром.

Потом она наденет тот смешной пуховичок, белый, в котором становится похожей на снеговика, и они вместе пойдут выгуливать Найду. Собака станет радостно носиться по свежевыпавшему снегу, и уши у нее всегда так болтаются, что кажется еще немного — и полетит, а Надя возьмет его под руку, так доверчиво… Это же здорово, когда есть кому за тебя держаться!

— Скажите, фирма «H&S» где здесь?

Павел оглянулся. Перед ним стоял совсем молодой парень, наверное, только что институт закончил. Лицо чистое, интеллигентное, высокий лоб, большие внимательные серые глаза, аккуратный костюм, галстук в тонкую полоску, кожаная папочка в руках… Еще один соискатель, не иначе. Бедолага.

Он кивнул на окна, откуда валил черный дым и вырывались языки пламени.

— Да вот здесь, в этом здании! Адрес верный. Только, похоже, опоздал ты.

Парень глянул вверх и присвистнул.

— Да уж, не повезло. Такой шанс упустил…

Что б ты понимал, сосунок! Павел панибратски хлопнул парнишку по плечу и весело сказал:

— Очень даже повезло! Ты даже сам не понимаешь, как.

Он улыбнулся, глядя на утреннее солнце, поднял повыше воротник пальто и торопливо зашагал прочь.

Надя, наверное, уже волнуется.

Виктория Борисова

Рабство по контракту

Павел Черных, как и многие, мечтает стать богатым и знаменитым, но пока его жизнь была довольно нескладной — обычный провинциал, приехавший завоевывать Москву.

И вот — чудо! Контракт в солидной фирме, престижная должность, конец материальным трудностям, перспектива. Однако со временем Павел начинает подозревать, что не все так просто.

16+

ISBN 978-985-549-826-2

По вопросам реализации обращаться в «ИНТЕРПРЕССЕРВИС».

Тел. в Минске: (10375-17)-387-05-51,

387-05-55.

Тел. в Москве: (495)-233-91-88.

E-mail: interpress@open.by

http://www.interpres.ru

интернет-магазин OZ.by

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Виктория Борисова
Рабство по контракту

Глава 1 Перо птицы счастья

Глава 2 Гостья из ниоткуда

Глава 3 «Вы приняты!»

Глава 4 В одну и ту же реку… Дважды?

Глава 5 Рыжее чудо

Глава 6 Камень на дороге

Глава 7 Новый год и бабушка

Глава 8 Кое-что о корпоративном единении

Глава 9 Наедине с собой

Глава 10 Ребра сломаны, сердце каменно…

Глава 11 Рабочие будни

Глава 12 Новый взгляд — ну очень неожиданный

Глава 13 Условие профнепригодности

Глава 14 Неслучайные совпадения

Глава 15 Синий камень — сто пудов

Глава 16 Свидание

Глава 17 «По собственному желанию»

Глава 18 Тьма перед рассветом

Глава 19 Сектор 13 Б

Глава 20 Ты только жди!

Глава 21 Именины каменного сердца

Глава 22 Пленники разорванной паутины

Эпилог