Куницын Георгий Иванович

Открытые письма «архитектору перестройки» А.Н. Яковлеву

Георгий Куницын

ОТКРЫТЫЕ ПИСЬМА «АРХИТЕКТОРУ ПЕРЕСТРОЙКИ» А.Н. ЯКОВЛЕВУ

От редакции

Предлагаем вашему вниманию уникальный и отчасти сенсационный материал — открытые письма «архитектору перестройки» Александру Николаевичу Яковлеву, ближайшему соратнику и идеологу Михаила Горбачева, первого и последнего президента СССР. Этот материал впервые публикуется целиком (небольшие фрагменты писем появились в 1996–1997 годах в газете «Литературная Россия»). Публикация осуществляется с разрешения сына Г.И. Куницына — Владимира Куницына.

Автор писем — профессор и академик РАЕН Георгий Иванович Куницын трудился над ними с 1992 года до конца жизни (1996), не успев завершить работу. Ушел из жизни и адресат послания, академик РАН А.Н. Яковлев (2005).

Но историческое и нравственное содержание этого материала со временем не утратило своего живого значения.

Конечно, из-за редчайшей личности самого автора этих писем — Г.И. Куницына. Всего за пять лет работы в ЦК КПСС Куницын успел существенно помочь таким выдающимся деятелям кино, театра и литературы, как М.Ромм, К.Муратова, Л.Шепитько, Э.Климов, А.Алов и В.Наумов, Р.Быков, М.Хуциев, Э.Рязанов, И.Смоктуновский, Л.Зорин, Ю.Любимов, К.Ваншенкин, Е.Евтушенко, Г.Шпаликов, А.Твардовский, О.Ефремов, Андрей Тарковский... Этому человеку нет аналогов не только в недрах ЦК. Похоже, он вообще единственный из советских начальников в сфере культуры, кто так решительно, отважно и безоглядно жертвовал личным благополучием ради содействия творчеству других.

Интересно, что Куницын и Яковлев познакомились в 1957 году, еще аспирантами, в Академии общественных наук при ЦК КПСС. И оба были приглашены на работу в ЦК. Куницын в идеологический отдел (затем в отдел культуры), а Яковлев в отдел агитации и пропаганды. Много общались, поскольку были почти одногодками, оба инвалиды Великой Отечественной войны, оба из простых семей, из глубинки — похожие судьбы.

Но в этих публикуемых нашим журналом письмах одного бывшего опального партийного чиновника к другому партийному чиновнику, что само по себе редчайший случай, есть удивительная особенность. Георгий Куницын, человек, поступившийся своей блестящей карьерой ради выстраданных принципов и нравственной позиции, человек безупречной репутации в глазах творческой интеллигенции России, единственный из возможных людей получил судьбой право говорить со своим когда-то товарищем на исповедальном уровне, с предельной прямотой. Поднимая разговор на высочайший уровень взаимной ответственности за Отечество. Эта символически неоконченная работа Георгия Куницына, безусловно выдающейся личности нашего времени, — яркое доказательство очевидной истины: даже великие государства способны погибать только лишь из-за индивидуального цинизма его граждан, из-за предательств даже на бытовом уровне. А что уж говорить в этом смысле о таких фигурах, как А.Н. Яковлев или М.Горбачев!

Фактически это письма человека, попытавшегося на практике стать альтернативой тому, что с годами олицетворил своею судьбой «архитектор перестройки» А.Н. Яковлев. Кто из них оказался победителем — решать читателю.

Георгий Иванович Куницын (1922–1996) родился в деревне Куницыно Иркутской области. Участник Великой Отечественной войны. Стал кандидатом ВКП(б) под Сталинградом в 1942 году. В 1943 году на Курской дуге вступил в партию. Четырежды ранен. Награжден боевыми орденами и медалями. Окончил исторический и филологический факультеты в Тамбове, Академию общественных наук при ЦК КПСС в Москве. С 1961 по 1966 год работал в ЦК КПСС (отдел культуры). С 1966 по 1968 год — в газете «Правда». Был снят с руководящих постов за отказ проводить репрессивную идеологическую линию партии в отношении творческой интеллигенции. Кандидат филологических наук, доктор философских наук, профессор Музыкальной академии имени Гнесиных и Литературного института имени А.М. Горького. Академик РАЕН. Автор нескольких монографий и многих статей. Член СП СССР, член Союза кинематографистов и Союза журналистов СССР. Похоронен на кладбище в Переделкине.

Письмо-введение

Мой бывший единомышленник Александр Николаевич!

Твоя и моя жизни некогда сложились так, что, казалось, мы не могли не стать не только единомышленниками, но и друзьями. И все же что-то этому многие годы мешало. Пока не дошло до острой противоположности в наших с тобой взглядах. И в делах. Теперь и вовсе непонятно, а зачем, собственно, скрывать друг от друга и от других людей то, что случилось реально — вне нас и между нами. Тем более что и по старости нам обоим давно пора подвести итоги нашей бедовой жизни. Подвести их, разумеется, по совести. По святому долгу перед людьми.

Мне сегодня представляется наше дело так, что мы с тобой — два совсем разных типа личности. И в политике. И в собственной нашей этике. Надеюсь, это поможет понять читателю, что такова в ее сути трагедия нашей российской истории. И такова также комедия и ирония ее.

Попробую не торопясь и не горячась разобраться в этом, не отходя в сторону от щекотливых нюансов, а их немало.

Как и всякий нынешний бескомплексный политик, ты пытаешься, хотя бы только словами, но все же опереться на принципы морали. Достойное стремление. Разумеется. Но какие они в их сути — эти твои на практике неуловимые принципы?

Реальные они или кажущиеся? Может, вовсе их и нет?

Ты, думаю, догадываешься, что у меня имеется что сказать и тебе, и о тебе нашим современникам. Разговор наш, надеюсь, будет идти на уровне взаимной исповеди. В противном случае нужен ли он?

Впрочем, откроешься ли ты мне или нет — это сугубо твое дело. Что касается лично меня, то мой ответ тебе и есть вот эти мои горестные письма.

По ходу разговора требуется и такое пояснение: между моим первым (вводным) и последним письмом оказались как бы пока заштрихованными годы 1991–1996. Возможно, потом и еще будут такие же годы и годы — для их глубокого и верного осмысления.

Ежели кому-то и не понравится жанр письма для изложения столь сложных проблем историософии, то с этим придется смириться. Поскольку мною давно написаны в том же эпистолярном жанре и самые крупные мои исследования истории русской революции. Они ждут своего востребования... Они и дождутся его. Пора историософского невежества в России кончается. История Отечества нашего предстает перед нами теперь не просто чередой чудовищных событий, а все же и как гарантия предначертанного спасения земной цивилизации. К сожалению, именно это-то многими нашими современниками и не замечено! Куриная слепота...

Не любопытно ли, что наше национальное русское самосознание было буквально на лету взорвано «Философическими письмами» П.Чаадаева? Хотя эти его письма, в сущности, являются философской самодеятельностью. Взрыв в духовной сфере России тем не менее состоялся. Уже в тогдашнем русском обществе неподъемно много скопилось несовместимых направлений мысли и дела.

А ныне их и того больше! Дошла наконец и наша очередь до геополитики. Насупились россияне. Чуем приближение во времени и еще большей сложности событий. Чуем, стало быть, и сусанинскую правду нашу.

Это и беспокоит. Святая Русь, но и — мученица. В России святость в муках.

Все заметнее происходит ныне многозначный крен русской мысли в сторону сложнейшего национального самосознания, в сторону новейшей геополитики, все глубже врабатывается в проблемы не только Запада и Востока, в которых потерял четкость социального мышления Н.Бердяев, но и в философские аспекты Космоса.

В этой расстановке тенденций западническая позиция П.Чаадаева превосходит дерзостью своей (не глубиной, конечно!) всю западноевропейскую русофобию. Его одиночный выстрел прозвучал в Час Быка...

И все же не мне отрицать непричесанную, но яркую талантливость «басманного философа».

Меня сейчас более всего удивляет то, что ты (фактически) за линию отсчета (более чем через столетие!) тоже принимаешь в России именно чаадаевскую несправедливость, которую тот потом мужественно и открыто сам же и отбросил. Именно отбросил. К этому нам еще придется возвращаться в процессе рассмотрения его «Философических писем»... Если успеем. Действительно, все по краю ходим.

Настораживает меня и то, что ты пытаешься в этих-то обстоятельствах удержать лично для себя явно особые условия: ты не намерен с кем-либо вести конкретный спор. Ты все еще считаешь для себя лично удобным без аргументов разделываться с чьими-либо концепциями, имена их авторов не называть... На что рассчитываешь? Широкой спины Политбюро больше нет.

Ты готов, стало быть, вещать, как прежде, но не убеждать! Это надо понимать так, что ты хотя и числишь себя главным демократом, а не собираешься и с ними быть на равных. Тебе хочется продлить свое положение властной неприкасаемости. Именно властной. В чем же в таком случае смысл идущих в стране стихийных преобразований?

Не диктаторское ли это пренебрежение в первую очередь к тем, кто честно и искренне ищет истину? А ищут ее думающие люди.

К тому же не слишком ли надоевшее это само по себе явление — шевелящийся в ноосфере сегодняшней нашей страны бывший член Политбюро бывшей КПСС? Самого этого явления сегодня уже нет, но смрад от него все еще продолжает стелиться ковровой дорожкой.

Это-то и заставило меня изменить начальный смысл этого моего просветительского обращения лично к тебе. Перед тобой не просто обращение одного политика (точнее, политолога) к другому, а это также и почти неуловимая персонификация идей и взглядов нас обоих — взглядов на то, что же с нами происходит. Действительно, что?

В самом деле, куда несет нас рок событий? Не перепрыгнул ли Павел Иванович Чичиков на большом ходу из птицы-тройки в «тойоту» или «мерседес»? Прямо на ходу. Кто-то и ныне торгует мертвыми. И живыми. Кому же перешел в рыночную собственность вишневый сад? Уцелел ли в годы безумств Егора Лигачева?

Получается, наш сугубо российский Великий Инквизитор заблокировал собою замысловатые и неразгаданные лабиринты нашего общества, и особенно растревоженного сознания его.

Кажется, я набрел на предопределенность с нами случившегося. Впрочем, и об этом подробно — впереди.

Но какова же сама по себе оказалась тогда именно твоя с М.Горбачевым конкретная практика? Чем она действительно послужила истерзанной России? Возведет ли она своих адептов в XXI столетии на пьедесталы именно человеческого величия? И с чьей руки, наконец, перестанет существовать насилие над совестью и над самой жизнью нашей?

Думаю, ты и не будешь удивлен, что далее я предъявлю тебе именно исторический (в смысле не рыночный) счет. Кстати, его объективно предъявляет тебе и сам исторический процесс. Благо, по терминологии М.Горбачева, этот «процесс пошел». Именно этот процесс. Знаете ли вы оба, чем ему теперь помочь? Какова социальная цена его? Потери наши огромные. Преступно велики, а ты заливаешься соловьем о своей «победе»...

Впрочем, твой Санчо Панса (догадываешься — кто это?) увертливо, но более чем намекает на то, что «перестроечный» российский Второй (то есть ты), в сущности, выше первого (то есть М.Горбачева). Тем самым и запущена общеимперская (всероссийская) утка о твоих мистических возможностях... Санчо указывает на тебя как на явление Христа народу...

Ты находишься во власти нечаянной-негаданной эйфории (по поводу якобы чуть ли не единолично тобой разрушенного советского общества)... Захлебываешься в своем личном счастье. Оно тебе будто с неба упало. А.Ципко сразу же в это поверил. И задудил в медные трубы. Для России такое и в шутливом-то литературном тексте не предполагалось. Не случайно же, что у нас до сих пор так и не появилось ни единой похожей на истину научной работы о трагедии. Все ужасное воспринимается в России как трагедия... Да. Все — ужасное. Весь беспредел.

Между тем один из великих русских писателей давно и верно заметил: русский человек «наиболее красив в трагедии».

Но всякий ли просто несчастный из нас высок духом? И всякий ли высокий духом — несчастен?

Аристотель на заре истории с обезоруживающей простотой и спокойствием сообщил человечеству: хорошие люди — герои трагедии; а люди плохие — действующие лица мировой комедии...

Мне, вечному изгою, придется наконец проникнуть в самые глубины лично твоей идеологии. Не только твоей. Моей — тоже. Хотя я не могу видеть опошления и вероломного уничтожения самого уважения к людям в России. Вот и решил попытаться — в твоем и своем лице — увидеть и осмыслить наше с тобой действительно запутанное бытие. Осмыслить революцию в России также и как иронию нашего своенравного Отечества.

Иронию, стало быть, самой истории!

Остроумный Г.В. Плеханов назвал историю «ироничной старухой». В дальнейшем отдельно остановлюсь на этих демонических моментах. Они тревожно глубоки. Черный омут — в страшном сне. Черный и опыт.

Надеюсь, мне и тебе, по милости Всевышнего, все же удастся избежать хотя бы теоретического терроризма...

Надеюсь, станет ясным и то, что у нас в стране ныне называется... демократией. Многие озабочены тем, как точнее перевести это слово на русский язык... Чья это власть? У народа ее нет...

Сам жанр моего письма, в сущности, элементарно общечеловечен. Сам жанр. Глубокий это поклон памяти тех, кто способен на диалог с Вечностью. И для этого найти бы сколько-нибудь адекватную форму суждений на фоне твоих столь радостных заявлений о том, что, развалив многострадальное советское общество, ты чувствуешь себя явно и нормально счастливейшим человеком... И все это — на фоне кладбищенской России. И все это — на фоне неограниченной духовной опустошенности.

Кто нас, однако, спасет? Интеллигенция? Во главе с тобой?

И тут-то возникает очередная ситуация духовного взрыва российского национального самосознания. «Каженный раз на ефтом самом месте»... Другими словами, вновь и вновь приходит к нам Петр Яковлевич... Соответственно эпохе названный в меткой эмигрантской русской прессе «басманным философом».

Философ в масштабе Басманной улицы в Москве?.. Впрочем, Чаадаев оказался смел абсолютно. Это громко трагическая натура.

От продолжения экзекуции русской истории он позже все же отказался — в статье «Апология сумасшедшего». Но многие у нас в России отказа Чаадаева от Чаадаева не приняли... И ныне не принимают. Вероятно, и не примут.

Можно удивляться, насколько цинично и ты, и Горбачев пренебрегли тем, что называется национальным вопросом. И особенно той его частью, которая называется русской идеей. А казалось, будто и здесь что-то изменится к лучшему.

Надеюсь, ты не забыл, что все-таки пригласил меня к себе на Старую площадь в начале марта 1988 года. Сославшись на то, что пригласил меня по делу — причем и от имени М.Горбачева. Ты высказал мне просьбу: изложить свои позиции и также фактологию по национальному вопросу. Именно для Политбюро ЦК КПСС. Работа эта была мною сделана. Но она тогда же словно в воду канула... Между тем кавказские войны тогда уже зловеще разворачивались.

У тебя же и у М.Горбачева не оказалось необходимо верной программы ни для Карабаха, ни для Абхазии. И всех наций вообще. Не оказалось — и все. В частности, и для самой России тоже...

Знакомая ситуация? До слез. Значит, нет тайны в том, что М.Горбачев и ты рядом все-таки затеяли импровизированную перестроечную свару. Вслепую! По известному бонапартистскому способу: «Сначала ввязаться в большую драку, а там видно будет». И — ввязались! А драться не умеете... Людей не жалеете. Впереди себя под пули пустили детей, женщин и стариков... Принужденно! Политические евнухи.

Разве не к этому свелись ваши явно бонапартистские действия? Но ты даже и это злодеяние поставил себе в заслугу: мол, времена-то действительно меняются, и думать всем приходится «по-новому». «Долой старые идеи и позиции!» — воскликнул ты и выбросил из своего лексикона идеи, которым вчера поклонялся.

Выбросил и идеалы свои, и имена вчерашних кумиров.

Но оказалось — не их реальную практику! Тут ты и попался на удочку — коварной иронии истории. Многие из нас оказались героями исторического фарса, а не великой страданиями России трагедии.

Впрочем, к действию роковой этой триады (трагедии, комедии, иронии истории) я еще буду обращаться в дальнейших письмах к тебе. С этого и начнется мой разговор с тобой в самом первом из них. Письма мои к тебе на стол ложатся не по строго хронологическому принципу, а по логике их содержания.

Национальный вопрос — это некогда добрая наша слава, а ныне это самый большой и самый выраженный позор России. Ясно, что тут не Россия сама по себе виновата, а власти ее, которые сумели навязать ей чуждые формы жизни. Страной нашей почти весь XX век от чужого имени управляли или фанатики, или бездари, или те и эти вместе.

В скрещениях судьбоносных тенденций и предстало никем не контролируемое место для тебя.

В твои «выдающиеся» организаторские способности в масштабе такой страны, как Россия, я лично никогда не верил, но факт есть факт: по должности своей ты в общей суматохе занял именно это ключевое место. Произошло, между прочим, то, что и произошло: страна действительно ждала своих героев и вот нашла, что называется, топор под лавкой... Пришелся ко двору ей не деятель, не строитель, не старатель, а мастер разваливать. Впрочем, в данном же случае никто не устраивал продуманного развала. Взяло и само развалилось. Кое-кто в этом и усмотрел связь твою с высшими силами... А.Ципко представил тебя даже и самим посланцем Бога. Но, конечно, он имел в виду не Воланда, не дьявола, а Промысл христианского Божества...

Любопытны и детали. Когда развал советского образа жизни закончился, ты оказался фатально рядом с танком, на котором тогда судьба действительно возносила Б.Ельцина. И дальше этого уже не надо было и разваливать. Надо было именно строить. А этому ты не обучен. Ты больше на подначках... Обе руки с кукишами в кармане...

И возникла проблема — куда теперь-то определить А.Яковлева, перебежчика, который так недавно, как и все члены ЦК КПСС старого состава, осуждал Б.Ельцина. За то, за что его тогда возносил народ.

Может, и не все уловили твою увертливую самоиронию, однако на этот раз она была искренней. Ты сказал с экрана, что от твоего назначения главой телевидения и до твоего будущего снятия с этого коварного поста — наикратчайшее расстояние...

Но ты все равно пошел на этот пост. Хотя и знал, что судьба личная твоя оказалась вновь ничем не защищена. Фарс и трагедия в ней поменялись местами. И теперь и сам ты лично ничего изменить в этом не мог. А сама неизбежность эта была оформлена почти художественно: телевизионщики ничего плохого не стремились для тебя сделать, но они снимали каждый твой шаг и позу. На всякий случай. Ничего более беспощадного для тебя ранее я не видел, чем эта царственная мышеловка.

Есть в ней фатальный кадр: на экране — только половина твоей фигуры. Причем — со спины. Появился и проплыл акцент телекамеры на том, что твое ухо — большое... И ловит оно судьбоносные сигналы приближающихся событий.

Высокий это шарж... Символический.

И все же, к примеру, в отличие от Алексашки Меншикова в Березове, ты лишен природного величия.

Впрочем, я не до конца уверен, что оба мы с тобою достаточно критично смотрим на самих себя. Ирония нас не отпустит. Но и в самом деле, судьба наша — во власти иронии истории. Всесильна и беспощадна ее кара.

Кстати, мы тогда наперегонки шли с тобой, буквально параллельно друг с другом. Ты заведовал в ЦК КПСС сектором телевидения, аз, грешный, — сектором кинематографии. Потом я вел подотдел кинематографии. А потом и оба с тобой мы почти одновременно стали заместителями заведующих отделов ЦК: ты в Агитпропе, я в отделе культуры. Сейчас я напоминаю лишь о том, что телевидение в 60-е годы (под гнетом лично твоей политической цензуры) еле ползло. Как раз лучшие отечественные кинофильмы ты и Н.Месяцев не пускали на телеэкран. В сущности, в этом и проявила себя наша Великая Инквизиция — на наш отечественный манер.

Об А.Яковлеве тогда мало кто и знал. Тем более в положительном плане. Оба вы с Месяцевым меня, опального, заключили в рамки домашнего ареста.

Теперь я знаю, что именно ты (в согласии с Е.Лигачевым) перекрыл мне все пути к рычагам горбачевской и твоей «перестройки».

В связи с этим я вернусь к первому твоему возвышению над российским телевидением. В 1963–1972 годы. Тогда уже смутно чувствовался подвох в самих событиях. Я вижу теперь в тебе классический тип современного последователя Никколо Макиавелли, дополненный сходством с наибольшими хитрецами поздних времен... К этому надо добавить, что все это корректировалось твоей огромной способностью к социальному самосохранению.

Это на сегодня мною, насколько возможно, исследовано и, надеюсь, будет опубликовано когда-то полностью. Может быть, и при моей еще жизни. Сейчас такое маловероятно.

Понятно, что речь обязательно пойдет и об альтернативных путях развития России. Без какого бы то ни было страха. Но и без ложной скромности. Я вижу и защищаю в нашем с тобой споре альтернативу, разработанную мною. Поэтому и сопоставляю ее с твоим кружением по лабиринтам профессионального обмана. И — с твоим притворным невежеством в проблемах, за занятия которыми ты получал неплохую зарплату. И плюс к тому государственную милостыню — в натуральную ее величину. Названную «Кремлевкой». Включая и автомобиль.

Да, Саша. Исповедь есть исповедь. Разве не так?

Впрочем, теперь-то ты мне и не Саша. Это, между прочим, при всем том, что я и теперь не могу представить тебя в качестве государственного предателя, о чем недавно появились публикации контрразведчиков. В отношении тебя, полагаю, несомненно, существует презумпция невиновности. Я рассматриваю тебя и себя теперь именно как альтернативы к самим судьбам России. Поэтому прямо и заявляю: да, теперь я четко вижу, что идейно ты уже в те ранние годы был моим противником. Теперь мне ясно, что с тобой мы с какого-то момента фактически стали противниками и по отношению лично друг к другу. Это все, так или иначе, доказывает тот факт, что идейное и нравственное расслоение неизбежно пришло и в тогдашнюю партийную номенклатуру. На Старой площади, можно сказать, под боком у Брежнева и Суслова, появились — в начале 60-х годов — взаимоисключающие тенденции в понимании судеб России.

Действительно, ранее весь аппарат этот выполнял только и только запретительную и тупую функцию, особенно в сфере создания художественной культуры. Строго соблюдалось это и тобою, хотя высшему начальству ты, вероятнее всего, и тогда уже показывал кукиш в кармане. Поэтому «твое» тогдашнее (особенно в художественных жанрах) ТВ играло особую роль в том смысле, что оно само собой отбивало охоту у множества миллионов людей принимать такое ТВ всерьез. Но именно такое ТВ и было ранней формой дискредитации прежде всего самого себя и накопления энергии развала для приближающейся «перестройки».

Получается, что я, по крайней мере, обнаружил это (а вернее — осознал) позже, чем это случилось. Сработала все-таки моя первобытная наивность. Правда, она же и многое объясняет в моей тогдашней деятельности.

Вот теперь и взглянем на то, чем занимался в те же 60-е годы пишущий эти строки.

Занимался я, получается, совсем не тем, чем ты, Александр Николаевич. Пусть же читатели наши хотя бы теперь определят, кто из нас с тобой и какое отношение имеет к понятию российские «шестидесятники» XX века. Я сильно поражен был, узнав правду о тебе: я увидел по телевидению, и не однажды, как, не сильно смущаясь, ты подтверждал в своих интервью желательный для тебя и для средств массовой информации «факт», что ты якобы вообще был главным российским «шестидесятником». Неужели ты надеешься на то, что удастся утверждать столь явную ложь? Ведь ты же тогда был никто — для людей из сферы реальной оппозиции. И это я в этой книге писем тоже раскрываю. Загадки и Канады, и Чехословакии, и — тем более — загадки самого Агитпропа в связи с тобой не существует.

Да ее и ранее не было — для тех, кто отличал верную информацию от неверной.

Не сделаю очередной глупости умолчания об обстоятельствах только из-за того, что они касаются и меня. Кое-что из этого ряда фактов и событий выношу для сведения и тех, кто заинтересованно прочтет мое сегодняшнее начало полемики с тобой, баловнем ночных путешествий по тропинкам дьявола.

Если обозначить лишь самую суть моего конфликта с брежневско-сусловским ЦК, то придется обратиться также к фактам, которые ныне известны уже только единицам. Они, однако, чрезвычайно важны для понимания наших с тобой расхождений уже в 60-е годы. Что же касается меня лично, то был это именно мой «звездный час». В сущности, это и была та альтернативная позиция, которая была бы (еще и будет!) принята российским обществом, если бы именно она стала достоянием великороссов.

Напомню тебе некоторые из наиболее характерных ситуаций.

В 1966 году, в сентябре, мне было предложено написать проект очередного постановления ЦК КПСС о состоянии дел в советском кинематографе. Естественно, критическое. С элементарными кадровыми выводами о том, что тогдашний председатель Государственного комитета кинематографии СССР А.В. Романов не справляется с обязанностями. На пост, занимаемый им, было предложено пойти мне. Неожиданно для меня, но все же как бы и естественно. Ведь перед тем, как я стал (в 1965 году) заместителем заведующего отделом культуры ЦК, я в течение трех лет был заместителем заведующего подотделом кинематографии. Заведовал тогда им тоже Романов. Он был и министром кинематографии. Короче, я, не откладывая, согласился пойти на Госкомитет кинематографии.

Однако тут же и пришлось от этого отказаться. Ибо мне, как автору разрабатываемого проекта постановления ЦК, поручалось обозначить тогдашнюю оппозицию, якобы действительно сознательно имеющую место в творчестве советских кинематографистов. И были названы имена их. Я ушам своим не поверил, услышав это.

В названном крамольном ряду оказались, ясное дело, наиболее талантливые.

И что же им вменялось в вину? У меня и сейчас кровь стынет в жилах при воспоминании об этом. Главная формула М.Суслова звучала так: «В советской кинематографии сложилась влиятельная группа режиссеров, осуществляющая идеологическую диверсию против партии...»

Не любопытно ли, что всего лишь за неделю до этого я одобрил и принял по самому высшему классу, несомненно, самый «крамольный» тогда фильм «Андрей Рублев»... Фильм этот был официально запрещен вскоре после моего ухода из аппарата ЦК... Об этом еще будет разговор в дальнейшем. Делаю заявку на творческую необходимость его. Важно, чтобы такой разговор состоялся. Образованные люди России должны знать о столь значительных феноменах духа.

Сейчас продолжу, в частности, и о моей личной судьбе.

Тогдашний ЦК, как ты знаешь, стал в то время уже не особенно обращать внимание на то, о чем человек действительно думает втайне, а много больше на то, какова его практика. Особенно в сфере духовной культуры. В чем и как он себя проявляет. Поэтому и не был неожиданным мой отказ от официально продиктованных тогда мне позиций. Впрочем, позже, в течение двух десятков лет, Ф.Ермаш действительно сделал их способом удушения творчества наиболее ярких личностей в советском кинематографе.

Получается, что я действительно сам отверг себя (в 1966 году) от назначения министром кинематографии СССР. Зато до этого (в 1963–1966 годах) мне удалось способствовать естественному расцвету отечественной кинематографии. Горд я этим на всю оставшуюся мою жизнь.

Суди, впрочем, сам. Незадолго до преждевременного ухода в мир иной величайший актер века, без всяких экивоков, Иннокентий Смоктуновский сказал с телеэкрана на весь земной шар, что он знал из тех, которые функционировали в ЦК КПСС, только одного порядочного человека, кто действительно занимался проблемами искусства смело и честно, то есть профессионально. И Смоктуновский назвал меня одного! Знал он, что я, не обращаясь к кому-либо за чужим авторитетом, решал проблемы сам. Без страха. Как надо.

Ведущий кинопанораму известнейший ныне режиссер Э.Рязанов, он же и режиссер-постановщик выдающегося фильма «Берегись автомобиля!», о злоключениях которого шла речь с телеэкрана, — Рязанов с готовностью присоединился к утверждению И.Смоктуновского и добавил, что фильм «Берегись автомобиля!» не был бы сделан и, ясное дело, на экраны вообще не вышел бы. Э.Рязанов, разумеется, помнит, что этот фильм уже и на стадии литературного сценария оказался непроходимым.

Сначала мне удалось помочь опубликовать его, и тогда дошло до того, что перестраховщики в аппарате ЦК и в Госкино стали придираться даже и к выбору актеров. Не безумие ли это — помешать сниматься И.Смоктуновскому, О.Ефремову, А.Папанову?

Моей причудливой судьбе было угодно участвовать и в судьбах многих других гениальных и просто талантливых произведений искусства Мастеров, попадавших в беду из-за своей безущербной честности и бескомпромиссности.

В начале марта 1963 года в Свердловском зале Кремля (помнишь ли?) состоялась очередная встреча руководителей партии и правительства «с представителями творческой интеллигенции». И на этой двухдневной взаимной встряске (да, именно взаимной) Н.С. Хрущев внезапно подверг безудержному разносу фильм Марлена Хуциева и Геннадия Шпаликова «Застава Ильича». Фильму были предъявлены сугубо политические даже и не требования, а именно обвинения. Я тоже тогда еще не во всем хорошо разобрался, а поэтому — по просьбе помощника Хрущева — высказал свое отношение к «Заставе Ильича». Там были и критические замечания, но отнюдь не в духе политических устрашений, а на уровне диалога представителей власти и искусства. Диалог этот, считаю, тогда именно и начинал быть желаемой нормой во взаимоотношениях художников и политиков страны.

На этот раз Н.Хрущев не просто неожиданно, а именно внезапно пустил в ход свое личное своеволие. Он обозначил свою позицию как диктующую по отношению к искусству. Фильм «Застава Ильича», один из самых выдающихся свершений отечественного и мирового кинематографа, был поставлен на полку. И кажется, никто и не ожидал, что уже в ближайшее время что-то серьезно изменится в судьбе фильма и режиссера. Ранее запрещенные фильмы обратно с полки тогда еще не снимались. А при Сталине таковые нередко и просто уничтожались — в самом буквальном смысле этого слова. Смывались с пленки. Новейшее это открытие еще одной формы насилия над процессом художественного развития.

Примерно через две недели после этого я был назначен (тоже внезапно) заместителем заведующего только что созданного подотдела кинематографии. Создан он был в составе огромного идеологического отдела ЦК, составленного из трех гуманитарных отделов — Агитпропа, отдела науки и отдела литературы и искусства. Действительно новым здесь оказался лишь подотдел кинематографии.

Было подчеркнуто самим его созданием, что кино в самом деле «самое важное и самое массовое из искусств». Им надо жестко управлять, а не ограничиваться разговорами аппаратчиков об этом.

Это вот обстоятельство и надо учитывать ныне, когда говорим о том, почему Н.Хрущев на встрече с высоким слоем творческой интеллигенции в марте 1963 года так тяжко навалился на деятелей киноискусства, что они и ахнуть не успели. Первыми под руку ему попали молодые тогда М.Хуциев и Г.Шпаликов, а из старых — С.А. Герасимов, их художественный руководитель на студии имени А.М. Горького. Один из крупнейших кинорежиссеров XX столетия. Художник-мыслитель. Умница в прагматике.

Нельзя сегодня не учитывать и такой факт: перед встречей 7–8 марта 1963 года ЦК КПСС принял ошеломительное решение о ликвидации Союза кинематографистов (на стадии успешной деятельности его Оргкомитета). 2 марта 1963 года, буквально накануне встречи в Свердловском зале Кремля, секретариатом ЦК, в отсутствии Н.Хрущева, в присутствии легендарного тогда И.А. Пырьева, С.Герасимова и С.Юткевича, было совершено действо открыто реакционного характера: закрыть всякую демократию в кинематографе.

Но главный автор этого политического сюжета был сам Н.Хрущев. Потому-то он и не вел сам заседание Секретариата (не пришел на него), — ему надо было иметь в резерве свое личное слово по столь острой проблеме. Для этого ему лично и потребовалось обязательно предварительно встретиться с наиболее яркой творческой элитой.

Глава КПСС и СССР вовсе не каждый раз представал человеком крайностей. Когда надо было кого-то перехитрить, он этого обычно добивался. И на сей раз наш тогдашний лидер тоже схитрил! Он подставил Секретариат ЦК КПСС — тем, что предварительно согласился с его решением о закрытии Союза кинематографистов СССР. К тому же фактически тогда уже созданного! Осталось лишь собрать учредительный съезд Союза кинематографистов.

Я сидел тогда в зале заседаний этого Секретариата ЦК. Все основные документы о необходимости создания Союза кино были написаны, между прочим, той же самой рукой, которая сейчас выводит эти строки для тебя. В моей папке лежали мной написанные, но противоположные по смыслу хрущевским предложения относительно кино. Моя судьба такая.

В дальнейшем мне еще не раз придется вернуться к этому многозначному заседанию в ЦК, где состоялся, кстати, великолепно яркий идейный бой неистового Ивана Пырьева и Сергея Герасимова (С.Юткевич не выступал) с Флором Козловым — в партии вторым тогда лицом после Н.Хрущева.

Стало достаточно ясно: назревает очередной кризис сознания нашего Советского Союза. По крайней мере — сознания российского. А еще острее — тогда не увиденный кризис самой КПСС.

Оказалось, это вовсе и не кризис искусства! А это был подъем его! Поскольку оно стало оппозиционным — на этот раз действительно по отношению к самому советскому образу жизни. То есть искусство наше становилось действительно самим собой... Именно такое искусство тогда и стало восприниматься как «ум, честь и совесть эпохи», а не КПСС. В этом все дело, бывший коллега.

Но трагедия есть трагедия: Н.Хрущев начал в это же время переход на противоположные ему, на консервативные рубежи в политике. Особенно в руководящем воздействии на творческую интеллигенцию. Впрочем, то же самое происходило и в других сферах власти.

Вместе с тем Хрущев оставался ближе других членов Политбюро к призрачному российскому либерализму. Вскоре выяснилось, что он и сам лично был в хитрой ловушке... Ввалился в нее как мамонт.

Однако вернемся к М.Хуциеву и Г.Шпаликову. Они в то время не осознавали, что и являются оппозицией к самому тогдашнему образу жизни. И все же оппозиция не диверсия, а, напротив, нормальное состояние искусства. Более того, М.Хуциев и Г.Шпаликов — да и С.Герасимов — были уверены, что вершат свои дела на благо народа.

Любопытно, что и я был в составе этой же оппозиции. По объективному ее смыслу. Не осознанно. Такова и была тогда позиция реального гуманизма.

Поэтому, когда фильм «Застава Ильича» был «исхлестан и распят», а перед тем за несколько дней был закрыт создававшийся Союз кинематографистов, я почувствовал в известном смысле «распятым» и самого себя.

И тогда пришлось учиться понимать нашу жизнь решительно по-иному. Это понимание я изложил потом в книге «Политика и литература». По твоей просьбе я передал ее тебе через И.Черноуцана. В 1973 году.

В таком историческом контексте оказались тогда М.Хуциев и Г.Шпаликов. И все те, кто стремился к настоящему искусству в условиях господства всеобъемлющей цензуры. Конфликт искусства с властью тут был предопределен.

Тогда я еще достаточно ясно не осознавал всего этого, но интуитивно, что называется, просек суть проблемы. «Заставу Ильича» смотрел не однажды. Искал конкретные возможности спасения фильма, действительно судьбоносного для искусства. Создатели фильма между тем переживали тяжкое чувство безнадежности. При том что собственная их позиция предельно ясно заявлена ими даже в названии фильма: «Застава Ильича». Поколения меняются, а их застава остается ленинской. Таковы были самые ранние симптомы того, что случилось с нами теперь, через двадцать лет.

Где-то в начале мая 1963 года я пригласил к себе М.Хуциева. Ранее с ним почти не был знаком. Но видел его ранний фильм «Весна на Заречной улице». Льва узнают по отпечатку лапы... Отпечаток был явно львиный.

М.Хуциев, придя ко мне по моей просьбе, заявил, что не видит выхода из создавшейся ситуации, ибо сделал фильм по своему глубокому убеждению. Получалось, и здесь положение тупиковое. Тогда я предложил ему (пока ни с кем не согласованное) следующее продолжение рокового сюжета: пусть М.Хуциев и вся его группа все же возьмут фильм «Застава Ильича» на доработку, а мы (подотдел кинематографии ЦК) обратимся к Н.С. Хрущеву за разрешением на нее, а значит, и с просьбой финансовой. Я дал понять М.Хуциеву, что надо непременно нейтрализовать прежде всего предубеждение людей верха. Не губя своего искусства. Он согласился не очень радостно с идеей доработки, считая не без оснований, что фильм отшлифован им до предела. Но — согласился, и я написал от подотдела Н.С. Хрущеву обоснование необходимости спасения фильма «Застава Ильича». И Хрущев дал согласие на это, думаю, с облегчением.

Как и предполагалось, острота творческой проблемы уменьшалась от самого факта, что фильм дорабатывается самими его создателями.

У Леонардо да Винчи есть суждение: тот не мастер, кто не способен после окончания произведения добавить хотя бы еще один мазок... Резко сказано, но в принципе это верно. Хотя и есть мастера, которые считают себя не вправе прикасаться к своему произведению более никогда. Этого мнения придерживался и М.Хуциев. Когда мы с ним беседовали в первый раз, я предложил ему, что в данном случае все же надо попробовать найти достойный выход. Речь-то идет именно о спасении фильма. К тому же ни одной поправки в этот фильм не будет предложено властью. Политический аспект, стало быть, отпадает... Деньги на доработку выделит государство.

М.Хуциев наконец взялся за доработку. Вышел он из ситуации и в самом деле достойно. Нашел такие коррективы, которые по меньшей мере не снижают художественных достоинств этого чрезвычайно многозначного произведения. Хорошо и сегодня помню эти действительно мастерские коррективы.

Тут, между прочим, есть и свои важные нюансы. М.Хуциев вернул фильму название сценария Г.Шпаликова «Мне — двадцать лет». Никто тогда и не заметил, как много это собой означало: замена «Заставы Ильича» на «Мне — двадцать лет». А означало даже очень многое. Отпадала возможность предъявлять к фильму политические претензии. Тем более что в фильме этом и нет политических деклараций. Далее. Фильм был синтезирован с другой музыкой. Другая эта музыка, менее грустная, создавала и иное настроение. Оно, такое мироощущение, существует и тогда существовало в обществе нашем. Наконец, был заменен актер, играющий роль отца главного героя. И все!

Настаиваю и сегодня, когда могут свободно идти и тот и другой эти фильмы, настаиваю, да, настаиваю на том, что обе редакции выдающегося произведения М.Хуциева лишены какого бы то ни было приспособленчества. Вот в чем здесь скрепляющий ситуацию гвоздь...

Такие-то дела, Александр Николаевич. Мне доверительно говорили, что Хуциев в полной растерянности от несправедливой и сокрушительной критики его Н.Хрущевым, что он может покончить с собой. Ныне же он едва ли не самый большой авторитет в современном кинематографе.

Ныне же и многое другое стало более очевидным, чем тогда. В частности, и то, что вовсе не сами по себе М.Хуциев и Г.Шпаликов заслуживали критики своего, несомненно, талантливого фильма (со стороны партийного и государственного верха), а именно сам верх начал метаться из крайности в крайность. Верх явно чувствовал, что назревает для него нечто внерациональное в самой нашей эпохе, но не мог понять отчего.

Так начиналась деятельность моя на ниве кинематографии — с первых же дней 1963 года. До конца 1962 года (этого, надеюсь, ты не забыл?) мы оба с тобой функционировали в качестве инструкторов Агитпропа ЦК: ты — в секторе центральных газет, а аз, грешный, в секторе центральных журналов и издательств. И я убежден, что тогда, кроме Сталина и Берии, мы с тобой других виновников в тогдашних бедах России не видели. Забегая вперед, скажу: теперь-то ясно, что самый первый крупный шаг к судьбоносным переменам был сделан не кем-то другим, а Н.С. Хрущевым — в его в полном смысле исторически дерзком докладе о культе личности Сталина на XX съезде КПСС. Кажется, в этом пункте наши с тобой углы зрения и были близки в то время.

Вот с этого момента и стала обозначаться роковая альтернативность всей нашей тогдашней жизни. А до этого разница виделась лишь внутри номенклатуры: сволочь перед нами или хороший человек. Добро и зло «по жизни ходят действительно рядом». Более отчетливо эта дифференциация обнаружила себя, разумеется, много позже.

Не любопытно ли, что в самом начале моей деятельности в качестве аппаратчика ЦК КПСС я, как видим, сразу же и столкнулся с проблемой М.Хуциева и Г.Шпаликова — истинных великомучеников и великоподвижников, сдвинувших с места ледник сталинского образа мышления, сделавшего общество наше, в сущности, заложником «отца народов»? Ни более ни менее. Не столь и важно, понимали ли они это сами или нет. Искусство, как выяснилось, умеет постоять и за самого себя — тем, что оно (если талантливо) не бывает реакционным, а прогрессивным является непременно. Поскольку — правдиво! Одной кратчайшей фразой выразил эту истину Василий Макарович Шукшин, сказав: нравственность — это правда, правда — это нравственность. В этом и самая суть художественно-образного мышления. Лживая идея непременно умирает, если отображающее ее искусство правдиво, ибо оно общечеловечно, а не классово и не партийно. Исследованию этого и посвящены мои опубликованные монографии «Политика и литература» (32 уч.-изд. л.), «Общечеловеческое в литературе» (39 уч.-изд. л.) и трактат в лицах «Еще раз о партийности художественной литературы» (19 уч.-изд. л.).

Трактат в лицах вышел двумя изданиями и оба раза исчез с прилавков тут же. Впрочем, как и другие мои книги.

Прежде, однако, необходимо обозначить то, о чем подробная речь в последующих моих письмах к тебе.

Итак, в сущности, арестованный фильм «Застава Ильича» («Мне — двадцать лет») был спасен прежде всего самими его авторами. Но помощь этому со стороны инстанций была тут очень нужна.

Не могу не обратить твое внимание на такой важный момент для понимания лично моего настроения. Между прочим, тут есть и особая символика. Символика эта в непростом совпадении: начинал я свою результативную деятельность в кинематографе с опасного тогда участия в спасении фильма Марлена Хуциева и Геннадия Шпаликова «Застава Ильича», ныне признанного мировой классикой, а закончил тем, что отдал максимум усилий тому, чтобы был создан эпохальный фильм Андрея Тарковского «Андрей Рублев» (соавтор сценария Андрон Кончаловский). Четыре года я ложился спать с реальным ощущением опасности: вот-вот что-то (то, или это, или нечто пока неведомое) вполне может прервать продвижение необыкновенного феномена... Феномена такого, который, если его сохранить, перекроит наше нынешнее художественное (и нехудожественное) сознание. Перекроит его прежде всего тем, что после этого старый кинематограф, в сущности, становится на прикол. К тому же Андрей Тарковский в те дни уже слышал за своей спиной частое и чистое дыхание тех, кто, как и он, осознанно творил не партийные и не классовые реальности искусства, а общенациональные.

Это и есть высший демократизм самого искусства. Демократично искусство, которое не лжет.

Некогда я переживал по поводу того, что меня полностью обошли официальные награды мирного времени. Теперь же я горд тем, что, возможно, единственный в среде ветеранов, не имеющий никаких государственных наград. И мне дороже этих знаков внимания начальства моего (редко когда умного и почти всегда подлого), да, да, дороже мне то, что, к примеру, Андрей Тарковский не раз заявлял, что, если бы не автор этих строк, фильм «Андрей Рублев» не был бы и создан. Стало быть, и он, Андрей Тарковский, оказался бы, в сущности, не востребованным в том именно масштабе, какой ему четко определен ныне всемирной славой. Предопределение это связано прежде всего с тем, что великий фильм был им создан, несмотря на попытки перекрыть Андрею Тарковскому шланги питания его тогдашней творческой жизни.

Так-то, бывший мой коллега и, как тогда казалось, мой единомышленник Александр Николаевич Яковлев! Ясно, что в дальнейшем — на фоне того, о чем здесь сейчас пишу, — вырисуется вполне ясно и твоя роль. Особенно на фоне того бессилия, какое ты олицетворял собою в ходе почти целого десятилетия, выдвигая на горизонты «перестройки» один вертлявый блеф за другим.

Напомню, эти страницы мои, которые сейчас лежат перед тобой, — они лишь вступление в тот, в сущности, диалог, который в сознании нашем давно уже начался — в ходе неназойливого разговора нашего с памятью своей. Она не отпустит нас, пока мы, лично сами, не расскажем людям об этом ренессансе в русской культуре. В меру своей компетентности.

В связи с этим я и хочу все-таки ввести в разговор наш еще такой поистине уникальный сюжет, как оказалось, об очень неблизких друг к другу наших личных судьбах. В разговор о том, из-за чего же это все случилось. Такой ли уж горькой для тебя оказалась твоя нынешняя чаша? В какой мере трагичны (и трагичны ли) твоя и моя судьбы в полувековой послевоенной нашей одиссее?

Кто же, как не ты, наиболее громко предал наше фронтовое поколение (мы с тобой оба инвалиды Великой Отечественной), отдав его — почти поголовно выбитое — на дегероизацию именно тем, которые и саму Россию стремятся ныне представить годной лишь к распродаже с молотка...

Впрочем, тут сейчас продолжу о тех, кто навсегда прославил Отечество наше своим искусством. Продолжу и о тех, кто споспешествовал этому. В какой это мере и в каких формах произошло? Ведь произошло.

Об Андрее Тарковском мною в дальнейшем изложении будет более полный очерк. Не будет обойден и Арсений Тарковский — отец Андрея. Здесь пока дан только один, но особенно важный для меня эпизод.

Помнится, у Гёте есть такое наблюдение: только отец не завидует своему сыну... В смысле, что мать может и завидовать (и завидует) дочери. Отец способен полностью слиться своей радостью с радостями своего сына. Они в таком случае составляют нечто единое. Об этом и вспоминаю часто — в связи с редчайшим единокровным тандемом Арсения и Андрея Тарковских. Природа тут не отдыхала ни на ком (если вспомнить автобиографические мотивы мысли Льва Толстого в высказываниях об отцах и детях).

Отец Андрея — Арсений Тарковский стал до обидного поздно известным. Зато сразу начал восприниматься как именно классик русской поэзии и именно ее Серебряного века.

В самом деле, могу ли умолчать о том, что и отец, и сын — оба стали моими друзьями? Андрей бывал у меня дома. Он присутствовал на событии, которое явило себя в вероломном провале моей защиты докторской диссертации (16 мая 1968 года). Присутствовал Андрей через два года (8 октября 1970 года) и на моем мстительном триумфе — на повторной защите и единогласном голосовании (за те же самые тексты). За ту же диссертацию.

Сейчас обращаю твое внимание вот на какой факт моей биографии: 29 апреля 1982 года в большом концертном зале бесконечно дорогого и близкого мне Гнесинского музыкально-педагогического института, где я был в общей сложности около тридцати лет профессором эстетики и философии, институт, приютивший меня, отмечал мое шестидесятилетие. Несмотря на то что празднование моего юбилея было запрещено (Московским городским комитетом КПСС). Только «Литературной газете» разрешено было дать несколько строк приветствия от Союза писателей. В те как раз дни на меня было (уже в который раз) заведено в Киевском РК КПСС Москвы дело об исключении из партии. Из-за того, что перед этим аз, грешный, подверг открытой критике Л.И. Брежнева и Политбюро. Причем произошло это на лекциях моих по истории создания СССР (к 60-летию Союза). Лекции эти читались, по иронии обстоятельств, в одном из горкомовских университетов марксизма-ленинизма.

Это, впрочем, отдельный сюжет. Сейчас — о самом Арсении Тарковском. Личность колоритнейшая. Он приехал в сопровождении трогательно любимой им жены — Татьяны Алексеевны Озерской (переводчицы на русский язык всемирно известного романа «Унесенные ветром»). Откровенно замечательная женщина, она была для него и женой, и матерью одновременно. Я думаю, ты мог бы заметить то, что и сами отец и сын Тарковские были более похожи на небесных братьев по духу, чем на отца и сына в земном роде «человек».

Арсений Тарковский выступил. Зал наполненно затих и притих одновременно: у микрофона стоял старый, но удивительно красивый человек, красивый действительно необщей красотой, вернувшийся с Великой Отечественной инвалидом (на одной ноге), выломившийся из трагедии особенно красивым духовно. Арсений Тарковский один из уникумов, тех, кто перенес все. И вот этот человек (по взглядам его как бы из XIX века), первое, что сказал, — он сообщил, что у него особое поручение от сына Андрея (тот был тогда в Риме) сказать здесь, на юбилее Куницына Георгия Ивановича, следующее: Андрей Тарковский как режиссер не состоялся бы, если бы не создал фильм «Андрей Рублев» («Страсти по Андрею»). Потому что он не мог бы его создать, если бы на месте Куницына в ЦК оказался в 1963–1966 годы кто-то другой... Арсений Александрович, в сущности, говорил об этом и от себя, конечно, тоже. Что же — скажи мне — еще может быть более радостным для меня?

Прямо скажу тебе, Саша: я не согласился бы поменять мою судьбу на твою... Хотя в самом начале пресловутой «перестройки» я тоже мечтал о своей личной карьере.

Да и вся наша с тобой нередко призрачная работа в качестве аппаратчиков ЦК КПСС вообще бы мало чего стоила, если бы не эти редкие, но исторически значимые удачи по спасению выдающихся произведений. А бывало, и самих их создателей. Впрочем, лично за тобой не замечено подобных свершений — к тому же и с риском потерять все, но дело сделать на уровне чистой совести.

Признаться, я пережил тогда наивысшее счастье: в Большом концертном зале дорогого мне Гнесинского института, на его сцене, стоял один из самых крупных русских поэтов-классиков Серебряного века — Арсений Александрович Тарковский, он зачитывал поздравительную телеграмму в мой адрес в день моего шестидесятилетия. От своего сына — гениального кинорежиссера Андрея Арсеньевича Тарковского, находившегося в то время в Италии. К тому моменту Андреем были созданы и «Зеркало», и «Солярис», и «Сталкер», и даже «Ностальгия», но великий мастер лучше кого-либо знал, какой именно фильм был поворотным в его трагической судьбе, — он слал мне искреннюю свою благодарность за решивший и мою личную судьбу фильм «Андрей Рублев», ибо лучше кого-либо знал, кто именно взял всю ответственность на себя за создание и выпуск этого, несомненно, выдающегося произведения. Не было бы фильма «Андрей Рублев», не было бы и великого режиссера Андрея Тарковского... Такова логика суждений Андрея Тарковского в связи с моим шестидесятилетием (в 1982 году), на котором Андрей отсутствовал по сложившимся тогда объективным обстоятельствам. Не любопытно ли, однако, что много позже Ф.Ермаш, неутомимый гонитель Андрея Тарковского в качестве министра кино, в своей огромной самооправдательной статье в «Советской культуре» заявил: «Если бы не Георгий Иванович Куницын, фильм “Андрей Рублев” не был бы создан»? В этом заявлении заложен и свой подвох. Ведь когда (в 1963–1966 годах) создавался «Андрей Рублев», в моем непосредственном подчинении в ЦК был тогдашний заведующий сектором кинематографии Филипп Ермаш.

Письмо первое

Я не стану искать необычного зачина, а все же не могу не спросить: ну думал ли кто из нас с тобой в наши давние и дорогие сердцу аспирантские годы, что жизнь наша, уже и к тому времени сложная, придет к неизбежности этого моего горестного обращения к тебе? К тебе — ставшему неожиданным баловнем своенравной отечественной истории. К тебе, кто возвысился не углублением, а отречением от взрастивших нас идей. К тебе, кто — по крайней мере, в своем собственном мнении — выстроил лично для себя из поражения победу.

Я выношу эти мои письма к тебе, в страданиях родившиеся, на публику потому, что говорится в них о твоей не тайной, а явной деятельности. Ты сам оповестил всех, что гласность сделала тебя счастливейшим человеком... Пропел, а там хоть не рассветай?!

Впрочем, все по порядку. До самого недавнего времени, теряя своих доброжелателей, аз, грешный, защищал тебя со всех трибун и в застолье, исходя из глубокого убеждения, что ты-то, во всяком случае, верен хотя бы идеалу, а идеал заключает в себе демократизм не только в политике. Но и в экономике. И в морали. Во всей сфере духа.

Главной причиной того, что вылилось на эти вот страницы, стали твои отступнические книги — «Муки прочтения бытия» и «Обвал». Перед их появлением я и тебе, и в тебя еще верил.

Долго не мог прийти в равновесие, прочтя твои книги (к сожалению, с некоторым опозданием). Пришлось из-за них вернуться к более ранним твоим публикациям. Теперь вот пытаюсь не торопясь разобраться в сути того, что же с тобой случилось, Александр Николаевич. Зачем понадобилось явно суматошное сжигание за собой всех мостов? Неужели ты и впрямь тогда оробел перед перспективой вызова в Конституционный суд по вопросу о бывшей КПСС? Чего испугался? Ведь испугался? А вот теперь стремишься стать сердитее вчерашних твоих оппонентов в дискредитации даже и самой идеи социальной справедливости, а заодно и патриотизма. А значит, того, без чего народы себя и не мыслят!

За время разрушения «демократами» недавнего нашего прошлого ты дважды объемно вторгся в пределы всеобщего внимания: сначала как «архитектор перестройки», а теперь — в названных мною твоих книгах — и как невольный разгласитель того, что «перестройка» А.Яковлева была (по фактическому ее результату) прикрытием скатывания страны к хаосу. Это постыдное дело названо тобой и другими «вхождением в мировую цивилизацию».

Интересно, что вместо слова «реставрация» ты самоуспокоенно пишешь с большой буквы слово «Реформация». Но Лютером ты не станешь. «Перестройка» — с твоей помощью — блеф. Во всей нашей истории — крупнейший.

Ну а что же предлагаешь ты при очередном своем «прозрении»? В этом и весь вопрос.

Этому и посвящен мой анализ.

Необходимы, впрочем, пояснения относительно эпистолярного жанра, избранного мной для обращения к тебе. Это действительно тот случай, когда пояснения сугубо личного момента не менее необходимы, чем основной ход мысли.

Дело в следующем. Когда М.Горбачев и ты начинали «перестройку», часто употреблялось заклинающее слово: «судьбоносность». Когда же «процесс пошел», но — не туда, все бодрящие слова быстро слиняли. Для меня же «судьбоносным» стал, как ни покажется это тебе странным, сам по себе эпистолярный жанр. И такое бывает! Привели меня к нему вполне объективные обстоятельства. Именно они, эти обстоятельства, в течение десятилетий заставляли меня сохраняться в качестве исследователя, а не конъюнктурщика.

Стал в определенный момент излагать свои взгляды и результаты исследований в письмах. Адресованы они в основном тем или иным высшим должностным лицам. Поступал так только потому, чтобы избежать цензуры.

Перед этим, правда, пришлось попасть под неусыпную слежку, осуществлявшуюся КГБ. Впрочем, об этом будет отдельный разговор.

Рассказывая обо всем этом, хотел бы все же осветить такой чрезвычайно важный момент: как конкретно складывалось в КПСС и советском обществе именно альтернативное социальное мышление и, главное, какое место в этом занимали тогда ты и я? В книгах своих ты исходишь из идеи, что, до того как бразды правления попали к Горбачеву и тебе, в обществе существовал застой также и в сфере духа. Особенно в политическом сознании. То, что это совсем не так, надо высветить. Кстати, ты ведь и сам признаешь, что лично тебя «разбудил», в 50-е годы, доклад Н.С. Хрущева о культе личности Сталина. Еретический XX съезд КПСС привел — и очень быстро — к благотворным переменам. По сравнению с их масштабами горбачевская и твоя «перестройка» — это слова, слова, слова... А раз лишь слова, то неизбежна и стихия. Она — главный итог вашей «реформаторской» деятельности. Но стихия — гибель любой идеи.

Впрочем, и это отдельный вопрос. Что же касается хрущевской поры, то она (при всех ее собственных изломах) сдвинула с места весь ледник сталинизма. И тогда-то у советских людей возникли проблески в понимании того, что сталинизм — это полнейшая противоположность истинному добру. Сталинизм — антипод любой демократии. Потому-то в 50-е годы пошла борьба не за капитализм, как ныне, а за «социализм с человеческим лицом».

Такова непосредственно послесталинская сущность диссидентства (хотя уже и тогда были люди, которые вместо социальной справедливости выдвигали идею незыблемости тотального отчуждения).

Следовательно, ранняя позиция отечественных диссидентов (явных и скрытых) состояла в том, что подлинный социализм и как демократия должен быть выше буржуазного строя жизни. В этом дело! И как демократия — выше... Как правовая власть народа — выше.

Другой уж вопрос: возможно ли вообще это в обозримое для нас время? Социализм как цель не ставится под сомнение. Если честно и до конца, то социалистическая идея как идея никогда не умирала. Под разным названием в 50-е годы в СССР она тоже жила — в наиболее совестливых и чутких умах художественной и научной интеллигенции. Со временем она стала осознаваться и в сфере партийного и государственного аппарата. Пришла пора.

Затронула ли — и когда — она нас с тобой? Оба ведь были преуспевающими аппаратчиками.

Затронула! Но — все же с разной степенью отзывчивости на нее. Поскольку и я тоже начал приходить к реальному восприятию жизни после ознакомления с секретным хрущевским докладом, то допускаю, что, возможно, ты его понял раньше и глубже, чем я. И вообще, ты мог находиться в гораздо менее глубоком социальном сне.

И все же дело-то реально не в этом, а в том, каковы были сами поступки наши — в соотнесении их с нашей осведомленностью.

Так вот, с 1957 года, когда мы с тобой встретились, будучи аспирантами Академии общественных наук при ЦК КПСС, и до осени 1966 года, когда я был, при твоем исполнительском участии, изъят из аппарата ЦК (за фактический отказ проводить в сфере культуры абсурдную политику Брежнева и Суслова), — за эти годы я ни разу не слышал ни единого твоего слова ни на одном открытом обсуждении проблем... Поступков у тебя не было! Не было своего слова. А вместе с тем держалась в нашей среде точка зрения, что ты не просто умный, но и прогрессивно мыслящий человек. Откуда могло возникнуть это впечатление? Попробую разобраться.

Теперь я понял: ты — мастер бесед с глазу на глаз. Ведешь разговор, что называется, «с индивидуальным подходом»: говоришь каждому то, что он от тебя ждет... Или то, что заведомо должно произвести именно понятное впечатление. Я не слышал, чтобы ты когда-нибудь что-то и кому-то доказывал: спор требует преодолевать сопротивление, за тобой не водилось такого.

Такая твоя манера поведения особенно перспективна в общении с теми, от кого когда-либо зависела твоя судьба. В романе бы воспроизвести твои диалоги с М.Горбачевым в Канаде...

Ты мне с досадой как-то бросил: «Правильно все понимаешь, но как действуешь...» И махнул рукой. Если учесть, что говорилось сие уже после изгнания меня со служебной лестницы, то ясно: сокрушался ты тем, что я пренебрег внутрипартийной дипломатией, при наличии которой ведет себя честно только глупец или уж действительно искренне верящий (верующий) в идеалы. Случалось, был я тем и другим. Есть, однако, и третий вариант — цинизм. В нем некоторые соединяют любую прагматику. Ты — среди них. Любую...

Твоя деятельность, пусть ты тогда и мыслил прогрессивно, слишком долго и рассчитанно бесконфликтно сочеталась с реакционностью. Как показывает твоя карьера, на практике ты всегда соответствовал именно воле власти... Всегда. Всегда! Если бы КПСС удержалась в качестве руководящей силы, ты бы, я думаю, не только не выступил против тех, против кого ты в конце концов выступил, но мог бы и сам стать их Генеральным секретарем. Удержаться у руля — вот самоцель всякого подобного тебе политика. Удержаться. Не эгоцентриков среди политиков в нашей стране не случалось. Едва ли не национальная черта российского политика — это не уходить в отставку ни при каких обстоятельствах. Если, конечно, сама отставка не означает выдвижения все-таки вверх. Дальше я покажу на фактах, как ты до последнего момента продолжал утверждать «социалистическую идею», а в своих, для определенного времени тайных, текстах уже годы и годы ее беспощадно дискредитировал.... Об этом — в разделе о морали и нравственности, о которых ты пишешь и говоришь, демонстративно приняв позу духовника эпохи... Ты — в отличие от Макиавелли — дожил до своего часа.

Хочу напомнить давние, но весьма характерные факты. Обратимся к годам, когда ты из Агитпропа осуществлял контрольные функции за телевидением и радио. Как человек, делавший то же самое в аппарате ЦК по отношению к кинематографу, я отлично помню: никакие новые тенденции через курируемое тобою телерадио тогда не пробивались. Контролер, очаровывавший в личных беседах, там был настолько бдителен, что летом 1965 года внезапно, но получил пост фактического руководителя всесильного Агитпропа — по существу, коллективного Великого Инквизитора в сфере идеологии СССР. Именно!

Повторяю: я слишком долго и доверчиво переоценивал твои смелые высказывания с глазу на глаз. Но теперь, когда ты в своих книгах и выступлениях подтягиваешь весь подъем духа в нашем обществе к периоду, когда началась, при твоем влиятельном участии, «перестройка», надо, однако, вспомнить и о том, что с середины 50-х годов — на целую эпоху раньше — развернулась возвышенная и смелая деятельность Александра Твардовского и возглавляемого им уникального в ту пору по смелости, мужеству и художественному вкусу журнала «Новый мир». Я хорошо знаю, что ни одной сколько-нибудь значительной публикации тогда в этом журнале не проходило без сопротивления возглавлявшегося тобой Агитпропа, который выполнял именно доносительские и запретительные функции. И никакие другие! Чьи же, скажи, личные подписи стоят под этими доносами? Или их теперь и не найти, подписанные тобой эти бумаги? Вот бы где пригодилась гласность...

Конечно, эпоха есть эпоха. Но как можно пытаться выйти из воды сухим на фоне того, что травля А.И. Солженицына, начатая во второй половине 60-х, достигает своего апогея опять-таки как раз в те годы, когда развертывается и заканчивается «доканадский» период деятельности будущего «архитектора перестройки»? А ты впрямь ведь «и от дедушки ушел, и от бабушки ушел», и — от серого волка...

Какое-то время, в 1965 году, я исполнял обязанности заведующего отделом культуры ЦК КПСС. С этого момента у меня начались, к сожалению, непродолжительные, но самые добрые отношения с А.Т. Твардовским. С муками на лице он говорил мне об Агитпропе, при возникновении запретов выступавшем всегда на стороне Главлита, но никогда не «Нового мира». Никогда — на стороне Твардовского. Никогда... Он принес мне верстку «Театрального романа» М.Булгакова, которую не пропускал Главлит. Мною было написано, на собственный риск и страх, от отдела культуры в ЦK обоснование необходимости публикации. И публикация состоялась уже тогда. Возглавлявшийся тобой Агитпроп (и конечно, сам ты), имея куда большие возможности, занимал позицию непременно «держать и не пущать». Так что твоя личная «прогрессивность» в то время выглядит сегодня по меньшей мере сомнительной. А уж что говорить о периферии, да и о центральных подотчетных тебе организациях: всюду были «фельдфебели в Вольтерах».

Особенно же неуязвимыми были опять-таки циники.

Придется затронуть и сильно запутанный в общественном мнении вопрос о том, за что, собственно, угодил ты в Канаду, — как будто это твоя расплата за действия (мнимые) в защиту «социализма с человеческим лицом»? Были ли такие действия? Рассматривая сейчас рентгеновские снимки твоего духа разных лет, я пришел к убеждению: никаких таких прогрессивных действий просто не было! Потому ты и досидел в официальных креслах до своего часа.

Так при чем тут, собственно, реальная борьба за прогресс Отечества? На самом деле, как я теперь вычисляю, это была борьба за личную власть. В прошедшие годы, после наших с тобой бесед во время прогулок по территории дачи Сталина в 1965 году, где мы оба участвовали в подготовке текста доклада Л.И. Брежнева XXIII съезду КПСС, я просто не имел случая задуматься над тем, что ты мне и тогда, и позже конкретно говорил. Не думал я и над фактами, связанными с твоим переселением на целое десятилетие в Канаду. Любопытная деталь — для улыбки. Когда я сказал моей жене: «Знаешь, Сашу Яковлева отправили послом в Канаду», — она ответила: «Вот ссылка так ссылка. Чего же тебя-то не сослали, скажем, в Австралию?..» А ведь подобная «ссылка» действительно для меня была возможной. Помощник Брежнева О.А. Голиков упрекнул меня, узнав о моей менее привлекательной «ссылке» в редколлегию «Правды», что я предварительно не зашел к нему: мол, мог состояться и для меня не хлопотный вариант опалы.

В цинизм превратилась тогда вся система.

Продолжаю. Во время ночной прогулки нашей по парку дачи Сталина в Волынском в 1965 году ты вдруг заговорил со мной о А.Н. Шелепине... Рассказал эпизод о том, что Шелепин принял участие и в моей судьбе. Возможно, это было тобой поведано в ответ на мои рассказы о том, что в те дни мой заведующий Д.А. Поликарпов неожиданно предложил мне пойти первым заместителем к тогдашнему министру культуры СССР Е.А. Фурцевой. Я отказался, ибо перед этим со мной и сам Поликарпов, и секретарь ЦК по идеологии П.Н. Демичев вели разговор о том, что я буду заместителем заведующего отделом культуры ЦК КПСС. Я в молодости был, конечно, тоже амбициозен. Уход из аппарата ЦК на равнозначную должность казался мне понижением. Демичев перед этим оказался в отпуске. А Шелепин, согласно твоему рассказу, выступил на заседании Политбюро с упреком в чей-то адрес в связи с тем, что в аппарате ЦК тогда якобы наметилась тенденция переводить «наиболее активных» работников на важные, но государственные посты, а это, мол, мешает качественному улучшению кадров аппарата ЦК. Поэтому, как я тебя понял, меня вскоре и утвердили заместителем заведующего отделом культуры ЦК. Благодетель он мой! И ты — тоже?

С Шелепиным я был знаком, однако, мало. За внутриаппаратной борьбой, признаться, ни тогда, ни после я не следил (по моей наивности и первобытной вере в искренность людей). Теперь, под старость, обжигавшийся ранее на этом больно и многократно, вижу в сцеплении тогдашних событий и характеров людей вполне стройную логику. Твой тезка Шелепин («железный Шурик», как его звали со времен комсомола) тигриным шагом вступал тогда в закулисное единоборство с Брежневым. Его он, видимо, считал не сильно умным, но, как теперь ясно, недооценил его как хитреца, несомненно одаренного в мафиозном смысле.

На таких, как ты и я, молодых и через многое уже прошедших, по тем временам не так уж плохо образованных, он, что называется, «положил глаз» — в смысле включения нас в свою фалангу. В самом деле, сегодня — замы, а завтра — завы. И повыше. Член Политбюро и секретарь ЦК Шелепин лично поздравлял нас с праздниками, к кому-то просто и заходил. Кому-то это льстило. Самых близких ему из состава бывших секретарей ЦК ВЛКСМ он даже и собирал. Это для него до поры было безопасно, ибо он довольно долго держал в своих руках кадры КГБ. Наверное, не только через В.Семичастного. Он предал Хрущева как раз совсем уж бесстыдно.

Я сейчас вижу тогдашний расклад: ты, Александр Николаевич, — именно им, Шелепиным, выдвинутая фигура для руководства тогдашним Агитпропом ЦК. Не правда ли, интересная «подробность»?

Все как на ладони: посредническую роль в твоем сближении с ним сыграл Н.Н. Месяцев, о котором ты мне не раз говорил, что это человек самый близкий к Шелепину. У него, мол, огромная перспектива. Насколько помню, Месяцев был близок к тебе. Вы с ним вместе — тандемом — укрощали и без того выхолощенное в то время советское телевидение и радио.

Вот на «ефтом самом месте» ты и совершил большой просчет. Поставил на Шелепина! Иначе ты не попал бы в Канаду... Не встретился бы с М.Горбачевым в идеальных для откровенности условиях.

Ты и меня вполне внятно тогда подталкивал на эту заманчивую дорогу. Помнишь, ты говорил мне все там же, на сталинской даче, в ответ на мое замечание, что Шелепин-то — это же сталинизм, — да, именно в ответ на это ты успокаивающе говорил, что железный Шурик, оказывается, изучает с интересом материалы о двухпартийных системах в западных странах? Смысл твоего наблюдения заключался в том, что, как сталинист, Шелепин — это тогда уже прошлое. Прошлое, повторяю, только как сталинистское. В преддверии захвата им власти в партии и стране он изыскивает для нашей государственности адекватный ей вариант именно демократии... Ха-ха!

Впрочем, ты и сейчас утверждаешь, что твой всегдашний идеал — двухпартийность. Не моргнув глазом ты готов был служить идеологом любому, кто прорвется к власти.

В 1965 году, я уверен, ты ожидал приход на пост Генсека именно «железного» человека, придумав надежду на то, что Шелепина можно реально было склонить к «цивилизованной демократии».

Помнишь ли и такой эпизод? Был он в те же дни подготовки доклада Брежнева XXIII съезду. Я рассказал тебе, что один из цековских кадровиков завел со мной неофициальный разговор: не заинтересует ли меня пост секретаря Ленинградского обкома по идеологии? Это была очень большая для меня неожиданность, и все же отвергать предложение сразу не хотелось: ведь Ленинград... Я пришел к тебе — посоветоваться. Я был тогда и впрямь словно на выданье: незадолго перед этим, до твоего выдвижения к руководству Агитпропом, твой начальник и предшественник В.И. Снастин тоже конфиденциально сообщил мне, что буквально на днях, мол, он будет утвержден начальником Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота СССР. Подбирал уже, значит, «команду». И он тоже предложил мне пойти к нему заместителем. Зыбкость подобных планов и намерений обнаруживалась, разумеется, чаще, чем они сбывались. В.И. Снастин был в зависимости от судьбы Л.Ф. Ильичева, а Ильичев — в такой же зависимости от судьбы Н.С. Хрущева. Сняли Хрущева, и вскоре слетел Ильичев. А потом и Снастина, оставшегося на прежнем посту, заменили (надеюсь, помнишь) именно тобой. А начальником Главпура стал недоброй памяти брежневский дружок Епишев. Он начал с того, что запретил в Вооруженных силах распространение «Нового мира» А.Т. Твардовского и «Юности» Б.Полевого...

Возникали тогда и другие варианты найти для многих, в том числе и для меня, хомут, по возможности менее трущий шею. Никто еще мысли не допускал, что именно я, всегда готовый «к труду и обороне», мог отказаться от всяких хомутов. И от погонщиков. И даже от самой той колеи. Сам я тогда такой мысли не допускал: мне нравилась именно дисциплина, с удовольствием в свое время служил в армии, буквально поэтизировал эту человеческую обязательность. Не умел еще отличать, где у начальства глупость, а где подлость. Мне вполне был свойствен, как тогда это называлось, «здоровый карьеризм»: умеешь честно и хорошо работать — так шагай по лестнице вверх. Незадолго перед этим разговором я побывал в Ленинграде, виделся с секретарем обкома по идеологии, на чье место меня попытались примерить. Мы с ним, как и с тобой, учились в Академии общественных наук. Совсем неплохой человек, но, что поделаешь, ленинградский хомут был для него столь велик, что он мог в нем поместиться во весь свой рост. И вот кому-то пришла мысль, а не подойду ли я для Ленинграда.

С юности я мечтал об этом святом месте на земле. Война прервала мое уже начавшееся поступление в 1941 году в Высшее ленинградское военно-морское инженерное училище имени Ф.Э. Дзержинского. Город моей несбывшейся мечты.

Стало быть, встрепенулся я от предложения подумать о переезде в Ленинград вполне естественно. Признаюсь, моя жизнь и ранее, и позже почти не востребовала меня как раз в том качестве, в каком я мог бы сделать людям добра значительно больше. Уж все ушло теперь безвозвратно, и потому могу же о себе сказать: рожден я был для жизни именно трибунной. Думаю, ты, на публике предпочитавший промолчать, все-таки вряд ли мог вовсе не обратить внимания на то, что мои выступления встречались (как бы ни были для них различны аудитории) или восторженно, или по меньшей мере одобрительно. Не мог же ты не знать, хотя бы из доносов, которые тебе ложились на стол или передавались по телефону, что даже в самое гнусное время многолюдные залы устраивали овации. В том числе — студенты на учебных лекциях... И так было во всех концах страны, куда ездил и выступал там по нескольку раз в день. Это когда меня изгнали из официальной сферы.

Был также и организатором. За шесть лет работ в провинции дошел от инструктора сельского РК партии до заведующего Агитпропом обкома партии и еще за пять лет от инструктора до замзавотделом ЦК КПСС.

За эти же годы окончил два факультета заочно (исторический и филологический) и две аспирантуры (одну очно) со степенью кандидата филологических наук.

Никогда не говорил того, во что не верил. А значит, говорил самозабвенно.

В 1965 году, услышав о своем ленинградском варианте, сорокатрехлетний, полный сил, я непроизвольно представил себя в свободном общении с прославленными коллективами питерских заводов и интеллектуальных центров. Ты в ответ окатил меня ушатом холодной воды... Фразы твои были вроде бы и не связаны между собой, но сейчас звучат в памяти моей уже иначе. «В самый ответственный момент бежишь с поля боя?» — услышал я от тебя. «Как это — с поля боя, в Ленинград-то?» — удивился я. «Ведь главное сейчас развернется здесь», — прозвучало твое слово. Выходит, ты все уже просчитал тогда в связи с начавшейся битвой Шелепина за место Генсека.

Действительно, разворачивалось все непосредственно на Старой площади.

У меня же никаких расчетов в связи с этим не было. Откровенно сказать, я и не верил в победу Шелепина. Между прочим, Брежнев чисто эмоционально тогда меня устраивал больше, чем кто-либо из тогдашних руководящих фигур. В 1965 году он еще ведь и не проявил себя ничем настораживающим. Пока не старый, он был и человечнее, чем «железный Шурик». Да и вообще, повторяю, лично я стоял в самом деле далеко от закулисных действий. Удары обманщицы-судьбы на меня тогда еще не посыпались. Ты же умел схватывать в этом смысле все и сразу. Сказал мне с чувством превосходства: «Хотел бы знать я, как ты собираешься сработаться с Толстиковым». Я и в самом деле не думал, как сработаюсь с тогдашним первым секретарем Ленинградского обкома: ведь я уже дошел до ступени исполняющего обязанности заведующего отделом ЦК партии, не участвуя в сомнительных делах.

И все же твои предостережения, конечно, сыграли свою роль: не бросившись в закулисные баталии, я, однако, вывел для себя, что относительно Ленинграда надо подождать. Поток времени быстро унес эту проблему. Через считанные дни меня затронули проявления силовых полей обозначившихся двух мафий внутри ЦК.

Об этом — потом. Сейчас — о тебе. Ты, видимо, переоценил свои конспираторские способности. Как и все те, кто надеялся на победу Шелепина. Постепенно все вы оказались в объективе брежневского наблюдения. И началось мягкое удушение всей вашей группы, поставившей на Шелепина.

Дело усугубилось тем, что была и третья группа — возглавлявшаяся М.Сусловым. Он не стремился в Генсеки, а предрешил исход всего дела именно тем, что встал на сторону Брежнева. Серый кардинал. Ты, конечно, раньше, чем я, понял, почему тебя в течение восьми лет так и не утвердили заведующим Агитпропом: не найдя себе более близкого функционера — идеолога из числа реальных противников Шелепина, Брежнев и Суслов не пустили к себе также и тебя. Хитрость их заключалась в том, что служил ты им ведь все равно исправно! Они бы тебя и допустили (фактически и допускали), но у них было инстинктивное недоверие к перебежчикам из «чужого» стана. Впрочем, ныне ты ведь тоже находишься в похожей ситуации...

В сущности, и ты, и другие функционеры, поставившие на Шелепина, надолго оказались заложниками у брежневской мафии. Я думаю, все вы если и не осознали тогда этого, то фибрами души чувствовали, что в ловушке находитесь именно вы, а не те, кто поставил на Брежнева. Говорю об этом, будучи ныне полностью убежден в следующем: если бы ты был в штабе Брежнева — Суслова не Штирлицем (аналогия тут полная), а Мюллером, ты мог бы уже тогда сделать карьеру не меньшую, чем при Горбачеве... И не случилось бы беды ежедневно и ежечасно стремиться чем-нибудь непременно из ряда вон выходящим доказывать свою мнимую преданность Брежневу и одновременно быть сусловее Суслова. Ну разве же можно ныне всерьез утверждать, что ты — всего лишь исполнитель, а никак не «архитектор» (пусть и не самый главный) позорнейшей травли, которая развернулась по отношению к инакомыслящим во второй половине 60-х годов, и она нарастала до самого твоего выезда в страну кленового листа? И нет ли своеобразной иронии истории в том, что травля А.Солженицына, достигшая апогея именно в твои агитпроповские годы, прекратилась сразу после твоего отъезда в Канаду — в связи с передачей самой судьбы великого писателя под «юрисдикцию» КГБ? Не симптоматична ли сама по себе такая преемственность?

Есть и другие симптомозначащие совпадения. Они касаются тебя самого. В автобиографических фрагментах ты, с обычным для тебя тактом по отношению к себе, не раскрываешь причин того, почему, собственно, тебя вдруг освободили от Агитпропа. Действительно, тут твое молчание — золото. Для тебя! Ибо в общественном мнении как бы сама собой возникает констатация того, чего на самом деле и не было: убрали, мол, за прогрессивность... Восемь лет не убирали и вот — убрали.

А ларчик-то и на этот раз открывался просто! Брежнев и Суслов наконец полностью изолировали Шелепина от его слабой опоры в обществе и отправили его, бывшего председателя КГБ, в качестве представителя советского рабочего класса в Англию, где рабочие встретили его грандиозным ревом: «Вон!» После этого осталось вывести его из Политбюро и отправить в один из не имеющих никакого авторитета государственных департаментов. Замом — как шутят в таких случаях, в кабинет шесть метров на восемь, напротив дамского туалета... И все! Ведь лишь поэтому ты оказался в замечательной стране, которой, думаю, было совершенно все равно, кто именно в ней будет представительствовать от СССР: советские послы к тому времени давно уже не имели никакой самостоятельности в принятии дипломатических шагов, о чем и ты сам заявлял средствам массовой информации.

В связи со всем, что я сказал выше о зигзагах в твоей личной судьбе, теперь можно обратиться и к анализу перипетий, в которых рождалась мистифицированная твоя статья «Против антиисторизма», из-за которой тебя якобы и убрали из всесильного брежневского аппарата.

Действительно, держится мнение, будто в этой статье ты выступил с критикой именно русской «деревенской» поэзии и прозы 60-х — начала 70-х годов. Твое «мученичество» за то, что главной направленностью этой статьи будто бы является ее «антирусскость», объективно более всего было подчеркнуто фактом обращения с протестом против этой статьи к руководству ЦК КПСС большой и влиятельной группы русских писателей, поддержанных «самим» М.А. Шолоховым. Поскольку же в то время обострилась бесконечная битва между «русофильской» и «еврейской» тенденциями, твоя статья была воспринята немалым числом писателей и читателей именно как проеврейская и даже просионистская. Накал же страстей был лишь сильнее из-за того, что, хотя ты и не указал свою должность, статья твоя понята была как выражение позиции... ЦК КПСС. Это и было так на самом деле! Да, именно, именно! Кому ты сегодня морочишь голову? Статья эта вчерне была подготовлена группой инструкторов твоего Агитпропа. Тебе, в чем я убежден, было поручено опубликовать ее под своей подписью. В стиле постановлений ЦК КПСС... Забавно это ныне звучит — «мы». Кто — «мы»? Жалкие это потуги — скрыть М.Суслова за подписью доктора исторических наук А.Яковлева... Так поступали, впрочем, и ранее люди самого высокого верха КПСС. Но их длинные уши во всех таких случаях все же торчат, ибо это их специфический язык лжи и обмана. Это их макиавеллизм. Впрочем, о статье «Против антиисторизма» далее будет подробно сказано мною. Сейчас скажу только о том, что пока еще есть ведь на этом свете человек, который, несомненно, знает, кто автор твоей статьи. Это — Александр Борисович Чаковский, тогдашний главный редактор «Литературной газеты». Только он сейчас мог бы открыто назвать имена тех, кто и зачем использовал твое имя в качестве подписанта злосчастной статьи.

А еще об одном помогавшем тебе человеке в те дни я загадку постараюсь открыть в дальнейшем.

Не правда ли, весьма вместительная ситуация, допускавшая очень несхожие выводы? Дело больше всего запутывалось, однако, тем, что главным пунктом для тогдашнего ЦК оставалась пресловутая борьба против буржуазной идеологии, а не против того или иного национализма. Объективно это и способствовало тому, что до истинной цели твоей статьи так никто тогда и не добрался: она лежала, эта цель, вне темы статьи.

Тебе, впрочем, нужно было достигнуть нескольких целей.

Во-первых, надо было (и это главное!) все-таки попытаться через непосредственное воздействие на широкое общественное мнение создать впечатление, что ты отношения к мафии Шелепина не имел. Поэтому в статье «Против антиисторизма» критический материал выстроен преимущественно на основе публикаций авторов «Молодой гвардии». Журнал этот действительно был органом ЦК ВЛКСМ. И ты действительно ранее защищал этот журнал (об этом далее).

Во-вторых, тебе непременно надо было заручиться согласием М.Суслова на выступление столь ответственного работника аппарата ЦК в «цивильной» «Литературной газете», возглавлявшейся А.Б. Чаковским, который, властью «заангажированный», не стал бы печатать даже и твою статью, если бы она не была санкционирована самым высоким верхом... Разумеется, эту санкцию ты и Чаковский получили, но получили потому именно, что конкретно в центр своего повествования ты, дорогой мой, поставил вопрос вовсе не о том, кто прав — «русофилы» или «сионисты», а о том, что в литературе 60-х и 70-х годов о деревне появились не только патриархальные, но и «кулацкие», «столыпинские» мотивы... А эти «мотивы» и расценивались не только тобой, но и Сусловым именно как буржуазная идеология... Стало быть, для Суслова просто не было резона запрещать выступление твое со статьей «Против антиисторизма». Более того, может, он-то и был инициатором самого ее появления?.. Похоже. По крайней мере, никакого «прогрессивного» мужества тебе проявлять не было необходимости. Везучий ты человек. Я на 99% уверен в том, что тебе поручили (Суслов и Демичев) выступить с этой статьей. А написали ее твои подчиненные.

Здесь требуется примечание. Все, что я написал выше о статье «Против антиисторизма», сделано по памяти двух десятилетий. Теперь я ее наконец смог найти и перечесть снова. С удовлетворением убедился, что память моя меня не подвела. Но некоторые важные моменты все же как-то сгладились. Сегодня более четко видно именно то, что статья эта — от имени ЦК... Не подписавшись (сусловский прием) в качестве руководителя Агитпропа, ты всюду пишешь: «Мы... Мы... Мы... знаем, ценим и любим многие художественные и публицистические произведения...» Сам по себе этот факт многое меняет. В сущности, именно ты, Александр Яковлев, и явился тем наиболее старательным и услужливым душителем не только патриархальности, но и в целом упомянутой ранее альтернативы, которая потом столь же активно именно тобой (вместе с М.Горбачевым) провозглашена была основным духовным смыслом «перестройки». Тоже ведь красиво... Но как быть с моралью?

Стоит, между прочим, обратить внимание и на то, что твоя «молодогвардейская» заданность, видимо, упасла от включения в число «крамольных» писателей (не очень почтительно называемых твоими нынешними почитателями «деревенщиками») тогда уже ставших широко известными В.Шукшина, В.Астафьева, В.Белова, Е.Носова, Б.Можаева, В.Солоухина... О том, как ты действительно к ним тогда относился, обязательно напомню.

Разумеется, все это не исключало для тебя и неожиданности. Были и некоторые издержки уже в самом начале появления статьи: высокое начальство она явно удовлетворила, но это значит, что твои старания — выглядеть в первую очередь противником «прошелепинской» «Молодой гвардии» — могли остаться и просто незамеченными... Они ведь и остались такими! Скажу более: если бы не письмо влиятельных писателей, в микроскоп усмотревших в твоей статье якобы преднамеренно антирусский ее характер, о чем ты, сын ярославского крестьянина, конечно, тогда и помыслить не мог, то и статья, и ты так ведь и остались бы неизвестными. Ведь самый острый вопрос, который на первых порах возникал, не столь и остро: а кто это такой А.Яковлев? Думали даже, что это псевдоним кого-нибудь из секретарей ЦК... Статья-то для тех времен по меньшей мере сугубо и явно охранительная. Да. Охранительная. Реакционная....

Ныне же эта статья не просто и не только реакционна, но и способна дискредитировать КПСС еще больше, чем любое разбирательство деяний этой партии в Конституционном суде. И ведь ты так нигде за нее и не покаялся, а как ни в чем не бывало возмущаешься вместе со всеми уничтожением российского крестьянства, в то время как в этой печально известной статье ты ведь именно защиту крестьян обозвал антиисторизмом... Закрепощение крестьян сталинской коллективизацией ты выдал за некую необратимую социальную справедливость. Тут, собственно, и не спасти душу.

Так что не за статью «Против антиисторизма» тебя, мой бывший коллега, вывели тогда из джунглей Старой площади. И уж конечно не за критику «Молодой гвардии». И даже не за «антирусскость», за которую на тебя обиделись многие писатели и обижаются еще сегодня. Наоборот, неприятие тебя писателями было использовано как повод, чтобы привести твое официальное положение в соответствие с упавшим реноме тогдашнего вашего лидера — незадачливого бонапартиста, не обладающего ни одним из талантов великого корсиканца.

И еще к вопросу о «Молодой гвардии». Не любопытный ли момент: тебе, видимо, вовсе не навевает тревожащих душу воспоминаний имя А.М. Галанова — он учился одновременно с нами в Академии общественных наук, и потом какое-то время мы были все трое инструкторами в идеологическом отделе. Где-то к концу 60-х годов — меня в это время в аппарате ЦК уже не стало, а Саша Галанов работал консультантом в отделе культуры — его, кропотливого, и великолепно образованного и, несомненно, порядочного, вдруг, без всякой видимой причины, переместили в Литературный институт (проректором). Это была его «Канада». Он был крайне расстроен. И вскоре умер. Он говорил мне в глубоком недоумении, что его убрали «по настоянию Агитпропа», поскольку он, Галанов, подготовил обстоятельный критический материал по журналу «Молодая гвардия», который, по объективному своему смыслу, оказался в пользу «Нового мира» А.Твардовского. Это был период, когда шла ожесточенная полемика против «Нового мира» не только и даже уже не столько со стороны журнала «Октябрь», сколько со стороны «Молодой гвардии». Агитпроп в это время (Шелепин все еще был членом Политбюро) явно стоял на позициях бережного отношения к «Молодой гвардии» и беспощадного — к «Новому миру». Убрать консультанта (хотя и на правах завсектором) было проще простого: Суслов, и тем более Брежнев этим уровнем номенклатуры не занимались, а все решали отраслевые секретари ЦК. П.Демичев, секретарь, ведавший вопросами литературы и искусства, как ты знаешь, тоже тогда ориентировался на Шелепина. Помнишь, он тебе сказал, чтобы ты, если он, Демичев, отсутствует, ходил подписывать бумаги или что-то согласовывать «только к Шелепину»? В сущности, уже шло свое перераспределение функций. Правда, функционировал завотделом В.Ф. Шауро. О нем речь дальше, сейчас напомню только о том, что Шауро, прозванный «Шауровнем культуры» (никакой уровень), никогда и никого на свете не защитил. Он немедленно отвернулся и от А.Галанова, которого сам перед этим выдвинул на должность консультанта (при себе же)... Все это — авгуры, порожденные сталинской душегубной атмосферой. От их улыбок вяли и цветы, и людские судьбы.

Словом, за «Молодую гвардию» или против нее — это никогда не было проблемой для твоих убеждений, а только — для карьеры. Ты о том и пишешь: меняется жизнь, меняются и поступки... Отлично устроился!

И получается, что дым вокруг твоей статьи закрыл собой всю ее ясно видимую отвлекающую (для тебя) предназначенность. Удивляюсь, почему ни один сегодняшний журнал или газета не перепечатали ее — именно ныне — целиком. Тем более что сегодня-то уже всякому ясно: «Молодая гвардия» и «Новый мир», при разности их позиций, имеют одинаковое право на свою позицию. Оно было одинаковым (объективным) и в те времена. А вот твоя позиция в каждую эпоху приобретает другую окраску... Даже М.Горбачев недавно сказал по телевидению о тебе, что ты успел уже не раз и не два, а три раза сменить свои политические позиции... Догнал первоапостола Петра.

В этом моем первом письме, где неизбежно приходится обозначать широкий фон для всего разговора, неимоверно трудно избежать внутренней неслаженности того, что сейчас вот стремится на бумагу. Но думаю, не столь и большая беда, если, не закончив еще свои предварительные замечания, я уже вклинился в материалы и факты, связанные непосредственно с твоим прошлым. В общем-то и трудно отделить здесь один ряд фактов от другого, поскольку годы и годы мы прошли на одной стезе. И конечно, здесь снова и снова — через описание того, как складывались эти молодые годы у меня, — придется вернуться к вопросу, почему избран все же действительно интимный эпистолярный жанр — для раскрытия не только ведь личных, но и, как станет потом видно, эпических аспектов личных наших судеб. Даже по преимуществу эпических, тем более что личные моменты в дальнейшем будут уступать место политическим, историческим и философским проблемам. Главная проблематика моя определяется все-таки твоими отрешенческими книгами.

Письмо второе

Разумеется, нужна хотя бы краткая справка также о моей жизни. Очень краткая. Что уж, жизнь у нас обоих прошла. Но и моя оказалась не совсем на обочине. Остаются рукописи. Справка сия необходима и для взаимовыявления не только противостоящих, но и рядоположенных событий и явлений. В наших судьбах есть и то, и это.

В самом деле, многое похоже до неразличимости! Разница в возрасте — один год: ты — с 1923-го, я с 1922-го. Оба из крестьян: ты — Ярославской, я — Иркутской губернии, интеллигенты мы оба в первом поколении: в сущности, и не интеллигенты. В лучшем случае интеллектуалы. Окончили десятилетку оба в 1941 году, за два-три дня до начала Великой войны, готовыми солдатами. Инвалиды войны. Разница в том, что тебя отправило в тыл первое же счастливое (не смертельное) ранение, в 1942 году, а мне пришлось получить их четыре, чтобы выбыть с фронта в 1944 году. Оба мы счастливцы, которых осталось на сегодня в живых сотые доли процента. Да и счастливцы ли? Окончили оба же исторический факультет провинциального пединститута: ты в Ярославле (очно), я в Тамбове (заочно). Правда, мне, пожадничавшему, пришлось (заочно же) окончить и филологический факультет. Оба были газетчиками и потом заведующими отделами в обкоме партии. В одном и том же 1961 году стали кандидатами наук в Академии общественных наук (ты исторических, я — филологических). Оба, кажется, тоже в одном и том же, 1968 году защищали каждый свою докторскую диссертацию.

Тут и начались различия: ты спокойненько защитился в АОН при ЦК КПСС, а я, уже выгнанный к этому времени, словно волками лось на весенний наст, признанный «неуправляемым», был вероломно провален в Институте мировой литературы имени А.М. Горького АН СССР. Ни одного выступления не было против. Провалом дирижировали со Старой площади — из соседних с тобой кабинетов.

Не могу, впрочем, не вспомнить добрым словом тогдашнего председателя ВАК, министра высшего образования В.Елютина, который отреагировал на многочисленные протесты видных деятелей искусства и литературы и ученых: аннулировал эту мою злосчастную защиту, назвав поведение ученого совета ИМЛ АН СССР безнравственным. Не желая более иметь дело с этим коварным ученым советом, я защитил ту же диссертацию при единогласном «за» на степень доктора философских наук в Институте истории искусств, ныне называемом Научно-исследовательским институтом искусствознания. Ту же самую... Возможно, ты и прочел ее. Она издана книгой «Советским писателем» в 1973 году под названием «Политика и литература», и я ее тебе послал в 1974 году через твоего друга И.С. Черноуцана, в свое время сменившего меня на посту заместителя завотделом культуры ЦК КПСС.

О политической подоплеке многозначительного провала диссертации и других событиях — позже. Сейчас же хочу сообщить тебе, что, когда я поздравлял тебя с избранием в академики АН СССР зимой 1990 года (на вечере памяти И.С. Черноуцана), то, естественно, я и не предполагал, что немногим более чем через год меня тоже изберут — академиком вновь возникшей Академии естественных наук Российской Федерации. Не стал отказываться, хотя, по правде сказать, само по себе это все грустно: в общем-то, несомненно, признание, но — так поздно! Перед этим я отказался от выдвижения в Верховный Совет России. Хотя рожден, в идеале, именно для условий демократии: бурные дебаты, полемика — это для моего сердца и легких. Вдруг, однако, почувствовал: поезд мой ушел. Совсем ушел. Не могу даже видеть в парламенте и среди министров немолодые, состарившиеся лица... А вот в Академии естественных наук (по секции к тому же «Энциклопедия России») согласился выйти на конкурс. Избран почти единогласно. И — не платит эта академия просто так, ни за что. Напротив, взимает взносы с нас. Вошли в нее уже и теперь многие из тех, без кого отечественную науку представляют себе только твои коллеги по АН СССР, переименовавшей себя в РАН. Это все равно как если бы ты и Горбачев перевели механически своих депутатов из некогда Союзного в Российский Верховный Совет... А все же скажи, не стыдно тебе было пробивать самому себе дорогу в Академию наук СССР, когда еще жив был — вне ее — величайший ученый современности А.Ф. Лосев? Впрочем, об этом придется говорить в дальнейшем отдельно. Это — проблема совести. Где ее тебе взять?

К тому же разве не ты — более кого-либо — уже и в то время своей «перестройкой» навредил науке?

Наша с тобой работа в аппарате ЦК, если продолжить об этом — опять-таки шла на параллельных линиях. В 60-е годы, на хрущевской волне, мы с тобой вдруг оба стали продвигаться по должностным ступеням. До определенной черты я шел даже впереди тебя: заведующим сектором кино, а потом и заместителем заведующего подотделом кинематографии ЦК стал много раньше, чем ты — заведующим сектором радио и телевидения. И заместителем заведующего отделом культуры ЦК утвержден я тоже несколько раньше, чем ты — заместителем в Агитпропе. Это по состоянию на лето 1965 года.

Клио в своих действиях редко предсказуема. А между тем ею все было предрешено. Кто и как конкретно себя поведет — это изначально заложено в наших характерах. Твои преимущества — очень мягко ступать — должны были сказаться в одну сторону, а моя «неуправляемость» — отрицание дипломатии во взаимоотношениях между честными людьми — совсем в другую.

Да, это так, для меня предпочтительнее оказался журавль в небе, для тебя — синица в руке. А журавля тебе все равно положили к ногам, хотя и много позже.

Фактически же все зависело от конкретного обстоятельства: к осени 1965 года, когда ты исполнял обязанности заведующего Агитпропом, а я — временно — обязанности заведующего отделом культуры ЦК, медлительное брежневское руководство, не знавшее (после мафиозного свержения Н.С. Хрущева), что же ему реально делать, наконец определилось: оно выбрало неосталинский курс. Как я ранее напомнил, ему противостояла непрофессионально конспирировавшаяся мафия во главе с Шелепиным, которая на тебя, а сначала даже и на меня, «положила глаз». Эта мафия в принципе отличалась от брежневской лишь тем, что, будучи еще более сталинской, она была за более сильную именно личную власть своего лидера. Как ей казалось, и за более сильную личность. Ее она видела, конечно, в Шелепине. Просталинской, несомненно, была и линия М.Суслова, своей умеренностью, в сущности, мало отличимая от брежневской.

Брежнев беззастенчиво занимался подбором кадров всецело по принципу личной преданности. Не в том смысле, конечно, что выдвигаемые им люди готовы были отдать свои жизни за него (в гробу они видали его, в белых тапочках), а в смысле чтобы ориентировались на конкретную личность: это много чаще приносит практическую выгоду. Клановая тактика: не того брать к себе, кто и в самом деле предан провозглашаемой идее, а того, кто при всех условиях будет служить ее провозгласителю. Потому-то сама идея в этих обстоятельствах может быть какой угодно.

Этот воровской принцип понимания коллективности и коллегиальности был намертво вбит в течение десятилетий в психологию большинства наших партийных и государственных аппаратчиков.

В начале ноября 1965 года умер заведующий отделом культуры ЦК, в то время противоречиво известный Д.А. Поликарпов, заместителем его я и был тогда. Собственно, он почти не бывал на работе: постоянно и сильно болел. Суровый, неуступчивый, он много раз — при Сталине и позже — взлетал и падал. Кажется, никто и не заметил, за что же все-таки Поликарпова уважали самые разные люди. У его гроба плакал А.Твардовский. Понимали: рано умер этот деятель из-за невозможности быть честным и оставаться благополучным в сталинско-брежневско-сусловско-шелепинских джунглях.

Я уверен, для тебя-то это не загадка, почему, умирая, Поликарпов успел сказать и отделу, и П.Демичеву, что он предлагает на пост заведующего отделом пишущего сейчас эти строки...

И вот тут произошло тогда одно из самых первых, пока «тихих», кадровых расхождений между цековскими мафиями. Хотя я и не был близок к Шелепину, а еще больше, конечно, потому, что шелепинская команда пока и не знала о моем по меньшей мере настороженном отношении к ней, второй человек в клане Шелепина — тогдашний секретарь по идеологии, кандидат в члены президиума ЦК КПСС П.Н. Демичев предложил на пост заведующего мою кандидатуру. Он пригласил меня и прямо сообщил об этом, дав понять, что среди других кандидатур я имею и свои преимущества: уже несколько месяцев исполняю обязанности заведующего, претензий ко мне со стороны руководства ЦК пока не высказывалось.

Сам же я считал, что не пройду через ловко инсценированный конкурс. Не вникая глубоко в технологию работы цековских мафий, я видел препятствие и в себе самом: слишком для такого поста молод, а главное — совсем не близок к Брежневу в личных отношениях. Он тогда только что взял на должность заведующего отделом науки, вузов и школ С.П. Трапезникова, фантастически необразованного и чудовищно злобного человека, но ведь своего многолетнего слугу, в сущности, идеологического денщика. В связи с этим мы с тобой оба тогда разводили руками. Но это был до смерти преданный барину холоп. Брежнев четко дал понять, кто ему нужен в близком окружении.

На отделе же культуры должен был оказаться слуга, как предполагалось, более утонченный. В смысле умения заметать следы от вульгарно грубых, фельдфебельских шагов послехрущевского руководства.

Даже в этой ситуации Брежнев, в присущей ему ласковой манере, не стал с порога отвергать кандидатуру «кота в мешке», каким я для него, конечно, и был. Он поставил только вопрос, ответ на который просто и ясно снимал мою кандидатуру с дальнейшего обсуждения: «А он (Куницын) работал ранее первым секретарем обкома?» Нет? Не работал? Это означало, что у кандидата, который генсеком уже одобрен (но пока держится в тайне) на отдел культуры, имеется высоко ценившееся Брежневым преимущество: его потаенный кандидат был на многих постах, в том числе и первым секретарем обкома КПСС. Значит, научен беспрекословному подчинению верху. Этим человеком оказался ранее упоминавшийся В.Ф. Шауро.

Ты помнишь, что я после кончины Поликарпова стал заместителем у этого Шауро. В то время я еще не знал, каков он. Всю войну он отсидел в аппарате ЦК ВКП(б). У себя в Белоруссии потом поднялся до секретаря ЦК КП по идеологии. Кажется, он даже вузовского образования не имеет... Виртуоз, однако, делать самое умное лицо — особенно тогда, когда ровно ничего в чем-то не понимает. Двадцать лет он отбыл на этом посту, и все это время лицо у него было как-то особенно умное... За два десятилетия умудрился ни единого раза не выступить перед творческой интеллигенцией. Великий немой — кинематограф — в свое время все-таки заговорил, Шауро же создал некий новый загадочный образ аппаратного сфинкса... Между тем в личных беседах для него водить за нос своего собеседника было все равно что вдыхать тончайший запах розового масла... Он славно подсвечивался откуда-то из-за чужой спины.

О стиле его работы возвестил первый же день его пребывания на Старой площади. К вечеру вбегает ко мне его секретарша, Антонина Васильевна, в слезах: «Георгий Иванович! Это кто же к нам пришел! Четвертый раз звонит Твардовский, а Шауро приказал мне отвечать, что его у себя в кабинете нет...»

Но, повторяю, даже видя, какой подарок наша культура получила, я все же еще был далек от радикальных политических выводов, тем более относительно того, что меня лично не приняли в число наиболее доверенных лиц. Безусловного доверия моего к ним, однако, уже не было. К тому же для меня события стали развиваться в какой-то момент особенно быстро. Не в последнюю очередь — именно из-за Шауро. Эти события буквально взвинчивали.

Став «шауровнем» культуры, но все же выждав некоторое время, Шауро изыскал мой уязвимый пункт. Он предъявил мне обвинение в том, что, находясь в решающем звене воздействия на кинематограф, я не только сам лично добился финансирования съемок фильма «Андрей Рублев», но и (в присутствии Шауро) одобрил это, с его точки зрения, «вредное» произведение, причем на обсуждении в ЦК. Уже вскоре после этого мой шеф начал свои действия по избавлению от меня. Он стал осуществлять свой план иезуитским способом: дав политическую оценку моим действиям в отсутствие свидетелей (и точно предугадав взгляды верха на фильм «Андрей Рублев»), он, однако, не стал сразу же информировать руководство ЦК о нашем с ним конфликте... Если бы он сделал это, ему нельзя было бы предложить то, что он предложил, а именно: с комплиментами выдвинуть меня на должность председателя комитета кинематографии (позже Госкино) — в ранге министра СССР. Выдвинуть! Предложение его обосновывалось тем, что тогдашний министр А.В. Романов слабо руководит этой отраслью культуры. Гнуснейшее лицемерие заключалось в том, что именно через выдвижение в те разложенческие годы часто подводили неугодных в аппарате ЦК людей под прицел всесильных цековских контролеров. Выдвинутые столь хитроумно на государственные посты оказывались беззащитными при любой громкости их титулов перед снайперами из отделов ЦК... Инструктор — даже инструктор — мог серией доносительных выстрелов свалить министра... Что уж говорить о заведующем. Под свой такой прицел и намерен был подвести меня Шауро. Он верно понял ходивший тогда анекдот: «“Может ли у слона быть грыжа?” — это вопрос армянскому радио. “Может, — ответило легендарное радио, — если он возьмется поднимать советскую кинематографию”». «Грыжу» и получил каждый из предыдущих диктаторов кино.

Поначалу ничего не подозревая, я дал согласие перейти на это коварное повышение, ибо все равно же, в сущности, отвечал за развитие кино — и как фактический руководитель подотдела кинематографии в аппарате ЦК, и как потом заместитель заведующего отделом культуры. Но именно тут наступил непредвиденный поворот в моей карьере, хотя согласие ЦК на мое выдвижение было уже получено. Неожиданно мне самому же и было предложено написать проект постановления ЦК об освобождении тогдашнего министра кинематографии А.Р. Романова, который казался верху слишком нерешительным в управлении сложнейшей отраслью. И о своем назначении. Все дело, однако, состояло в том, какой, собственно, предполагался высший смысл постановления. Персональные назначения и снятия писались в трех строках. Тут же оказалось иначе. От имени ЦК Шауро, который сам писать бумаги не умел, начал диктовать мне (принявшему предложение!) те пункты, которые, как свыше предполагалось, должны были приобрести идеологическое значение — для всей партии и общества.

В формулировках звучал устоявшийся зловещий стиль М.А. Суслова. Собственно, в те минуты была сделана начальная попытка распространить на кинематограф осознанно неосталинистскую политику именно брежневской мафии. Политика эта впервые явилась публично в решениях XXIII съезда КПСС (зима 1966 года).

Сейчас с горечью смотрю на тогдашнего себя как на полного профана: тогда я ведь не насторожился оттого, что этот съезд, материалы для которого о культуре я лично готовил уже зимой 1966 года, не включил в свои документы ни одной принципиальной идеи из этих моих материалов. Конечно, в этом не было никакой случайности. Именно тогда уже мои дороги с ЦК стали расходиться в разные стороны. Разумеется, не заметил тогда этого не только я.

Что же начал мне диктовать Шауро конкретно для проекта постановления о кинематографе? Цель проекта, конечно, была далеко не просто в том, чтобы одеть в различные ярлыки А.Романова (который объективно был лучшим из всех наших киношных министров), а в первую очередь в том, чтобы провести через решения ЦК КПСС вот такую (повторяю, продиктованную мне) формулу: «В советской кинематографии возникла многочисленная группа режиссеров и сценаристов, в сущности, совершающая идеологическую диверсию против партии» и т.д.

Я был просто-таки ошеломлен этим поворотом «высшей» политики. Пытался переубеждать. Волновался и горячился. Пытался представить в своем сознании даже и то, что возьму и соглашусь, а действовать буду по-своему... Отбросил и это, ибо явно было, что такие формулы идут от руководства ЦК. Я встал и, стоя, от волнения несколько торжественно заявил: «Если я не услышан, то предложенная мне новая программа для советского кино будет выполняться не моими руками».

Но я все же пошел сам к М.Суслову. Там я тоже пытался доказать: нет у нас таких, кто борется против партии. Печально выглядит это ныне, но действительно, в кинематографе тогда их не было.

Любопытно, каким образом на это отреагировал Суслов? По всем правилам иезуитизма он сказал: «И не надо в постановлении называть фамилий».

Но ведь сами-то они, вершители судеб, уже называли в своих выступлениях и беседах фамилии: М.Ромм, Н.Чухрай, М.Хуциев, Г.Шпаликов,

А.Тарковский, Л.Шепитько, Э.Климов, А.Алов и В.Наумов, Л.Гогоберидзе, М.Калик, С. и К. Муратовы, А.Салтыков, Ю.Нагибин, Г.Панфилов и другие. В сущности, ведь эти имена во многом и определили добрую славу советского кино. Вот на кого пытались поднять руку...

На них шли постоянно и доносы в ЦК. В том числе — стыд и позор — от кинематографистов. Особого рода. Получается, кем-то провоцировался очередной погром в среде художественной интеллигенции...

Стало быть, мне-то и предложили именно начать этот поход — в основном против наиболее талантливой части кинематографической элиты. И это в период, когда обозначился (его сейчас так и называют) новый в России «кинематографический ренессанс»: в течение немногих лет — вслед за калатозовским «Летят журавли» — появились «Чистое небо» и «Баллада о солдате», «Судьба человека», «Девять дней одного года» и «Обыкновенный фашизм», «Иваново детство», «Андрей Рублев», «Мне двадцать лет (Застава Ильича)» и «Июльский дождь», «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен!», «Зной» и «Крылья», «Председатель», «Дикая собака Динго», «Наш честный хлеб», «Берегись автомобиля!», «Тишина», «Айболит-66», «В огне брода нет»...

Да и режиссеры старшего поколения в те же годы создали весьма достойные фильмы: Г.Козинцев («Гамлет»), К.Пырьев («Братья Карамазовы»), С.Герасимов («Тихий Дон»), Е.Габрилович и Ю. Райзман («Твой современник»).

Спорность экранизаций «Войны и мира» (С.Бондарчук) и «Анны Карениной» (А.Зархи) — все это тоже работало на расцвет отечественного кино. И этот расцвет все-таки состоялся — даже с наручниками.

Когда я разговаривал с М.Сусловым, я всего этого еще не мог выстроить в четкую позицию. Но эмоционально уловил: бульдозер просталинской предопределенности не остановится ни передо мною, ни даже перед самым цветом нашего искусства. И я отказался пойти министром. Это был мой выбор. В огне брода нет... Именно в это время для меня все и решилось. Я до глубины почувствовал: мне не по душе ни правила двойной игры, ни тем более надежда на то, что властей предержащих можно сколько-нибудь долго игнорировать. Да и зачем? Унизительно играть в прятки.

Не могу здесь не спросить тебя, Александр Николаевич: ты что, разве не получил именно тогда же и точно такие же установки от руководства ЦК относительно телевидения? Если нет, то, значит, это ты сам лично, по своему почину держал телевидение, и радио, и потом прессу на казарменном положении? Разве от тебя никак не зависело, что именно лучшие советские фильмы вообще не шли на наших телеэкранах?

Ну а если ты все-таки получил тогда же и те же самые инструкции, что и я, и принял их к исполнению и преуспевал в этом, то, выходит, ты сознательный соучастник — причем любой тогдашней мафии, была бы она у власти? Впрочем, вопросы риторические: ты действовал так, как приказывало начальство. Ты ведь эгоцентрик: главное — самому уцелеть, а потом уж разбираться в том, что нравственно и что наоборот.

На фоне всего этого весьма и весьма странно звучат твои клятвенно произнесенные слова о том, что у тебя якобы нет причин для раскаяния...

Ну, конечно, если даже угробление всякой свободы мысли, в чем ты активно участвовал, не причина для твоего покаяния, то что уж и говорить о последующем «перестроечном» внедрении полной анархии в нашу жизнь, в чем ты занял и вовсе ведущее место?

Я писал выше, что теперь-то мне лично и вовсе ничего не надо: жизнь сама подводит себе итог. Но все же боюсь, что ты можешь так и не услышать от других, что истинные уровни нравственности твоей совсем не связаны с общечеловеческими нормами, хотя ты так неотступно стремишься включить их себе в заслугу.

Потому я и хочу именно тебе сказать то, чего не говорил пока даже и близким людям: чувство гордости за бесповоротный отказ (беспрецедентный в среде аппаратчиков), на принципиальной основе, от выполнения, в сущности, преступного идеологического приказа — вот это чувство помогало мне во все последующие тяжкие годы изощренных, а нередко и грубых преследований.

Они развернулись немедленно, система ведь обиделась! Ямщик отказался готовить экипаж самому хозяину...

Ты не мог не знать об этом, ибо был одним из исполнителей воли как раз того же, так сказать, совокупного хозяина. Только отсутствие аристократического (или хотя бы интеллигентного) воспитания помешало тебе прямо сказать: «Прости, друг, но я убью тебя».

Убийство совершено было, именно духовное — лишение свободного доступа к людям. Разворачивалось за кулисами.

Из-за своей патриархальной доверчивости я слишком уж долго полагал, будто ты был моим защитником... Впрочем, ты-то мне не раз говаривал, что я наивный человек. Поскольку же мне об этом говорили и говорят всю мою жизнь, даже и самые близкие мои, я воспринимал это, пожалуй, более за комплимент, чем за обиду.

Между тем события по задвижению меня разворачивались, пожалуй, стремительно. После отказа моего, уже дня через три, мне позвонил М.В. Зимянин. Мы встретились, и главный редактор «Правды» стал объяснять, почему мне будет лучше перейти из аппарата ЦК к нему, в «Правду», в качестве члена редколлегии и редактора газеты по отделу литературы и искусства. Я, конечно, знал, что меня из ЦК уберут, но сначала все же отказался идти в «Правду». Намерен был сразу порвать всякие связи с номенклатурой, перейти именно на научно-педагогическую работу. Она была моей тайной мечтой — на случай поражения. Этого тогда сделать не удалось, ибо иезуитская система заботилась, оказывается, и о том, чтобы никто не подумал, что меня выдворяют, а, видите ли, только переводят, так сказать, по горизонтали. Иначе сказать, я выломился своим отказом как-то слишком неожиданно — меня просто не успели перед общественностью скомпрометировать, как это бывает, чтобы было всем ясно, что в кадрах партии этого человека оставлять нельзя. При второй встрече Зимянин, исчерпав свои аргументы, подошел ко мне, сидящему, сзади и с высоты своего крохотного роста сказал мне на ухо: «Переходи сюда, отсидись...» Вот это меня действительно сразу убедило: значит, опасность отказа действительно требует определенной психологической амортизации. Я вспомнил, что и сам Зимянин ранее «отсиживался» во Вьетнаме, потом в Чехословакии.

Кстати, и ты ведь позже тоже «отсиживался», в Канаде-то. Каждый из вас благополучно дождался своего часа («своего Тулона»).

Но ведь вы-то с Зимяниным ловкие ребята. Вы оба и до «отсидки» были осторожные. Да и не выражали своего прямого несогласия с политикой верха. В случае же со мной, в сущности, выявилась именно внутрипартийная альтернатива. Причем по отношению именно к политической линии ЦК КПСС — пусть пока это проявилось в применении только к киноискусству.

Разумеется, справедливость требует отметить и то, что сама по себе подобная альтернатива стихийно проявилась сначала вовсе не в моих действиях, а внутри самого киноискусства. Также проявилась она и в литературе, театре, живописи и других видах творчества. Но ранее она неизменно воспринималась враждебно со стороны всех управленческих структур. Были лишь разрозненные и во многом лишь импульсивные, отдельные аппаратные попытки поддержки реального процесса по утверждению свободно-го творчества. Попытки тайные. Пока есть еще ныне люди, которые помнят, что, в отличие от этого, аз, грешный, положил самое свою судьбу на алтарь защиты именно творческой свободы в период, когда она сама стала медленно, но осознавать себя. В ходе ее робкого самоутверждения.

Итак, находясь в положении функционера, который в аппарате ЦК не только не отставал от тебя в делании карьеры, но порой, напротив, раздражал своими опасными превышениями скорости движения по служебным лестницам, я оказался в середине ноября 1966 года в безнадежной опале, но одновременно и, так сказать, в пределах твоей епархии. Мне долгое время, замедленно прозревшему, казалось, что тебя мой срыв в карьере огорчил... Послушав же тебя и прочитав твои отступнические книги, я наконец понял: не только сейчас, но и в те давние годы моя открытая и потому в то время беззащитная и твоя тогда глубоко спрятанная, менее уязвимая позиция были в их сути изначально не совместимы. О том и будет мой разговор потом.

Вернусь пока к событиям по удушению любой альтернативы. «Отсиживаться» в «Правде», конечно, у меня не получилось. Все в жизни стало меняться роковым образом. События возникали нежданно, казалось, на ровном месте. А главное — и сама альтернатива стала все чаще пробиваться. Будто трава через асфальт. И по иронии судьбы тебе пришлось фактически легализоваться в этих-то условиях в качестве, как это ни печально, все-таки «фельдфебеля в Вольтерах». Приговор выносил, конечно, не ты, но именно ты приводил его в исполнение, что и стало ныне приговором для самого тебя.

Симптоматичным особенно оказался такой эпизод. В 1967 году, осенью, в «Комсомольской правде» появилась статья Ф.Бурлацкого и Л.Карпинского в поддержку художественной и идейной альтернативы — на этот раз в искусстве театра. Это было уже печатное выступление в СССР в первую очередь против некомпетентности партийного руководства сферой искусства, но также и против его реакционного характера, определяющегося буквально зоологической отчужденностью партийного аппарата от творческой интеллигенции. Статью авторы сначала предложили в «Правду» (Зимянину и мне). Я счел, что после необходимой доработки ее можно в «Правде» напечатать, а Зимянин (думаю, после консультаций на Старой площади) отверг ее. Ясно, в то время ее опубликовать можно было только в «Правде». Ибо тогда только «Правда» имела право критиковать те или иные звенья партийного аппарата. К тому же Л.Карпинский и Ф.Бурлацкий были оба штатные сотрудники «Правды»: один редактор «Правды» по отделу культуры и член редколлегии, другой политический обозреватель. Они, однако, рвались в драку и отнесли ее в «Комсомолку». Там, не долго думая (за правдинских авторов не с «Комсомолки» спрос!), статью немедленно напечатали. Получилась не просто критика партийного руководства (пусть и справедливая), а критика его — со стороны ЦК ВЛКСМ... Пуганая ворона куста боится: ВЛКСМ — это же совсем недавно... Шелепин. Это и Л.Карпинский вчера еще секретарь ЦК ВЛКСМ по идеологии... И многое другое сюда примешивалось.

К тому же зашумели и «за бугром»: не начало ли принципиальных перемен в СССР?

Вроде бы само по себе это событие меня лично не касалось, ибо я был в те дни в творческом (неоплаченном) отпуске. Готовился к защите докторской диссертации. Но это только казалось так. Моя диссертация даже и называлась, в сущности, вызывающе: «Пути и формы воздействия политики на развитие литературы». В ней как раз и разрабатывалась именно альтернатива той, в сущности, губительной политике диктата в сфере художественной культуры, какую проводило брежневско-сусловское руководство. Альтернатива формулировалась мною так: партийное и государственное руководство развитием культуры является соответствующим специфике искусства только и только тогда, когда оно именно создает условия для свободы творчества, вытекающей из самой этой специфики. Только здесь, только в этом направлении я искал соответствие идее свободного творчества.

Понятно, что все дальнейшее никакая для меня лично не случайность.

Приезжает ко мне Л.Карпинский. В полной растерянности. Оба с Бурлацким они не предполагали, что так круто все обернется. Все мы тогда были во многом наивняками. Еще не осмыслили трагизма крушения Н.С. Хрущева, надеялись на лучшее. Л.Карпинский говорит мне: на ближайшей редколлегии его и Бурлацкого будут изгонять из «Правды». Сам Зимянин ему об этом сообщил. Если меня не будет на редколлегии, то вряд ли кто что и скажет в их защиту. Я сразу понял: судьба их предрешена. Зимянин наверняка получил указание изъять их из «Правды». Мне нет нужды просто лишь красоваться, вспоминая о своем поведении, да ты все это и знаешь. Но тем не менее хочу подчеркнуть: я ощутил, что нечто подобное будет, конечно, и со мной. Я же ведь не мог не пойти на злосчастную эту для всех нас редколлегию. Не мог не просто из-за дружеского долга, хотя и этого было бы достаточно, чтобы не прятаться в кусты, но еще более из-за того, что в моей близкой тогда к завершению докторской и в моей готовой рукописи книги «Политика и литература» (к тому времени уже набранной в издательстве «Советский писатель») эпизодам, подобным тем, что описаны Ф.Бурлацким и Л.Карпинским, посвящены целые разделы научно выверенного мною текста. Я сказал Карпинскому: на редколлегию приеду.

Естественно, сам Зимянин меня на эту редколлегию, поскольку я был в отпуске, не думал и приглашать. Он не скрывал удивления, когда увидел меня за столом на обычном моем месте. Конечно, догадался: если я из отпуска прошел в зал редколлегии, не зайдя к главному редактору, значит, будет сражение. Зимянин в то время ко мне заметно благоволил. И думаю, не хотел меня терять.

Все это я тебе, в ту пору главному нашему цензору — наблюдателю за «Правдой», пишу не для информации о фактах, которые тобой, впрочем, возможно, и забыты (поскольку на сей день ты уже прошел и через Олимп, и через то, что свидетельствует о покатости Земли). Напоминаю же, чтобы ты убедился в знании мною тогдашних механизмов идеологического слежения. В том числе и твоих, агитпроповских.

Конечно, я предполагал, что стенограмма заседания редколлегии завтра же будет на столе у Брежнева, Суслова, Демичева. И конечно, у тебя. Я даже видел, как нас стенографировали. Более того, Зимянин всячески хотел принять решение об увольнении без какого-либо обсуждения дерзкого поступка Л.Карпинского и Ф.Бурлацкого: для главного редактора «Правды» требование ЦК — беспрекословный закон. Дано было нам, членам редколлегии, понять: не лезьте на рожон...

Скажу со всей откровенностью: случившаяся ситуация застала меня в процессе необратимого социального просветления относительно того, что вообще верхний слой КПСС никакого отношения к провозглашаемым им высоким идеям не имеет. Это — «группа захвата». Впрямую об этом говорить тогда было бы безумием, но если ты помнишь стенограмму моих выступлений на той редколлегии, то там определенно говорилось, что возведение всего лишь просчета авторов статьи, опубликовавших свою критику партийного аппарата в молодежной газете, в политическое сопротивление самому существующему тогда строю — это возврат к методу необоснованных репрессий против своих же кадров. Это — самоедство, которое в свое время вылилось в террор 1937 года... Именно нечто подобное может произойти и вновь. И я призывал редколлегию воспротивиться этому, не увольняя Л.Карпинского и Ф.Бурлацкого. Ограничиться внутриредакционным взысканием за непрофессиональное принятие решения о публикации их статьи не на страницах «Правды».

Разумеется, пришлось всячески обходить тот аспект, что по объективному смыслу самой статьи Ф.Бурлацкого и Л.Карпинского она несла в себе все-таки отрицание самой лукавой политики брежневизма в области культуры. Другое дело, что само это отрицание имело конкретно историческую форму утверждения «подлинного» марксизма. Так оно было.

М.В. Зимянин между тем в ходе редколлегии сделал еще одну попытку ограничить инцидент лишь Ф.Бурлацким и Л.Карпинским. Поскольку никто, кроме меня, в защиту авторов крамольной статьи не выступил, он сформулировал итог примерно так: «Принимается решение: члена редколлегии и редактора “Правды” Л.В. Карпинского и политического обозревателя Ф.М. Бурлацкого от занимаемых ими должностей освободить. За политически вредное выступление в “Комсомольской правде”. Об их дальнейшей работе вопрос будет решен в ЦК КПСС».

Опять никто не возразил. У меня мелькнула мысль: вот сейчас выйдут члены редколлегии отсюда, и кое-кто начнет высказываться и против, а промолчали — все. И я потребовал поименного голосования. Тут все окончательно обозначилось: кроме меня, проголосовавшего против, и воздержавшегося ответсекретаря, бывшего ранее главным редактором «Комсомольской правды» Ю.Н. Воронова, все остальные подчинились диктату об увольнении Бурлацкого и Карпинского. Зато ясность была полная.

Любопытно, что сама по себе расправа была тем не менее четко дифференцированная. Поступило распоряжение — не то Суслова, не то самого Брежнева — убрать сразу нескольких конкретно названных человек «с идеологического фронта». Помимо Бурлацкого и Карпинского, это — Ю.Воронов и аз, грешный. А также главный редактор проштрафившейся «Комсомолки» Б.Панкин и редактор по отделу литературы и искусства К.Щербаков. Если говорить о тех, кто состоял в номенклатуре ЦК, то самому суровому наказанию был подвергнут как раз тот, кто не писал нашумевшую статью и не печатал ее, — автор этих строк. Меня отправили в Институт истории искусств завсектором эстетики и общей теории искусств. Поскольку я был провален на защите докторской, то оказался материально ущемлен катастрофически (четверо детей). Ф.Бурлацкий был послан замдиректора НИИ социологических исследований. Л.Карпинский — специальным корреспондентом «Известий». Ю.Воронов — заведующим корпунктом «Правды» в Берлине. А Б.Панкин вообще остался на прежнем месте — и тогда, и еще долго потом. Загадка?

Тут в самом деле есть свои нюансы. В частности, думается, как раз в эти дни ты должен был почувствовать себя особенно неспокойно. Ведь А.Шелепин тогда уже готовился реально опереться, с приходом к власти, на свои бывшие комсомольские кадры, а «Комсомольская правда» вдруг привлекла всеобщее внимание тем, что поместила на своих страницах столь докучливую критику брежневско-сусловского партаппарата. Я лично убежден, что люди, причастные к публикации статьи Л.Карпинского и Ф.Бурлацкого в «Комсомольской правде», не только не имели ни малейших организационных связей с Шелепиным и его функционерами, но и просто были противниками его взглядов и устремлений. Именно потому они и опубликовали эту статью, что в них так или иначе зрела оппозиция по отношению к обеим упомянутым выше цековским мафиям.

Но все же фактом является на сей раз и то, что в это же самое время от бывших комсомольских боевиков, проникших высоко, у наблюдательных людей начало рябить в глазах. Казалось, эти люди уже таинственно улыбаются... Они мельтешили и тревожили.

Не ясно ли, что конфликт, проявившийся в 1967 году в «Правде» и «Комсомолке», действительно мог быть воспринят брежневским верхом как симптом усиления активности сторонников Шелепина?.. Похоже, он так и был воспринят. Но Шелепин-то знал, конечно, что мы, оказавшиеся в центре указанного конфликта, не его люди. Он на этот раз никого из провинившихся не защищал. Вряд ли его даже и самого насторожила брежневско-сусловская акция по изъятию из идеологической сферы нескольких публицистов, пусть и с излишне активными политическими темпераментами. Тем более — антисталинистов. Значит, ему-то чужих.

Разумеется, ныне это выглядит как курьез, что всех нас (столь разных) идентифицировали тогда с шелепинским шлейфом молодежных перестарков. Но вместе с тем это никак не сбило с толку общественное мнение. Резонанс был необычайно широк. Собственно, это был один из тех немногих тогда эпизодов, которые непривычно формировали общественное мнение именно как реальные факты, а не как легенды и мифы. Можно было взять газету и прочесть то, что напугало власти.

Но объективно вышло все-таки так, что событию был предпослан и еще один знак отсчета: главная цековская мафия (брежневская) стремилась каким-то непонятным образом ущемить оппозиционную. Этот знак маячил только для немногих.

Для меня лично все это вообще мало что меняло. Я стал к этому времени для обеих групп явно чужим (и даже враждебным). Любопытная тем не менее деталь: мне с поста в «Правде» пришлось уйти все же несколько позже Карпинского и Бурлацкого. Помнишь ли ты, при каких это обстоятельствах? Ведь мое выдворение из «Правды», естественно, контролировал опять-таки ты, Александр Николаевич. А была уже назначена защита моей докторской. И, как ранее сказано, я уже был в творческом отпуске по этому поводу. И я попросил: дайте защититься, а то ведь отменят и защиту, напугавшись, что я — отверженный. Помню, мы с тобой тогда немного обсуждали то, в какой необычной форме был решен этот мой вопрос. Когда Высшему Лицу доложили, что Бурлацкий, Карпинский и Воронов уже определены на другую работу, а Куницын в творческом отпуске, стоит ли дожидаться возвращения его, он удивился: «Как, вы ему еще и отпуск дали за счет редакции?» Между прочим, Зимянин действительно предлагал мне оплату этого отпуска. Я отказался. Помнишь?

Кто же был это из высших — Брежнев или Суслов, — ни ты, ни Зимянин тогда мне прямо не сказали. Пребывали в страхе. Но оба вы с каким-то все-таки удивлением отозвались на следующее: Высший Чин, услышав, что я в отпуске за свой счет и что сам отказался от предложенной оплаты, — этот Чин, как ни странно, смилостивился и разрешил оставить меня пока на прежнем месте. До защиты диссертации. Такой тут обозначили рубеж в моей судьбе.

Письмо третье

Далее, несомненно, идет одна из самых значимых страниц моей жизни. Это — провал моей защиты. Сокрушающий удар. О нем придется тем не менее лишь кратко. Только в том аспекте, что и тут не было ничего случайного. Более того, как раз тут, на этом участке, и был дан особый бой тогдашней альтернативе. К тому же и упоминавшаяся ранее книга «Политика и литература», уже набранная, могла и должна была выйти до защиты. У меня, кстати, тоже были свои доброжелатели, понимавшие, что пока бережет меня мое официальное положение. Ничто другое. Надо успеть! Светлой памяти Елена Николаевна Конюхова — заведующая редакцией критики «Советского писателя» — делала, пожалуй, все возможное.

И тут начал тайком действовать новый сотрудник твоего отдела — В.Севрук. Мало того, что названная книга, за которую мне, надеюсь, никогда не будет стыдно, не вышла зимой 1968 года. Она потом находилась в металле еще пять лет... Вышла в 1973 году. Как мне признался директор издательства Н.В. Лесючевский, В.Севрук от него требовал бесконечно откладывать ее выпуск. Я не обращался к тебе за помощью, но в личных-то разговорах обо всем этом напоминалось не раз. И все же книга вышла лишь после твоего ухода...

Из нее постоянно и безвозвратно исчезали главы. Шла возня. Первый экземпляр диссертации тоже исчез... Творилось нечто.

Объективно выходило: я тогда меньше, чем мои противники, понимал само значение того, что мною было положено на стол перед Ученым советом... Впрямь так: для меня моя позиция казалась всего лишь естественной. Я излишне был уверен в возможности убедить в ней чуть ли не каждого, ведь на практике я нередко этого и добивался, в реальном общении с самой творческой интеллигенцией — через посредство именно этих, вложенных в книгу и диссертацию, идей.

Сама по себе защита как факт самим своим ходом превратилась, казалось, в триумф: актовый зал ИМЛ имени А.М. Горького АН СССР был полон. И полон не только молодой, но и прославленной публикой. И люди эти из сферы не только литературы, но и кинематографии, театра и журналистики. В этом зале собралось не менее двухсот реальных выразителей именно художественной альтернативы: и В.Тендряков, и А.Тарковский, и Л.Шепитько, и М.Хуциев...

Впрочем, тебе об этом было от кого услышать немедленно: немало работников аппарата ЦК тоже приехали в тот зал. Никто не помнил, чтобы какая-то защита ранее привлекала столько всем известных людей. В зале хорошо ощущалась атмосфера доброжелательства. Подвоха пока никто не чувствовал. Честные люди обычно доверчивы. Наверное, и устроители скандала мало верили в свой такой злой успех.

Выступления весьма достойных оппонентов были все положительными. Я видел в зале сияющие волнением лица моих четырех сыновей... Были и мои друзья.

Только вот счетная комиссия долго почему-то не появлялась... Сначала дирекция обзвонила инстанции... Шуточное ли дело, редактора «Правды» провалили. А он, окруженный улыбками, продолжает и сам улыбаться... Святая простота.

Событие это, конечно, нашумело. Даже и тем, что я не отменил банкет; сам же и был — попеременно с моим другом Александром Михайловым — на нем тамадой. Молва, не ища другого слова, назвала это странное празднество «банкетом единомышленников». Близкие эти люди мне помогли пережить огромную беду. Впрочем, всякие были. Любопытно, но один из работников твоего отдела, с которым мы дружили, опоздал и приехал прямо на банкет, не зная результатов голосования... Как только он узнал их — тут же смылся...

Потери из ряда друзей оказались, однако, незначительные. Важно и не это, а то, что моими недоброжелателями борьба велась на удушение «идейного противника». Только закрыв глаза, можно было этого не видеть. И я открыто вступил в неравный бой, невзирая на то что активных соратников ожидать было тогда просто неоткуда. Их число в годы реакции могло только уменьшаться. Я провел свое аналитическое расследование. Установил, что провал защиты готовился долгое время. Закулисный покровитель моих преследователей — В.Ф. Шауро. Беспощадные оперативники из аппарата ЦК — его заместитель Ю.С. Мелентьев и консультант Ю.Я. Барабаш. Дополнительный (кроме идейного) стимул травли меня был у них тот, что в свое время я решительно высказался против их утверждения на работе в аппарате ЦК. Меня, разумеется, не послушали, и именно эти люди долгие годы на практике доводили саму идею партийного руководства до полного абсурда, вокруг тебя они танцевали румяным тандемом. Один из совестливых людей, увидев их на Старой площади, мне сказал: «А что делают у вас здесь эти мальчики с глазами убийц?» Они потом и ответили, что именно они делают... Самое главное — опираясь на определенную группу внутри Ученого совета ИМЛ, они дали понять, что занимаемый мною пост в «Правде» не только не означает официальной мне поддержки, а, напротив, именно провалом на защите будет лишь подкреплено желание высшего начальства избавиться от моего присутствия в цековской номенклатуре.

Напомню название несчастной моей докторской: «Пути и формы воздействия политики на развитие художественной литературы». Речь шла, стало быть, не только и не столько о том, какими способами партийное руководство осуществляют в сфере культуры люди типа Шауро, Мелентьева или Барабаша, а более всего говорилось о том, могут ли существовать виды именно положительного воздействия на общий процесс развития искусства. Другими словами, по сути, мною дискредитировалось любое некомпетентное вмешательство в жизнь искусства. В этом и состоит сам смысл альтернативы, которую я тогда обосновывал. И надеюсь, все же обосновал ее в меру своих индивидуальных возможностей. Так не любопытно ли обратить внимание сегодня, десятилетия спустя, на характер партийного вмешательства в сам процесс прохождения диссертации о партийном руководстве, осуществленного людьми из числа тех, кто сознательно убивал всякую альтернативу? Такое грубое давление осуществлялось тогда всюду. Тотально.

Во-первых (после того как был сорван выпуск моей книги «Политика и литература» объединенными усилиями В.Севрука, Ю.Мелентьева и Ю.Барабаша), каждый в отдельности, соответственно обработаны были те члены Ученого совета, кто заведомо не мог противиться этому. Таких оказалось семь человек. Во-вторых, группе из пяти членов совета, далеких от всякой политики, так называемых академистов, чуждых самой идее взаимосвязи политики и искусства, а тем более политики и философии — и не читавших ничего из работ соискателя, — этой группе была цинично, под видом сообщения, как детям, подброшена «утка», будто я друг и единомышленник ненавистного им А.Н. Овчаренко, главного активиста группы из семи, которая так или иначе разделяла тогдашнюю позицию цековских аппаратчиков. Организованных двенадцати голосов «против» вполне достало для того, чтобы не набралось двух третей «за» (голосовало двадцать четыре члена совета). Половина «за» — это поражение...

Именно бесстыдство, отличавшее всю эту операцию по провалу защиты, четко проявилось в том, что в актовом зале, где проходила защита, из членов совета присутствовали лишь единицы. Этого вовремя нельзя было заметить — именно из-за большого количества пришедших на защиту моих сторонников. Когда принесли ящик для голосования, в него опустили бюллетени (за этим я проследил чисто интуитивно) только пять голосовавших... При вскрытии урны в ней оказалось... двадцать четыре бюллетеня. Каково? Большинство членов совета, стало быть, проголосовало, не заходя в зал и даже — до начала защиты...

Так-то, Александр Николаевич! Это не то что, к примеру, тебе можно было бы и вообще не явиться на свою защиту: диплом доктора наук принесли бы тебе на блюдечке с золотой каемочкой.

Не так ли примерно и было в процессе избрания тебя в 1990 году в действительные члены АН СССР — за труды, «научную» ценность которых я надеюсь для тебя обозначить в последующих моих письмах?

Пока я скажу тебе только о том, что ты оказался куда более ловок, чем я думал ранее. В самом деле ты рассчитал, что надо успеть пройти в академики, пока в АН СССР существуют порядки отбора членкоров и действительных членов самой высшей властью. Значит — по политическим соображениям. По указке сверху. По крайней мере, так тогда было в сфере гуманитарных наук. Так и были «избраны» в АН СССР М.Б. Митин и П.Ф. Юдин — философские посудомойки Сталина. Затем — П.Н. Федосеев и Ф.В. Константинов. А потом — Д.Т. Шепилов. И затем — Л.Ф. Ильичев и Б.Н. Понамарев... Несколько ранее Ю.П. Францев — правда, он был действительно образованным (в сущности, поэтому — циником).

Ну а дальше идет горе-академик А.Г. Егоров, а потом горе-академик Г.Л. Смирнов. И наконец — «в белом венчике из роз» — А.Н. Яковлев... Ты — последний из тех, кто замыкает собой черед высокопоставленных идеологических «совков». Далее я покажу, что в этих моих словах нет несправедливости.

Все это оказалось варварским распятием сферы гуманитарных наук в России. Академия наук СССР стала в конце концов как бы еще одной «кремлевкой» — особенно почетной в среде карьеристов и приятной оттого, что для избрания в нее, в сущности, не надо было быть ученым... Требовалось иное — не только избрание в академию названных мною и многих не названных, но и (и это — главное) внедрение их в состав руководства академии, в качестве ее вице-президентов. Это делало академию напрямую зависимой от политики и политиканов.

Другая форма рабской зависимости науки была еще более тягостной: академиками государственной («императорской») академии избирались партийные боссы — секретари ЦК КПСС. Даже заведующие его отделами, а бывало и заместители.

Интересно посмотреть на это, однако, с позиций простой человеческой нравственности. И увидим, что это ведь действительно диктатура карьеристов. По своим приемам совершенно дикая. Помнишь, как мы оба с тобой заливисто возмущались в 1965 году, когда заведующим отделом науки ЦК КПСС был назначен С.П. Трапезников — один из вопиюще необразованных прислужников Брежнева, а в сущности, это был его лакей (из его молдавского шлейфа)? Вскоре он выступил на собрании АН СССР, как водится, с тронной речью. Это же было всеобщее потрясение. Имея крайне сомнительную степень доктора исторических наук, он принялся обосновывать настоятельную необходимость повышения «роли Академии наук в жизни советского общества» и чуть ли не в первой своей фразе произнес слово «престиж» (науки) с ударением на первом слоге — «престиж»... Зал, заполненный самыми образованными людьми, так и ахнул, посланный в интеллектуальный нокдаун. А потом пошли и такие шалости, как «молодежь», с ударением тоже на первом слоге и без звука «ё»... И судьба его была во многом предрешена. Аудитория — ни много ни мало — почувствовала себя не только оскорбленной, но и оскверненной. А поскольку Трапезников появился перед академиками как претендент на одинаковое с ними звание, то на выборах они его весело прокатили.

Но, конечно, он все равно остался управляющим наукой и образованием в стране. И он еще не один раз претендовал на звание академика, с предварительной обработкой своих высокочтимых в СССР избирателей. Но они его так и не пустили на академический Олимп. Дело, конечно, было не только в дремучести Трапезникова, но и в его профессиональной убогости. Он выпустил несколько своих книг, над которыми громко хохотали те, у кого было время их читать. Мне пришлось истязать себя этим занятием, ибо я исследовал в течение многих лет трагические судьбы русского крестьянства, а трапезников запросто выпустил два своих тома об аграрных проблемах в России. В них анекдотическая необразованность этого человека усилена фантастическим извращением истины о российском крестьянстве.

У нас с тобой, помнится, была аналогичная реакция на феномен Трапезникова. Но дело-то в том, что сама практика избрания в академики в зависимости от их должности — уже это безнравственно. Свободного избрания тут нет, ведь на то или иное вакантное место в академии негласно рекомендуется тот или иной претендент все теми же партаппаратчиками, а они имеют потаенные намерения в удобный момент протолкнуть и себя в список для избрания. Так что дело-то даже и не в анекдотической фигуре С.П. Трапезникова, а в самой концепции подобных выборов. Если еще точнее — то именно в крепостничестве сознания самих тех россиян, которые выбирают и которых выбирают... Разве на твоих выборах было что-нибудь принципиально иначе, дорогой бывший мой коллега? Тем более что в тот момент, когда эти ваши выборы готовились, ты еще был секретарем и членом Политбюро ЦК КПСС. Нe скажи теперь кому-нибудь, что тебе не докладывали о ходе этой подготовки... Не любопытно ли и то, что при наступлении твоей «демократии» ухо в ухо с тобой к финишным выборам в АН пришло еще несколько высокопоставленных лиц?

Не стоит ли, хотя бы с опозданием, поразмыслить над тем, что же такое сращивание политики с наукой? В сущности, это насильственное подчинение ученых политикам и политиканам какой бы то ни было партии и, конечно, государству. Политиком мог стать, и становился, вообще далекий от науки (и даже от образованности) любой человек амбициозного склада характера, и именно из таких людей складываются руководящие звенья политических партий. Тот же Трапезников вовсе не считал себя ниже какого-либо академика. Напротив, он истолковал свои провалы на выборах в АН СССР как доказательство того, что наши ученые внутренне враждебны именно самой идее социализма и коммунизма. Как всякий партийный невежда, он считал свою убежденность в неизбежности бесклассового общества более важным качеством, чем честное служение тех или иных аполитичных ученых научной истине, без чего и сама наука была бы невозможна.

Конечно, к тебе лично это никак не относится. Я предполагаю, что при чтении этих строк ты будешь недоумевать. Но давай не будем спешить делать окончательные выводы. Да я и не претендую на то, чтобы ты со мной согласился в выводах лично о тебе. Для меня важно, чтобы мой ход мысли о тебе был неопровержим ни в логике, ни в фактах. Да и пишу я все это ради того, чтобы люди узнали правду о тебе и обо мне.

Когда же проявилась сама тенденция к подчинению философии политике? Она существует от века. Правда, с перестановкой понятий. Сначала Сократ, но особенно обстоятельно Платон выдвинул «установку», что при соединении политики и философии главенство должно принадлежать философии. Платон создал целое учение об «идеальном государстве», в котором на тысячелетия вперед обосновывалась идея, согласно которой человечество до тех пор будет жить абсурдами, пока обществом не станут управлять философы. Только они смогут соединить в государстве философскую истину с политической практикой. Причем на уровне великого триединства Истины, Добра и Красоты. И — без демократии... Уже Сократ выдвинул понятие духовной аристократии.

Это огромная проблема. Величайшие умы Древней Греции — Сократ, Платон и Аристотель — не были демократами. А если более точно, то и все античные мыслители не были демократами, ибо они большую часть населения, рабов, исключали из понятия «человек». Только у Эпикура выдвигается идея «общественного договора», что много ближе к концепции Руссо, выдвинутой значительно позже.

Н.Макиавелли самым решительным образом обосновал примат политики над другими гуманитарными ценностями. С аналогичных позиций эту трактовку в дальнейшем развивал Ф.Бэкон, Гоббс, Локк, а более всего деятели французского Просвещения, особенно Монтескье, а потом историки французской Реставрации — О.Тьерри, Минье, Гизо. Они, между прочим, первыми открыли ту истину, что реальная политика есть борьба интересов классов и наций (а вовсе не Маркс). Кстати, Маркс и указал на эту их научную заслугу. А поскольку реальный, исторический процесс становился все более и более конфликтным, то роль политики в нем становилась все более решающей. Правда, весьма и весьма крупным особняком от этого стоит классическая немецкая философия XVIII–XIX веков, в которой (Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель и даже их противник Фейербах) вновь воссияла концепция доминирующей роли философии по отношению к политике и всему общественному сознанию. К тому же великие немецкие философы-классики вышли на самые высокие для своего времени уровни разработки философского понимания Высшего Разума Вселенной. Они же в качестве идеала выдвинули безнасильственное развитие человечества.

Небось ты недоумеваешь по поводу этого моего экскурса в историю? Сам-то ты обходишься без обозрения конкретных событий и идей прошлого. А это-то и сближает тебя с проклинаемым тобой большевизмом (да, да, именно с ним!). Тебя сближает с ним твой стиль изложения. Безапелляционный, рассчитанный на людей, принимающих твои утверждения на веру. Все мы, люди военного поколения, в той или иной степени заражены этим.

Провал защиты моей диссертации состоялся 16 мая 1968 года. Далее все случилось неотвратимо. Ведь цель Шауро, Мелентьева, Барабаша и их coyчастника В.Севрука заключалась вовсе не просто в том, чтобы убрать неугодного с поста, но и в том, чтобы следующая его ступенька была как можно ниже и еще ниже... Поскольку в успехе защиты моей диссертации многие и многие все-таки не сомневались, то со мной тогда вели предварительные разговоры о переходе на должность директора Института истории искусств Министерства культуры СССР. С министром Е.А. Фурцевой (когда я временно исполнял обязанности заведующего отделом культуры ЦП КПСС) у нас сложились самые добрые отношения. Эта «кухарка» была куда более интересным и чутким человеком, чем унизившие ее «пастухи» и «конюхи», которые десятилетиями «руководили» одним из величайших государств мира. И привели его к краху.

Среди чиновников тогда уже ходил слух, что тогдашнего директора института В.С. Кружкова (в свое время заведующего Агитпропом, «погоревшего» при Хрущеве вместе с министром культуры Р.В. Александровым и, после отбывания ссылки в Свердловске, посаженного на этот институт) предложено проверочной комиссией от этой должности все-таки тоже освободить.

Однако названные мною выше боевики и оперативники решили, что даже и эта моя вторая «Канада» все же для них слишком опасна: мол, выйдет человек (при своих в то время молодых годах) в академики, а там — кто знает, как далее все повернется. Люди типа Барабаша далеко смотрят в делах карьеры. Далеко. Особенно если это задевает их личную судьбу. Через какое-то время, когда Ю.Барабаша все-таки тоже почему-то не пустили подняться выше, он-то и был назначен на Институт истории искусств. Так-то. Участие Барабаша в процессе превентивного «обезвреживания» меня как несомненного представителя альтернативного мышления в свете всего этого предстает просто-таки вполне концептуальным...

Придется тут забежать и несколько вперед. Явившись директором в Институт истории искусств уже где-то через несколько лет после моей ссылки туда (уже не директором, из-за провала, а заведующим сектором эстетики), Барабаш сразу же повел дело к тому, чтобы в дальнейшем вытолкнуть меня буквально на улицу. Сделать просто безработным доктора наук, и без того дважды (по его же, Барабаша, милости) защищавшего свою докторскую. И он этого добился! Начал с того, что настоял на невключении меня в состав партбюро КИК, куда меня перед этим избирали каждый раз — как представителя хотя и призрачной, но именно альтернативы.

Более того, он добился, через Шауро, того, чтобы приостановить действие постановления ЦК о назначении меня в НИИ завсектором. Это постановление не давало возможности поставить меня на конкурсную переаттестацию.

Как видим, люди эти шли на то, чтобы фактически дезавуировать неугодное им решение высшей власти. Ради, как объясняли они, развития «демократии» в научной среде! С той, однако, целью, чтобы я наконец и в самом деле оказался перед этими волками в положении лося на весеннем проваливающемся насте... А далее все и было до удивления просто. Барабаш вдруг ненадолго ушел на промежуточную ступень, чтобы прыгнуть опять вверх: он стал директором Института мировой литературы имени А.М. Горького АН СССР. Тут же быстренько инициировал выдвижение своей кандидатуры в АН СССР. Но интересно, что и он был провален: невидимые люди альтернативного мышления уже были, и они все-таки чего-то и где-то добивались даже в слякотные времена.

Барабаш быстро переориентировался: в академики его в следующий раз могут выдвинуть не скоро. А такие, как он, просто ждать очередного продвижения себе не позволяют. И он словно бы невзначай получает предложение от пришедшего в 1973 году на пост министра культуры П.Н. Демичева стать первым его заместителем.

Ну как мне тут вновь не вспомнить об иронии моей личной судьбы: я же отказался в 1965 году от этой должности. Это, конечно, не говорит ни o какой сколько-нибудь естественной связи наших судеб с Барабашем, и все же — выходит, по одному кругу передвигались мы и с ним... Один и тот же дьявол крутил это вобравшее нас всех колесо.

Став первым заместителем у П.Демичева, Барабаш, стало быть, вновь возвысился непосредственно над приютившим меня Институтом истории искусств. Когда он от нас уходил в ИМЛ, то выдвинул на директорское место в НИИ некую М.П. Котовскую. В прошлом — никакая актриса, неизвестно, как и почему оказавшаяся в Институте истории искусств. Без каких бы то ни было печатных работ, по анкете востоковед.

Удивительно умелая в варьировании форм общения, начисто лишенная энергии возражения, она оказалась редкостно способной на то, чтобы плести интриги. К тому же я заявил ей, в присутствии других, что она поступает безнравственно, занимая должность директора при полной своей неспособности решать действительно научные проблемы.

Кстати, с Барабашем у нас случались разговоры даже и еще более острые. Напомню хотя бы о том, что я пытался опротестовать (когда сам был наверху) перед секретарем ЦК по идеологии в 1965 году (это был тот же Демичев) само назначение Ю.Барабаша в отдел культуры ЦК заведующим сектором литературы. Далее, пользуясь тем, что, некоторое время замещая заведующего отделом культуры ЦК, при введении в этом отделе должностей консультантов, отвечая на слова Барабаша, сказанные им на совещании отдела, о том, что он готов стать консультантом (в сущности, поймав его на слове), я тут же и предложил ему перейти с должности завсектором литературы на должность консультанта по литературе. Ему просто ничего не оставалось, как доказать, что высказался он серьезно... Стало быть, я его все-таки отвел от возможности еще более бесцеремонно вмешиваться в дела литературы.

Наконец, такой эпизод. В 1970 году Барабаш выступил в журнале «Москва» (№ 8) со статьей «Часть общепартийного дела», в которой он печатным словом старался закрепить меня в ряду тех, кто заядлые «ревизионисты». Он выстроил враждебную КПСС тенденцию из таких вот крамольных имен: К.Каутский, Ж.Дестре, Э.Фишер, Р.Гароди, Ю.Лотман, Г.Куницын...

Статья Барабаша была, несомненно, приурочена к моменту, предшествовавшему моей второй защите докторской (8 октября 1970 года). Хотя по своему содержанию она посвящена историческим судьбам ленинской статьи «Партийная организация и партийная литература» (в связи с 65-летием ее опубликования, 26 ноября 1905 года). И все же писалась она с целью дискредитации и моей диссертации, и моих публикаций. Тема-то у нас с Барабашем, в сущности, оказалась одна.

Директор НИИ (а им был пока еще В.С. Кружков) сообщил мне, что Ю.Барабаш тогда тайком приезжал в институт знакомиться с моей вторично представленной диссертацией. В статье своей он отстаивал самый реакционный вариант трактовки ленинских положений об искусстве. Для того времени это и был идеологический терроризм — под видом обоснования казарменного руководства развитием советской художественной культуры.

Чтобы не терять основной моей нити, напомню, что спустя пару лет, 15 ноября 1972 года, твоя статья «Против антиисторизма» в «Литературной газете» по ее главной сути ровно ничем не отличалась от статьи Ю.Барабаша «Часть общепартийного дела». Если, конечно, не добавить и того, что ты занялся тогда явно не своим делом. Будем до конца откровенны: продемонстрировал слишком очевидную фактологическую и методологическую скудость в анализе художественных произведений. Сказывался непрофессионализм в вопросах искусства.

Так вот, в своей статье «Часть общепартийного дела» Ю.Барабаш постарался выстроить свой материал так, чтобы сомкнуть меня с той цепочкой имен, которая проходила тогда под устрашающим ярлыком ревизионизма. Поэтому весь стиль изложения у него имеет доносительский и одновременно жандармский характер. Могу сегодня гордиться тем, что именно цитирует как выражение моей действительной чуждости тогдашней политике КПСС Ю.Барабаш. Он обо мне докладывает: «По мнению некоторых авторов, искусство, которое мы привычно рассматриваем как упадническое, декадентское, на самом деле таковым не является... “Наш враг в искусстве, — пишет Г.Куницын в работе “Классовость в литературе”, — это, конечно, не Кафка и не кто-либо другой, близкий ему по тенденции, отстаиваемой в творчестве, а преж-

де всего (разрядка моя. — Ю.Б.) различные формы псевдореализма, натурализма, пытающиеся, в отличие от Кафки, сохранить правдоподобие в деталях и утвердить ложь в основном» (Москва. 1970. № 8. с. 198).

Свой политический донос Ю.Барабаш склеил из двух слоев: один из них — главный — это стремление полностью отбросить мою альтернативную по ее сути концепцию компетентного воздействия на развитие искусства (всецело лишь в целях обеспечения действительной творческой свободы), другой слой его статьи — попытка представить меня в качестве именно защитника и пропагандиста декаданса. При этом он не остановился перед искажением и самого смысла моих суждений.

Я написал ему отповедь и вставил ее в тогда задерживаемую мою книгу «Политика и литература». Об этом доложили Барабашу, ведь цековец! Он стал непосредственно заинтересованным в ее невыходе. Тогда я предпринял следующее. Всякий карьерист — трус. Всякий. Я пришел к Барабашу на Старую площадь (летом 1972 года) и сказал: он выступил против меня в печати, но почему при этом мешает появлению моего ответа в печати же? Если Ю.Барабаш не позвонит в «Советский писатель» и не выскажется за непременную публикацию моего ответа, то я сам буду просить разрешения на такой мой ответ в ЦК КПСС. «Поскольку вы подписали свою статью без указания вашей должности в аппарате ЦК, — с подвохом сказал я, — вас вряд ли станут оберегать от моих возражений в печати». И Барабаш для себя счел за наименьшее зло дать согласие издательству на публикацию моего полемического ответа. Жаль, если ты не читал ни его текста, ни моего.

Вернемся, впрочем, к апогею барабашиады — к тому, как этому человеку удалось сделать меня безработным. И к тому, почему я обо всем этом рассказываю именно тебе, Александр Николаевич. Тут есть свои взаимосвязи и взаимообусловленности.

Способы нанесения ударов у аппаратных мафиози оказались и на этот раз банальные. Но я и тут вовремя ничего не заметил! Упомянутый ранее мною весенний наст для меня меж тем очень тщательно готовился. Усыпленный тем, что мне на собраниях аплодировал весь коллектив, я даже и отвергал робкие предостережения доброжелателей. А в это время членов Ученого совета опять и опять обрабатывали по одиночке. Кого-то и просто покупали — поездками за рубеж.

Как и прежде, теперь, во время переаттестации, открыто тоже никто против меня не выступил. Но опять сработали карандашами... Какая все-таки гадость — вероломство.

Повторяю, необыкновенного ничего не произошло. Ученый совет прежнего состава вряд ли совершил сколько-нибудь глубокий поворот по отношению лично ко мне (хотя с кем-то, наверное, произошло и это). Дело, видимо, было, наряду с прочим, в том, что Барабаш в значительной мере заменил персональный состав Ученого совета — за счет введения людей, близких ему. А может, оно все же и еще в том, что с 1968 года, когда я в ИИИ пришел, неизбежно произошло достаточно сильное поправление самого сознания этих людей. Ведь именно в общем и целом в стране тогда «маразм крепчал». Если в 1968 году, когда начался период моего затворничества в ИИИ, все буквально кипело в наших душах оттого, что шли попиравшие человеческое достоинство процессы над диссидентами, велась чудовищная травля А.Солженицына и Д.Сахарова, а потом наше общество настиг несмываемый позор оккупации Чехословакии, происходило так или иначе расставание всех нас с несбывшимися надеждами «60-х годов», то в 1977 году, когда я, отвергнутый, оказался на улице — вне всякого места работы, шло уже добивание наших старательно накопленных ранее иллюзий. И добивание в общественном мнении самого статуса человека, начавшего складываться после 1956 года. Для Барабаша и для той системы, которую именно ты тогда ярко представлял, нужно было сделать нас (тех, кто за альтернативу), в сущности, идеологическими бомжами.

Ценой неизбежных нравственных потерь, удерживавших свое тогдашнее официальное высокое положение, вас, аппаратчиков, хорошо поняли приспособленцы от науки. Ю.Барабаш тогда был одним из тех, кого вполне можно было принять за твоего наиболее умелого репрезентанта в литературной критике и теории культуры. Не надо морщиться, это — так.

«Ученые» люмпены (ибо истинные ученые не подличают), да, именно они действовали в соответствии со следующим твоим напоминанием, провозглашенным в статье «Против антиисторизма»: «Мы в вечную нравственность не верим и обман всяких сказок о нравственности разоблачаем» (Литературная газета. 1972. 15 ноября). Каково?

Это заостренное тобою положение Ленина в публицистике Ю.Барабаша имело вполне и вполне конкретный адрес (напомню, я тогда еще заведовал сектором эстетики в ИИИ). Твой культурологический собрат из соседнего отдела буквально ведь подводил меня под суд тогдашней инквизиции во главе с тобой. «...Реальные условия идеологической борьбы, развитие современного искусства, — писал Барабаш в мой адрес, — опровергают любые попытки сближения, слияния марксизма и чуждых ему идейных течений, интеграции марксистско-ленинской эстетики с эстетикой декаданса (выделено мной. — Г.К.). Такого рода попытки в корне противоречат ленинизму, ленинским принципам руководства духовной жизнью общества» (Москва. 1970. № 8. с. 200).

Вот такова была инструкция Ученому совету ИИИ!

Будучи директором ИИИ, а потом первым замом у П.Демичева, Ю.Барабаш методично и неотступно вел борьбу против публикации моих исследований. Вот уж кто действительно видел в них совсем не ту направленность, какую и ты, и он, и весь идеологический и оперативный аппарат ЦК КПСС реально отстаивали под названием «марксизм-ленинизм»! В течение двенадцати лет этот загонщик охотился за мной. Иногда и невидимый за чащобой аппаратных джунглей. При этом и его, и ему подобных нельзя было не почувствовать как бы спиной, так, как чувствовал тяжелый взгляд невидимого зверя себе в затылок в зарослях уссурийской тайги Дерсу Узала.

Ю.Барабаш действовал к тому же со свойственным сталинистам коварством. Его главная (потаенная) цель была не просто убрать меня с должности руководителя сектора эстетики ИИИ, а — самое главное — выбить из моих рук подготовку издания пятитомной «Истории марксистско-ленинской эстетики», главным редактором и проектантом ее был я с самого начала этого научного предприятия. К моменту переаттестации на Ученом совете ИИИ, на которой меня сокрушительно (за десятилетие второй раз) провалили, были уже составлены и обсуждены первые два тома. Полным ходом шла подготовка третьего. Издание готовилось совместно с учеными из других стран и из союзных республик. Общая концепция была принята, предложенная мной. Почти половина первого тома и более половины второго, а также часть третьего тома были и написаны мной. В числе авторов и членов редколлегии состояли крупнейшие имена: А.Лосев, В.Асмус, М.Лифшиц, А.Гулыга, М.Каган, Г.Недошивин, Л.Столович, Г.Кох, А.Саболчи, М.Овсянников, В.Шестаков, Г.Фридлендер, В.Ванслов, В.Тасалов и другие. Более ста ученых работали над этим изданием.

И пришел я в ИИИ с намерениями посвятить оставшуюся часть своей жизни прежде всего созданию, насколько станет возможным, именно научного, а не приспособленческого объяснения того сложнейшего процесса, который давно получил устоявшееся название «история марксистско-ленинской эстетической мысли». Задача понималась так: ненавязчиво и доказательно вписать в общую картину движения мирового сознания эстетику революционной эпохи. И особенно эстетику, рожденную этой эпохой. Достойно вычленить и противоречивость ее, и то, что она дополняет собой, подвигает далее — в том числе и через трагедию — эстетическое освоение человеком действительности.

Недреманное око людей из состава Великой Инквизиции, конечно, усекло все это. Ученый совет, обсуждавший непосредственно перед моей переаттестацией именно сам ход работы над пятитомником, был сориентирован Ю.Барабашем на то, чтобы торопить сектор и редколлегию с подготовкой этого издания... Один-единственный упрек в наш адрес и заключался поэтому в том, что мы должны были сдать три тома, а сдали лишь два к моменту обсуждения... Где, когда и кому удавалось точно по графику издавать многотомники, да еще по гуманитарным наукам?

И вот после этакого, казалось, более, чем мы сами, заинтересованного обсуждения Ученый совет, тайно голосуя, забрасывает меня черными шарами...

Пришлось пережить и это. Когда счетная комиссия объявила результаты голосования, зал заседания будто мгновенно вымело ветром. Члены Ученого совета буквально разбежались. Так бегут с места убийства... Совершавшие его это чувствовали. Остались на месте Г.Недошивин, который в изумлении не мог говорить, и Котовская, которой, как председателю, бежать было нельзя.

Поскольку я ненароком углубился в барабашиаду, то надо закончить о ней, не оставляя вне внимания следующий момент. Ученый совет — одно, а коллегия ИИИ — другое. Коллектив буквально восстал против Ученого совета. Произошло это на институтском собрании в середине мая 1977 года. Случай редкостный. Выступило несколько именно наиболее уважаемых ученых: М.Бархин, Г.Недошивин, Н.Шахназарова, М.Строева, И.Виноградов и др. Собрание решительно поддержало выступивших, предъявивших Ученому совету прежде всего нравственный счет: результат голосования оказался (как и за девять лет перед этим на защите диссертации в ИМЛ АН СССР) прямо противоположным характеру открытого обсуждения теми же людьми.

Собрание коллектива ИИИ, не имея права отменить итоги голосования Ученого совета, однако, потребовало сохранить меня на работе в ИИИ. Такое решение было принято единогласно. И опять никто из членов Ученого совета не легализовал себя в качестве возражающего...

Разумеется, я не мог испытывать одни лишь положительные эмоции от казалось бы полной своей реабилитации. Не стал и выступать, но взял слово для справки. И как после первого провала, в 1968 году, когда интуитивно была найдена поистине катарсическая развязка — в том, что в момент беды я пригласил всех на банкет («Банкет не отменяется!»), — так и теперь, в 1977 году, решение было принято мною интуитивное, неожиданное и для самого себя. Я обратился к членам Ученого совета, сидевшим в зале, со словами: «Для меня, к сожалению, очень поздно стало ясно, что вы меня отрицаете, не любите и почему-то боитесь. Но имеете ли вы основание не уважать меня?» Собрание взбурлило аплодисментами. Интуиция меня не подвела. Закончил я словами, которые не заменил бы и сейчас: «А я вас, члены Ученого совета, глубоко не уважаю. И ноги моей здесь более не будет». И не было меня там более. Жуткая и одновременно сладостная ситуация — идти через весь полный знакомых лиц зал действительно в последний раз... Меня вновь предали. Сама жизнь разрубается вновь на части. Насколько знаю, твой безупречно срабатывающий инстинкт самосохранения, конечно, не ставил тебя в подобное положение. Но для меня-то и это оказалось не последнее испытание на прочность сердечно-сосудистой системы. Зато ты никогда и не увидишь этаких лиц людей, на которых внезапно отражается твоя именно человеческая значимость. Это называется — по гамбургскому счету...

Письмо четвертое

Я — безработный... Страшная вещь: вдруг ощущать, что ты не только нигде среди действующих людей более не значишься, но и, имея мать, жену и четверых еще не вставших на ноги детей, нигде не получаешь зарплату. Тебя и до этого несколько лет никто не публикует...

МГК КПСС в специальном письме внес мою фамилию в список тех, кого запрещается приглашать читать любые, в том числе и тогда нищенски оплачиваемые лекции. Кислород был полностью перекрыт!

Задержан и выход книг. Дозвониться никуда нельзя. Дело доходило до чудовищных проявлений бесчеловечности. К примеру, Ф.Т. Ермаш, водруженный по протекции Кириленко на пост председателя Госкино в 1972 году (некогда подобострастно функционировавший в моем подчинении в подотделе кинематографии ЦК КПСС), за все годы не принял меня ни по какому вопросу. «Его нет», — неизменно отвечала секретарша. Было дано понять: ни к одному виду деятельности в кино меня не допускать... Хотя речь шла лишь о рецензировании сценариев. За это все-таки что-то платили. Даже в Союзе кинематографистов СССР, который тоже формировался при самом непосредственном моем участии (проекты основных документов ЦК о создании СК были написаны той же рукой, что и эти вот строки) и в который я был приглашен вступить сразу же, как только был выдворен со Старой площади, — даже и в этой (общественной) организации были наложены запреты на все мои выступления и участия. Особенно бдил А.В. Караганов, некогда при моем же добром согласии перемещенный туда из издательства «Искусство» в качестве ведущего секретаря СК. Он, впрочем, заслуживает своей отдельной главы. Но — не здесь. Это особый тип людей. К нему принадлежат те, кто считает самоцелью свое личное самосохранение. Любой ценой. Любой.

Поскольку я коснулся этого позорнейшего обычая сталинско-брежневских властей — расправляться с инакомыслящими именно по всем линиям, то скажу и о том, что это отразилось и на членах моей семьи. Как только я был изъят из номенклатуры, немедленно вернули документы моей жене, которой было перед тем предложено подать их в МГИМО; речь шла всего лишь о преподавании русского языка иностранцам. Из-за меня предложили, из-за меня же и вернули документы...

Придя на пост председателя Госкино, Ф.Ермаш снял с должности завотделом «Совинфильма» моего старшего сына, профессионального экономиста-вгиковца, без всяких объяснений. Были и другие действия подобного типа. Давить так давить!

Если же вернуться конкретно к моменту моего провала в ИИИ, то и здесь было предусмотрено душить до конца. У меня только было наметился договор с ректором Литературного института В.Пименовым о переходе моем туда профессором эстетики. Ее я ранее уже там преподавал, на почасовой оплате. Как только случился мой провал в ИИИ, из аппарата ЦК последовало указание: в Литинститут меня тоже не принимать. Ноги лося всюду проваливались через протаявший наст...

А не помнишь ли ты, Александр Николаевич, такой случай? Я пришел к тебе в 1971 году в связи с тем, что Н.Н. Месяцев запретил мое выступление по центральному телевидению с лекцией о современных проблемах советской литературы (в тогдашнем телеуниверситете). Это при том, что мне предложили выступить сами же телевизионщики. Был мною написан полный текст лекции, поскольку тогда это являлось обязательным цензурным условием. Н.Месяцев, ясное дело, знал, что меня по телевидению показывать нельзя, но те, кто со мной работал над передачей, не знали. Увидев мое имя, он пришел в ярость. Будучи, мягко сказать, в стесненных условиях, я попросил тебя: а нельзя ли, чтобы «месяцевцы» мне все-таки хотя бы какую-то часть гонорара выплатили? И ты позвонил Месяцеву. И я получил эту «какую-то» часть: как говорится, с паршивой овцы хотя бы шерсти клок! Спасибо! Нo сам-то факт запрета моих выступлений ты ведь считал само собой разумеющимся... Ведь ты не сделал так, чтобы я выступил. Помогал мне как нищему, а не как автору.

Чтобы ты верно понял, почему, говоря за что-то тебе «спасибо», я о твоем «доканадском» прошлом тем не менее пишу с большой горечью, хочу — для сопоставления — привести два эпизода — из поры, когда я занимал официальное положение, как ты. Я в 1965 году представил Андрея Тарковского для поездки в Индию. КГБ ему выезд запретил. Я позвонил в КГБ и спросил: если я поручусь за А.Тарковского, могут ли они принять мое личное поручительство? Ответили: поручительство принять все-таки могут. А.Тарковский, ранее ставший «невыездным», поехал. Я горд тем, что великий режиссер называл меня публично ангелом-хранителем.

Или. Пришел ко мне в те же времена Э.Неизвестный и рассказал: Союз художников и министерство культуры СССР не выпускают его в Югославию для участия в международном конкурсе десяти (или более, не помню) известных скульпторов. Хотя он персонально туда приглашен. Один — от СССР. Добавил он: уверен, что выйдет победителем на конкурсе. Я позвонил Е.А. Фурцевой и высказал ей следующее: «Екатерина Алексеевна! Не стоит ли нам исходить из того, что отказ наш разрешить участие Э.Неизвестного в конкурсе в Югославии унизит авторитет страны в мире больше, чем если наш персонально приглашенный скульптор даже и не займет там первое место?» Она согласилась. Э.Неизвестный поехал и сдержал слово — он стал лауреатом на этом престижном конкурсе.

Право же, я вовсе не стремлюсь как-то сравнить себя с А.Тарковским или Э.Неизвестным. Дело в самом принципе. Но не ясно ли, что ты-то находился тогда от меня — сначала как от что-то тоже решающего, а потом как от просящего — в самом ведь принципе на иной позиции?

Никакого отношения к партаппаратным «шестидесятникам» ты, конечно, никогда не имел. Странно сейчас звучат твои заявления о том, что тебе не в чем каяться.

Но я должен вернуться к началу «перекрытия мне кислорода». Главный вентиль этого перекрытия все-таки был в твоих руках, уважаемый (в то время будущий) «архитектор перестройки»! После того, о чем я выше напомнил (и сообщил нечто ранее неизвестное), не становится ли ясным следующее: обозначенная выше мною альтернатива, пробивавшаяся в обществе, как трава через асфальт сталинизма, в 1953–1956 годы и позже, — эта в то время в значительной мере действительно новая для нашей страны концепция жизни, ставшая реальной исходной линией для процесса на первых порах не иллюзорной перестройки в 1985 году, — она не была ни в 60-е, ни в 70-е годы твоей позицией. Наоборот, ты оказался преуспевающим в борьбе против нее. То, что далеко не каждый из нас — тогдашних — замечал в тебе эту главную линию действия в те годы, говорит о твоем незаурядном умении мимикрировать применительно к любой обстановке и самым различным людям.

Когда (в июне 1968 года) наконец начальству можно было уже и вспомнить о том, что мне высочайше разрешено в «Правде» — после провала попытки отвести удар от Л.Карпинского и Ф.Бурлацкого — задержаться лишь на время, то вспомнили об этом первыми Зимянин и ты... Зимянин вдруг обиделся на меня за то, что, находясь (он полагал) под его благодетельством более полугода и будучи (16 мая 1968 года) на защите уже провален, я (такой-сякой) все равно выступил в редакции с критикой своей же «Правды»... Зимянин пришел, как ты мне потом рассказал, к тебе и сам, лично поставил вопрос: пора отпавшего убирать...

Зимянин стал самораскрываться именно во время разгона перечисленной мною ранее группы крамольных публицистов, которая была обречена в связи с публикацией «театральной» статьи Ф.Бурлацкого и Л.Карпинского. В июне 1968-го из этой группы — непонятно почему — оставался все еще в «Правде» только я один. Обо мне, возможно, забыли и думать — тем более в верхах. И вот неблагодарный этот человек (аз, грешный), которого за пазухой скрывает сам главный редактор «Правды», неожиданно выступает с критикой самого своего благодетеля.

И все же это была придирка! Ибо я включал в число критиковавшихся мною тогда прежде всего самого себя, а не сваливал свои ошибки и промахи на Зимянина. Между прочим, Зимянин был — за время, какое я его перед тем знал, — вполне приличным человеком. Выглядел даже демократичным. Казалось, он ко мне был расположен дружески. В редкие свободные минуты мы с ним рубились в шахматы и гоняли шары на бильярде на сталинской даче в Волынском (все в ту же осень 1965 года). Напомню, что он меня и уговорил перейти из аппарата ЦК именно к нему, в «Правду». И он же на целых полтора года создал мне действительно замечательные для той поры условия работы в этой газете. Сейчас я готов был бы выдвинуть подшивку «Правды» с конца ноября 1966 и до начала июня 1968 года на ретроспективный конкурс прогрессивных начал в сфере анализа художественной культуры.

В декабре 1966 года была опубликована написанная мною и при моем участии достаточно бережно отредактированная в то время пока что «прогрессивным» Зимяниным редакционная статья «О журналах “Новый мир” и “Октябрь”». Она готовилась по указанию свыше, но в том-то и дело, что по объективному ее смыслу была воспринята умеющими читать как попытка определенным образом именно отвести основной удар от А.Т. Твардовского. Главный редактор «Октября» В.А. Кочетов понял это с лету и публично, на праздновании юбилея К.А. Федина, заявил мне: «Если бы было старое время, я вызвал бы вас на дуэль». Ответ был: «Если бы было старое время, вы не стали бы вызывать меня на дуэль, ибо я — из семьи потомственных охотников, которым ничего не стоило попасть белке в глаз. — И добавил: У вас, Всеволод Анисимович, и ныне предостаточно возможностей, чтобы сделать мне плохо».

Дуэль, выходит, состоялась...

Вскоре после публикации этой несколько успокоившей страсти статьи ко мне в редакцию приехал Александр Трифонович и привез замечательный (видимо, один из самых последних) цикл своих над всей поэзией тогда возвышавшихся стихотворений. Одно из них, «Июль — макушка лета», самим названием его как бы указывало на то, что именно эти стихи — как бы макушка всего творчества великого поэта. Зимянин был в отпуске, а его первый зам К.И. Зародов, видимо, счел, что в вопросах литературы мне лучше знать, кого и что публиковать, и мы опубликовали значительную часть цикла, сразу же отведя на это почти что газетную полосу. Поэт там говорил: он сам себе судия и не собирается никого слушать, о чем ему писать. «Только над ухом не дышите».

Впервые на страницы «Правды» тогда же приглашен был Г.А. Товстоногов — с программной большой статьей о судьбах театрального искусства. Затем — В.С. Розов. Далее — О.Н. Ефремов. Пошли крупные статьи критиков. Были опубликованы выступления в поддержку театра Ю.Н. Любимова на Таганке, театра «Современник». В сопровождении анализа «Правда» оповестила о появлении в литературе таких крупных феноменов, как В.Астафьев, В.Белов, Е.Носов. Труднее оказалось быть справедливым по отношению к Б.Можаеву, но потом и тут все стало на место. Немалую роль сыграло в редакции «Правды» совещание «новомировских» авторов вместе с «октябристами», а также с авторами «Молодой гвардии», «Знамени», «Нашего современника» и других журналов. Все они были приглашены именно сотрудничать в «Правде». В том числе (и даже более предпочтительно) уговаривались печататься у нас в «Правде» такие битые-перебитые, но крупно талантливые писатели, как В.Дудинцев, А.Яшин, Б.Можаев и другие. Не веришь, спроси у них самих: я предложил (Зимянин тогда на это согласен был) В.Дудинцеву и В.Белову даже стать хоть штатными, хоть внештатными обозревателями «Правды»...

Интересно, почему же они отказались? В.Дудинцев, обративший тогда на себя всеобщее внимание своими весьма глубокими литературно-критическими статьями, задал мне вопрос: «А вы станете публиковать, в “Правде” же, ответную полемику со мной?» Конечно, такое я гарантировать ему не мог: «Правда» была тогда вне критики. Между тем В.Дудинцев поставил всего лишь справедливое и достойное условие. Отказался и В.Белов — слишком были неотложны у него куда более крупные замыслы, чем очерки и публицистика.

Напомню: я не подписал в набор ни одной строки против А.Солженицына и А.Сахарова. Почему я должен ныне скрывать это?

До времени Зимянин это терпел. Когда им, верхним, надо было, у него для них был под руками отдел писем, он и подбрасывал главному «письма трудящихся» соответствующего содержания.

Великое «Письмо V съезду СП СССР» А.Солженицына, экземпляр которого получил и я, оказало на меня сильнейшее впечатление. В дальнейшем надеюсь иметь возможность рассказать чем именно. А сейчас напомню о том, что писал ты даже и через пять лет после этого подвига А.Солженицына. Вот: «Советским литераторам, в том числе и тем, чьи неверные (?) взгляды критикуются в этой статье («Против антиисторизма». — Г.К.), разумеется, чуждо и противно поведение новоявленного веховца» (Литературная газета. 1972. 15 ноября).

Вот как ты шельмовал Александра Исаевича... Якобы не только тебе, но даже и М.Лобанову, и В.Кожинову, и Л.Аннинскому, и другим, кого ты тогда тоже обвешал страшными ярлыками, — будто даже и им, совершенно ни в чем с тобой по позиции не близким, Солженицын «чужд и противен»... И называешь его даже кадетом, между тем известно, что сам Солженицын числит кадетов среди главных виновников революционной катастрофы в России. Впрочем, о подобном произволе властвующего невежества поговорим после отдельно.

Вернемся пока к М.Зимянину. И конечно, отнюдь не только (и не столько) к участию его в решении моей судьбы. Дело же вовсе не в том, что он обиделся на мою критику, как то следует из рассказа его тебе. Дело в том, что он все же раньше, чем ты, прагматически разобрался в том, «в каком идти, в каком сражаться стане». Хотя в прошлом и первый секретарь ЦК комсомола Белоруссии, он, ласковый со всеми, в отличие от тебя, никак не внедрялся в шелепинский кадровый шлейф. Хотя, конечно, не подавал также и вида, что не принадлежит к сторонникам «железного Шурика», он, скорее всего, все-таки извлек именно урок из того, что однажды уже пострадал от своего ошибочного альянса с одной из оппозиционных партийных мафий. Помнишь этот терпеливо пережитый Михаилом Васильевичем урок? Это случилось сразу после смерти Сталина, в 1953 году. Л.Берия и Г.Маленков тогда были теми, кто после кончины тирана попытался захватить высшую власть в государстве и партии. Всякому ясно, конечно, что диктатором стал бы только один из них — Берия. Но действовали они вместе. В тактических целях они решили опереться на существовавшие (уже и в то время) не столько национальные, сколько националистические чувства. Через Маленкова — тогдашнего первого секретаря ЦК КПСС — была провозглашена установка избирать первыми секретарями ЦК республик людей «коренной национальности». На Украине был очень скоро освобожден именно по этой причине русский Мельников и вместо него первым избран второй секретарь Кириленко. В Белоруссии вторым в то время был белорус Зимянин, а первым — русский Патоличев. Был собран пленум ЦК КПБ для того, чтобы освободить Патоличева и избрать на его место Зимянина. Он, конечно, предварительно дал на это свое согласие. Но пленум ЦК КП Белоруссии не счел необходимым заменить одного на другого по принципу национальной принадлежности и оставил на посту первого секретаря русского Патоличева. Все бы ничего, да вскоре был арестован Берия, и у него в записной книжке была обнаружена фамилия Зимянина в качестве кандидатуры вместо Патоличева... И ни в чем не повинный (всего лишь дисциплинированный!) Зимянин безвинно высветился в контексте крупной политической игры как фигура, в каком-то смысле приглянувшаяся злодею. Зимянин загремел послом в воюющий Вьетнам. Это, конечно, не то что в Канаду. Да и потом-то у него была не Аргентина, а Чехословакия.

На этот раз Зимянин, видимо, вовремя понял: новая оппозиционная (шелепинская) мафия еще даже более слаба (по сравнению с властвующей), чем это было сразу после смерти Сталина. К тому же одна оппозиция уже взяла недавно верх (свергнув Хрущева). На другую удачливую оппозицию в короткий срок недемократическая партия и не может быть способна.

Зимянин удачно, взвешенно сделал выбор: поставил не на Шелепина, а на Брежнева. И на состоящего с ним в паре Ришелье–Суслова. Так что ты оказался с Зимяниным по разные стороны невидимой линии внутриаппаратного мафиозного фронта. В отношении истинных твоих расчетов он, скорее всего, и не догадывался. Был лоялен по отношению ко всем аппаратчикам. В том числе и к тебе.

Но, думается, сделал он сам этот выбор как раз в процессе участия вместе с нами в подготовке доклада Брежнева XXIII съезду КПСС, в октябре-ноябре 1965 года, когда Брежнев, если помнишь, сам лично проконсультировал писавших ему этот доклад насчет того, что в этом докладе должно быть. Не все его косноязычие поняли так, как он хотел бы (я, например, ничего специфического не уловил), но те, кому было надо, конечно, поняли... До этой консультации от самого Брежнева Зимянин, помнится, очень сильно выступил в предварительном обсуждении прямо против реакционно активничавшего тогда С.П. Трапезникова. Этим он повысил свой рейтинг в наших с тобой глазах, но после-то такого более уже не случалось... Он чутьем уловил, откуда ветер дул. И тем не менее, как я уже отметил, он и позже выглядел все же много более прогрессивным по сравнению с другими.

Все, однако, стало очень быстро меняться, когда от Зимянина потребовали расправы над теми, кто оказался в круговороте конфликта в связи с публикацией статьи Бурлацкого и Карпинского. За самый короткий период Зимянин с большой лихвой заплатил за то, чтобы его наверху считали «своим» — тем, что вслед за Л.Карпинским, Ф.Бурлацким, Ю.Вороновым и мной (это-то было сразу предрешено) он изгнал из числа наиболее результативных правдистов около двадцати самых талантливых и мыслящих. Перед нами — обычный тип личности эгоцентрика.

Зимянин выменял себе свое последующее — для многих неожиданное — выдвижение на пост секретаря ЦК КПСС. Вместо П.Демичева, давно обреченного брежневцами на отодвигание в сторону, крайне осторожного идеологического чревовещателя с чутко корректируемой им самим программой действия. Однако вдруг все-таки склонившегося на сторону «железного Шурика».

Читая все это, ты наверняка сейчас улыбаешься именно саркастически. Но чтобы вызвать твою улыбку добрую, напомню: не получая от Демичева никакой результативной поддержки и одновременно думая о постановке «Матери», Ю.П. Любимов называл этого горе-деятеля, не таясь, не Петр Нилович, а... Ниловна. «Были мы у Ниловны», — говорил он. Сложная, но меткая аналогия.

Так вот, выдвижение М.В. Зимянина в 1973 году расставило многих из вас, чиновников, по непривычным местам. Настала сегодня пора видеть всем: новая эта расстановка сил произошла ценой опять-таки новых же предательств. Особенно по отношению к тем, кто искренне верил во всесилие марксистских идей.

Сначала, однако, придется закончить о том, как Зимянин и ты выдворяли меня из «Правды» — вы, люди, которых я готов был считать своими друзьями. Если бы ты мне тогда не сказал, я бы и не догадался, что Зимянин лично сам выдвинул перед ЦК в июне 1968 года напоминание о моем увольнении. Между тем на всю жизнь запомнились мне его слова, сказанные в 1966 году: «Переходи сюда, отсидись...» Добра хотел мне человек.

Тогда, между прочим, я услышал от тебя (не только твое) пугающее слово обо мне: «неуправляемый». Но ты говорил это не на официальной встрече, поскольку мне было объявлено не тобой решение о том, что я должен покинуть номенклатуру, а уже после: я пришел к тебе хоть как-то отвести душу. Даже и то, что ты не взял на себя лично объявить мне приговор верха, я расценил почему-то в твою пользу.

Объявили мне о переводе моем в широкое поле нашей волчьей жизни Т.К. Куприков (заместитель заведующего Агитпропа по печати) и З.П. Туманова (первый заместитель завотделом культуры). Был и В.И. Власов — заведующий сектором центральных газет. Почему-то все волновались. Как сейчас вижу: у З.Тумановой во время беседы лопнул в глазу кровяной сосуд, и было тяжко видеть, как белое становилось красным...

Письмо пятое

Это конец июня 1968 года. Тут всплывают и еще очень интересные воспоминания, связанные с тобой. Где-то незадолго до провала моей защиты — возможно, это было, впрочем, зимой 1968 года — я напечатал статью Ф.Кузнецова о новом поколении крупных писателей-«деревенщиков», а по существу, — теперь это ясно, — о тех, кто сразу громко заявил о себе как именно о надежде на расцвет в русской литературе: Ф.Абрамов, В.Астафьев, В.Белов, Е.Носов, Б.Можаев, В.Шукшин... Статья со всех точек зрения была справедливая. С сегодняшних позиций — тем более. Как же ты поступил? Ты настолько был весь в тенетах реакционнейшей конъюнктуры, что очень резко аттестовал мне эту публикацию как политический грех... Для меня и до сей поры остается тайной, а почему же ты в собственной-то твоей статье, «Против антиисторизма», в 1972 году, все-таки ни одного из этих имен не затронул (хотя объективно пафос твоей статьи направлен был против именно этих писателей). Не М.Кочнев же или В.Яковченко (они, конечно, тоже ни в чем не повинны), на которых ты тогда напал, не они же войдут в историю самыми масштабными защитниками русской деревни. Ты, я уверен, даже и фамилий их ныне не помнишь... Впечатление, ей-богу: когда ты писал статью «Против антиисторизма», то уже не кто иной, а как раз Ф.Кузнецов, за опубликование статьи которого в «Правде» ты меня укорял в 1968 году, на этот раз, в 1972 году, — не он ли мог вполне быть твоим советчиком? А кто бы еще мог убедить тебя выстроить совсем другой ряд имен прозаиков (а не Ф.Абрамова, В.Астафьева, В.Белова, Е.Носова, Б.Можаева, В.Шукшина, В.Солоухина...)?

Ну а уж имен критиков тебе просто не хватило на то, чтобы и тут оставить в стороне наиболее крупных: к примеру, М.Лобанова, В.Кожинова, Л.Аннинского... Но и здесь имеется «деталь»: почему же у тебя нет в этом ряду Ф.Кузнецова, за публикацию статьи которого в «Правде» о «деревенской» прозе ты пытался завести мне руки за спину?

Не подтверждает ли все это еще и еще раз, что тебя лично тогда увлекала задача все-таки действительно откреститься от каких бы то ни было твоих симпатий именно к «Молодой гвардии», которую ты ранее долго опекал в борьбе против журнала «Новый мир»?

Тут впору выразить настроение по отношению к неотвратимости словами шекспировского героя: «Ты хорошо роешь, старый крот!» Труженик иронии истории, этот крот надул вас всех. Конечно, в течение 1965–1973 годов, когда ты был исполняющим обязанности главы идеологической инквизиции, было бы естественно, чтобы именно ты и стал заведующим Агитпропом, а потом идеологическим секретарем, членом Политбюро ЦК. П.Демичев явно случайная фигура. И не только потому, что он ошибся в выборе мафии, но более потому, что он — химик. Не гуманитарий. Я именно тебя ожидал видеть — рано или поздно — на его месте. Но тогда этого не случилось. Судьба готовила тебя к другому часу.

И все же не интересен ли такой вот поворот? Ведь если бы ты тогда волею обстоятельств оказался в шлейфе не А.Шелепина, а Л.Брежнева и, стало быть, без всякого «канадского» промежутка в твоей жизни вышел бы на социальный верх, то на чьей же стороне оказался бы ты в марте–апреле 1985 года? На этот вопрос правильно ответить самому тебе ныне труднее, чем кому угодно. Ты, скорее всего, скажешь, что в принципе ничего бы иного в твоей позиции и при этом варианте не было бы — по сравнению с тем, что реально оказалось с тобой в 1985 году. На самом же деле (как неизбежно вытекает из всей логики твоего поведения, описанной выше мною) ты бы не только не стал «архитектором перестройки», но и, скорее всего, в марте 1985 года как раз твой голос перевесил бы чашу весов в пользу В.В. Гришина (кандидатура которого на пост Генерального секретаря ЦК КПСС тогда противостояла кандидатуре малоизвестного в то время и к тому же вызывающе молодого М.С. Горбачева).

Слишком уж вольное, скажешь, предположение? Отнюдь. Как раз всякое иное менее всего доказуемо. Ты — политик. И политик именно из того ряда, который состоит из эгоцентриков. А люди подобного типа, составляя безусловное большинство среди всех вообще политиков, держат свои самые главные цели в неприкосновенной тайне. Декларации у них имеют лишь тактическое предназначение. Даже если и отражают истинную их позицию.

Политиков, не являющихся эгоцентриками, почти не бывает. Идеальным же эгоцентриком был Сократ. Для него действительно не было ничего более дорогого, чем его убеждения (и право их открыто отстаивать). Когда пришлось делать выбор между сохранением жизни (ценой отказа от убеждений) и смертью, он выбрал смерть. В подобных случаях этого требует сама по себе неизбежная трагедия судьбы.

В принципе так поступают, однако, и все те, кто именно до конца отстаивает позицию, если считает ее верной. Для таких не существование, не жизнь самая высокая ценность, а именно совесть, честь, чувство человеческого достоинства.

С этим убеждением ушли в мир иной миллионы людей, для кого духовное выше телесного. Тут человек становится рядом с богами.

Ныне все это представляется в наших средствах массовой информации как... убогость человеческая. Самоценность человеческой жизни, согласно этой позиции, предстает как абсолютное самовыживание — причем за счет чего и кого угодно. И напротив, даже если и ныне кто уходит из жизни из-за осознания крушения идеалов, то многие и многие не могут себе представить даже возможность столь реального перевеса именно души над прагматикой бытия.

Но, в самом принципе, именно так поступают ведь и те люди идеи, кому не грозит опасность смерти, но грозит какой-либо позор, глубоко нравственное порицание. Да и просто самоанализ. Это еще мучительнее. Так у людей принципа.

А как с этим у эгоцентриков? Их в жизни и в истории бесконечно больше. Они убеждены, что других вообще нет.

Самый содержательный их прообраз — Н.Макиавелли. Все он понимает изначально правильно. Потому-то неизбежно теряет, с изменением обстоятельств, свой пост государственного секретаря во Флоренции, когда к власти приходит бесконечно коварная династия Медичи.

Н.Макиавелли — поэт, историк, социолог, моралист, но он более всего — политик. Он не мог смириться с потерей своего влияния на государственные дела. Для возвращения к реальной политике, как он полагает, все средства хороши, вплоть до аморальных. Будучи в дружеских отношениях с высшими выразителями человеческого духа своего времени: Леонардо да Винчи, Микеланджело, Фичино и другими, Макиавелли пишет, однако, свою чудовищную по смыслу книгу «Государь», в которой заключено, в сущности, оправдание самых гнусных форм деспотизма и тирании. И это при том, что лично сам он не разделял подобных взглядов... Он просто рвался к власти. Любой ценой, искренне веря в то, что он будет каким-то образом полезен в борьбе за гуманистические идеалы...

Макиавелли не скоро, но все-таки дождался, что его вернули на государственную службу и на высокий пост... Но — какой ценой?

Ну а какой — неизмеримо большей! — ценой ты, Александр Николаевич, удерживался на плаву с 1965 по 1973 год, будучи официально в шлейфе Брежнева, а неофициально — в резерве того, кто не очень умно копал под Брежнева? В пресловутой статье твоей «Против антиисторизма» ты создал тоже своего, яковлевского «Государя»... В твоих отступнических работах «Муки прочтения бытия» и «Обвал» ты утверждаешь, что после 1956 года всегда стоял на позициях «двухпартийной» системы. Я могу подтвердить это, напомнив, что ты и в Шелепине (как о том говорил мне на сталинской даче в 1965 году) надеялся найти, в сущности, всевластного борца за установление в СССР двухпартийности.

Ну а что означает твое заявление, что, прослушав секретный доклад Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС о культе личности Сталина, ты стал совсем другим человеком? В каком же это смысле — другим? Только в том, что стал ты на короткое время сознательным сторонником Хрущева и более не был уже столь ревностным сталинистом? Но когда пришел к власти Брежнев, ты же — на практике — вновь становишься все более и более именно сталинистом. Разве тут есть что-либо похожее на отстаивание истинных убеждений?

И наконец, просто ужасный факт. Как понимать признание твое в предисловии к книге «Обвал»: «Начал писать их (заметки, составившие эту книгу. — Г.К.) еще где-то в 1987 году, а кое-что и раньше. Потом долго не мог вернуться к рукописи. Но к лету 1990 года две главы в черновом варианте были готовы» (Яковлев А.Н. Обвал. Новости. М., 1992. с. 13)?

Книга эта — отступническая...

Стало быть, в 1987 году (а в чем-то и раньше) ты уже пришел к отказу от своих прежних убеждений, которые ранее называл марксизмом и научным социализмом? В этом отказе, собственно, вся суть твоей книги «Обвал». И все это тогда были твои пока тайные писания? Но ведь вплоть почти что до августовского путча 1991 года ты совершенно открыто морочил голову и всей КПСС, и народу (и конечно, мне лично) противоположными этому утверждениями...

Вот полюбуйся на этот прием теперь как бы со стороны.

В потаенных текстах, предназначенных тобой для недалекого будущего, ты писал (повторяю, не для себя, а именно для будущих читателей), — писал, начиная, по меньшей мере, с 1987 года — о том, что марксизм — ложное учение, социализм — беспросветная утопия. Писал, заметь, с торжественностью первооткрывателя.

К примеру, так: «Основные уроки социалистического преобразования общественной жизни опровергли основные социальные и политические рецепты марксизма» (Там же. С. 89).

Далее же целый приговор: «Большевизм — родное дитя марксизма.

С точки зрения исторической — это система социального помешательства... это кладбищенский крестосеятель... это античеловеческие заповеди...

С точки зрения философской — это субъективное торможение объективных процессов...

С точки зрения экономической — это минимальный конечный результат при максимальных затратах...» (там же. с. 89–90; выделено тобой. — Г.К.).

В те же самые дни, однако, даешь такое наставление (на коллегии Минвуза СССР 27 ноября 1987 года): «Сейчас яснее, чем раньше, видим мы гуманистический смысл социализма: свободное общество, свободный человек. Если исходить из этого высшего критерия зрелости и эффективности социального строя, то мы находимся еще где-то на подступах к реализации преимуществ, заложенных в природе социализма» (Яковлев А.Н. Реализм — земля перестройки: Избранные выступления и статьи. М., 1990. С. 273).

Ну просто соловей социализма...

Что же ты, интересно, имел в виду, употребив выражение «на подступах» к социализму, который ты же — вечером, для себя, в тайне от всех тогда — назвал «системой социального помешательства»? А вот: «Социализм не может быть не интеллектуален» (там же. с. 363).

А вот для тебя и совершенно исключительно важное выступление. В Праге 15 ноября 1988 года.

Жизнь тебе все-таки мстила за предательство в твоей же практике, твоих же убеждений. Я полагаю, ты действительно — втайне — сочувствовал тому, что делалось в Чехословакии во времена А.Дубчека.

Но в своих поступках ты никак уж не человек идеи, не рыцарь убеждений. И жизнь тебя за это топтала. И ты все это скрываешь. В частности, самым важным событием в твоей судьбе (если оценивать это с последовательно нравственных позиций) была вовсе не ссылка в Канаду в 1973 году, а поездка с чрезвычайной (и строго секретной) миссией в Чехословакию в августе 1968 года...

В сущности, что может быть трагичнее для человека, лелеющего мысль о многопартийности (в идеале — о двухпартийности) в своей стране, когда его вдруг посылают ликвидировать демократию в соседней стране? А тебя в августе 1968 года ввезли в Чехословакию буквально же на советском танке...

Что это была за миссия? Я готов держать пари, что об этом ты не поведаешь своей подушке, и все же кое о чем могу догадываться из рассказов чехов и словаков, когда я бывал в Чехословакии позже.

Очень у меня сильны впечатления от того, с какой гордостью держал себя один из самых активных твоих сподвижников — И.Н. Кириченко. Если помнишь, мы с ним в начале 60-х работали в Агитпропе в одном секторе, а в дни чехословацких событий он был у тебя опорой в выполнении функции идеологической (а возможно, и не только) инквизиции в этой поруганной вами стране.

Что же вы там делали? Расскажи людям честно! Ты был в составе войск? Ты как-нибудь иначе выполнял там роль оккупанта? А кого же?

Но — опять поворот самой истории.

Не в ранге функционера, хотя и на уровне самом высоком, имперском, а уже в качестве самого высшего миротворца, хотя и несколько насмешливо, но называемого «архитектором перестройки» в Третьем Риме, появляешься ты в 1988 году в Злата Праге... Повинная? Да нет! Выступаешь-то ты все еще в Высшей партийной школе ЦК КПЧ... Это означает: в президиуме собрания сидят именно те, кого ты и твои сподвижники или находили в 1968 году прямо на месте, или привезли тоже на танках. В зале сидят тоже те, кого тщательно отбирали сидящие (на твоем выступлении 15 ноября 1988 года) в президиуме же... Гавела еще нет.

Ты, стало быть, удачное время выбрал и на этот раз для Праги. Удачное в том смысле, что ты и здесь, в Чехословакии, все еще можешь морочить людям голову. Завтра-то этих людей уже свергнут (буквально завтра), а сегодня (в ноябре 1988 года) ты им говоришь вот ведь что: «Спора о том, нужен ли социализм, нет. Социалистический выбор сделан не по воле случая. Он осознан и целенаправлен. Оплачен весьма дорого. Социалистические идеалы и ценности стали нравственными устоями», они вошли в быт и психологию. И сегодняшние «перестроечные» споры идут уже о том, каким хотим мы видеть и строить дальше социалистическое общество» (Яковлев А.Н. Реализм — земля перестройки. с. 371).

Ну как возможно не поражаться такому старательному следованию по пути классического макиавеллизма?

Разве не кощунство это по отношению к самой обычной человеческой совести, Александр Николаевич, когда ты предпосылаешь выше процитированным твоим словам и вот еще какие: «Нравственное, гуманистическое это и значит сегодня социалистическое»?

Что же, в самом деле, с тобой произошло? Ты, конечно, не случайно назвал 1987 год рубежом, после которого ты уже не марксист и не социалист. В подтверждение этого вот что пишет и твой стрелоносец А.Ципко в его рекламном предисловии к твоему «Обвалу»: «А.Яковлев при нашей первой встрече тем меня и поразил (тогда, осенью 1988 года, он был фактически вторым человеком в аппарате ЦК КПСС, в руководстве нашего государства), что поставил вопрос ребром. “Настало время сказать, — говорил мне А.Яковлев, — что марксизм был с самого начала утопичен и ошибочен”. Уже тогда у меня сложилось впечатление, что Яковлев думал об этих вопросах давно. Говорил веско, неторопливо, в своей обычной манере. “Никак не могу понять, почему Маркс, несомненно умнейший человек, не видел, что в его теории нет самого главного — свободы выбора. Вопреки пафосу и декларации марксизма, — развивал свои мысли А.Яковлев, — в его социализме нет места для личности, а тем более условий для ее всестороннего и гармонического развития”» (Яковлев. А.Н. Обвал. С. 5).

Тут четко указано: говорил ты это своему А.Ципко «осенью 1988 года», а «думал об этих вопросах давно»... Так сильно хочется и тебе, и А.Ципко «застолбить» именно приоритет в охаивании марксизма и социализма... Но вот что ты же 15 ноября 1988 года, после уже твоей «первой беседы» с А.Ципко, заявляешь в Праге активистам КПЧ: «При определении нового общественного строя классики марксизма чаще всего использовали понятия ”рациональность”, “благосостояние”, “личность”, “счастье”. Они видели социалистичность прежде всего в освобождении общественных отношений от всего противоестественного, вредного для индивида и общества, несовместимого с нормальными человеческими представлениями о добре и зле, нравственности и справедливости» (Яковлев А.Н. Реализм — земля перестройки. с. 376).

Какая прелесть, не правда ли? В сущности, это просто-таки непревзойденный образец истинно эгоцентрического двоедушия.

Я не хочу пока затрагивать вопроса конкретно о том, где ты не прав и где прав. Этому-то и посвящен почти весь мой дальнейший разговор с тобой и с читателем. Я просто теряю дар речи от твоего пренебрежения тем, что тебя ведь тоже читают! К тому же ты писал свои тексты именно сам, если даже и давал тебе какой-то черновой материал А.Ципко. Как же ты можешь столь много перенапрягать невнимательность своих читателей? Привык к безнаказанности в условиях трусливой прессы?

Хочу продолжить презентацию твоего выступления перед чешскими и словацкими коммунистами 15 ноября 1988 года. Кстати, 15 ноября — день для тебя в чем-то фатальный, ведь статья «Против антиисторизма» (не заметил?) появилась в 1972 году тоже 15 ноября...

В книге «Обвал» и также в беседе со своей идеологической тенью (А.Ципко) ты обрушиваешься на марксизм за его невнимание к человеку, к человечности самих условий его жизни. Но явно уже после перехода на противомарксистские позиции ты говоришь — в Праге же — о Ленине такие слова: «В последних трудах он напоминал о человеческой цене прогресса, о том, что главной ценностью является не борьба, не революция, а человеческие жизни».

Дело, конечно, не в том, что эти слова твои во всех пунктах неправда. Многое и верно. Дело, однако, в том, что, перестав быть чьим-либо функционером, сделался ты адекватнейшим воплощением до смерти надоевшего всем двуликого Януса: скорее всего, ведь из одной пачки брались те листы бумаги, на которых ты от своего лица излагал несовместимые концепции — социалистическую и, в те же дни, буржуазную (впрочем, слово «буржуазная» тоже теперь тебе кажется устаревшим).

Если ты вдруг станешь исповедоваться, то мир обретет, возможно, самый душераздирающий «Плач доктора Фауста»...

«Увы», — отреагировал на это мой внутренний голос...

Ну а ты после Злата Праги вскоре поехал в самом деле в страну и «Фауста», и «Доктора Фаустуса». И 6 января 1989 года выступил на IX съезде ГКП во Франкфурте-на-Майне. И как ни в чем не бывало продолжал там разыгрывать грандиозную сцену «продажи души дьяволу». Явно при этом не чувствуя себя ни доктором Фаустусом, ни Леверкюном. Скорее Мефистофелем.

«Октябрь 1917 года открыл эпоху социального освобождения, дал мощный изначальный импульс раскрепощению трудящихся», — летели эти твои коварные слова в зал, где сидели немцы, представители, возможно, самой доверчивой нации в мире. Наряду, конечно, с русскими... И самозвано от имени, разумеется, русских ты продолжал (в январе 1989 года!) так: «Мы гордимся тем, что социализм в нашей стране прочно встал на ноги, накопил внушительный исходный потенциал... Мы гордимся тем, что освободили человека труда от унизительной зависимости по отношению к частному капиталу и его государству» (Яковлев А.Н. Реализм — земля перестройки. с. 408, 410).

Разве это не социалистический реализм в политике?

И такое не моргнув глазом говорилось в ФРГ. Накануне объединения ее с ГДР. А значит — ты, как член тогдашнего высшего руководства КПСС, уже знал об этом. Стало быть, и немцам лапшу на уши вешал умышленно... И вот теперь и ты, и все твои единомышленники по бегству в капиталистический рай все сваливаете на саму идею социализма и коммунизма... В то время как вы же, все вместе, начиная, по меньшей мере, со Сталина и кончая М.Горбачевым и тобой, именно вы загубили вообще все великие идеи — в самую первую очередь именно ложью. А во вторую очередь — своим раскрашенным невежеством. Оно же чаще всего в СССР выступало (и теперь в России выступает), между прочим, в форме своеволия властвующего верха. На троне обычно оказывается или фельдфебель, или размазня.

Но я предъявляю тебе также и свой личный счет. Конечно, он не просто личный. До недавнего времени продолжавшееся слепое мое доверие к тебе делало невозможным правильное понимание твоей роли в моей личной судьбе. А теперь вот как-то все сразу в моем сознании персонифицировалось. Сначала, впрочем, не по отношению именно к тебе, а по отношению к Горбачеву. Я ведь стал именно ему писать буквально с апреля 1985 года... Моего искреннего уважения к нему хватило настолько, что я успел написать ему в жанре писем до марта 1988 года целую книгу. Примерно в 600 машинописных страниц. Вложил туда и свою душу, и свои знания, стремясь раскрыть глубинную специфику истории России и указать «перестроечному» руководству на подводные камни, на которых отечественный корабль ранее не раз терпел крушение. Пока я все это излагал, жизнь шла, конечно, быстрее осуществления моего замысла. И М.Горбачев, и ты (я видел, разумеется, и тебя рядом с главным моим адресатом) не оказались оригинальными и направили корабль носом в берег... Я прекратил писать М.Горбачеву. Прекратил на том именно месте, где кончилась моя вера... На Карабахе. И стало быть, я не высказал ему — пока — того, что он заслуживает как обманувший мои — и многих других — надежды. Ложный кумир. Надеюсь сделать это.

Но, между прочим, так же как я имел в виду тебя рядом с ним, когда писал ему, я имею в виду и его рядом с тобой теперь, когда пишу тебе. Так что не на тебя одного (и даже не столько на тебя), но и на него (чаще всего на него) ложится та вина, которую я здесь, в этих моих письмах, пытаюсь как можно яснее обозначить.

И все же тот конкретный пункт, к которому я сейчас перейду, касается совсем не Горбачева, а именно тебя. Тебя — совершившего свое личное преступление передо мной, перед нашим фронтовым поколением.

Мы с тобой оба — воины Великой Отечественной. Но если, напомню, я не согласился даже и на то, чтобы пойти министром кинематографии с предписанными мне в адрес кинематографистов несправедливыми всего лишь идеологическими обвинениями, и в конце концов оказался на улице, под преследованием (и отнюдь не жалею об этой своей тогдашней «неуправляемости»), то ты пошел по пути выполнения именно преступного приказа. Ты совершил именно позорное дело. Подбадривая наших солдат и офицеров поэнергичнее оккупировать Чехословакию, ты и те, кто тебя послушался тогда, не только свели к нулю историческую миссию нашу по освобождению Чехословакии в 1945 году, но и, что не менее печально, осквернили память погибших в 1944–1945 годах наших воинов в этой стране. Вы лишили ореола славы и ощущения подвига всех тех, кто остался жив. Лишили нас восторженного к нам отношения народа в этой уважающей себя стране.

Говорю «нас», ибо, в отличие от тебя, баловня судьбы, получившего спасительное ранение чуть ли не в первом сражении (после прибытия на фронт) и познавшего наиболее хорошо блаженную госпитальную койку, чем фронт, я — ранен в Сталинградской битве, раненный же в битве на Курской дуге, дважды ранен в Карпатах. Последнее тяжелое ранение получил в боях на Дуклинском перевале в Чехословакии. Локоть в локоть воевал с войсками Людвика Свободы. Вместе с его солдатами и им самим хоронили мы убитых на нашей общей гиблой высоте, которую взяли трудным штурмом. Я был среди тех, кого наградило правительство Чехословакии за участие в ее освобождении. Вы же вытоптали эту благодарность к нам.

Я не раз был и среди тех, кто приезжал в Чехословакию уже после того, как ты побывал там с «социалистической» идеей в образе оккупационного танка... Причем не легендарного танка Т-34, водруженного на памятные пьедесталы во многих городах Европы и Азии в качестве символа нашей славы и доблести, а того танка, который стал именно символом подавления... И именно в те годы вашего «зрелого социализма», когда страна шла «на бровях к коммунизму»... На больших бровях... На ветвистых бровях...

Признаюсь, теперь вижу, что я был постыдно и долго снисходителен к тебе. Собственно, почему мой ход мысли столь долго делал исключение для тебя, хотя я с самого начала осуждал ввод советских и иных войск в 1968 году в Чехословакию? Видимо, давали о себе знать и тут стереотипы прежнего воспитания. Был ведь тоже долго убежден в том, что любой приказ надо выполнять, поскольку — на службе... Но сам-то я все-таки отказался выполнять именно ту волю, с направленностью которой был принципиально не согласен. Впрочем, я ведь и узнал о твоей жуткой миссии в Чехословакии в 1968 году с большим опозданием: когда в 1971 году я туда был приглашен пражским институтом искусств и там меня попросили наши бывшие чехословацкие однокашники по Академии общественных наук при ЦК КПСС, занимавшие у себя дома высокие посты, выступить по вопросам искусства в городах страны перед творческой интеллигенцией.

Но прямо скажу сейчас, что моя поездка в Брно и Братиславу, — а сначала было выступление перед деятелями художественной культуры в Праге, — принесла мне самое глубокое удовлетворение тем, как меня принимала именно сама чехословацкая интеллигенция. Конечно, я и сейчас вот испытываю немалое неудобство, что приходится писать об этом мне самому. Но что же поделаешь, если, скажем, поэтам или артистам доступнее иметь восторженных поклонников. Однако действительно много было доброжелателей и у меня. Зато все это только обострило мои отношения с московскими властями.

Да, я сейчас здесь противопоставляю тебе мою непроизвольную миссию в Чехословакию, тебе, мой бывший товарищ по преступно обесславившей себя партии. Это был конечно же не столь и крупный по масштабу факт. Но работал он как-никак на возвращение доброго отношения к нам чехов и словаков. Важна и та тут деталь, что обратившиеся ко мне секретарь ЦК КПП Ян Фойтик и заведующий отделом культуры ЦК Ярослав Миллер знали, что я в жесткой опале нахожусь у себя в Москве, отстранен от официальной политической деятельности почти в те же дни, когда и вошли советские танки в Прагу и Братиславу. И конечно, не было причиной встречи меня на столь высоком уровне (сотрудника НИИ) то, что мы, если помнишь, учились с Я.Фойтиком в Академии общественных наук в Москве.

Был и прием в мою честь на уровне заместителя главы чехословацкого правительства страны. Ко мне, опальному и приехавшему почти что приватно, обратились с просьбой выступить и по телевидению и даже организовали пресс-конференцию. Напомню, все это у меня на Родине, с твоим участием, было начисто исключено... Значит, на меня возлагалась именно надежда. Пусть малая. Я это понял.

Да, повторяю. Ибо это весьма важно. Я по просьбе хозяев выступал по теме «Свобода творчества». Уверен, что есть немало и ныне людей, которые помнят это. Я самозабвенно отстаивал ту альтернативную идею, что искусство свободно тогда, и только тогда, когда это именно искусство... Таковое и политическую идею органично несет в себе, когда она вытекает из него как бы сама собой, а не является предписанием. В связи с этим встает объективно и вопрос о неразрывности истинной художественности и идейности, художественности и правды. Поэтому и истинная партийность может и должна выступать совсем не как диктат, а, напротив, как свободный же выбор — свободный выбор и политической и эстетической позиции.

Для подкрепления этой концепции я приводил соответствующие мысли К.Маркса, Ф.Энгельса, В.И. Ленина. Среди них была и такая вот: «Истинная, коренящаяся в самом существе свободы печати, цензура есть критика, — писал Маркс, отвергая всякую другую форму воздействия на художественную литературу. — Она — критика — тот суд, который свобода печати порождает изнутри себя» (Маркс К. Сочинения. Т. 1. С. 59).

Вот именно! Изнутри себя. Никакого навязывания.

Конечно, чешские и словацкие интеллигенты воспринимали это с приятно удивленным вниманием. А далее суждение: «Но разве верна своему характеру, разве действует соответственно благородству своей природы, разве свободна та печать, которая опускается до уровня промысла? — так ставил Маркс вопрос и отвечал: — Писатель, конечно, должен зарабатывать, чтобы иметь возможность существовать и писать, но он ни в коем случае не должен существовать и писать для того, чтобы зарабатывать.

Когда Беранже поет:

Живу для того лишь, чтоб песни

слагать,

Но если, о сударь, лишен буду места,

То песни я буду слагать, чтобы

жить, —

то в этой угрозе кроется ироническое признание, что поэт перестает быть поэтом, когда поэзия становится для него средством» (Там же. Т. 1. С. 76).

Она — самоцель.

Трудно ли понять, что все это внутри, по крайней мере, нашей страны тогда воспринималось как «не марксизм»... Не любопытно ли, что директор издательства «Художественная литература» В.О. Осипов около двух лет держал (уже в конце 70-х годов) в набранном виде мою книгу «Еще раз о партийности художественной литературы», не выпуская ее именно из-за того, что в ней приводились эти цитаты Маркса? И книга вышла только с разрешения Н.Зимянина, понявшего абсурдность запрета идей Маркса (от имени партии, называющей себя марксистской). Марксистской она от этого, конечно, не стала, но для чехословацкой творческой интеллигенции эти мысли, на фоне советских танков, имели характер все же именно надежды, пусть и призрачной.

Советский профессор приводил далеко не всем знакомые слова Канта: если к индивидуальному суждению о прекрасном примешивается хотя бы малейший прагматический интерес, «такое суждение партийно и не может быть эстетическим».

Я по проявлявшемуся настроению видел отношение к себе доброжелательно иное, чем к тем, кого присылали в качестве представителей СССР. Наряду со множеством непровокационных вопросов звучали и взволнованные слова благодарности. В Праге один из старейших кинорежиссеров, когда ему дали говорить из зала, сделал глубокий, признательный мне поклон. В городе Брно ректор университета, крупный ученый, выразил свое отношение к моей миссии, в сущности, противоположной именно тому, что делали там ты и твои идеологические подручные. Это незабываемо: увидев рубцы раны на моей правой руке и узнав, что это получено мною в 1944 году в Чехословакии от разрывной пули, он при всех ритуально поцеловал эти рубцы... Все поняли, чью миссию из России освятил наиболее уважаемый чех.

Как только я вернулся из триумфальной для меня поездки по этой стране, меня уже ждал директор издательства «Свобода» в Праге Е.Полонци с договором на издание на чешском языке моей книги о партийности и свободе печати (вышла там в 1972 году). Я.Фойтик спросил, не буду ли я возражать, если в Братиславе переведут и издадут мою большую книгу «Политика и литература». Я, конечно, согласился. Но книгу задержали в Москве, и она в Братиславе вышла только в 1975 году. Но вышла.

Трогательно, что мне предложили на машине съездить на место моего ранения в 1944 году — Дуклинский перевал... Я нашел эту высоту, окропленную некогда и моей молодой кровью. На этом красивом месте теперь стоит ресторан... За соседним столом — конечно, участники Дуклинской битвы с немецкой стороны... Никакой озлобленности ни у них, ни у меня. Мы уже другие.

Любопытно, как отнеслась к такому необычному приему меня в поверженной Чехословакии московская партократия. Конечно, «классовым» нюхом она учуяла — были и донесения посольства, и отзывы самих чехов и словаков, — уловила нечто настораживающее, а именно — все ту же чуждую ей альтернативу. Было утоплено в молчании приглашение мне читать в Карловом университете лекции сроком на год. Хотя приглашение исходило от самого ЦК КПЧ и передано было в ЦК КПСС...

Разумеется, не принял меня и «свой» Демичев. Это при том, что не только сам я к нему пытался попасть долгое время, но и Я.Фойтик просил его об этом: он, разумеется, хотел увеличить поток положительной информации в Москву от самих москвичей, чтобы создавалось впечатление, что к нам не столь уж и плохо в Чехословакии относятся...

Не принял меня дома никто, кроме С.И. Колесникова, заведующего сектором Чехословакии в отделе соцстран. Чехам и словакам тем самым дали понять: не им выбирать тех, кто к ним будет ездить из СССР... Мне остается вспомнить сегодня, что Я.Фойтик и в следующем, 1972 году, когда я был на лечении в Карловых Варах по линии СП CCCР, нашел нужным и на этот раз посетить меня. Книги мои, изданные в Чехословакии, получили положительную прессу. О них, впрочем, писали и в ФРГ, и в Италии, и в США.

Так вот разошлись наши с тобой позиции относительно Чехословакии. Поступил ты как типичнейший раб своего инстинкта самосохранения, то есть именно как макиавеллист. В твоей позиции не было ни благородства, ни осознания ущербности как представителя того социального типа, который особенно не колеблется, обрекая на несчастье других людей, лишь бы сохранить для себя в своей стране номенклатурный паек. Не на твоих ли глазах кончали самоубийством не один и не два, а многие, в сущности, вполне обыкновенные совестливые наши танкисты и самоходчики в 1968 году, когда подгоняемое тобой их начальство требовало от них ехать через толпы людей?

Может, именно эти-то мученики и поторопили процесс складывания того сознания у наших воинов, которое в 1991 году — в другом августе — сделало невозможным насилие нашей армии над своим собственным народом?

К сожалению, сам по себе этот факт отказа от подавления воли пусть и другого народа — порой ценой собственной жизни — до сих пор глубоко не осмыслен по той причине, что в средствах массовой информации распространилась, в сущности, гнуснейшая волна дискредитации самого понятия подвига... И вообще, незакономерная гибель трех, пусть и действительно замечательных, ребят 19 августа 1991 года для многих затмила собой самоотверженную гибель трех десятков миллионов жизней в Великой Отечественной...

А ежедневная гибель сотен и тысяч людей в межнациональных войнах, вызванных, в сущности, целенаправленным развалом СССР...

Если ныне российские войска в xoдe межнациональных войн являются, несомненно, стабилизирующим фактором, то ведь и это достигается тем, что российский воин постепенно наработал себе чрезвычайно нелегкий авторитет защитника равноправия наций, а никак не завоевателя и поработителя их. Это ли не подвиг?

Но ведь и в 1968 году были именно поступки также и в среде нашей отечественной интеллигенции. В том числе журналистов, писателей и других профессионалов в сфере духа. У тех, стало быть, для кого преступный приказ — это не оправдание какого бы то ни было бесчестного выбора.

Этот вопрос — архипринципиальный. Кого, собственно, может оправдать то, что он выполнял именно приказ, а приказ оказался преступным? Солдата — да. И то ведь лишь если этот приказ не очевидно преступный. А если очевидно преступный? Значит, тогда даже и солдат — соучастник преступления! Нюрнбергский процесс над фашистскими преступниками, в сущности, дал образец именно общечеловеческой справедливости: процесс этот отверг всякий оправдательный аспект того довода, что Кейтель или Йодль выполняли приказ. Мол, тоже солдаты.

Да. Они выполняли приказ. Но они же и отдавали свои приказы! Они ведь избрали для себя добровольное существование в этой именно системе приказов — в отличие от всякого солдата, который мобилизован под страхом потерять все, если станет сопротивляться приказу. У солдата нет выбора...

Еще более строга в подобных вопросах подлинно общечеловеческая нравственность: попробуй, прошу тебя, указать хотя бы на одно святое имя в русской истории, которое сделалось таковым, пренебрегая высшими человеческими доблестями! Если уж что и было в этом смысле, так только факт, что далеко не все заслуживающие уважения народа оказывались вовремя ему известными. И вот эти-то действительно достойные люди — среди них большинство и просто мученики, ибо они же и праведники, — все они, мученики и праведники, обязательно видели свои личные несовершенства. И — каялись. В сущности, по случаю порой даже и того, чего и иметь не могли.

Один из главных смыслов христианства — покаяние. Ибо сама история — грех.

По поводу лично твоей деятельности на высших постах я еще буду говорить. Потом. Сейчас пока о высказывании твоем о покаянии (16 августа 1991 года).

Оно, высказывание, отнесено тобою ко всей твоей жизни. На вопрос «Литературной газеты»: «Делали ли вы в своей жизни ошибки, в которых хотелось бы покаяться?» — ты ответил: «Таких, чтобы надо было покаяться, — нет».

Какая прелесть... Александр I с трона ушел для раскаяния... Нил Сорский каялся... Лев Толстой каялся... А Александру Яковлеву раскаяться не в чем? Никаких не только грехов, но и ошибок он не имеет? Если кого танк, может, и действительно ушиб в Чехословакии в 1968 году, так не надо, значит, лезть «поперед батьки»?..

Если же А.Яковлев косвенно и признает свою вину, то обставляет ее, можно сказать, полнейшим успокоительным комфортом. «Видимо, можно было покаяться вот в чем, но это, наверное, не мне одному, — как бы даже великодушно берешь ты себе в компанию все население старших возрастов СССР, добросердечно добавив: — Все-таки все (?!) мы были трусами! Трусами. Если бы у нас хватило мужества вовремя говорить и действовать...» (Яковлев А.Н. Реализм — земля перестройки. с. 355).

Как же это, разве «все мы были трусами»? Тебе так — веселей? И Рютин тоже был трусом? И Раскольников? И те, кто восставал с оружием в руках в годы коллективизации? И те, кто голосовал на XVII партсъезде против Сталина? И те, кто... И Саблин тоже был трус, подняв советский корабль на Балтике против всей системы псевдосоциализма в СССР? И те, по-твоему, были трусами, кто вышел на Красную площадь, немедленно протестуя против введения войск в Чехословакию? И те, кто бомбардировал Кремль возмущенными письмами и телеграммами? Ты ведь просто не воспринимаешь в качестве граждан тех, кто действовал в сравнении с тобой в полностью другом направлении.

А как постыдно тобой и другими забыт отменно мужественный поступок В.Кривошеева, корреспондента «Известий» в Чехословакии, который, один-одинешенек, выразил, на фоне всеобщей поддержки, свое решительное осуждение оккупации этой страны и отказался писать неправду. Разве не ты и не твои агитпроповцы устроили этому безумцу вполне нищенское существование на весьма долгие годы? Я был среди тех, кто познакомился с В.Кривошеевым именно в тяжкие для него дни. И я увидел в нем вот это — невозможность встать на сторону несправедливости. Хотя твои люди его обвиняли в «измене»...

Позиция В.Кривошеева ведь тоже нечто предшествующее тому состоянию души, которое ныне несовместимо с применением насилия по отношению к народу.

Не в том ли и величие сейчас российских армии и флота?

Нет, дорогой, не все и тогда были трусами. Им был ты, Александр Николаевич! Кого же, кстати, ты стал бы (в твои агитпроповские, «доканадские» времена) шельмовать, — а это ты особенно изощренно делал, — если и другие, подобно тебе, были бы действительно трусами? Ведь ты и боролся против смелых. Да, именно против смелых.

Давай и в этом наконец разберемся, поскольку гласность, за которую ты в самом деле ратовал (в уже безопасных условиях), сделала доступным для исследования и самого «архитектора перестройки».

Нравственно ли именно для тебя было «выполнять преступные приказы»? И когда их стало можно не выполнять?

Это же совсем не риторические вопросы! Ты все равно ведь не скроешься за своим виртуозно неуважительным по отношению к людям поступка определением: «все-таки все (?!) мы были трусами».

Письмо шестое

Конечно, многие были трусами. Даже таких и большинство. Но ведь для одних трусов — это только трусость, а для других — предательство. В политике трус — или предатель реальный (что чаще), или предатель потенциальный (поскольку не сложились для этого обстоятельства). Обычно и потенции реализуются.

Ты дополняешь приведенные мною выше суждения о трусах: «Если бы у нас хватило мужества вовремя говорить и действовать... Понятно, что раньше за это расстреливали. Потом была создана система морального расстрела. При Андропове. Сейчас продолжается система моральной травли. Но сейчас все-таки говорим открыто. Да и то, вы знаете, я очень боюсь, что цыкни сейчас по-настоящему да поставь солдата у дверей — и очень многие опять прижмут хвосты» (там же).

А ты свой на сей раз уже не прижмешь?

Вот ты ведь, в сущности, главный идеолог (Великий инквизитор) при трех режимах (да, да, при трех): при Брежневе (с заглядом в сторону «корсиканских» наклонностей Шелепина — он тоже дал бы тебе пост главного идеолога), при Горбачеве и, как видим, приватно при Ельцине, поскольку и здесь тебя уже традиционно чтут за такового... Ты же явно лукавишь и в этих своих наигранно искренних оценках. Получается, в самом деле ты не мог поступать иначе? Значит, и не виновен. Значит, солдат?.. Поэтому и носишь сегодня мантию духовника от имени всех трех эпох...

Ну а что же на самом-то деле?

Разве надо политика оценивать по тем опасностям, какие он сам лично в своем сознании выстроил и — для себя же, а не по тому, что реально он делал и делает? Выбор был у него или нет?

Конечно, всякий расстрел как аргумент в пользу молчания звучит более чем убедительно. Но даже и этот «аргумент» никак не всех и не всегда останавливал. Например, упомянутого ранее мною подвижника идеи Мартемьяна Рютина. Да и прежде в человечестве случались подлинные подвиги. Вот ты не раз — не так уж и отдаленно — намекал на то, что события в нашей стране ныне являются Реформацией. Это ты делаешь с уровня «архитектора перестройки». Вдруг ты стал даже и писать это слово с большой буквы. Но надо же помнить и тебе о том, что глава действительной европейской Реформации — Мартин Лютер — во всей своей незащищенности вышел на паперть храма, к толпе верующих, со своими беспредельно смелыми тезисами против папской церкви, не имея при этом ни малейшей гарантии, что не будет буквально растерзан, или сожжен, или утоплен теми, к кому он обращался. Вышел он и сказал: «Я здесь стою и не могу иначе! Если вы даже и убьете меня...»

Вот такие поступки делают историю.

И все же согласимся, что убийство противников — это не собственно политика, а это — война. Впрочем, и война, как сказал другой немец, тоже есть политика. Знаем, что если кто, спасая себя, подводит под беду других, это все-таки тоже соучастник черного дела. Все-таки соучастник. У победителей в политике не бывает чистых рук. Не бывает. У перебежчиков — тоже.

Ты добавляешь: «Потом была создана система морального расстрела. При Андропове».

Ну а кто конкретно входил в состав этой «системы»? И в чем она, эта «система», и в ком конкретно воплотилась?

Не один я тебя об этом сейчас спрашиваю. Это интересно всем.

Не удастся тебе и на этот раз выйти, что называется, сухим из воды, Александр Николаевич! Не в огне ты искал брода...

Я, впрочем, и ранее уже затронул вопрос о том, что травля (к примеру, А.Солженицына и А.Сахарова, а также других инакомыслящих) велась вполне определенными структурами. Сначала — возглавлявшимся тобой Агитпропом и, в пристяжке, культотделом В.Шауро (Ю.Мелентьевым, Ю.Барабашем). Так шло дело именно до самого твоего отъезда в Канаду. Потом — только потом! — все это перешло на более репрессивные уровни — к Андропову. Так что твоя попытка перекинуть и «моральный расстрел» инакомыслящих полностью на КГБ ныне даже ребенка не обманет...

Кстати, ты лично занялся «моральным расстрелом» Солженицына, Сахарова, Буковского, Галинского, Гинзбурга и многих значительно раньше, чем Ю.Андропов. Он пришел на КГБ ведь после Б.Семичастного, то есть несколькими годами позже, чем ты — на Агитпроп. Зачем уж так-то неприкрыто заметать следы, высокочтимый бывший мой коллега?

Неужели ты и сегодня веришь в то, что «моральный расстрел» — это нечто возможное, помимо прессы, издательского дела, телевидения, цензуры, бесчисленного множества пропагандистов и лекторов, без совершенно открытых консультаций Агитпропа, всем им по самим методам шельмования инакомыслящих? Разве же Андропов стоял над тобой, когда печать называла А.Солженицына «внутренним власовцем», а ты и сам лично тоже тогда величал его кадетом, веховцем и еще как-то?

Не один Андропов, а ты параллельно с ним — оба вы делали одно дело...

«Моральным расстрелом» именно ты и руководил. Остальные были или на подхвате — таких множество, — или в положении твоих вождей: Брежнев, Суслов, Демичев. Вот и вся «система» «морального расстрела».

Вопрос только в том, несешь ли ты за это ответственность.

Ты чувствуешь себя ныне так, будто лично ты чуть ли не мессия, который принес искупление нашему обществу, так сказать, без Страшного суда... Ты — добрый...

И впрямь о тебе слова евангельские пишет твой апостол в предисловии к твоему «Обвалу»: «Эта книга уникальна... тем, что всю эту страшную советскую правду о марксизме написал человек, который долгое время состоял в высшей команде “часовых у храма” этого вероучения. А.Яковлев в начале 70-х годов (на самом деле с лета 1965 года. — Г.К.) руководил отделом пропаганды ЦК КПСС, начинал перестройку снова в роли заведующего этим же отделом, с 1986 по 1988 год был секретарем ЦК по идеологическим вопросам, а затем — по международным. Кардинальные изменения в этих областях имеют историческое значение».

Чего уж ждать, что скажет сама история через сто хотя бы лет!

А далее и вовсе вот что: «В этом пересечении в одном человеке судеб жреца и разоблачителя вероучения я вижу особый тайный (?) смысл. Прозрение и очищение от коммунистического наваждения, запечатленное в этой книге, ценно тем, что оно произошло в душе человека честного (?) и искреннего (??), пережившего во всей полноте человеческих чувств и свою веру, и свое неверие» (Яковлев А.Н. Обвал. с. 4).

А если далее, то в лесу дров более. А.Ципко заливается фальцетом: «Я лично больше доверяю историческому чутью, чувству времени, присущему Александру Яковлеву. У него по сравнению со всеми нынешними непримиримыми и торопливыми есть то несравненное преимущество, что он вместе с другими реформировал, творил нашу нынешнюю историю. Не каждый смертный в состоянии похвастать тем, что он творил историю. Что бы с ним, А.Яковлевым, ни случилось, он навсегда войдет в историю России. Когда-нибудь расскажет, как он с М.Горбачевым освободил от коммунизма Восточную Европу. Автор этой книги (?!) вернул нам историческую память, национальную культуру. Свободу совести, здравый смысл. Как бы ни мучило непримиримых и нетерпеливых болезненное самолюбие, они обречены быть вторичными политическими фигурами, живущими дарованной свободой» (Яковлев А.Н. Обвал. С. 8).

И это все о нашем отечественном спасителе...

Об истории, которую все мы и вы (особенно ты) натворили, разговор все еще пока впереди. Я здесь привел эти цитаты из «Яковлевиады» только для обозначения масштаба несовпадения моей позиции и отступнической позиции вас двоих (столь редкостно точно копирующих друг друга).

Хотя зачем и удивляться: Троянская война всего лишь из-за женщины уже тысячи лет тому назад получила свою «Илиаду», а новоявленные взяли и зачеркнули вообще всю историю сотен и сотен миллионов людей почти за целое столетие... Опять же и успевать еще многое надо: зачеркивание истории — это и есть новейшая российская история! Каждый зачеркиватель ставит памятник только себе и в итоге остается без памятников.

Так вот. Каков же нравственный эквивалент твоего поведения в «доканадский» период?

Солдатский вариант для тебя отпадает. Потому отпадает, что, в отличие от солдата, который не имеет выбора — выполнять ему преступный приказ или нет, ты в оккупации Чехословакии имел даже и право не участвовать, ибо исполнил свой воинский долг ранее — своим фронтовым участием в Великой Отечественной. Если ты все же участвовал и в оккупации (получив для этой цели, наверное, и какое-то офицерское или даже генеральское звание?), то это был твой выбор. Если ты участвовал в качестве штатского лица, то тем более это было проявление твоей индивидуальной воли. Значит, и позиции...

Надо, впрочем, тут, именно тут, непременно рассмотреть и твой оригинальный «аргумент» трусости. В сущности, называя себя и других трусами, ты выбираешь лично для себя наименьшее зло. В бесконечно ответственной и сложной ситуации. Это не самокритика, это увертка. Получается, если ты действительно струсил отказаться от выполнения преступного приказа, то вроде бы нет тебе и порицания (тем более наказания) за то, что ты, струсив, его выполнил?.. А все равно возникает неудобство: тебя разборчивые люди не принимают за смелого и мужественного человека... Разборчивые. Много ли их? Это, конечно, не очень приятно, но в противном случае, если заявить смело об отказе выполнить преступный приказ, ты потерял бы самое для тебя важное — расположение высшего начальства. И как следствие этого — свою должность. И вообще — карьеру. А для тебя это — всё.

Что же, стало быть, получается? А то, что одно из самых презренных человеческих качеств — трусость — в твоем контексте превращается ни много ни мало в спасительное обстоятельство по отношению к твоему (и других) безнравственному, а подчас и противоправному (в данном случае по отношению к иностранному государству) действию. Ведь, в сущности, все руководящие деятели (и высокопоставленные исполнители) в ходе чехословацких событий (и венгерских, и в Афганистане) вполне подпадают под компетенцию того или иного международного судебного процесса — в духе Нюрнбергского.

Дело же не в разномасштабности нарушений ими международного права, и вообще человеческого права, а в самом именно принципе. Прецедент существует! Нюрнберг...

Далее. Это ведь феномен — именно направление эволюции социального значения трусости в XX веке. Тут своя уникальность, в этом направлении. Во все прежние времена трусость воспринималась как свойство какой-либо конкретной индивидуальности, и наказывалась (вплоть до применения смертной казни) непосредственно именно эта конкретная индивидуальность. Особенно ясно этот вопрос решался в боевой и конфликтной обстановке. С развитием же гражданского общества (в смысле демократического) возникли и совсем другая смелость, и совсем другое мужество. И — что естественно — совсем другая трусость... Возникли также гражданское мужество и гражданская смелость.

Их антиподом и стала особая — гражданская — трусость.

Противоестественное само это сочетание слов, но — это факт.

Явления эти — сами по себе, а также обозначающие их понятия — неизмеримо сложны. Если личное мужество предполагает, в сущности, дуэль, сражение для реального своего подтверждения, то гражданское мужество порой — и даже часто — вынуждено проявлять себя односторонне, и к тому же оно физически нередко беззащитно. В духовном же смысле оно бесконечно выше. Оно включает в себя также и личное мужество — как исходное для себя качество.

Очень часто люди большого личного мужества, герои в бою, к сожалению, полнейшие трусы в гражданском смысле. Парадокс? Думаю, кажущийся.

Человек, граждански мужественный, — это есть личность. Несомненно. Для него высшей ценностью является, в конечном счете, общечеловеческий интерес. Интерес рода «человек».

Или это интерес общенациональный. Он нередко как бы заслоняет, замещает собой общечеловеческий интерес.

В истории нередко бывает и так, что в качестве общечеловеческого интереса выступает какой-либо классовый и даже тоже замещающий его партийный интерес.

Со всеми этими реалиями не считаться невозможно, ибо в подобных случаях мы и имеем дело не только со случайно примкнувшими к движению, но и с искренне убежденными и даже фанатически верующими, то есть с действующими людьми.

Вот из этих взаимодействий и вырисовывается перед нами самая непосредственная и главная противоположность страшному и всесильному эгоцентризму — в сущности, обожествлению людьми своей собственной индивидуальности.

Противоположность эта — гражданин.

Есть, в конце концов, только два самых крупных социальных типа личности: господин и гражданин. Первый тип — это воплощенный в индивиде деспотизм, а фактически — устремления к распоряжению личностями других людей. Второй тип — это человек, относящийся к любому другому человеку как к самоценности, незаменимости. Как к представителю именно рода «человек».

Как видим, само по себе, казалось бы, естественное желание именоваться словом «господин» не лишено недвусмысленных агрессивных политических притязаний...

А отказ от высшего человеческого звания «гражданин» — это, в сущности, предпосылка для дальнейшего отказа и от демократии... В ее истинном, буквальном смысле. Над кем же «господами» являются демократы? А они ведь считают себя именно господами, а не гражданами. Что же есть общего между реальной демократией и реальным господством?

Между тем для гражданина, если он демократ, важнее быть именно личностью. Если демократ не личность, то он, в сущности, и не демократ. Не действует как демократ.

И тут придется обратиться к самому главному обстоятельству — к тому, в чем реально проявляется личность именно гражданина. Проявляется реально, ибо ничем не подкрепленные декларации ничего не означают. Кроме того, что они — ложь, обман.

И вот тут просто необходимо поразмыслить над особенностями твоей личности, Александр Николаевич. Являешься ли ты, строго говоря, и личностью? Не всякий, даже видный, политик — личность. Далеко не всякий. Критерии тут действуют неумолимые.

Вопрос этот, наверное, звучит для тебя несколько обидно: как это, Александр Яковлев должен еще и сегодня доказывать людям то, что он — личность? Его апостол А.Ципко пишет не только уже о том, что Яковлев — творец новейшей российской истории, но и намекает на то, что «архитектор» проваленной «перестройки» — это якобы представитель трансцендентных (потусторонних) сил. В сущности, новый Мессия...

И все же логика есть логика. Логика эта одна — и для богов, и для людей. Личностью является не любая индивидуальность, а только цельная натура. То есть у действительной личности убежденность не расходится с делом. Не расходится не слово просто, а именно убежденность, превратившаяся в дело.

Характеризует конкретного человека как действительную личность именно поступок. Именно дело. А тем более поступок того, кто претендует остаться в истории как выдающаяся личность. Важно не то, что ты думал, а то, что сделал. А вот это-то (то, что ты сделал) и зависит от того, трус ты или нет.

К примеру, ради какой конкретной цели, Александр Яковлев, ты, сторонник многопартийной системы (стало быть, демократ по убеждениям), становишься одним из активнейших гонителей инакомыслия? Значит, тобой управляли вовсе и не убеждения, а нечто находящееся ниже порога твоей духовности? Там-то и обитает трусость!

В том и суть, что рассматривать трусость только как отсутствие высокого, хотя подчас опасного для себя действия является ошибкой. В конкретных обстоятельствах, к сожалению, трусость тоже превращается в особого вида социальное действие. В антигражданственность.

И вместе с тем все же и в особую обязанность людей перед определенным соотношением политических сил. Это происходит тогда, когда оптимальным состоянием многих и многих социальных слоев в обществе, а в особенности всякого рода чиновничества, всякого рода наемников, становится именно страх перед своим личным неясным будущим. Неуверенность.

Прежние идеалы оказываются скомпрометированными, между прочим, этими же наемниками. Но продолжают тупо и упорно провозглашаться. Или же те, кто еще верит в эти идеалы, воспринимаются в качестве просто-таки дурачков. Серьезный смысл таинственного слова «юродивый» в отношении бесстрашных людей давно утрачен. Святые и праведники, тогда еще оставшиеся от предыдущих времен, истреблены или оттеснены от больших дорог. Умные, но несмелые люди почти неизбежно превращаются в циников. Нескончаемая трагедия истории Европы, в сущности, заключена между появлением понятия «киник» и давно пришедшим ему на смену гнусным смыслом слова «умник». Слов-оборотней ныне множество.

Такие-то времена и предъявляют, в сущности, диктаторский «социальный заказ» на постыдную гражданскую трусость. Она в свою очередь маскируется под высокий смысл евангельского «непротивления».

Она, трусость, становится, в сущности, универсальной, но неестественной формой компромисса. Самой низкой из всех ей подобных. Обнаруживается — особенно для людей прагматичных — бессмысленность всякого дальнейшего риска. Многие интуитивно, но делают для себя то открытие, что сама революция, ради которой они не щадили и жизней чужих, и своей, под тем же красным флагом заменена контрреволюцией. В наиболее чудовищных ее проявлениях. Вместо наследственной монархии Романовых пришла немыслимая по масштабу тирания — некое соединение восточного и западного деспотизма, в демоническом его синтезе, буквально охмурившем величайшую страну.

Одновременно и те, кто оказался у власти и залил сами даже рычаги ее кровью, тоже молчаливо согласились с тем, что все-таки лучше притворный энтузиазм, чем искреннее возмущение. Многие с обеих сторон научились и самопритворство превращать в нечто не отличимое от подлинного высокого чувства. Совсем так, как это остро и ярко высветил Д.Дидро в его знаменитом «Парадоксе об актере»: он писал, что подлинный мастер не переживает как раз те чувства, которые действительно владеют его персонажем, а он, мастер, изображает само это переживание, воплощает его, в сущности, с холодной головой. Он исторгает слезы свои не из сердца, а «из мозга»... Завороженный им зритель плачет, однако, неподдельно...

Таков тут рационализм. На передний план (в истории это не в первый раз) вышла не классика, а вышел разных видов классицизм. В том числе это был и «социалистический реализм» в его ложных проявлениях. Обессмертилось (в смысле вновь воскресилось) искажаемое декартовское утешение: «Мыслю, значит, существую».

Точно так и теперь, между прочим, на смену этому приходит старейший сенсуалистский девиз: «Чувствую, значит, существую». Никогда полностью не исчезал, плюс к этому, и Тертуллианов выдох в вечность: «Верую, ибо абсурдно». Именно вера менее всего и оказалась абсурдной.

В этих обстоятельствах не исчезла совсем ни одна из черт характера людей. Но на передний план вышло то, что страх и трусость, в сущности, стали замещать собой гражданский долг.

Антиценность стала выглядеть спасительной. В этом и суть современной дьявольщины.

Все ведь сместилось. И ордена, и премии, и продвижения по службе, и многое еще — все это стало наградой именно тем, кто не смел и пикнуть против новых поработителей общества, обманутого настолько, что оно и до сих пор не может разглядеть в уходящей сталинско-брежневской системе именно тот строй, который, будучи государственным капитализмом, не только намертво дискредитировал, в сущности, христианскую идею социализма, но и сделал ее нестерпимой и просто при восприятии на слух.

Нет, никто из нас еще по-настоящему и сегодня не дорос до верного понимания того, что в великие исторические ловушки попадают великие же и идеи. Именно великие. Даже глобальные. Потому революция — самая большая трагедия истории, а не фарс.

Заверяю тебя, ты выбрал на этот раз именно фарс, Александр Николаевич! Ты — типичный антигерой. Ты — своего рода бич для людей подвига. Я знаю, как некоторые и ранее восхищались шепотом произносимыми тобой циничными указаниями: «Показывайте (по телевидению) побольше бездарных фильмов, и тогда меня за вас руководство будет меньше ругать...»

Типичный это антиподвиг. Остроумное оформление твоей гражданской трусости. Работа на потребу! Вот твое призвание.

В сущности, это не что иное, как животная позиция: тут даже и не мыслится никакое сопротивление. Нет и в помине попытки хотя бы себя сохранить как личность. Есть тут только одно — сохранить и укрепить себя в самой системе власти. В твоем идеале ты, возможно, демократ, но тогда у власти были не демократы, и ты их с легкостью душил, ведь ты и тогда был у власти... Ты всегда у власти.

Не тут ли проявилась сама суть многих людей той эпохи? Имели значение не убеждения, не качества, характерные для нормальной человеческой жизни, а только тогдашняя главная позиция: выжить, выждать! Все остальные варианты отвергались как самоубийственные для личной карьеры.

Ничего в этом и нового-то нет! Разными — в разное время — являются лишь обстоятельства. Но и они разные не во всем. Даже и среди апостолов Христа оказался предатель. Бога самого предал!

Христос, конечно, знал, что люди слабы. Он потому и стремится их спасти — тем, что возвеличивает их дух. Но факт есть факт. Не осталось в стране не покинувших Христа... Люди с незапамятных времен выше всего на свете ценят свою собственную жизнь. А не совесть. Величие же Христа в том и состоит, что он своим спасительным подвигом возводит именно совесть выше самой жизни. Совесть и есть Бог. Бог и есть идеал. По крайней мере, так полагал гениальный Ф.М. Достоевский, один из самых грандиозных представителей рода «человек».

Разумеется, это наиважнейший пункт. И не только в учении и творчестве Достоевского, но и во всем христианстве. И в целом в человечестве.

Откуда же, собственно, черпает себя какое-никакое, а оправдание эгоцентризма? Не говоря уже о менее преступных проявлениях просто прагматизма. Тут она, проблема проблем. Совесть. Совесть.

Сначала о совершенно конкретных ситуациях. Это неизбежно, связаны они с хрестоматийностью. Что поделаешь, А.Ципко в твоей судьбе сумел увидеть не менее как провиденциальные символы...

В выдающемся христианском фильме «Восхождение» Л.Шепитько (по повести В.Быкова «Сотников») воплощено миллионы раз случавшееся противостояние человеческой святости и человеческой слабости. В судьбах Сотникова и Рыбака. Оба они, солдаты, убеждены в одном и том же. Отечество превыше всего. Родина. Оба храбры. До момента самого их пленения. Во время уже истязания их фашистами обнаруживается, однако, что они разные, именно как типы личности. Для одного из них — Сотникова — выше всего вселенская совесть. Сотников — погибает, Рыбак — выдает врагу все, что от него требуют. Оккупанты берут себе его в полицаи. Однако и у него вступает в действие его совесть... Он реально выше ставит жизнь, но он же и понимает, что нет ничего преступнее, чем предательство.

В фильме на финал накладывается символ Голгофы и одновременно отблеск судьбы Искариота: Сотников — повешен, а Рыбак — измученный оказавшейся у него совестью — повесился.

Судьба Сына Человеческого начиналась как человеческая. Но ведь и судьба его предателя — тоже человеческая. И другого конца ей не дано.

Из этого бессчетное число раз повторяющегося в мировой истории рокового эпизода следует даже большее. В Евангелии засвидетельствована трагическая слабость и вина человека, полученная им от самой его природы. Лишь сам Иисус, когда его допрашивают — тоже истязают, — отвечает с абсолютным достоинством. Говорит он именно то, что сам он считает нужным. Ни один его апостол не проявил мужества в защите Учителя... Ни один. Апостол Петр не успевает и спохватиться, как за одну ночь трижды отрекается от Христа.

Но эти же люди, апостолы, как только Иисус воскрес, становятся бесконечно мужественными его проповедниками. Проявили они слабость лишь в момент, когда, во время суда над Христом и казни его, усомнились в том, что он — Бог. Пагубно неверие. Именно на этом конкретном историческом фоне и становятся понятными вот какие слова Достоевского: «Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного» (Достоевский Ф.М. Сочинения. Л., 1984. т. 27. с. 56). Она заблудилась даже у апостолов Христа.

У Достоевского действительно все конкретно сказано. «Нравственный образец и идеал есть у меня, дан Христос», — пишет он.

Христос — и до того, как воскресает, — уже и тогда он — совесть! Совесть и есть сам Бог.

В связи со всем этим надо вдуматься в следующее признание Достоевского (смущающее очень многих своей кажущейся неожиданностью): «Подставить ланиту, любить больше себя — не потому, что полезно, а потому, что нравится, до жгучего чувства, до страсти. Христос ошибался — доказано! Это жгучее чувство говорит: лучше я останусь с ошибкой, с Христом, чем с вами» (там же. с. 57).

«Потому, что нравится»... Что именно? Выбор по любви... По свободе.

Лучше «с ошибкой, с Христом, чем с вами», доказывающими, что Христос ошибался...

Тут-то и самый гвоздь проблемы соотнесенности совести и Бога. Бог — идеал. Идеал — Бог.

Есть правда конкретного дня. У всякого дня своя правда. И есть правда вечности. Есть своя правда у прагматиков. И есть правда святых. Ф.Достоевский смеется над прагматиками: «Добро — что полезно, дурно — что не полезно. Нет, то, что любим» (там же. с. 56).

Никакой прагматики!

Именно, именно: то, что любим... Вопрос истинной свободы — вот ведь что самое важное. Опять же, значит, проблема выбора...

Вовсе не сам именно факт любви определяет святость или греховность поступка, а только то, что мы именно любим. Что? Себя или другого? Или — других? Себя или... Или — себя и также другого («Возлюби ближнего, как себя самого»)?

Тут нет никакой альтернативы. Для добра. Есть только дилемма: любить себя и ближнего одинаково или только себя — в сущности, без предела. Себя — без предела... Поскольку совесть не самая высокая ценность.

Из этого истока и происходят оба интересующих нас и вечно современных понятия: эгоцентризм и альтруизм. Неважно, что вместо этих слов употребляются нередко и другие. Понятия другие, а ценности, обозначаемые ими, общечеловеческие.

Тут как раз и сталкиваются особенно остро христианство и рационализм. Бог (Святая Троица) или сам человек, то есть всякий индивид, — что есть реальное высшее начало?

Существует ли высший суд совести вне индивида, пусть этот индивид и более всех выдающийся? Именно вне индивида?.. Вот вопрос вопросов.

История сотворила и здесь варианты. Некоторые из них придется напомнить. Чтобы обозначить великое понимание смысла жизни человека, явленное именно человечеству Достоевским. Крупнейшим пророком. И не только им.

А.Ф. Лосев в своих феноменальных по масштабу исследованиях доказал, что в ранней греческой античности не было еще не только самого слова «личность», но и соответствующего этому слову реального типа индивида, который соответствовал бы более позднему понятию личности.

Разумеется, этого именно реального типа индивидуальности пока нет и в сознании огромного числа современных нам людей. Хотя в истории он давно существует. Складываться же как явление он начал тем не менее уже в античности. Как бы прорывался через незыблемое космологическое сознание древних греков, полагавших, что все зависит от наивысшей предопределенности судьбы каждого человека.

Я уже касался того, что космос воспринимался тогда как единое огромное прекрасное человеческое тело, как некое единое существо, как Единое. Это определение было уже у Пифагора и у Фалеса. И в идеализме, и в материализме. Ни о какой самоценности отдельного человека речи и быть в то время не могло.

Если мимоходом вспомнить и тут о нас самих, то у нас подобное отношение к индивидуальности не только и ныне еще широко распространено, но и в недалеком нашем прошлом просто было господствующим.

У Гегеля этот период в истории Древней Греции называется веком героев. Всякий подобный век — это и особый тип массового сознания. По-разному и в разное время он пережит и переживается всеми народами. Таков сам по себе период выхода общества из стадии патриархальной крестьянской общины.

Только невежественные люди могут смотреть на подобные периоды в жизни народов как на некую историческую ущербность. Перед нами тут — догражданское состояние общества.

Да, тенденция к развитию самосознания именно личности и именно в гражданском ее варианте наметилась у античных греков как раз тогда, когда они самоупоенно убивали друг друга под стенами Трои, в массе своей и не подозревая отсутствия у самих себя индивидуального осознания собственной своей неповторимости и незаменимости.

В «Илиаде» есть эпизод, на который не помню чтобы кто из нынешних обратил свое просвещенное внимание. На военном совете сын царя Приама Гектор обрушивается на Палидамаса за критику его верховных действий. В ответ Палидамас достойно говорит словами, которые укрепляют нынешнюю уверенность в том, что дела человечества все-таки не безнадежны. Он заявляет: какой же бы я «был гражданин (!), если бы не посмел своему царю всю правду сказать»?..

Браво Гнедичу, давшему этому месту провидческий перевод. В сущности, именно осознание русским интеллигентом себя личностью-гражданином было в XIX веке важнейшим процессом для России.

Значит, уже в «Илиаде» лежат истоки подвига Сократа! В возвышенном переводе Гнедича мы видим выражение, повторяю, самого передового тогда сознания России.

Стало быть, высший нравственный суд с давних пор воспринимается прежде всего как нечто именно внешнее по отношению к отдельному человечку. Любому! В сущности, это внешнее есть само Божество. Даже у древних греков это уже так.

А.Ф. Лосев убедительным образом именно это и доказывает. Человек не может быть сам для себя окончательной инстанцией. Сам для себя — не может. Мы сегодня видим, к чему нас привел заполнивший наше общество эгоцентризм. Первооснова преступлений.

Когда же случился первый в истории прорыв субъективности?

Фактическое начало осознанного эгоизма (а как его завершение и эгоцентризма) — это появление в V веке до н.э. софистов. Через два с половиной тысячелетия прошли слова их лидера Протагора: «Человек есть мера всех вещей».

Не боги, а человек! Многие из среды нашей, совковой, «образованщины» (А.Солженицын), цитируют ныне это изречение в качестве девиза гуманизма, то есть как выражение высшей социальной справедливости. Между тем первоначальный смысл этого громогласного изречения — провозглашение всего лишь полнейшего эгоцентризма.

Начать с того, что девиз Протагора остался в вечности таким, как его запечатлел Платон, а у Платона он звучит так: «Человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, и не существующих, что они не существуют». То есть само их существование, вещей, у Платона поставлено в полную зависимость от того, как это воспринимается индивидом: если индивид не воспринимает, не ощущает, не желает, чтобы «вещь» эта существовала, или просто не знает ни ее и ни о ней — стало быть, ее далее вообще нет... Это и есть раннее предшествие субъективного идеализма. Человек тут — сам себе бог. В этом смысле он и мера вещей. Все дозволено! Вот еще когда....

А вот суждение другого софиста, Продика Кеосского: «Каковы те, кто пользуется вещами, таковыми необходимо быть для них и самим вещам».

А завершается этот софистский «гуманизм» далеко идущим, прямо к Н.Макиавелли, заключением Фразимаха Халкедонского. Согласно Фразимаху, «справедливость есть не что иное, как полезное для сильнейшего». Ура деспотизму!

Все это исключало для подобного рода индивидуальностей какое бы то ни было и раскаяние, и покаяние перед людьми. Человек сам себе бог!

Самый, по мнению многих, яркий из софистов, Горгий, брался любую вещь как восхвалять, так и ниспровергать, независимо от объективных ее свойств...

Не этим ли, высокочтимый мой Александр Николаевич, занимаются на протяжении веков те, кто направляет работу какого бы то ни было идеологического аппарата?

Ну чем существенно отличались А.А. Жданов и М.А. Суслов, в этом как раз смысле, от Геббельса? Только, видимо, темпераментом да индивидуальными чертами?

А чем же ты-то отличался от них? Неужели принципиально иной моралью?

Впрочем, еще о греках. За древнегреческими софистами справедливо числятся немалые исторические заслуги, а не только грехи. Ведь были они истинными разведчиками в сфере общечеловеческого духа. Древние софисты — первая ступень именно самосознания человека, «переходившего от объективного космологизма к субъективному антропологизму, причем базой для необходимого здесь индивидуалистического развития служила афинская демократия» (Лосев А.Ф. История античной эстетики: Софисты. Сократ. Платон. М., 1969. с. 45).

К тому же софисты в важных пунктах упредили Сократа: имея их впереди, он уже не должен был делать то, что свершили они. Идя дальше их, он преодолел космологизм и субъективизм. Первый человековед.

Может, возразишь: а при чем тут Достоевский? Притом. Нам с тобой обоим важно выйти на проблему внутренней противоположности и тем не менее все-таки и сходства западного рационализма и специфического русского «сгиба ума». Мне хочется выставить, в частности, достаточно объективное зеркало и перед тобой, и перед самим собой... Как отразились конкретно и на нас с тобой духовные первоистоки? Это-то постепенно, надеюсь, и выяснится.

Письмо седьмое

Да, Достоевский всегда притом... И Сократ тоже всегда притом... Идея «красота спасет мир», между прочим, уже была у Сократа. Великие пророки не просто продолжатели других великих, все они вырастают из одной основы — из утверждения (через национальное) общечеловеческого смысла.

Не любопытно ли в связи с этим рассуждение современного великого мыслителя, к идеям которого я уже ранее обращался, — А.Ф. Лосева? Он почил недавно. Лосев писал: «Едва ли требует пояснений мысль Сократа о том, что целесообразность связывается у него с богами. Тут нет ничего странного или неожиданного. Только не нужно думать, что с понятием о богах тут соединяется что-то неясное и произвольное. Люди, не терпящие религию. Или “принципа”, “идеи” и т.п. Этот “идеал”, “принцип”, обобщающий в себе вообще всю совокупность рода “человек”, и есть божество. Так или иначе, но это — Абсолют».

Обобщающие идеи, понятия, принципы — это и есть сократовские и платоновские и вообще философски осмысленные древнегреческие боги. Идея Красоты — Бог, и идея Добра — Бог, и идея Истины — Бог.

Идея Справедливости — тоже Бог. Рационализм в Европе начинался все-таки тоже с признания существования богов. Своеволие и корысть нигде на свете не получали оправдания, кроме как в теориях эгоизма и эгоцентризма.

Главный нравственный судия человеком всегда мыслился именно вне нас. Никто не имел и не имеет права на то, чтобы быть для себя же самого высшей инстанцией — не только в юридическом, что само собой разумеется, но и нравственном смысле.

Чтобы лучше понять Достоевского, обратимся не только к Сократу, но обязательно и к Канту.

Правда, мое стихийно безудержное откровенное обращение к тебе становится от этого все более объемным. Но не ты ли взял на себя ответственность быть, как тебе показалось, духовником целых двух, а в чем-то и трех эпох: «застойной», «перестроечной» и торжествующе попятной? От лозунга «Вперед, к коммунизму!» до лозунга «Назад, к капитализму!». Только вот все ли действительно захотят поворачивать к очередным миражам?

Как бы там ни было, а пришло время именно к тебе применить общечеловеческий масштаб измерения. К тому же на словах ты и сам выступил — в подоспевший для этого момент — с общечеловеческими декларациями. Поехал для этого в Калугу, чтобы почему-то именно там изложить «вечные принципы морали»... Я тогда еще верил тебе, обзванивая общих и не общих знакомых: «Саша-то наш Яковлев вон как крупно отмахивает по озерной глади, выбрасывая широкими веслами на поверхность густую ряску».

Но продолжу сюжет. Спасает ли тебя от нравственного суда то, что ты (может, даже и искренне) перешел вновь на другие позиции? Вновь. Жизнь, конечно, изменилась, и — взгляды изменились... Человек волен менять свои взгляды — верно! Ну а если все-таки и новые взгляды тоже не соответствуют долгу перед высшим судом совести? А ведь есть этот долг.

Обращаюсь к самым авторитетным для человечества этическим учениям.

И.Кант, разумеется, не делал исключений — никаких — в применении сформулированных им нравственных норм — ни королям, ни присущим всякой эпохе «архитекторам перестройки». Он писал очень сложно, но безукоризненно по смыслу. Давай же вдумаемся, тем более что и тебя более уже не защищает высокое положение от ответственности за игнорирование общечеловеческих истин.

И.Кант учит: «Каждая вещь в природе действует по законам. Только разумное существо имеет волю, или способность поступать согласно представлению о законах, то есть согласно принципам. Так как для выведения поступков из законов требуется разум, то воля есть не что иное, как практический разум. Если разум непременно определяет волю, то поступки такого существа, признаваемые за объективно необходимые, необходимы также и субъективно, то есть воля есть способность выбирать только то, что разум независимо от склонности признает практически необходимым, то есть добрым».

Однако воля человека не есть самый решающий фактор, ибо существует и фактор, который выше воли. «Представление об объективном принципе, поскольку он принудителен для воли, называется велением (разума), а формула веления называется императивом» — таков комментарий самого Канта. Он поясняет, что все императивы выражаются через долженствование. В этом и выражается отношение объективного закона разума к такой воле, если она по своему субъективному характеру не определяется именно этим законом.

Всякие соображения личной «пользы» (личной!) тут, стало быть, начисто отбрасываются. Нравственный закон (императив) повелевает всем на свете вообще. Должен повелевать. Он и есть практический разум человечества. Разум поступков.

«...Практически хорошо то, — пишет Кант, — что определяет волю посредством представлений разума, стало быть, не из субъективных причин, а объективно, то есть из оснований, значимых для всякого разумного существа как такового». Вот о сколь важных нюансах заботился гигант философской мысли.

«Из оснований, значимых для всякого разумного существа». Имеется тут в виду что? То, что нравственный закон един для всех разумных существ: и на земле, и в бескрайнем космосе... Только Бог над всем этим. Но, понятно, имеется в виду: Бог и есть Высший Разум.

Кант не забывает оттенить то, что на индивидуальную волю человека, на сами его поступки оказывают воздействие, помимо требований нравственного закона, и субъективные его потребности и влечения. «В этом состоит отличие практически хорошего от приятного, — пишет он. — Приятным мы называем то, что имеет влияние на волю только посредством ощущения из чисто субъективных причин, значимых только для того или иного из чувств данного человека, но не как принцип разума, имеющего силу для каждого» (там же. с. 251).

Но ведь как раз то, что приятно самому индивиду в процессе морального поступка, то и снимает собой долженствование. В то время как только оно, долженствование, только императивность поступка делает его моральным. То, что в интересах именно действующего индивида, что имеет именно для него значение выгоды, есть сфера прагматики, а не подвига...

У Канта следует и само раскрытие той сути общечеловеческой нравственности, которая, возможно, никогда не снилась (и не снится!) никому из людей и на Старой площади, и в Кремле, и всюду, где размещаются властные структуры.

«...Существует императив, который, не полагая в основу как условие какую-нибудь другую цель, достижимую тем или иным поведением, непосредственно предписывает (!) это поведение. Этот императив категорический. Он касается не содержания поступка и не того, что из него должно последовать, а формы и принципа, из которого следует сам поступок; существенно хорошее в этом поступке состоит в убеждении, последствия же могут быть какие угодно. Этот императив можно назвать императивом нравственности» (там же. с. 253–254).

«Последствия могут быть какие угодно». Каково? Главное — поступить согласно убеждению в том, что ты прав... А прав ты ведь только тогда, когда твое убеждение совпадает с самим законом высшей нравственности...

Так и поступает Сократ. Так и поступает Цицерон («Я сказал все и тем очистил свою душу»). Так поступают Джордано Бруно, Томас Мюнцер, Томас Мор, Томмазо Кампанелла, Ян Гус, Мартин Лютер. Так поступали русские святые и праведники...

Да и в наше время подвижники встречаются. Ныне это, конечно, весьма особенные уникумы. Их число все меньше. Зато масштаб их действий не снижается: Александр Солженицын — при всем том, что с ним во многом и многие не могут согласиться, — ведь вышел же один на битву с целой системой... А Андрей Сахаров... А Александр Зиновьев... И есть другие.

Возразишь небось, что и ты тоже вышел в свой час один на один — с XXVIII съездом КПСС, на котором встретил по отношению к себе яростное неприятие агрессивного большинства? Но, дорогой мой, разве же это твое действие не было именно противоположным своей неискренностью подлинно отважному поведению только что названных мною великих носителей высшей нравственности? Конкретный мой анализ изгибов в твоей позиции далеко не закончен, но и здесь уже скажу, что не под какие категорические императивы твоя позиция вообще не подпадает. Она за пределами общечеловеческой нравственности. В ее словесном выражении заключен смысл, рассчитанный как раз на то, чтобы скрыть истинный смысл твоих взглядов.

Это обусловлено тем, что выступал ты на своем партийном съезде в 1990 году и называл себя коммунистом, а между тем перестал быть им фактически уже в 1987 году, согласно твоему же публичному признанию. Но ты так и не вышел из КПСС — ни в 1987 году, ни позже, пока тебя из нее не исключили. А когда исключили, ты сразу же стал поливать грязью не только эту партию, чего она в значительной части (в том числе и под твоим руководством) заслужила, но и сами истоки социалистической идеи, которую ты лицемерно защищал на публике еще в 1991 году.

Письмо восьмое

Как политик, ты реально находишься в ряду деформаторов самого понятия «политика».

Политика как наиболее прямая и открытая борьба различных социальных интересов между собою начиналась, как и все в обществе, в форме первобытной честности. С предупреждений, подобных «Иду на вы». Впоследствии именно честность и совестливость человеческая выработали все известные ныне нравственные императивы и в жизни, и в политике (от сократовских и христианских заповедей, завершающихся в максиме для каждого: «Поступай по отношению к другим так, как ты хотел бы, чтобы поступали по отношению к тебе», — до космической этики Канта, согласно которой нравственность, честь и совесть — это всем вообще законам закон.

Ты, уважаемый мой бывший однокашник, определился, как видим, в ряду тех, кто приемлет политику как средство обмануть, обвести вокруг пальца своего противника. Вот где случился главный «политический» переворот.

В такого-то рода политике вообще не может быть никакого императива, ведь весь твой разговор о нравственности в связи с перестройкой оказался не более чем дымовой завесой. Думаю, уже можно высказать долго накапливавшееся наблюдение мое, заключающееся в том, что политика, направленная на сокрытие истины, а не на ее раскрытие, — вовсе это и не политика (в строгом смысле этого слова), а антиполитика. Это та или иная разновидность мафиозности в важнейших сферах жизни человечества.

Вот какой «богине» ты служил, Александр Николаевич.

А сейчас я все-таки завершу свое краткое изложение учения Канта — на фоне и твоей, и моей жизни. Аналитическим это свое изложение смею считать потому, что далее будут затронуты и аспекты, которые по разным причинам исключены из рассмотрения не только в учебниках по этике, но и в так называемой исследовательской литературе по этике (если что в этом смысле и делалось, то на «птичьем языке», то есть чтобы не смогли верно понять этого ни цензура, ни начальство).

Кант был в науке особо неприемлемой фигурой для тех, кто, как говорится, «соврет — не дорого возьмет». Объективно он и сам «помогал» себя искажать — тем, что писал крайне тяжеловесно и усложненно. Это затрудняет его однозначное толкование. Без однозначности нет, однако, научной истины.

Не любопытно ли в связи со сказанным видеть, с каким удовольствием советские моралисты смаковали именно слова К.Маркса о том, что этика Канта слишком абстрактна, социально неконкретна и даже запредельна? «Кант, — писал Маркс, — успокоился на одной лишь “доброй воле”, даже если она остается совершенно безрезультатной, и перенес осуществление этой доброй воли, гармонию между ней и потребностями и влечениями индивидов, в потусторонний мир. Эта добрая воля Канта вполне соответствует бессилию, придавленности и убожеству немецких бюргеров...» (Маркс К. Сочинения. Т. 3. с. 82).

В этом сравнительно раннем высказывании Маркса уже видны односторонность и излишняя заостренность на преходящих, пресловутых классовых моментах нравственности. Между тем в том и заключается величие Канта, что он (будучи, впрочем, тоже увлеченным в чем-то односторонне) настаивал лишь на общечеловеческих, а потому — вечных аспектах нравственности. Конечно, и социальные слои, и исторические периоды вносят нечто свое, особое в сферу морали, но остается-то в ней навсегда только вечное.

К.Маркс здесь (в «Немецкой идеологии») как раз и выдвинул впервые идею классовости морали — то есть подчиненности ее конкретным политическим интересам. Но ни он, ни Ф.Энгельс нигде не отрицали того, что в морали присутствуют общечеловеческие нормы. Но решающим пунктом они считали все-таки классовость.

Любопытно, что же, начав как теоретик раньше Ленина, проповедовал с позиций абсолютизации классового критерия в понимании нравственности также и К.Каутский. Он писал: «...с развитием классовых противоречий культурное человечество распадается на два великих военных лагеря, и на обеих сторонах воля и долг все яснее и решительнее определяются классовыми противоречиями. Кантовский императив нам нужен, следовательно, только для кучки “этических скептиков”, которые не являются ни марксистами, ни кантианцами, ни чем-нибудь другим. Этот императив, долженствующий владычествовать над миром, оказывается, выполняет сомнительную и незавидную задачу внушать чувство долга и ясность некоторым юношам от литературы, которые, скрывая свое отсутствие энергии, растерянность, невежество и импотентность, ищут более или менее подходящих оговорок у Ницше».

Далее: «И действительно, практические задачи категорического императива еще более показывают его излишность, чем его теоретическое обоснование.

До сих пор социал-демократия победоносно опиралась на практику классовой борьбы и на научное исследование, то есть на рабочих и науку. И впредь она сумеет обходиться без интеллигентов, приходящих к ней из лучшего мира чистого разума» (выделено мной. — Г.К.) (Каутский К. Этика и материалистическое понимание истории. М., 1922. С. 150).

Не симптоматично ли: «Этика» Каутского вышла в России в 1922 году, в котором выслали за рубеж крупнейших русских мыслителей? Бичуя Каутского как «ренегата», Ленин высоко ставил его как теоретика. «Этика» Каутского на русском языке потребовалась, возможно, тоже для оправдания репрессий против интеллигенции, отстаивавшей позиции свободы мысли и художественного творчества. Под предлогом защиты «интересов пролетариата», как это делал и ты, дирижируя шельмованием в прессе А.Солженицына, А.Сахарова и других в 1965–1973 годах. Это была психологическая подготовка советского общества к тому, чтобы оно, по крайней мере, стерпело передачу преследования диссидентства из компетенции Агитпропа в компетенцию КГБ.

Я не могу сейчас просто так перейти от затронутых мною конкретных вопросов к другим. Открывается ведь действительно бездна, когда сопоставляешь категорический императив с классовым.

Впрочем, можно дойти и до вопроса: при чем тут Александр Яковлев? Сам ты уже пришел косвенно к этому именно вопросу. Инстинкт самосохранения, видимо, заставляет тебя искать все же выход из политически тяжкой ситуации.

Она тебя настигла, эта ситуация. И Горбачева, конечно, настигла тоже. Вчера, 29 октября 1992 года, по останкинскому телевидению показывали французский документальный фильм «Номенклатура». Там, естественно, ты занимаешь место в ряду тех, кому ныне приписывается вовсе и не провал перестройки в СССР (хотя он и должен был бы явиться для тебя и для всех, кто в перестройку уверовал, великой трагедией), а приписывается историческая, видите ли, заслуга в том, что все вы, «архитекторы перестройки», так ловко организовали и, главное, довели до необратимости этот грандиозный провал, до восприятия его ныне в мире за ваш личный триумф...

М.Горбачев, откровенно злорадствуя по поводу поражения партии, которую он столь коварно долго обманывал и наконец обманул, рассказывает с экрана, сравнивая бывший свой партийный ЦК со «зверем», рассказывает о том, как ловко он все-таки одурачил этого «зверя», то есть «умыл» тогдашнее окружение...

И вот в этом-то признании вас обоих, могильщиков великой и древней идеи социальной справедливости, как это и следовало ожидать, прозвучала — и не один раз — поистине оригинальная мысль именно из твоих мудрых уст: история не бывает виновата!.. Историю не переделаешь... Историю не судят... В истории, которая с нами случилась, тоже нет виноватых...

Но специфика-то слов даже и излишне яковлевская. С явной перелицовкой известного смысла.

Все знают изречение: история сослагательного наклонения не имеет. Верно это! События всегда случаются в жизни только такие, какие и случаются! И все же в том именно дело, что сослагательное наклонение не является атрибутом лишь истории. Оно — неотъемлемое свойство всего человеческого мышления. Без «если бы...» вся людская логика оказалась бы однолинейной, то есть мышление в этом случае просто невозможно. А люди мыслят.

Без «если бы...» поэтому не существует и самая обычная историография. А какая же была бы без «если» философия истории? А возможно ли, скажем, правовое сознание без сослагательного наклонения?

Чего уж в этом смысле и говорить о нравственном сознании, в «если» — великая сила...

Но, с другой стороны, А.Яковлев не бросает слов на ветер. Важен их смысл. Зачем-то же тебе все-таки понадобилось провозгласить, что в истории «нет виноватых»? При этом ты как бы и сам удивляешься этому своему «открытию», словно в нем — спасение.

В реальной истории нет виноватых? Так ты ее понял? История не бывает виноватой? Стало быть, кто вошел в историю, тот не виноват уже потому, что история не виновата, ибо она результат закономерный? И если ты, А.Яковлев, к тому же оказываешься на стороне победителей, то, значит, ты просто не можешь быть виновен, ибо «победителей не судят»? Так, что ли? Тем более что ты уже легализовал себя в качестве одного из «архитекторов» истории. Согласно утверждениям А.Ципко, в своих действиях по развалу СССР и дискредитации «социалистической идеи» ты выполнял волю Высшего Начала...

В какой же части Земли находится штаб-квартира покровительствовавшего тебе и М.Горбачеву Высшего Разума?

Впрочем, ныне это не загадка.

Но и здесь не забудем об императивах.

Столь ли справедливо утверждение твое, что «история не виновата» и что, стало быть, люди, которые творят историю, тоже «не виноваты»?

Субъективная твоя логика, впрочем, понятна. Ты слишком легко поверил А.Ципко, якобы ты и М.Горбачев «освободили от коммунизма» и Россию, и Восточную Европу. Человечеству осталось, по мнению твоего Санчо Пансы, только дождаться, когда ты поведаешь, как вам с Горбачевым удалось это сделать.

Но, конечно, интересно и то, как вы с ним вместе, с Горбачевым, завели в буквальный тупик «наш бронепоезд», убедив пассажиров и проводников его в том, что теперь-то наконец советских ожидает желанная «в коммуне остановка»...

Остановка эта на самом деле оказалась не в коммуне, а в... Кабуле. Как это и предвосхищено в известном перефразе известной революционной песни.

С тобой, разумеется, спорить трудно. И по той как раз причине трудно, по какой я, однако, и спорю: ты никак не скован постоянством. Никак! Меняешь не только общую свою позицию, но и свои вполне конкретные оценки, высказанные ранее. У тебя всегда под руками совершенно готовые возможности возразить по какому-либо конкретному поводу. Ведь на этот же самый счет ты где-то ранее уже высказывался прямо противоположно!

Письмо девятое

Обратимся хотя бы здесь к периоду, о котором рассказывает твоя книга «Муки прочтения бытия». В ней ты еще не перешел свой рубикон. Только пока готовился к этому. Но перескоков от одной позиции к другой уже много было.

Чудно мне читать, к примеру, вот это. «Припоминаю 1966–1968 годы, — пишешь ты. — Три года правления Брежнева. Они были связаны с какими-то надеждами, он что-то говорил правильное, а я еще в то время не знал, что произносил он чужие тексты, не был открыт для реформ, для свежих мыслей (Яковлев А.Н. Муки прочтения бытия. С. 31).

Ей-богу, чудно!.. Не знал? Во-первых, как я уже напомнил ранее, ты надежды свои тогда связывал не с Брежневым, а с Шелепиным (и меня ведь пытался склонить к тому же). Во-вторых, неужели это ты-то тогда еще не знал, что Брежнев «произносил чужие тексты»?! В 1967–1968 годах! Да ведь не мы ли с тобой уже в 1965 году на ближней даче Сталина — оба писали Леониду Ильичу подобный именно «чужой текст» для царственного произнесения его на XXIII съезде КПСС?.. «Ты чё, паря, так опростоволосился-то?» — сказали бы тебе на моей родине в Сибири. Да и кому мы их, эти «чужие тексты», тогда с тобой только не писали! Помню, одному из первых космонавтов я написал для его выступления с Мавзолея в «чужом» ему тексте так: «Первым космонавтом был лермонтовский Демон: “Печальный Демон, дух изгнанья, летал над грешною землей...”»

Конечно, было кому вычеркнуть эту шутливую попытку.

Вернемся к твоим текстам.

Приведенные мною твои слова у тебя, конечно, только зачин. Затем ты так продолжаешь: «Из окружения Брежнева мне стали звонить, почему плохо пропагандируется Брежнев. Это меня потрясло, я лично заниматься панегириками в его честь после того страшного опыта и того шока, который испытал в связи со Сталиным, просто не мог (?). Внутренний, нравственный урок был таков, что пойти на это было невыносимо — ни нравственно, ни по совести» (там же).

Неужели? Между прочим, какая размашистость — «ни нравственно, ни по совести»! Нравственность и совесть у тебя существуют отдельно друг от друга? Однако, а что же ты предпринял? В каком смысле отказался? Хлопнул дверью и ушел, что ли, как это тогда кое-кто все же делал?

Ничего же с тобой подобного не было!

Своей рукой ты не писал панегириков? Но ты регулярно созывал инструктивные совещания всех — именно всех! — руководителей средств массовой информации Москвы и буквально накачивал их именно так, что лавина панегириков все более нарастала. Да и ты утешался тоже тем, что все-таки и сам ты писал о «зрелом» и «развитом» социализме... Писал!

О какой, собственно, «нравственности» ты на этом фоне глаголешь?

И уже совсем неудобно, когда ты пытаешься изобразить себя борцом против самих попыток возвеличивания подхалимами Брежнева. Это ты-то, Саша Яковлев, и вдруг — такой смелый? Да когда же это? И ты же одновременно — скромный? Полноте!

Приемчик-то, однако. «Я вовсе не хочу изображать из себя какого-то героя. Это далеко не так», — с поистине подкупающей искренностью самокритикуешься ты в интервью «Комсомольской правде» от 5 июня 1990 года. И ты добавил далее: «Но память-то недавнего прошлого еще (?) ворошила совесть...»

Но вот как она, эта совесть, взворошилась. Продолжаешь: «На XXIV съезде... первый секретарь Краснодарского крайкома сказал примерно такую фразу: заслуга в том, что наши войска вошли в Чехословакию, принадлежит товарищу Брежневу! Аплодисменты. Я воспринял эту “хвалебную” фразу как направленную против Брежнева. Разве можно ее оставлять в стенограмме? После этого случая в редакционную комиссию стал заглядывать тогдашний заведующий отделом науки ЦК. Оказалось, ему поручили за мной приглядывать. Потом выяснилось, что и эта фраза была заранее согласована!.. Какое-то время спустя позвонил мне помощник Брежнева и среди прочего сказал: “Ну, посмотрим, как вы теперь будете показывать работу Генерального секретаря”. Мне бы промолчать, но я ответил: “Я буду делать все то, что соответствует решениям ЦК”. Эти слова, увы, тоже в тех конкретных условиях были истолкованы как проявление недостаточной лояльности... И всякая помеха, и даже просто действия, продиктованные здравым смыслом, даже молчание там, где требовалась звуковая здравица, воспринимались как крамола... Все это я до конца понял потом, в Канаде». (там же. с. 61–62).

Текст этот говорит сам за себя: ты стремился самому Брежневу помочь пошумнее восхвалять себя... И ничего тут доблестного нет и в помине. И обставлен ты был С.П.Трапезниковым и В.А.Голиковым именно потому, «что наверху знали о том, что ты тайно тяготел к шелепинской мафии... С надеждой на то, что он введет двухпартийность...

Но тут следует такой «простодушный» вопрос корреспондента к тебе «Было ли [твое] назначение [в Канаду] неожиданным?» Ответ тоже прелюбопытнейший: «Не совсем. Когда я сам (?!!) поставил вопрос об уходе из аппарата ЦК, мне тут же предложили должность ректора одного из московских пединститутов. Я отказался и попросился на преподавательскую работу. Теперь было отказано мне... Стало ясно, что надо уезжать (?). Тогда я заговорил о дипломатической работе в одной из англоязычных стран. Например, в Канаде. Решение состоялось в тот же день, а моего предшественника, улетавшего из отпуска в Канаду, вернули из аэропорта» (Там же. с. 62).

Ну как не покрасоваться на фоне менее значительной фигуры!..

Выпроваживали Александра Николаевича с директивной, но все же ведь значительностью. Только вот почему же посла — предшественника твоего так строго и грубо более в Канаду не пустили? У него что, там и личных вещей не осталось?

Дело тут, конечно, не в твоем самолюбовании, хотя и не тянешь ты на Меньшикова в Березове. Даже теперь. И никто из вас не тянет ныне на почетные для вас исторические прототипы. Дело совсем в другом.

Сначала же вот о чем. Ты слишком уж походя подверстал к рассказу о своем «брежневоборчестве» вопрос об оккупации в 1968 году Чехословакии. Удивительно, невысокое у тебя мнение о твоих терпеливых читателях. Ты упорно пытаешься делать вид, будто лично ты никакого отношения к оккупации этой страны так и не имел. Хотя в печати публиковались материалы, и в них сказано о твоей роли в подавлении демократии в Чехословакии. Ты же все равно включил в книгу свое интервью из «комсомолки» от 5 июня 1990 года без корректив. Для чего? Погарцевать на фоне преступления Брежнева и его окружения?

Но ведь с таким ты это, право, вывертом все преподносишь. Великолепна, повторяю, эта сама попытка защитить Брежнева... Чем? Да тем, оказывается, что предложил просто скрыть от своей же партии и от всего общества именно правду о Брежневе... Ведь именно ты, направляя работу редакционной комиссии ХХIV съезда, на котором Г.С. Золотухин начал чрезмерно прославлять Брежнева за введение наших войск в Чехословакию, — да, ты и осуществлял тогда сплошную цензуру даже над стенограммой съезда... Ты и здесь был цензором! Великим Инквизитором от имени коммунизма. Весьма комично выглядит сама твоя попытка предстать ныне этаким пусть «тихим», но бунтарем... Особенно если учесть, что с твоим именем связывали в Чехословакии «дружескую чистку» высшего партийного и государственного аппарата — сразу же после ареста А.Дубчека. Очень важно, попадут ли в скором времени в печать документы, которые А.Дубчек собирался опубликовать перед самой своей смертью в ноябре 1992 года, но трагически не успел этого сделать.

Позорное твое тогдашнее дело! Бичуя Брежнева сарказмами, долго ли ты еще будешь оставаться в маске неопознанного идеолога на тогдашнем советском танке?

И еще одно примечание к приведенным ранее твоим сообщениям из интервью «Комсомолке» от 5 июня 1990 года. Начну его с совсем необычного вопроса: а перечитывал ли ты свое интервью перед перепечаткой его? Говоришь, ты до конца понял то, чем именно вызвал недовольство Брежнева и его окружения, «только в Канаде». В Канаде! Между тем через одну строку ниже говорится, что никто тебя вроде бы и не собирался изымать из аппарата ЦК. А раньше других сам ты поставил вопрос об уходе оттуда... Сам? И значит, опять чудно: если так, то, собственно, что же ты до конца-то «понял», будучи уже в Канаде? Разве не то, что от тебя, в описываемых тобою же обстоятельствах, брежневцы уже давно готовились именно освободиться? Если же ты действительно не замечал этого, когда еще был в Москве, тогда почему, собственно, ты же сам и поставил вопрос о своем уходе из Агитпропа? Получается, по-твоему, что в Канаду тебя никто и не ссылал... Сам, значит, выпросился уйти со Старой площади?

Когда, словно через заросли шиповника, продираешься через все эти твои петляния, невольно вспоминается фраза, обозначающая вполне, так сказать, типовую суть именно тактики, применяемой для сокрытия истины. Пытаются достигнуть в таких случаях одного и того же: «и капитал приобрести, и невинность соблюсти».

Среди народных пословиц есть, впрочем, и более яркие по смыслу. Но мы с тобой воспитаны в подцензурном обществе, давай поэтому только про себя произнесем подходящее изречение устного творчества народа...

Ну а ежели теперь вернуться к самому факту твоей биографии, то ведь живы люди, которые еще помнят: Брежнев лично дал пояснения в связи с твоим назначением в Канаду. «Нам надо», говорил он, укреплять отношения с этой страной — в соотнесении их с усложняющейся динамикой отношений наших в США. Для этого требуется в качестве посла в Канаде действительно опытный политический деятель, а не просто разведчик и мидовский дипломат. Брежнев уже как бы прозревал индивидуальную твою перспективу. Говорил он о том, что А.Н. Яковлев, обогащенный опытом полномочного посла в столь важном регионе (так сказать, в ближних слоях ауры США), еще сможет вновь проявить себя так же и в будущих политических обстоятельствах внутри нашей страны.

Кто-то из тех, кому это было сказано, думается, не промолчит об этом в своих воспоминаниях. Настало время.

Правда, Брежнев так и не поторопился возвратить тебя из заокеанского места созерцания. Зато ты, конечно, и не тратил там время зря. Твоя книга «От Трумэна до Рейгана» как раз и построена так, чтобы оправдать надежды, которые на тебя возлагал долго правивший анекдотический персонаж. Надо было тебе буквально из кожи лезть, чтобы на четырехстах страницах изощриться изобразить США так, что все это ныне смешно читать. Особенно сегодня, когда автор книги сумел обрести себе титул «проамериканец № 2. Какие же надо было сделать срочные и безграничные именно услуги заокеанским политикам, чтобы они начисто забыли то, что ты о них писал в 1985 году. между прочим, в набор пошло это уже после начала «перестройки», «архитектором» которой в дальнейшем ты стал. Можно поэтому понять мистический трепет А.Ципко перед такими твоими способностями к перевоплощению.

В самом деле, посмотри-ка, с какой позицией ты вступал в 1985 году в горемычную нашу «перестройку». Какой язык! Вот она, твоя тогдашняя терминология: «Не успели отгреметь залпы второй мировой войны, как американский империализм, не скрывавший... и до этого своих имперских вожделений, теперь, опьяненный разрушительной силой атомных взрывов, напролом пошел к осуществлению бредовой, не раз опозоренной в глазах человечества идеи мирового господства. На протяжении всей истории Соединенных Штатов последовательно развивалась и обосновывалась концепция “американской исключительности”, согласно которой сам Всевышний сотворил США для “управления народами”, “руководства миром”. Властвующая клика страны всегда стремилась перевести эту концепцию из области риторики в сферу практических действий» (по указ. изд. М., 1985. с. 5).

Это после десяти лет пребывания в «ауре» США...

Далее. «Буржуазия всегда цепко держала в своих руках средства массовой пропаганды, рассматривая их в качестве важнейшего инструмента реализации и упрочения своей политической власти... Политология, средства массовой информации, особенно в США, потеряли остатки былой относительной объективности, они отдали себя на службу реакции, воспитания у людей приверженности ценностным ориентирам буржуазного общества, выработке устойчивых стереотипов антикоммунизма и антисоветизма» (там же. с. 15).

Или: «Американцы привыкли к обману, цинизму, демагогии в политической жизни. Все это приобрело характер нормальной повседневности, стандартной неизбежности. Сознание людей замусоривается словами-мифами...» (там же. с. 16).

Или: «Под лозунгом защиты “свободы личности” культивируются равнодушие, эгоизм, индивидуализм. Романтизируются жестокость, убийства, садизм. Всеми силами возбуждаются корыстолюбие, жадность, накопительство, культ денег и вещей. Много делается, и небезуспешно, для того, чтобы ввести человека в мир иллюзорных, мистических представлений о жизни... Широко распространены френология, хиромантия, спиритизм, астрология, гадания и всякие суеверия... Увлечение гороскопами, гаданиями, предсказаниями и тому подобным приняло в США характер массовой эпидемии. Даже президент Р.Рейган верит в таинственных духов...» (Там же. С. 18).

Или: «Ложь в этом обществе возводится в принцип морали и политики, а когда оказывается абсолютно очевидной, уже не вызывает сегодня былого возмущения... Ложь сегодня принцип политической, идеологической, информационной деятельности, пронизывающей всю общественно-политическую жизнь США» (Там же. С. 19).

«В таком плане, в таком разрезе» дан тобой весь американский образ жизни. В 1985 году. Сейчас, когда еще не прошло с тех пор и десяти лет, почти все это воспринимается как нечто перемещающееся полностью к нам, в Россию... Что ругали, то, значит, и брали к себе! И в обоих случаях ты — пионер, затейник. То, что ты справедливо отвергал тогда, то и стало теперь манящим тебя маяком...

Кошмар это. Ибо идеал твой действительно всегда и полностью зависим от характера той именно власти, которая в каждый данный момент располагается в самом буквальном смысле в зданиях на Старой площади.

Между прочим, я и совсем недавно в этом вновь убедился, увидев тебя по телевидению выступающим в Конституционном суде России в качестве всего лишь свидетеля по вопросу о конституционности КПСС. Даже и кто-то из наших российских телекомментаторов разочарованно назвал твои показания аналогом речи «государственного обвинителя» — настолько сильно въелся во всю твою натуру прокурорско-номенклатурный тон Старой площади. Брезгливое, признаюсь, чувство это вызывает: буквально ведь метет человек путь каждый раз перед поездом с новой властью. И ловко этак впрыгивает на подножку его...

Ну а если возвратиться к вопросу, почему ты оказался послом в Канаде, то тут просто нечего тебе и мутить воду: не ты первый и не ты последний: наконец ведь убрали Шелепина, а потому убрали и тебя, как его агента у себя под боком. Кому бы это, в самом деле, нужно было посылать тебя в то время работать в вуз, после стольких-то лет вскармливания через кремлевский распределитель на улице Грановского и трепетной заботы о твоем здоровье в закрытой системе Сивцева Вражка и ЦКБ? Притом что ты столь очевидно — при любом начальстве — идеально смирный, смышленый и не оставляющий никаких следов своего недовольства начальством. Одно слово — талейрановский тип личности. Без комплексов.

Эта твоя специфическая бескомплексность сохранилась у тебя, видимо, навсегда. Ну, хотя бы вот такой эпизод. В том же уже цитированном мною интервью «Комсомолке» от 1990 года тебя спросили: «Приходилось ли вам публично признавать ошибки?»

Ответ такой: «Ну вот совсем недавно. На вопрос — где-то, не помню, меня спросили, — что бы я по-другому написал в статье 1972 года против антиисторизма, которую, вырывая из контекста времени, обсуждают в некоторых изданиях до сих пор — и вкривь, и вкось... Впрочем, Бог с ним! Ответил, что по-иному сейчас написал бы о конвергенции. Тогда я шел не от источников, а от комментариев, а они были весьма тенденциозными. Что я, например, знал тогда о Маркузе? Да ничего! Не издавались его работы. Не говорилось много. Когда я почитал самого Маркузе, то точка зрения, конечно, изменилась. Да и вообще о конвергенции я бы, конечно, по-другому написал сегодня. Разумеется, было бы слишком самоуверенным утверждать, что годы идут, а твои статьи нетленны. Да нет, конечно! Каждая статья имеет отпечаток своего времени, свою терминологию, отражает конкретный уровень знаний, степень понимания того или иного вопроса» (по указ. изд. С. 72).

Как же ты крепко держишься за эту позорную для тебя статью! Видите ли, только о конвергенции в 1990 году (уже после тайного, но отказа от марксизма) ты написал бы по-иному. О конвергенции. А остальное?

Впрочем, сначала к вопросу о конвергенции. Тут в особенности случились у тебя, как говорится, чудеса в решете. Ибо при чем тут «по-другому бы написал сегодня», если в статье твоей «Против антиисторизма» от 1972 года ведь нет ничего о конвергенции?.. Опять запамятовал? Или все-таки следы заметаешь? Право слово, нет у тебя там и разговора о конвергенции, уважаемый бывший мой товарищ, а ныне — новоявленным господам — господин!

Ты там упоминаешь почему-то о Г.Маркузе. И даже пытаешься его дискредитировать. Но и тогда, и теперь твой разговор о нем идет мимо цели, ибо не Г.Маркузе создавал концепцию конвергенции, а прежде всего П.Сорокин. А также Дж. Гэлбрейт, У.Ростоу и другие. Из них ты, правда, упоминаешь Гэлбрейта, но совсем не в связи с концепцией конвергенции... Такое впечатление, что в 1972 году тебя никакая конвергенция и вообще еще не тревожила. Вот только сейчас почему-то захотелось восполнить пробел. И почему-то для этого потребовался опять же Г.Маркузе, а он имел отношение к проблеме конвергенции только то, что ему приписывают создание теории так называемой «негативной конвергенции» (наряду с Ю.Хабермасом, Р.Хейлбронером и другими). Суть же теории этой «негативной конвергенции» совсем иная по сравнению с конвергенцией, о которой ты в данном случае завел разговор. «Положительная конвергенция, к которой Г.Маркузе не имеет ровно никакого отношения, — это определенный синтез на основе научно-технического прогресса достижений капитализма и социализма в будущем («постиндустриальном») обществе. У тебя же о ней нигде нет ни слова.

«Негативная конвергенция» Г.Маркузе, в сущности, никак не есть соединение социалистических и капиталистических достижений. Он толковал об «обуржуазивании» самого рабочего класса капиталистических стран. И справедливо. Это обстоятельство и выдвигает в качестве революционной силы, согласно Г.Маркузе, уже не пролетариат, а студенчество в этих странах и интеллигенцию. Особенно гуманитарную. То есть тебя Г.Маркузе интересовал в 1972 году не в связи с конвергенцией, а в связи с тем, что критиковавшийся тобой в статье «Против антиисторизма» Н.Забелин также и в советской печати уже в те годы поставил вопрос о выходе в авангард развития, как он считал, именно нового революционного класса — интеллигенции. Да и никому, думаю, в голову не приходило при чтении твоей тогдашней статьи, что ты что-то толкуешь о конвергенции... Толковал же ты тогда об одном — о нерушимости диктатуры рабочего класса, а не интеллигенции. И не о том, что предстоит какой бы то ни было синтез воли различных социальных слоев.

Особенно непринужденно, мимоходом сваливаешь ты свою вину на других. Говоришь: «Тогда я шел не от источников, а от комментариев, а они были весьма тенденциозными». Кто же это, однако, обеспечивал тебя такими комментариями? Вот ты назвал бы имена их, и тогда был бы совсем ты чист. Что же касается лично меня, то я, между прочим, знаю и тех, кто служил у тебя подносчиком зерновых материалов. Статью твою готовил коллектив. Поэтому весь текст ее — директива от аппарата ЦК. Хочется спросить: зачем же ты ищешь себе оправдание даже за то, что ты, критикуя, не читал Г.Маркузе? При этом ты говоришь еще одну неправду: якобы его у нас «не издавали»! Разве для тебя-то он был закрыт? Кажется, ты забыл, что владеешь английским... К тому же, когда мы с тобой были аспирантами, в конце 50-х, ты надолго уезжал в США, стажировался в Колумбийском университете. Г.Маркузе тогда как раз набирал запоздавшую славу. И жил он в США. И был кумиром в университетах мира. И его «Одномерный человек», на которого ты ссылаешься (заявляя ныне, что ты его не читал), как раз тогда и появился. В первую очередь — на английском. Неужели ты в самом деле прошел мимо этого?

Пусть и так! Да ведь «Одномерный человек», из которого ныне хочется тебе вычитать то, что на самом деле принадлежит П.Сорокину, а не Г.Маркузе (он имеет другую заслугу — в разработке проблемы не конвергенции, а отчуждения), тоже был у нас издан... Стоило в свое время тебе нажать кнопку, и секретарша принесла бы тебе и эту книжицу. На русском.

И другая знаменитая его работа, «Очерк об освобождении», где он изложил, в сущности, программу «новых левых» в виде эмоционально-эстетического акта, тоже была издана на русском.

Ну как же ты, идеолог, мог забыть о том, что именно в твое время была у аппарата ЦК своя тайная редакция! Под руководством некой Хасхачих (не то вдовы, не то сестры известного когда-то философа Ф.Хасхачиха). Эта редакция занималась одним: переводила с иностранных языков — для информирования узкого круга высших официальных лиц — «антисоветские и антимарксистские» издания зарубежного Запада и Востока. И рассылала их по спискам, которые утверждались самим М.Сусловым. В бытность мою инструктором в секторе издательств и журналов Агитпропа (ты тогда был в соседнем секторе газет) я обязан был наблюдать за организационной четкостью работы этой редакции и имел список лиц второго верхнего «эшелона» функционеров, которым высылались эти издания. Лица первого верхнего «эшелона» (члены и кандидаты в члены Политбюро и секретари ЦК), разумеется, имели какую-то совсем уж свою систему обслуживания подобными изданиями (тебе это лучше известно). Третьему «эшелону» номенклатуры рассылались уже только информационные бюллетени. Их получали, конечно, и люди из первых двух списков. Твой тогдашний заведующий, Т.К. Куприков, получал эту информацию по второму списку (и имел разрешение давать читать эту литературу работникам сектора). Ну а вскоре ты и сам лично сначала стал получать эти издания. А потом, когда возглавил Агитпроп, та самая Хасхачих даже и просто не могла не советоваться именно с тобой о том, что надо наиболее срочно перевести на русский под грифом «Для служебного пользования».

Что же касается меня, то в начале или середине 60-х годов я почти полностью переписал для себя названные две книжки Г.Маркузе. И еще многое.

Нет необходимости оспаривать искренность признания твоего в том, что, критикуя Г.Маркузе в 1972 году, в статье «Против антиисторизма», ты тогда еще просто его не читал. Не читал, и все. Но — критиковал. Цитаты из него тебе подсунули номенклатурные кандидаты наук. И, подобно Брежневу, ты в данном случае опубликовал «чужой текст». Есть на кого теперь свалить...

Но смак-то ситуации сей заключается все-таки в том, что ведь и теперь, когда ты говоришь, что наконец-то «почитал самого Маркузе», — похоже, и теперь ты его явно не очень внимательно читал: в приведенных мною недавних твоих рассуждениях о конвергенции ссылка на Маркузе опять-таки ведь совершенно не к месту. Мысли Маркузе были опять не о том, о чем говоришь ты сегодня...

Не любопытна ли как раз для тебя деталь: в твоей книге «Реализм — земля перестройки» (более неуклюжего названия не придумать), являющейся собранием твоих избранных работ до 1990 года, проблема конвергенции не затрагивается вообще ни разу. Понятно, ты, в сущности, всегда не замечал общепринятого понимания этого феномена.

Утверждал: «социализм и капитализм — две ветви одной цивилизации» (по указ. изд. с. 73). То есть они расходятся, а не сходятся...

Понятие «конвергенция» и на сей раз дается в перевернутом же виде: не о том речь твоя, что современный капитализм и социализм только в будущем могут прийти к определенному все же синтезу в «постиндустриальном» обществе, а о том, что, напротив, они уже есть именно ответвления от некой оставшейся тобой не названной формации. Стало быть, находится она не в конце, а где-то в начале современной эпохи — эта исходная цивилизация? При чем же тут обсуждаемая в мире проблема конвергенции?

И в самом деле ни при чем. В книге «Обвал», где завершается твой очередной поворот сзаду наперед не то спереди назад (это все равно, впрочем, ось-то одна и та же), ты наконец более-менее определился. Говоря о предложенном тобою «третьем пути» для России, заявляешь: «...в моем понимании “третий путь” не нечто среднее между социализмом и капитализмом, как бы мы ни определяли то и другое. И не их механическое соединение, даже не конвергенция. Это множество возможных путей...» (Яковлев А.Н. Обвал. М., 1992. С. 261).

Осчастливливающая всех нас конкретность: «третий путь» — «это множество возможных путей»... Умри, Денис, лучше не скажешь!

Об исторических судьбах России в дальнейшем предполагаю и я тоже высказаться. Но в сию вот минуту просто-таки не могу не напомнить тебе о том, что заговорил-то ты о конвергенции ведь в связи с твоим же намерением именно признать свою ошибку, допущенную в судьбоносной для тебя статье «Против антиисторизма». А что вышло? Не только не видно вразумительного признания ошибки, но и весь вопрос о конвергенции превращен, в сущности, в некий фантом, ибо в статье твоей («Против антиисторизма») он не затрагивался. А в твоем интервью «Комсомольской правде» от 1990 года ты его выдвигаешь, можно сказать, сбоку припеку — в стремлении создать у читателей впечатление, будто над этой проблемой его величество А.Яковлев давно, именно давно уже, размышляет...

Во всем этом, кроме обычной для тебя подвижности в применяемых критериях, очень уж сильно проступает прилипчивая партаппаратная манера голословных утверждений. Выпестована она многолетней твоей защищенностью от критики со стороны подавляющейся оппозиции. Даже борясь за гласность, до самого твоего отодвигания в сторону, ты оставался вне досягаемости для несогласных с тобой. Как видишь, однако, все когда-то кончается! Придется и тебе теперь испить свою чашу — уже не на властной трибуне с невидимыми котурнами, а в условиях равного права на размышления.

Но не дремлет и всесильная ирония. Отвергнув конвергенцию как именно синтез социализма и капитализма, ты предложил все-таки синтез «множества возможных путей»... Ну что же это, как не утопическая, а все-таки ведь конвергенция — пусть и с необоснованной претензией охватить весь спектр разумного?

Ну а сейчас я хочу сказать тебе, что, попытавшись изобразить искреннее признание своей ошибки, допущенной тобой якобы по вопросу именно о конвергенции в статье «Против антиисторизма» (между прочим, в самом интересном труде твоем, как бы ты ни пытался создать впечатление, будто статья эта нечто вроде греха молодости), на самом деле в той статье ты ведь действительно не написал о конвергенции ни слова. Тем самым ты и высветил как раз то, что, даже и переместившись из «марксистско-ленинского» стана под знамена и девизы «подлинной демократии», ты по-прежнему не числишь за собой никаких грехов, допущенных во время благоденствия твоего в качестве Великого инквизитора в брежневской системе власти, — то есть не видишь своей вины перед действительной судьбой России.

Ловкий же ты оказался парень! В какой уже раз перевертываешься, а все, что ты содеял в прежней своей жизни, старательно складываешь в одну и ту же кучу оставляемого тобой «великого наследия»...

И при этом неустанно напоминаешь о нравственных категориях другим.

Надо же! В выступлении на международной конференции «После 1991 года: капитализм и этика» в Ватикане 14 января 1992 года (в сущности, перед самим папой римским) ты заявил: «Буду говорить о себе. Я ни за что себя не корю» (Яковлев А.Н. Обвал. С. 264).

Исповедь это или новый обман?

Бывший Великий инквизитор брежневской диктатуры, ты не утруждаешь папу римского взвешиванием твоих прегрешений. Сам себе отпускаешь их. И торжественно докладываешь Всесвященнейшему: безгрешен, как сам Агнец Божий, перед Страшным судом...

Ты ведь и ранее не попросил прощения у Патриарха всея Руси. И теперь не просишь его у папы римского, к которому, однако, приезжал поучать — именно поучать — «общечеловеческой» морали. Но кто тебя простит хотя бы за такие твои угрозы: «...Молиться на каждую церковную луковку и каждый минарет мы не будем, и причитать у “святых мощей” и “стен плача” не собираемся!»?

Так ты стращал российских верующих в 1972 году.

А ведь именно ты лично тогда и направлял деятельность по ущемлению всех религий в СССР.

Письмо десятое

Неужели же ты действительно уповаешь на то, что тебе Россия когда-нибудь простит и такое вот утверждение? «Попутно заметим, — утверждал ты не попутно, а как главное, — что трудовое [российское] крестьянство никогда не выступало в роли богоносца». Далее дается спекулятивная ссылка: «Об этом еще более века тому назад писал Белинский, иронически замечая, что мужик относится к иконе так: годится — молиться, не годится — горшки покрывать, имея в виду как раз те самые “доски”, у коих коленопреклоненно застывают ныне некоторые радетели патриархальной старины».

Сколько тут чванливого чиновного святотатства! Белинский, конечно, был тенденциозен в трактовке этой псевдопословицы. Скорее это изречение из среды самих же иконописцев. В нем выражено отношение не к Богу (вера в Бога у тех, кто писал иконы, вне сомнения), а отношение к тому, на каком уровне таланта создан тот или иной образ Божества. Если у мастера получилась действительно икона, то на нее, конечно, будут молиться. Если же нет, то это добротная «доска», которой можно закрывать и что угодно. Ты же, квалифицировавшийся десятки лет на вывертывании истинного смысла слов, пытаешься и именно сами святыни русской нации представить как «доски». Чудовищная логика! Чудовищная...

И вот такая еще истина: перейди ты в 1991 году в наивысший слой руководства послепутчевой России, ты бы тоже взял в религиозный праздник свечку и встал бы рядом с Б.Ельциным и Г.Поповым перед святынями, которые в 1972 году обзывал «досками». Цинизма тебе и впрямь не занимать.

Приходится говорить о твоем именно цинизме. В сущности, твое выступление в Ватикане 14 января 1992 года — даже по самому стилю его — это донесение об осуществлении беспрецедентной по успеху и масштабу политической акции: по подрыву, а потом и ликвидации именно изнутри того, что долго и величественно называлось СССР.

Ты в Ватикане докладываешь: «Поскольку перестройка началась внутри партии, она могла заявить о себе только как инициатива, направленная на укрепление позиций социализма и партии, как борьба за более адекватное, чем прежде, понимание марксизма-ленинизма, как борьба за укрепление социалистической и коммунистической сути общества».

Что же это иносказание означало, если его расшифровать? То, что сама по себе такая «перестройка» с какого-то момента заведомо оказалась прикрытием противоположного ей процесса — разрушения вообще всего того, что искренне (или заблуждаясь) стремилось к реальному утверждению концепции «социалистического выбора». То есть социальной справедливости. Хотя бы в идеале.

Если бы ты действительно чувствовал свою приверженность к категорическому нравственному императиву, да разве ты бы позволил себе настолько вызывающее раскрытие твоей же собственной технологии отступничества от того, чему лично сам вчера еще поклонялся и к чему настойчиво и даже назойливо призывал «весь рабочий класс, колхозное крестьянство и народную интеллигенцию СССР и стран социалистического содружества»?

А между тем, как ты сам же и показываешь, это желалось тобой только и только для маскировки, только и только для того и потому, что — так как твоя концепция развала тобою же еще вчера провозглашавшегося социализма вынуждена была какое-то время вуалироваться — ты, Горбачев и ваши соучастники вынуждены оказались действовать порой и во враждебном вам самим направлении.

Задача эта твоя неимоверно сложная. Тебе надо и здесь было тоже и «невинность соблюсти, и капитал приобрести». Обязательно и непременно удержать хорошую мину при очень плохой игре. А это и означало, что надо было создать впечатление именно такое, что, мол, «хорошая мысля приходит опосля». У тебя она «опосля» все-таки и пришла, и ты совершаешь свое новое «открытие»). Этакая спонтанность. Выходит, будто ты действуешь лишь по закону свободной мысли... Это делает твои предыдущие «открытия» по видимости честными заблуждениями. Кое-кто и верит.

Давай, однако, вместе посмотрим!

Ну что, к примеру, предшествовало вот этому твоему очередному «прозрению»? Ты и твои соучастники, по твоему утверждению, не представляли себе, «насколько больно общество, насколько глубоко развивается процесс саморазложения его социальных тканей, насколько утрачены этические принципы».

Вроде бы логично! «С этим и были связаны иллюзии (то есть честные заблуждения!) о возможности совершенствования социализма», — тобой добавлено далее.

Боремся, выходило, все-таки (пока) за социализм, ибо он, оказывается, возможен и «с человеческим лицом»! Увы, эта мысль «архитектора перестройки» буквально колотится о стекло иронии истории. Буксует. И все же она сдвигает свой уровень — если не вверх, то вниз. Хотя бы вбок.

В Ватикане ты делишься как раз сведениями о самом ходе этой твоей беспокойной мысли. Только где-то в 1987 году говоришь: «Лично мне стало окончательно ясно, что общество, построенное на насилии и страхе, реформировать нельзя, что мы стоим перед сложной исторической задачей демонтажа всей общественно-политической системы, со всеми ее идеологическими, экономическими и политическими корнями» (по указ. изд. С. 266).

Намерения уже не перестроечные, а разрушительные!

Что же произошло вследствие именно такого поворота твоей мысли? Утверждаешь: «уже тогда резко обострилась необходимость глубочайших преобразований в идеологии, преодоления ее мифов и утопий» (там же).

Преодоления каких мифов и утопий?

Каждый, кто привык за словами видеть истинный их смысл (в противном случае общечеловеческая тенденция в мировой культуре прекратилась бы), прочтя приведенное мною, мог ожидать от демократов одного: идеологическая сфера СССР, направляемая в 1987 году Александром Яковлевым, должна была бы непременно начать выносить вопрос об открывшихся тебе судьбах шедшей тогда, но уже обреченной «перестройки» на открытое и честное и именно всенародное обсуждение. Не так ли?

Не тут-то было! Как раз именно с этого момента ты, а потом и М.Горбачев вступили на путь почти неприкрытого обмана многомиллионной (в сущности, общенародной) советской общественности — всех тех, кого как раз тогда и стали называть «совками». Как же их еще? Конечно, «совки»...

Круто стало меняться — тайком и тайком — само понятие «перестройка». Если Горбачев и ты (и другие) сначала провозгласили «социалистический выбор», а потом совершенно справедливо стали ориентировать общество на многоукладность экономического развития, что только и соответствует исторической специфике России (и других республик тогдашнего СССР), то потом — когда, по бессмертному слову Горбачева, «процесс пошел», и пошел с большими неожиданностями, — все вы (ты — раньше, другие — позже) просто ведь струсили, а вовсе же не «прозрели», ибо вы этот «процесс» явно из рук своих с испугу выпустили. Бросили его! А это быстро привело, в сущности, к анархическому развалу... Ощущение полной беспомощности вашей привело вас к блистательному «открытию»: якобы только хаос и есть разрешение всех проблем. Поскольку только всесильный рынок, порождаемый хаосом, будто бы сам собой поставит все на свои места... Поскольку же через аналогичный, как вам показалось, хаос прошли когда-то все страны капиталистического Запада, вы, теоретики «социалистического выбора», вывели, что хаос этот — «общечеловеческая», «всемирная» закономерность. И потому только чуть ли не дефективные народы этого до сих пор понять не удосужились... Столь лестно аттестовав прежде всего родную Россию, вы, безудержные реформаторы, кто сразу, как ты, а кто позже, как Горбачев, превратились в дискредитаторов самой мысли о социализме и также низвергателями того, что уже создано (нередко иллюзорно) в осуществление этой мысли.

И ведь все это делалось долгое время вами именно тайком. А вот в Ватикане в январе 1992 года ты вдруг разоткровенничался.

Это произошло не случайно, а на гребне торжества по поводу именно удавшегося вам, «демократам», разрушения Советского государства и общества. Бояться-то было уже нечего! И даже ты, всегда предельно осторожный, осмелел. В сущности, ты раскрыл причину того, почему горбачевская команда в сфере практических дел оказалась бесперспективно импотентной.

Вот же она, твоя такая редкая, выглядящая фантастически откровенной исповедь в Ватикане. Вот она: «Я немало думаю на эту тему в последнее время и прихожу, возможно, к парадоксальному выводу. Во многом, хотя и не во всем, преобразования были обречены на непоследовательность».

Почему? Потому что если быть последовательными радикалами, то пришлось бы заявлять свою позицию прямо и открыто, то есть заниматься политикой в главном смысле этого слова, а не темнить, не политиканствовать. Отчего же этого не произошло? Ответ твой на эти естественные в такой постановке вопросы дан такой: «Последовательный радикализм в первые годы перестройки погубил бы саму идею всеобъемлющих реформ».

То есть если бы вы честно действовали, то вас бы смяли? Конечно! Раз так, то пришлось обманывать.

Вот и все твое (и твоих сопричастников) «демократическое» мышление! Раз открытым путем добиться успеха нельзя, надо — сочли вы — действовать (до поры до времени) конспиративно. Против не только воли своей же партии, в которой действительно очень уж много накопилось негодяев и дебилов (вами же воспитанных и вами же в нее рекрутированных), но и против воли реально сложившегося социального и индивидуального сознания самого народа. Ибо его-то заменить невозможно, а обмануть — просто. В том и суть вашей политики!

И ведь все это преподносится тобою как оправдание вообще всего в твоих делах — и того, что можно считать действительно добром, но также и зла (имею в виду твою постоянную тенденцию изготавливать «горючую смесь» правды и лжи). Социальная алхимия! Действительно, за кого же надо принимать не только своих оппонентов, но, главное, и соучастников и помощников своих, если ты заявляешь на территории государства папы римского о себе лично так: «Утверждаю с убежденностью: сделанного (тобою) вполне достаточно, чтобы уйти с политической арены с чистой совестью», верным «принципам чести» (по указ. изд. С. 265).

Тут, конечно, не до признания вины. Не до покаяния. Любопытно, что ты в свойственной тебе увертливой манере, в сущности, ведь упрекаешь М.Горбачева за то, что тот промедлил, в отличие от тебя, полной заменой лозунга «Вперед к коммунизму!» на призыв «Вперед к капитализму!». Эту замену ты и стал называть (называешь и ныне) радикальными реформами. Когда ты сам медлил поначалу, ты это объясняешь тем, что пока были сильны реакционные кадры, они могли нанести вам поражение. Тут промедление ты считаешь для себя оправданным. А вот М.Горбачев, с твоей точки зрения, медлил непростительно: «он слишком долго верил, что партия может стать конструктивной силой» (Там же. с. 267). Другими словами, Генеральный секретарь ЦК КПСС получает упрек от тебя не за то, что он бежал, бросив пост свой в момент, когда уже нельзя было этого делать, ибо ведь он же и завел партию в этот тупик, а получает его за то, оказывается, что не повернулся против своей же партии, искренне принявшей курс именно на перестройку. На перестройку, но не на превращение ее в кощунственную для коммунистов насмешку вообще над всем тем, за что жертвенно отдали свои жизни многие и многие поколения советских людей. Злило — вместе с ушедшими в мир иной: поверивших в социализм людей численно больше, чем есть ныне всех живущих наших соотечественников.

Дано ли тебе, впрочем, понять: самая скорбная и нерушимая демократия заложена в том именно, что на том свете голосов — и «за», и «против» — всегда больше, чем на этом?.. Как председатель комиссии по реабилитации, думаю, ты не возьмешься отрицать, что даже среди людей, безвинно уничтоженных за все годы советской власти как якобы «враги народа», — даже среди них большинство составляли искренние сторонники именно Советов.

На фоне всего этого ты, однако, упрекаешь М.Горбачева за опоздание в предательстве своей партии... К сожалению, в этом не бывает опозданий.

Но именно так ты и пытаешься в общественном мнении превратить свою внутренне конфликтную жизнь в несомненный эталон высокой нравственности.

Поскольку мне (в связи с твоими текстами) придется и далее обращаться к проблемам этики и морали, хочу отойти от традиции одних лишь ссылок на нравственные законы, а продолжу соотнесение твоего жизнеповедения с этими законами (императивами) как именно с общечеловеческими ценностями. Ведь они не просто абстракции. В особенности необходимо сопоставить это жизнеповедение с нравственными критериями Канта и Достоевского. К тому же это мною было начато ранее.

Чрезвычайно важно понять реальное место, какое занимаешь ты в ряду тех, кого мировое общественное мнение рассматривает — на соответствующих этапах — в качестве создателей и внедрителей этических концепций.

Есть ли тут твоя именно отдельная система взглядов? В самой реальности ты к тому же имел больше возможностей влиять на события, чем Макиавелли и др.

Короче говоря, какое конкретно отношение любой человеческий обман имеет к тому, что есть самая суть совести и чести людей?

Итак, перед нами снова тексты И.Канта.

Не будем укорачивать их для «ясности», как желали другие. Кант шел по интеллектуальной целине. Наверно, тут спотыкания просто неизбежны.

Обратимся к императиву совести и разума теперь непосредственно. Вспомним, что этот императив, конечно, в человеке. Но сам по себе он и вне человека. «...Категорический императив... не ограничен никаким условием...» (Кант И. Основы метафизики нравственности. с. 255), — пишет Кант. Далее смысл этот уточняется: «...существует только один категорический императив, а именно: поступай только согласно той максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом» (там же. с. 260).

Или вот вариант: «поступай так, как если бы максима твоего поступка посредством твоей воли должна была стать всеобщим законом природы» (там же. с. 261).

Природа... Нас с тобой этому вовсе не учили.

Проясняется, как видим, априорность этого закона: без доказательств (словно бы аксиома) принимается он Кантом за закон именно природы. Она же в данном случае, природа, воспринимается за все мироздание в целом. Отождествлена природа у Канта с бесконечной Вселенной. Земля в этом здании — песчинка.

А отсюда — понятие Канта и о самом смысле существования человека как носителя разума, как субъекта целеполагания. «Воля мыслится как способность определять самое себя к совершению поступков сообразно с представлением о тех или иных законах. И такая способность может быть только в разумных существах. То, что служит воле объективным основанием ее самоопределения, есть цель, а цель, если она дается только разумом, должна иметь одинаковую значимость для всех разумных существ» (там же. с. 268).

Но при каком же условии это возможно? В этом ведь вся проблема для истинного гуманизма. Возможно такое лишь тогда, когда есть абсолютная субстанция. Лишь тогда. И.Кант и исходит именно из этого: «...имеется нечто такое, существование чего само по себе обладает абсолютной ценностью». Это нечто «как цель сама по себе» и могло бы «быть основанием определенных законов». «...Только в нем (этом «нечто») могло бы заключаться основание возможности категорического императива, то есть практического закона».

А этот закон и есть именно закон нравственный.

Стало быть, все заключено в самом человеке? «Теперь, — продолжает Кант, — я утверждаю: человек и вообще всякое разумное существо существует как цель сама по себе, а не только как средство для любого применения со стороны той или другой воли; во всех своих поступках, направленных как на самого себя, так и на другие разумные существа, он всегда должен рассматриваться также как цель» (там же. с. 268–269).

Ей-богу, читая все это, невольно думаешь о том, что частые жалобы на излишнюю усложненность и неясность кантовской мысли несколько все же преувеличены. Мысль Канта неотвратимо движется к утверждению идеи человека как самоцели. Причем каждого индивидуального человека. А еще шире — и всякого разумного существа. Помимо и людей! И.Кант допускал существование «цивилизаций духов» в космосе...

Поскольку в твоих суждениях и в самой твоей жизненной практике я не обнаружил ни малейших доказательств того, что ты действительно признаешь справедливым этическое учение Канта (а может, просто и подзабыл его), придется здесь привести суждения Кёнигсбергского пророка как можно более подробно, чем делалось это философами из среды прислужников генетически близкого тебе Агитпропа. Вот ведь он, в сущности, непревзойденный по крупности уровень раскрытия основ человеческой совести. «...Если должен, — писал Кант, — существовать высший практический принцип и по отношению к человеческой воле — категорический императив, то этот принцип должен быть таким, который, исходя из представления о том, что для каждого необходимо есть цель, так как оно есть цель сама по себе, составляет объективный принцип воли, стало быть, может служить всеобщим практическим законом. Основание этого принципа таково: разумное естество существует как цель сама по себе. Так человек необходимо представляет себе свое собственное существование; постольку, следовательно, это субъективный принцип человеческих поступков. Но так представляет себе свое существование и всякое другое разумное существо ввиду того же самого основания разума, которое имеет силу и для меня; следовательно, это есть также объективный принцип, из которого как из высшего практического основания непременно можно вывести все законы воли. Практическим императивом, таким образом, будет следующий: поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого также как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству» (там же. с. 269–270).

А.Швейцер очень убедительно извлек корень высшей степени из этих положений, вывел: всякий человек начинается с того, что он познает самого себя лишь в процессе своего отношения именно к «другому». Ш.Фурье заметил, что для добродетели достаточно одного человека, а для греха нужны, по меньшей мере, двое... Это лишь остроумие, ибо для добродетели нужны, самое малое, тоже двое: человек есть истинно человек лишь в общении с себе подобными.

И.Кант четче своих предшественников сформулировал проблему самоцели. Это всякий человеческий индивид, над волей которого, если он не нарушает свободы другого, никто не имеет власти. Диктатура над личностью (как нарушение достоинства) исключается априорно...

Ну не красавец ли такой вот афоризм Канта: «В царстве целей все имеет или цену, или достоинство»? И далее: «То, что имеет цену, может быть заменено также и чем-то другим как эквивалентом; что выше всякой цены, стало быть, не допускает никакого эквивалента, то обладает достоинством» (там же. с. 276–277).

Затем и указывается на то, что составляет собой именно человеческое достоинство: «То, что имеет отношение к общим человеческим склонностям и потребностям, имеет рыночную цену; то, что и без наличия потребности соответствует определенному вкусу, то есть удовольствию от одной лишь бесцельной игры наших душевных сил, имеет определяемую аффектом цену (Affectionspreis); а то, что составляет условие, при котором только и возможно, чтобы нечто было целью самой по себе, имеет не только относительную ценность, то есть цену, но и внутреннюю ценность, то есть достоинство» (там же. с. 277).

Дело-то, оказывается, какое: достоинство человеческое вообще не имеет себе никаких заменителей... Значит, и заменимых людей нет! С каким же дурацким восторгом люди (в их числе — до поры — и мы с тобой) цитировали слова Сталина: «Незаменимых людей нет». Отсюда-то и вышла концепция «человека-винтика» применительно к СССР...

В том-то и несчастье нашей истерзанной страны (да и человечества в целом), что, поскольку люди оказались заменимыми, то стало — причем в самую первую очередь — заменимо именно и индивидуальное (то есть, в сущности, незаменимое) человеческое достоинство! Наиболее же пагубно это проявляется, естественно, в сфере столкновения наиболее островозбудимых интересов людей — в сфере политики. Рынок подчинил себе эту сферу и, стало быть, и индивидуальные человеческие достоинства самих политиков. Рынок проник и в сферу духа...

И именно на фоне, в частности, твоего (и других) участия в политике ныне явно сиротливо сияют тем не менее спасающие честь человечества мудрые слова Канта: «Моральность же есть условие, при котором только и возможно, чтобы разумное существо было целью самой по себе, так как только благодаря ей можно быть законодательствующим членом в царстве целей. Таким образом, только нравственность и человечество, поскольку оно к ней способно, обладают достоинством».

Только нравственность и человечество — и ничто более.

Иерархия ценностей тут такова: «Умение и прилежание в труде имеют рыночную цену; остроумие, живое воображение и веселость — определяемую аффектом цену; верность же обещанию, благоволение из принципов (не из инстинкта) имеют внутреннюю ценность» (там же. с. 277).

Другими словами — это именно и есть духовность.

Ничто в природе, по Канту, не могло бы заменить «внутреннюю ценность» самого «благоволения из принципов». То есть опять-таки — духовность. Сам по себе честный человек, поступая «по убеждениям», тем самым реально участвует «во всеобщем нравственном законодательстве». Закон нравственный — стало быть, не теория, а поступок. Потому это и есть «практический разум».

Очень понятно сказано: «Поступок, совместимый с автономией воли, дозволен; несогласный с ней не дозволен». «Объективная необходимость поступка по обязательности называется долгом».

Наконец: «Автономия воли есть такое свойство воли, благодаря которому она сама для себя закон». На основе всецело совести.

То и добавлено: «независимо от каких бы то ни было свойств предметов воления» (там же. с. 283). То есть воля (добрая воля) — это и есть абсолютное совпадение с убеждением, но не с конъюнктурой.

А вот и сам приговор Канта бесчисленному множеству политиков, не подозревающих того, что политика в принципе все-таки должна совпадать с нравственностью. А не заменять, игнорировать ее, как это видим, в частности, и у тебя. Кант пишет: «Если воля ищет закон, который должен ее определять, не в пригодности ее максим быть ее собственным всеобщим законодательством, а в чем-то другом, стало быть, если она, выходя за пределы самой себя, ищет этот закон в характере какого-нибудь из своих объектов (например, в «интересах пролетариата», или «буржуазии», или всего лишь своего начальства. — Г.К.), то отсюда всегда возникает гётерономия (податливость конъюнктуре, в противоположность автономии воли. — Г.К.). Воля в этом случае не сама дает себе закон, а его дает ей объект через свое отношение к воле. Это отношение, покоится ли оно на склонности или на представлениях разума, делает возможными только гипотетические императивы: я должен сделать что-нибудь потому, что я хочу чего-то другого. Моральный же, стало быть, категорический, императив говорит: я должен поступать так-то или так-то, хотя бы я и не хотел ничего другого» (там же. с. 284).

То есть в моральном поступке важно прежде всего именно чувство морального долга, а не стремление к какой бы то ни было выгоде. «Например, один скажет: я не должен лгать, если я хочу сохранить честное имя; другой же думает: я не должен лгать, хотя бы ложь не повлекла за собой ни малейшего позора для меня. Таким образом, последний должен настолько отвлечься от всякого предмета, чтобы предмет не имел никакого влияния на волю, дабы практический разум (воля) не управлял только чужими интересами, а показывал лишь свое повелевающее значение как высшего законодательства» (там же).

Кант огромен в самой его мысли, но примеры особенно крупного бесчестия в провинциальном Кёнигсберге ему находить было, конечно, нелегко. Даже невозможно. На фоне нашей с тобой не благословенной эпохи, пожалуй, они выглядят и просто невинными! Кант ограничивается указанием лишь на индивидуальные проблемы и судьбы. В его время не уничтожались именно массы людей. Но ведь мотивы-то поступков, в самой их сути, неизменны. «Так я должен, например, стараться способствовать чужому счастью не потому, что наличие его было бы для меня чем-то важным (благодаря непосредственной ли склонности или какому-нибудь удовольствию, достижимому косвенно посредством разума), — пишет Кант, — а только потому, что максима, которая исключает чужое счастье, не может содержаться в одном и том же волении как всеобщем законе» (там же. с. 284–285).

Итак. Автономия доброй воли или гётерономия? Императивность ее, доброй воли, или зависимость ее рабская от внешних обстоятельств? Ведь такая стоит проблема! И является ли морально допустимым обманное действие в политике?

Вслед за Макиавелли и функционерами иезуитского ордена Игнатия Лойолы ты на словах (только на словах!) отрицаешь допустимость безнравственности в политической деятельности, а реальные твои действия, как уже и было показано мною ранее, не свободны даже и от личного твоего участия в применении именно массовых насилий — например, для избиения демонстрации в Тбилиси в 1989 году. О какой же «чистой» совести ты ныне говоришь, если ты (пусть лично ты, возможно, и не голосовал в Политбюро ЦК КПСС за применение силы против народа) — ведь ты же не вышел из состава этого вашего преступно лицемерного Политбюро? Ведь ты как ни в чем не бывало продолжал говорить о нравственности. Я уверен, что тебе даже и мысль о выходе из него не приходила. Ибо и ты, и люди, подобные тебе (по взглядам их на индивидуальную их ответственность), живете в отсчетах, так сказать, «дисциплинарной» «совести». А сие означает, что, будучи в составе той или иной властной структуры, все вы, даже и участвуя в принятии того или иного явно преступного решения, всю вину — если приходит хотя бы мнимый «момент истины» — возлагаете бодренько на безликий символ власти — на тот или иной верховный «коллектив». Хотя вы же, такие вот, как ты, его и возглавляете. Какая уж здесь мораль?

Какое, скажи мне, объективное различие между тобою, Александром Яковлевым, который возглавлял и направлял идеологическую свору Брежнева даже и в процессе позорнейшей оккупации Чехословакии в 1968 году и сам же лично участвовал в захвате в качестве идеологического именно инквизитора и именно от самого ЦК КПСС, — и тобою, Александром же Яковлевым, который был ближайшим соучастником Горбачева в проведении лукавой политики, приведшей к кровопролитиям и в Карабахе, и в Тбилиси, и в конце концов кроваво взорвавшейся пламенем межнациональных войн на значительной части территории бывшего СССР?

Да и развал-то СССР — разве это не есть еще более черное дело, в основном подготовленное тоже Горбачевым, тоже тобой и Шеварднадзе? Вы же, все трое, — лицедеи великого многонационального сериала, в котором как последовательно, так и одновременно разыгрываются и трагедия, и комедия и действует ирония нашей непредсказуемой отечественной истории.

Но уже со времен Аристотеля уяснено, что только трагические герои являются героями истинными! Только они. Ибо только они идут в преданности идее до конца и гибнут вместе с ее временным крахом. Временным! Кочуют же из одного акта трагикомической триады в другой фарсовые персонажи. Или предатели. Только они. Все вы трое и прошли в этом качестве через каждую из этих роковых (для народа) ступеней.

Письмо одиннадцатое

Повторяю: из людей, прошедших через ступень трагедии, потом разыгрывают фарс — и это неизбежно! — уже не герои (они погибли), а актеры исторической комедии. Именно комедии. Они изображают из самих себя реальных героев. В связи с этим Аристотель со всей гениальной простотой сформулировал: в трагедии действуют лучшие люди, а в комедии — худшие...

Примитивно? Нет. В конечном счете, это неопровержимо.

Малоизвестное наблюдение Плотина, повторенное независимо от него много позже Шекспиром: «весь мир — театр, а люди в нем — актеры», — содержит не только ту истину, что театр живет по законам самой жизни, но еще больше как раз ту, что и жизнь идет по законам театра. Имеется в виду: воспринимаемое — не сама реальность, а тоже уже изображение ее. Оно, такое наигранное изображение, не адекватно тому, что или кто изображается... Ибо лицедействует также и само изображаемое... Жизнь — лицедейка!

Действительно, истинные трагические герои истории предстают перед нами в своем реальном статусе, они «играют» самих себя. И ты, и Горбачев, и все, кто до поры искренне верил в социализм, — такие люди, активно действуя, тоже были трагическими персонажами их собственного бытия. Тогда, между прочим, и пишущий эти строки в общем-то был в аналогичном положении. Разумеется, многое мы и тогда с тобой понимали по-разному.

Трагическими персонажами всех нас сделала, однако, не социалистическая (и не коммунистическая) идея, а, напротив, невозможность осуществления ее в современной нам с тобой жизни. Вот в чем тупик.

Вопрос этот — гвоздь моего столь необычного обращения к тебе. На ловца, как говорится, и зверь бежит. Занимаюсь я исследованием сути и соотношения трагедии, комедии и иронии истории в течение более двадцати лет, и за эти годы сам я так и остался на первой ступени. Если иметь в виду самое жизнь, а не теорию. Зато ты очень резво этак проскочил через всю роковую триаду, вошел в пределы манящего понятия «судьбоносность» — в применении к самой истории России. Слово это, правда, сильно девальвировано говорливым М.Горбачевым.

К сожалению, спасти наше Отечество и от этого оказалось невозможно. Но, повторяю, на ловца зверь все-таки бежит... Ни у кого, кто когда-либо писал о трагедии, комедии и иронии истории, сколько мне помнится, не было среди реально действующих исторических персонажей их бывших однокашников. А мы с тобой некогда были и единомышленники... Ты мне непосредственно знакомый персонаж.

Имея сейчас перед собой твой вполне конкретный образ, я хотел бы посмотреть на само твое продвижение через упомянутую триаду: от состояния трагического до фарса. Под крылами всемогущей и неотступной именно иронии истории, имеющей конкретное воплощение, ясное дело, и в твоей личной судьбе, ставшей-таки значимой для мирового общественного мнения. Значимой, но еще более — создаваемой по законам мифа.

Правда, есть и тут дополнительная сложность: судьбы самой русской революции мне предстоит анализировать более широко не сейчас, а в дальнейшем. Но вместе с тем эта примерка неотвратимой триады на твоей судьбе может послужить необходимой прелюдией и для более масштабного обозрения того, что с русской нацией случилось за последние век-полтора.

Выходит, я пребуду твоим Вергилием, господин Александр Яковлев, без претензий на художественность описания. Уж не обессудь. Но — надо ведь!

Ты был и героем великой исторической трагедии России. Тоже был. Несомненно. Был им до прозрения в 1953–1956 годах, когда стала проясняться беспрецедентная преступность деятельности Сталина. И самой его эпохи. Миру явила себя и долго еще будет продолжаться трагедия русской и общероссийской революции. Можно даже сказать: в главном революция и трагедия — синонимы.

Ты ругаешь ныне марксизм. Конъюнктурно ругаешь. А он ведь не только и сам, несомненно, трагичен — причем и как теория, и особенно как практика. Но он и внес лепту свою в понимание исторической трагедии.

Ведь именно Маркс определил: «Революция — высший акт исторической трагедии». Да, революция. Разве это не истина?

Ленин же, напротив, был глубоко не прав, когда утверждал противоположное: «Революция — праздник трудящихся». Ужасное заблуждение. В самом начале ее, если самый первый штурм удался, она кажется (далеко не всем) праздником. На самом же деле все революции, как бы удачно для революционеров они ни начинались, непременно терпят поражение потом — обычно много раз. Терпят они его через различные интервалы. Но — терпят. Английская буржуазная революция продолжалась без малого полвека и закончилась демократическим компромиссом 1689 года — прошла она через большой ряд поражений и побед, потеребила множество людей. Французская буржуазная революция, в сущности, окончательно победила только с установлением демократии в 70-х годах XIX столетия. Стало быть, она продолжалась, перемежаясь откатами и поражениями, почти столетие. В ходе якобинской диктатуры и наполеоновских войн во Франции резко сократилась численность всего населения — настолько велики были безвинные жертвы. Они — эти жертвы — соотносимы с нашими.

В сущности, революция побеждает уже тогда, когда о ней в обществе перестают и вспоминать. У нас же сегодня не видно ее конца, а по-настоящему — и не видно ее начала...

И все же в чем суть трагедии именно революции? Почему она обречена на длительный ряд поражений?

Ты явно поспешил откреститься от марксизма — не от мнимого только, а от истинного. Между прочим, один из основателей его, Энгельс (он был фабрикантом и вроде бы тебе ныне не должен быть врагом), — так вот он был особенно жесток в выводах о коренных судьбах начинающихся революций. Он и подвел теоретический итог великой мысли Аристотеля, Канта, Шеллинга, Гегеля и Маркса, дав отсутствующее у них определение самой сути трагедии именно революции — на примере Великой крестьянской войны в Германии в первой четверти XVI века, происходившей в переплетении с Реформацией. В эту последнюю ты, напомню, тайком глядишься, ревниво примериваясь к масштабу Лютера (еще вчера тебе был ближе Мюнцер).

Именно Энгельс писал в 1859 году: в основе революции лежит трагический конфликт «между исторически необходимым требованием и практической невозможностью его осуществления» (Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. т. 29. с. 495).

В том и дело: всякая вспыхнувшая революция, с одной стороны, исторически неизбежна, а с другой — как революция, обречена на многие поражения. Из-за длительной невозможности воплотить свой идеал именно своими усилиями. Всякая!

Не это ли и выяснилось в странах, где давно и прочно установилась действительная демократия? В конце-то концов она установилась не насильственно. А возможно такое в условиях никак уж не революционного, а обдуманно реформаторского действия — на основе свободного волеизъявления большинства общества. Вот он, «вывод мудрости земной», сказал бы известный гётевский персонаж...

Гегель внятно обозначил то, что глубина исторического трагизма определяется объективной обусловленностью интересов борющихся сторон. Случайных социальных интересов не бывает. Поэтому каждая сторона в трагическом конфликте считает себя правой... Каждая.

А если сказать и более определенно, то каждая же сторона в исторической трагедии не только считает себя правой, но и реально является таковой.

Это-то и есть действительная основа современно понятого истинного демократизма, ведь социальные интересы всех сторон, в сущности, равноправны. Логически насилие в связи с этим теряет всякое обоснование и особенно оправдание.

Но, к несчастью, это же обстоятельство и вызывает насилие. Поскольку те или другие конкретные интересы выдвигаются как исключительные. Тоже ведь факт. И тогда неизбежно вступает в дело насильственная борьба за них. Великие права борющихся сторон в этом случае обретают неприкрыто абсурдную (все равно — революционную или контрреволюционную) форму осуществления. Великое открытие христианством непротивления злу насилием в этой ситуации отбрасывается даже и самими (многими) христианами. Насилие расчеловечивает всех борющихся.

В таких-то обстоятельствах и возникает полная невозможность осуществления каких бы то ни было форм социальной справедливости. Это и парадокс, и абсурд революции одновременно.

Если вспомнить ситуацию 1917 года в России, то и здесь противоборствующие стороны внутри страны исторически, конечно, тоже были правы. Правота — не абстракция, а элементарное стремление жить. Даже царская власть могла бы, в конце концов, стать во главе бескровного социального прогресса, если бы вовремя вступила на путь конституционного реформирования — хотя бы и на основе столыпинской социальной программы. Позже сильные «царистские» настроения в русском «народе», как их — для себя — определил Сталин, оказались важнейшим фактором (завуалированным, конечно) установления жесточайшей тирании. Причем — от имени победившего Октября... Ленин вынужден был признать, что, не будь первой мировой войны, ввергшей Россию в катастрофическое состояние, революции в нашей стране в 1917 году, конечно, не случилось бы. Царская монархия несла в себе свои социально-исторические потенции в то время еще надолго. Она, правда, разбрасывалась ими направо и налево, обрекая себя на свержение больше, чем любые другие факторы и обстоятельства. Русская наследственная монархия стала, в сущности, самоубийцей.

Исторически правы были и те партии, которые ориентировались на извечное (извечное!) стремление российского крестьянства к общинному владению пахотной землей и другими угодьями. Начиная с 1861 года беспредельно живучее общинное землепользование было более чем за полвека разрушено лишь наполовину, а крестьянство по-прежнему составляло более 80% всего населения страны. Как только Декретом о земле от 26 октября 1917 года советская власть объявила землю всенародным достоянием и передала ее крестьянам в вечное и бесплатное владение, народная, привычная община быстро восстановилась даже и там, где, в итоге реформ Столыпина, уже утвердилась частная собственность на землю.

Эсеры обрекли себя на поражение именно тем, что, в сущности, отказались от своей исходной программы социализации земли, то есть от «черного передела» ее (поровну, на едока) между всеми крестьянами. Отказались — перед самым Октябрем 1917 года. Впрочем, тебе это всегда было «до фонаря»...

По известному изречению, власть в России осенью 1917 года «лежала в грязи», «на дороге», ее надо было только поднять. Здесь есть доля истины. Но необходимо и иметь в виду, что «лежала в грязи» все-таки не сама по себе власть, а брошенная эсерами победоносная крестьянская программа «черного передела», то есть многовековая мечта российского крестьянства — отобрать землю у помещиков. Лежал «в грязи» Крестьянский Наказ, составленный в провинциях России, требовавший равных наделов земли, составляющей общенародную (но отнюдь не государственную!) собственность (точнее — это «всенародное достояние»).

Ленин и «поднял» этот Крестьянский Наказ в сентябре 1917 года, ибо понял, что в нем действительная судьба России на весь ее революционный период. Ленин понял, что и он сам ранее бессмысленно и тупо отрицал наиболее реальные социальные возможности российского крестьянства. «В грязи лежала», конечно, не власть, но сама возможность победы не только крестьянской, но и мнимо пролетарской (призрачной) революции. «В грязи», то есть прямо на столбовой дороге истории, оказался выброшенным самой историей, стало быть, и не западный, а свой, исконный, кондовый, первобытно-общинный социализм. Он же, этот социализм, вовсе не против частной собственности. Просто он не дорос до нее. Потому и отрицает ее... Из него при определенных обстоятельствах вырастает «казарменный коммунизм».

Письмо двенадцатое

Любая партия, которая, придя к власти, приняла бы в качестве Декрета о земле именно Крестьянский Наказ, была тогда обречена на победу... Но именно этого и не понимали сами эсеры! Одетая в серые шинели история привела их к власти, а они не только не отдали землю крестьянам, но в конце концов приняли программу своих антиподов кадетов — курс на сохранение крупного частного землевладения, то есть линию на отказ от «черного передела». Нелепость. Ради этого передела когда-то и возникла сама эсеровская партия...

Эсеры затянули до невозможности сам созыв Учредительного собрания. И наконец, не удержали в своих руках никаких вообще рычагов управления. Они, именно они и уронили «в грязь» власть в России.

Ленин — как в полном смысле политик именно XX века, когда вне нравственный прагматизм стал сутью и практикой любой реальной политики, — решительно превосходил (прежде всего именно этим) всех своих противников и оппонентов. Далее я постараюсь дать анализ и других характерных особенностей ленинской политической методологии. Сейчас затрону только один из его самых результативных исходных и победных принципов. Он полагал, что в политике по отношению к массам, поскольку дело касается миллионов людей, следует выдвигать для осуществления только то, что «народ сознает», то есть — что он требует. Не то, что партия «с высоты вождей ее считает целесообразным, но это-то людям и непонятно, потому и чуждо народу, а именно то, что приемлют и жаждут сами миллионы и десятки миллионов людей — пусть лично и сам Ленин не считает эти требования наиболее справедливыми. Вот и вся «тайна», почему люди шли за ним.

Сейчас-то, сегодня, обычно все сводится к грубому третированию Ленина. Это и говорит опять-таки о примитивизме нынешнего глубоко конфликтного сознания. Надо, однако, понять: подлинный и самый масштабный популизм — это именно ленинская методология в политике. Ленин — родоначальник победного популизма.

Непревзойденный образец именно популизма — это перехват власти большевиками у эсеров 25 октября 1917 года. Метафорически вполне верно сказано, что в тот момент «власть валялась в грязи», «на дороге», ибо Временное правительство так и не сумело сколько-нибудь ощутить ее в своих руках. Эту упавшую власть ранее иллюзорно поддержали, помимо эсеров, до осени 1917 года — октябристы, кадеты и меньшевики. Сугубо иллюзорно. Власть не побывала тогда пока только у большевиков. Пока. Мало кто их и принимал всерьез. На такую страну их и было горстка. Активистов — 40 тысяч. Многие политические требования их — например, пресловутую национализацию земли — к тому же не принимали как раз крестьяне.

Что же потом произошло?

Важны, думается, особенно два таких эпизода: а) полнейшее поражение большевистской программы национализации земли в конце мая — начале июня 1917 года, на первом съезде крестьянских депутатов; доклад делал сам Ленин; б) опубликование в эсеровской газете «Известия» в августе 1917 года Крестьянского Наказа (составленного из 242 подобных один другому наказов из провинций). Прочитав его, Ленин наконец пришел к заключению: вот это и есть, оказывается, реальная аграрная программа для тогдашней России.

Дальше же все разворачивалось быстро и неотвратимо. Ленин, конечно, в это время еще сам лично не встал на позицию Крестьянского Наказа, содержавшего в себе фактически возврат к третировавшейся им ранее сельской общине. Он еще оставался на позициях западноевропейского понимания социализма и еще надеялся вернуться к выкошенной им национализации земли (передаче ее в собственность государству). Не переходя пока на общинные позиции, некогда страстно защищавшиеся Герценом и Чернышевским, Ленин принял решение выдвинуть вместо национализации (огосударствления) земли — ее социализацию (разгосударствление, возвращение земли общинам). Она у них отнималась в течение всех предыдущих веков.

В сентябре 1917 года появилась повторная статья Ленина «Заметки публициста» — с энергичным изложением новой, еще вчера отвергавшейся им аграрной программы — от имени РСДРП(б), хотя с ней многие из большевиков так и не согласились. Оставались таковые именно «западниками», а не «общинниками». Ленин, однако, беспроигрышно провозгласил эсеровскую социализацию — вместо национализации...

Возник наконец осмысленный лозунг «Земля — крестьянам!». Он занял и место в общей программе большевиков сразу же вслед за лозунгами «Мир — народам!» и «Власть — Советам!». Перед призрачным лозунгом «Заводы и фабрики — рабочим!».

Новый этот призыв был из всех наиболее тогда актуальный и работающий. Войну солдаты уже и сами начали прекращать — бегством огромных масс их с фронта. Советы в сентябре 1917 года уже почти все без исключений поддерживали требования Крестьянского Наказа. 26 октября 1917 года II Всероссийский съезд Советов, открывшийся почти одновременно с арестом непопулярного Временного правительства, в качестве закона принял под названием «Декрет о земле» (с небольшой преамбулой, написанной Лениным) именно Крестьянский Наказ... «Без «изменения в нем и запятой» — это признал сам Ленин.

Вот популизм так популизм: фактически узаконен был текст, составленный самими крестьянами России и теперь ставший для них государственно основополагающим. Партия большевиков четко вступила на путь поддержки любой программы, идущей от наиболее многочисленных масс народа. Если она даже и не разделяла этих требований.

Как, наверное, и многие, я долгое время восхищался такой позицией, был, можно сказать, и воспитан в ее отсчетах, а к тому не имел знания и понимания той или иной подоплеки. Завораживала сама по себе привлекательная идея: интересы народа для Ленина — высший закон. Если даже Ленин не согласен, он все равно отстаивает интересы народа. Потому не ошибается.

Ой ли? Из не публиковавшихся ранее документов (опять же, Александр Яковлев, ты — соучастник их сокрытия, ибо ты дважды был идеологом КПСС) видно, что для Ленина это была в самую первую очередь тактика. Сначала — непременно привлечь на свою сторону народ. Безотказная тактика.

Все это, кстати, важно для понимания современных нам популистов. В том числе и тех, которые оттеснили вашу команду Горбачева.

Важно сейчас следующее: Ленин — основоположник особой, самоцельной гибкости в политике. Именно самоцельной. Она связана с возведением компромисса в универсальность, в молниеносную готовность сделать поворот хоть на 180 градусов.

Подобная тактика, конечно, имеет и дальнее свое начало — в обоснованиях Макиавелли. Потом же она делает шаг еще дальше — в форме абсолютизма (французского, английского, российского). Монархия использует равновесие подвластных ей противоборствующих сторон (для установления неограниченности королевской или царской власти через посредство объединения своих усилий с аристократической или — при случае — и буржуазной политикой).

Далее делает история новый шаг в совершенствовании тактики политического лавирования. Это — бонапартизм. Включается наконец мощнейший фактор — народ. А точнее — сначала крестьянство же, влияющее на ход событий своей весьма мощной «силой колебания».

И только после этого большевизм, лавирующий между интересами различных, но заведомо многочисленных трудовых слоев и, по главной своей цели, управляющий массовым сознанием.

Возникает манипуляция народами.

Вместе с тем большевистский популизм «первого поколения» исходил из реального сознания масс. Это, оказывается, мало доступно нынешним политическим партиям и течениям. Они действуют рефлекторно. В сущности, чуть ли не все эти движения и партии к тому же и презирают мысль о том, что в обществе должен превалировать интерес именно большинства. Они поэтому рано или поздно обречены на политическое поражение. К тому же они (это чаще всего) высмеивают высокое чувство любви к Отечеству, а в любой стране, самое малое, 70% населения — патриоты. В России их больше.

Но вернемся к осмыслению популизма именно Ленина. А главное — к тому, как власть в России «из грязи» переместилась действительно на властное место и обрела характер ранее неведомой надличностной силы. А еще более главное — в чем проявился беспрецедентный по масштабу трагизм самой Октябрьской революции 1917 года?

Я уже писал: в истории человечества революции не одерживают начальных своих побед в форме установления именно демократии. А когда устанавливаются демократии, то не революционным, а реформистским путем. Демократия и массовое насилие несовместимы. Ну а что же Ленин?

Разумеется, Ленин исходил в значительной мере из исторического опыта. Но он придавал исключительное значение именно ранней стадии всех революций. На этой стадии, то есть при самом первом штурме, они чаще всего действительно побеждали. Они свершались насильственно. Из этого и стала возникать (и возникла) мнимая, «революционная» нравственность. Потом она терпела крах... Смысл ее в том, что демократия — это не свободное и не мирное волеизъявление членов общества, которое якобы заведомо исключает социальную справедливость, а это именно буквальная демократия — как диктатура самого народа. То есть как бы был дан перевод на русский язык слова «демократия». Это, конечно, не было и действительным заимствованием древнегреческого понимания демократии, ибо в древности предполагался ненасильственный приход к власти «партии народа».

В России же именно диктатура «народа», а чаще — «диктатура пролетариата», стала трактоваться как «прямая и непосредственная», как «истинная» демократия. А такая власть, разумеется, невозможна без насилия. Ленин так и объявил: диктатура пролетариата — власть универсальная. И «кровавая и бескровная», и «административная и педагогическая», и «мирная и военная». Она отменяет этой своей неограниченностью всякий прежний закон, ибо она-то и есть «беззаконный» закон. Поскольку она, несомненно, реальное выражение именно воли большинства. Воля эта к тому же слепая.

Тут беспощадное наступление сразу на все общечеловеческие ценности, о которых в свое время и ты вдруг заговорил, отпуская все тормоза для отвлекающей «перестройки». Сделал при этом серьезный вид: будто до тебя за эти ценности никто и не выступал со всей определенностью.

Давай же, Александр Николаевич, пусть и под конец жизни нашей вникнем в самую суть того, что послужило подлинной «диалектической ловушкой» для Октябрьской революции 1917 года — и для Ленина, и для народа, и для большевиков, а также и для нас с тобой лично (вместе и по отдельности).

Конечно, тут нужны не только ум философа и знания историка, но, в идеале, и умение шекспиризировать... Хочу рассчитывать на то, что мои мысли и сопоставления пополнят исходные материалы для будущих трагиков и эпиков. А может, и для лириков. Только, конечно, исходные. Фарсовыми ситуациями я пока почти не занимался, но ведь все на свете какой-то стороной обязательно приходит и к фарсу. Фарс собой уравновешивает трагедию.

К сожалению, ты, кажется, полностью проморгал головоломную сложность сюжетов, о которых сейчас пойдет речь. Впрочем, ты это сам вскоре поймешь.

Важна фактическая сторона дела: при полной убежденности в своей правоте, Ленин и близко не был к верному пониманию прошлых и будущих судеб России.

Приходится в связи с этим опять вспомнить об иронии истории. Ну разве же не ее это проделки? Ленин — причем когда! лишь за три месяца до полного разворота в его аграрной политике — предложил первому Всероссийскому съезду крестьянских депутатов сугубо буржуазную (он сам ее назвал так!) программу национализации земли! Это был конец мая 1917 года...

Тут очень стоит задержать внимание. Откуда в XX веке взялись все несчастья России и стали на нас сыпаться как из прорвы? Все для нас оборачивается — буквально все — итогом, явно противоположным ожидаемому. На каждом шагу наталкиваемся мы на правоту Г.В. Плеханова, назвавшего историю «до крайности ироничной старухой». С сатанинским оскалом хохочет она над Россией.

Тебе в данном случае придется приложить максимум усилий, чтобы вникнуть в истинные судьбы русского крестьянства, от которых ты, блудный сын его, всю свою жизнь в сторону бежишь... Особенно как партийный идеолог, уверовавший в реакционность российской деревни.

Ведь и в самом деле: чтобы в этом всем разобраться, и сам черт ногу сломает...

«Ироничная старуха» зло смеется над теми особенно, кто переоценивает собственный разум. Ну не курьез ли, что после февральской революции в России, в 1917 году, в сущности, именно большевики выдвинули самую реакционную аграрную программу? И они же провозгласили (через такую-то «программу»!) возможность «перерастания» буржуазно-демократической революции в социалистическую...

По существу, именно эта их аграрная программа пресловутой «национализации земли» и сыграла многоступенчато роковую роль в новейшей истории России. Почему же?

Потому что это была чуждая России программа огосударствления «всего сельского хозяйства». В докладе на упоминавшемся первом съезде крестьянских депутатов в конце мая 1917 года Ленин предложил передать всю землю в собственность государства. Земля эта Лениным делилась на такие категории: а) одна часть ее государством (как известно, «совокупным капиталистом») должна быть сдаваема любым гражданам (не обязательно крестьянам) в аренду; б) другая — большая ее часть — предназначалась для создания на ней крупных госхозов, при этом индивидуальная собственность не предполагалась...

Программа Ленина была первым съездом крестьянских депутатов России активно, почти всеми, отвергнута! Оно и понятно. Ничего более противокрестьянского и нельзя было придумать.

Ни Ленин, ни большевики решительно ничего толком и не знали о российской деревне того периода. Наш с тобой однокашник по АОН при ЦК КПСС историк Герман Шарапов установил интересный факт: большевистская партия по всей Руси великой имела лишь четыре свои партячейки из крестьян... Пролетарская партия-то! Ленин исходил к тому же и из того, что после земельной реформы 1861 года российские крестьяне — в период до 1917 года — действительно ведь выкупили свои общинные наделы. Стало быть, веками нерушимой сельской общины больше нет... Путь для буржуазного развития русской деревни, выходит, открыт! Потому-то Ленин и предложил для России «американский» способ аренды.

Не тут-то было! Российский мужик обхитрил всех. Почти половина российских крестьян, хотя она тоже выкупила свои наделы, из общины все-таки не вышла... Продолжала считать общину справедливой нормой крестьянской жизни. Единственно справедливой. Стало быть, она и продолжала исповедовать именно общинную, коллективную собственность на землю. Это и означало: более 49% крестьян России (так перед этим они всегда делали) через определенные промежутки времени как ни в чем не бывало продолжали производить переделы пахотной земли. Именно поровну, на едока. Они, стало быть, вновь обобществили землю — словно реформы 1861 года и не было... Каково!

Сохранялась общая собственность также и на пастбища, выгоны, леса и т.п.

Вот что значил тысячелетний общинный уклад жизни. Более 49% крестьян держались извечного для них образа жизни. Внутри же другой — несколько большей половины численности российского крестьянства у многих, однако, тоже осталась неизбывная тоска по общинному образу жизни.

И вот в этой-то обстановке Ленин решительно продолжал настаивать поистине на антикрестьянской национализации земли в России! На том, чтобы именно государство сделать собственником всей — выкупленной и частной — российской земли. Под иронические реплики зала, в котором сидели наиболее социально активные российские селяне, Ленин бросил, в сущности, провоцирующую фразу: «Крестьянин не смеет думать, что земля его».

Это сказано было для тех, кто уже выкупил свой надел! Словно глухарь на току, Ленин не ощущал опасности для провозглашаемой им аграрной программы — ни в том, что в зале сидят в основном защитники общины (их оказалось свыше 40% от числа присутствующих), ни в том, что почти вся остальная часть депутатов стояла на позициях столыпинских реформ, то есть за частную собственность на землю. Настолько мало он понимал ситуацию. Ленин пренебрег следующим: предложив передать всю землю государству, чтобы она могла быть сдаваема в аренду и крестьянам, а за аренду, ясно, надо платить, он, в сущности, предложил экспроприировать у крестьян России землю, наконец перешедшую к ним в собственность...

Получилось, наиболее радикальная партия предложила не просто реакционную, а контрреволюционную аграрную программу. В крестьянской стране... Это ли не насмешка «ироничной старухи»? Впрочем, то ли еще будет...

Напомню: действительно революционная и немедленно осуществимая агропрограмма тогда защищалась эсерами. Они-то и предлагали социализацию (конфискацию и раздел изъятой у крупных земельных собственников земли между крестьянами поровну, на едока).

Ведь и кадетская-то программа была для тогдашних крестьян тоже более приемлема: по крайней мере, она не включала в себя экспроприацию земли, выкупленной бывшими крестьянами в ходе реформы 1861 года.

Всероссийский съезд крестьянских депутатов (конец мая — начало июня 1917 года), естественно, подавляющим большинством голосов поддержал аграрную программу эсеров. Он пренебрег старанием большевиков.

Но и тут действовала с беспощадностью все та же ирония истории. Ленин потерпел поражение, так как интересы большинства российских крестьян выражала не программа большевистской национализации, а близкая крестьянам эсеровская программа социализации («Черного передела»). Но и эсеры, ошибочно перестав видеть в своей агрополитике именно спасение России, в значительной их части неожиданно перешли на... кадетские позиции (сохранение крупного частного землевладения). Чудеса, да и только! Программа «Черного передела» — голубая мечта российских общинников — оказалась неприкаянной. Все же группа эсеровских журналистов опубликовала ее в августе 1917 года — в виде Крестьянского Наказа...

И мы тут вновь возвращаемся к сюжету о власти, которая действительно «валялась на дороге». И все тут было чревато и трагедией, и фарсом.

Когда-то в одной из своих статей (приютил меня в ту пору преследований московскими властями, в 80-е годы, журнал «Урал») я тоже написал, что Ленин — в высшей степени трагическая фигура, зато, мол, ни в коем случае не фарсовая... Наивняк был. Ленин оказался, конечно, «шире» схемы. Вышло и у него так, что и трагедия может перерасти в фарс. У вездесущего Канта я неожиданно встретил слова: «Если трагедия затягивается, она превращается в фарс...» Верно. Затянувшаяся трагедия, оказывается, кончается фарсом же. Не разрядившаяся в самом начале именно трагедийно, большевистская аграрная программа была на том этапе просто жизнью отброшена, причем — безболезненно (из-за ее очевидной неприемлемости). Далее тем не менее увидим, что она превратилась в бомбу с часовым механизмом.

В самом деле, в российской деревне существовал изуродованный крепостничеством патриархальный, но коллективистский строй. Он пришел к нам из языческой первобытности. Другого образа жизни более 80% населения страны не знало. Нельзя сказать, что и Ленин об этом совсем не знал, у него, как у дворянина, было даже и небольшое имение в деревне. Но самого его — до провала его умозрительной (настаиваю, реакционной для России) агропрограммы на Всероссийском съезде крестьянских депутатов — реальное положение тогдашних российских крестьян, похоже, не волновало. Как и многие русские интеллигенты — демократы западнического склада мысли, Ленин был в этом смысле самым обыкновенным доктринером. Он был доктринер в стратегии. Но — истинно великий тактик. Этому ты, кстати, и учишься у него до сих пор.

Став же марксистом под влиянием другого дворянина-доктринера, Плеханова, Ленин усвоил его идею о том, что в условиях, когда та или иная страна становится на неизбежно буржуазный путь развития, крестьянство этой страны фатально — именно фатально — превращается в реакционную силу. Ленин настолько уверовал в это, что написал огромный том «Развитие капитализма в России». Последний представляет собой, несомненно, образец правдивости в деталях и образец же полнейшего заблуждения в основном и главном: капитализм в России действительно тогда начал развиваться быстро, но исторически он был здесь именно обречен сыграть совсем не ту роль, какая выдалась ему в Западной Европе. Совсем не ту. Ленин же убеждал своих читателей, вопреки этому, в том, что якобы никакого самобытного, отличного от Запада пути у русского крестьянства, у наций России нет...

И вот тут я затрону проблему, в которой ты — идеолог и историк — так и не удосужился разобраться. Хотя бы элементарно. Имею в виду, возможно, и самый великий в истории борьбы партии политический обман: сокрытие Плехановым, В.Засулич и П.Аксельродом письма К.Маркса к ним от 8 марта 1881 года, в котором он предупредил и этих, и всех русских революционеров от катастрофической ошибки применения выводов «Капитала» в условиях России...

Поистине, это похоже на вмешательство неких потусторонних и злых сил.

Дело, собственно, в том, что Плеханов и его группа «Освобождение труда», а потом и Ленин — при поддержке его всеми введенными им в заблуждение его соратниками — объявили учением Маркса о России как раз те его идеи, которых он не только не высказывал, но и выступал против самой возможности того, чтобы их кто-либо провозглашал от его имени и имени марксизма.

В сущности, жуткая это история. Если бы не сам я лично ее исследовал (пока ты делал карьеру, я, загнанный в угол, в течение тех же тридцати лет читал книги!), то я, наверное, тоже бы отнесся с недоверием к гиперсенсационному утверждению: из марксистского сознания русской социал-демократии изъяли главные идеи... самого Маркса. А ведь изъяли! И ты об этом не знаешь? Знать не хочешь... Впрочем, сейчас — только факты и факты. Только они. Наверное, ни в одной другой стране столько не спорили о том, по какому пути идти. Во второй половине XIX века спор этот приобрел особенно острые формы: Россия тоже начала наконец втягиваться в полосу буржуазных отношений. В рынок, о котором все и ныне судачат.

16 февраля 1881 года с общего согласия (думаю, и по настоянию) плехановской когорты, легализовавшей себя позднее как группа «Освобождение труда», В.Засулич отправила Марксу необычное письмо. В нем с полной ясностью сформулирован вопрос вопросов для всего периода борьбы между двумя главными укладами жизни в России: каково мнение Маркса насчет того, является ли начавшееся в России развитие капитализма фатальной неизбежностью? Причем в достаточно близком времени.

Вторая часть вопроса звучала так: а если именно это и случится, то означает ли это собой действительно неизбежную гибель коллективистской крестьянской общины в стране, где крестьянство все еще составляет свыше 4/5 всего ее населения?

В письме особо было отмечено и то, что в России уже появились люди, называющие себя марксистами. Они уверяют, что только они Маркса понимают, и именно они со всей «определенностью предрекают не просто и конец общины, но и то, что она является в России фактором, тормозящим прогрессивное развитие, то есть Россия исторически предназначена пройти по всем ступеням «Капитала»...

Через все письмо В.Засулич просвечивало, однако, сочувствие общине. И все же «марксистами», обретшими известность в качестве русских «антиобщинников», вскоре стали... члены группы «Освобождения труда»... И конечно, В.Засулич.

Уже 18 февраля Маркс письмо получил. Те, кто когда-либо вникал в его творческую жизнь, знают: на следующем же месте после работы над «Капиталом» начиная с 50-х годов XIX века у Маркса неизменно находились проблемы России. Обязательно России. И на этот раз, будучи уже на склоне лет, он немедленно отложил все другие заботы и засел за ответ на письмо В.Засулич.

Суть ответа Маркса на вопрос вопросов российской истории, конечно, содержится не только в письме его к В.Засулич, отправленном им 8 марта 1881 года. Еще раньше этот же вопрос был публично поставлен Н.К. Михайловским — на страницах возглавляемого им народнического журнала «Отечественные записки» (1877. № 10). Н.Михайловский, анализируя «Капитал» Маркса, явно испугался того, что, согласно «общей» «формуле прогресса», предложенной автором «Капитала», Россия, выходит, «должна» будет последовать точно за Западной Европой (по пути классического европейского капитализма).

Вопрос был поставлен им, стало быть, намного раньше, чем это сделала группа Плеханова. И ответ на него был написан Марксом тоже раньше, в том же 1877 году. Далее станет ясно, почему эта деталь важна.

Этот самый первый и замечательный своими подробностями ответ почему-то Марксом не был отправлен... Если бы я писал роман, то, возможно, написал бы так: «Над кем не властна сама его воля, властен параллельный нам мир. Когда осталось всего лишь запечатать конверт и отнести его на почту, явились похожие на людей просвечивающие насквозь голографические тени и стерли из памяти автора весь этот эпизод с “Отечественными записками”... Сам же текст письма, очень быстро и незаметно заваленный другими вариантами различных рукописей, в том числе и опять же о России, не обращал более на себя внимания...» Потом добавил бы: «Когда же пришло письмо от В.Засулич, Маркс начал писать на него ответ сразу же, но у него так и не возникло ощущения, что он об этом пишет не впервые. Формулировал он как бы все заново, с бесконечными перечеркиваниями. И только теперь мы видим: порой и разными словами, но он как бы исступленно вколачивает в сознание читателя уже знакомую ему идею».

Любопытно, что Энгельс — а он-то и обнаружил текст неотправленного письма Маркса в «Отечественные записки» в 1884 году, при разборе бумаг умершего друга, — объясняет неотправленность тем, что Маркс, написав уже письмо, вдруг решил: оно может скомпрометировать прежде всего самого Михайловского... Н.Михайловский — фактический глава «Отечественных записок». В напечатанной статье его о «Капитале», под названием «Карл Маркс перед судом г. Жуковского», он не оставляет повода для сомнений относительно и того, было ли на самом деле запрещено упоминать имя Маркса в России... Маркс и сам увидел свое имя в журнале, привезенном именно из России...

Что же касается меня, то я, грешный, тоже находил в старых бумагах свои неотправленные письма. В том числе были и такие, которые написаны мною как раз в возрасте, в каком Маркс был в 1877 году... Ухудшение памяти — можно сказать, общечеловеческое свойство доживших до старости. Может, не так уж далеко от истины предположение: а не забыл ли больной и старый человек о том, что его письмо так и лежит себе не отправленное?..

Это детали. Но — важные, ибо нынешние люди, те, для которых сам факт раскрытия обстоятельств столь радикальной, просто невиданной фальсификации идей Маркса о России является ситуационно неприятным, узнавая сегодня истину об этом, пытаются всячески принизить, однако, и сам смысл письма К.Маркса от 8 марта 1881 года к В.Засулич. Они, отрекшиеся от марксизма только что и во всем, вдруг начинают при этом ссылаться на вульгаризированное марксистское же положение о том, что «не личности творят историю», а тем более не какие-то несколько страниц даже пусть и самого гениального текста кого бы то ни было из этих личностей.

Происходит очередная подмена: ибо ведь важнее всего не то, сколько страниц в украденном у русского революционного движения программном и одновременно уже итоговом документе, разработанном самим Марксом и именно для России, а то, что — есть письмо или не будь его — оказалась похороненной сама идея «русской альтернативы», реально существовавшей от начала, а в данном случае и поддержанная и дополнительно разработанная крупнейшим революционным мыслителем, создателем учения.

Но — по порядку. В письме В.Засулич к Марксу от 16 февраля поставлен вопрос: по какому пути, вероятнее всего, пойдет далее Россия — западноевропейскому или самобытно российскому? Вопрос этот периодически возникал начиная с призвания варягов. Особенно же сильно обострил его Петр I и, многого достигнув, в конце концов все равно задержал развитие России — тем, что перенес антирыночные, крепостнические отношения также и в созданную им тогда отечественную промышленность. Затормозил приход капитализма. Открыл «окно» в Европу, законопатив «двери»... И тут — опять ирония истории. Вечно у нее высунут кончик языка... Почти весь XIX век прошел в спорах и гаданиях, избежит ли Россия «вываривания в фабричном котле». И вот когда, казалось бы, стало уже выясняться, что не избежит, когда и сам Маркс в «Капитале» только о том и писал, что капитализм не отвратим, вдруг именно Маркс же со всей решительностью вернулся к тому же самому вопросу. Правда, с другой стороны. Он поставил его так: а есть ли достаточные основания полагать, что именно капитализм — неизбежность для России? Так ли это на самом деле?

Я ранее пообещал тебе, что лично твою «систему» взглядов проанализирую в дальнейшем подробно. Собственно, в том и главная причина того, что я вообще сел за эти послания к тебе. Не остаться же нам без откровенного мужского разговора! Здесь же, сейчас, для сопоставления напомню (для наших читателей) только о том, что ты (ведущий идеолог двух эпох — брежневской и горбачевской) пришел к своему жизненному финишу, обвиняя марксизм, притом именно (самого Маркса) в том, что его учение не учитывает особенностей каждой отдельной страны. Не один уже раз такое сказано тобой.

Можно, разумеется, и лишиться тех или иных убеждений: они, как выяснено наукой, нам и неподконтрольны. Но зачем же клеветать на них, извращать их, превращать себе во благо свою же неустойчивость в принципах?..

Письмо тринадцатое

Впрочем, я воспроизведу здесь и твои вопросы в связи с судьбами России. Из них ясно, в частности, почему столь невероятная мешанина существовала в идеологии и политике КПСС как раз в те годы, когда ты призывал к «творческой смелости». Будучи членом Политбюро, линию отсчета уже тогда ты обозначил словами: «общецивилизованный процесс». это, понятно, и есть процесс именно капиталистического развития. Если иметь в виду новейшее время.

Впрочем, вот они, твои «каверзные» вопросы: «Скажем, почему столь трудно оказалось марксизму пересечь границы огромной империи и стать одним из направлений общественной мысли России? Почему знакомство русских революционеров (Лопатина, Лаврова и др.) с основоположниками научного социализма не порождало (?), в отличие от стран Западной Европы, интеллектуальной потребности перехода на позиции марксизма? Почему громадный интерес к работам Маркса и Энгельса, таким, как “Манифест Коммунистической партии”, “Учредительный манифест Международного товарищества рабочих”, “Гражданская война во Франции”, перевод на русский язык первого тома “Капитала”, идеи которого широко обсуждались, поступая в народническую и даже рабочую среду, не создавали никакого (?!) российского марксизма, а питали почти два десятилетия народническую и либеральную мысль России вплоть до 80–90-х годов XIX века?» («Муки прочтения бытия». С. 257).

Эти вопросы ты сформулировал в 1990 году, в связи с подготовкой тогда очередной идеологической липы — «Очерков истории КПСС». Авторам их ты и давал тогда свои «руководящие указания» (под лицемерно успокаивающим названием: «Не более чем личная позиция»). Официально тогда ты выступал еще как марксист. Хотя «под второе дно» в свой письменный стол в те же дни ты складывал свои другие страницы — с грубо антимарксистским содержанием. Интересно, сколько же поколений будет увлечено этим твоим «нравственным подвигом»?..

Уже тогда сам характер твоих вопросов свидетельствовал о том, что эти твои вопросы способны окончательно завести проблему «русской альтернативы» в казуистический омут. Ну что, к примеру, означает высказанное тобой недоумение по поводу того, что у них якобы не возникло «интеллектуальной потребности перехода на позиции марксизма»? То ведь и означает, что ты действительно не понял (или, возможно, сделал вид, что не понял) самого главного в самой постановке вопроса — того, что именно Лопатин и Лавров и были первыми подлинно российскими марксистами... Поскольку ведь именно народничество (в его многих верных посылах) и было (теоретически же и остается) российским эквивалентом марксизма. Именно так полагал и Маркс. Так считали Лопатин и Лавров.

Далее. Что реально означает тот твой вопрос, как не выражение сплошной путаницы понятий, когда ты ни с того ни из сего включаешь в него констатацию того якобы факта, будто «Капитал» и ряд других сугубо «западнических» работ Маркса, не создав «никакого российского марксизма», «питали почти два десятилетия народническую и либеральную мысль России»?

Каким же, скажи мне, образом «Капитал» или «Учредительный манифест Международного товарищества рабочих» могли «питать» народническую мысль России, если, во-первых, эта мысль возникла совершенно самостоятельно и много раньше большинства из названных тобой работ; во-вторых, эти «западнические» работы Маркса для России и не предназначены; в-третьих, когда какие-то из них в какой-либо части и предназначены (например, издание «Манифеста Коммунистической партии» на русском языке в 1882 году), то в них четко оговорено, что главное содержание их к тогдашней России (по крайней мере, пока) не относится, а в какой степени если и относится, то эта «степень» специально, то есть только для России, и дописана — в предисловии самих авторов к этому именно, 1882 года, изданию; в-четвертых, действительно новые для того времени работы Маркса (письмо в «Отечественные записки» от 1877 года и письмо к В.Засулич от 8 марта 1881 года), которые в самом деле питали мысль народничества, — вот они и были российским марксизмом. В качестве первоисточника сугубо российского марксизма сам Маркс называл Н.Г. Чернышевского. А не наоборот, как тебе и другим хочется...

Когда я пишу эти тексты, обращенные к тебе, я все больше убеждаюсь в том, что ты не из-за невежества путаешь, а с намерением. Ты не пропустил, нет, мимо себя идею «русской альтернативы» Чернышевского — Маркса, а деформулировал ее до той степени, когда она совсем уже не напоминает первозданность свою. Дальше и будет разговор о том, с каким остервенением и изощренностью русская социал-демократия вытаптывала эту идею на ее корню.

Но продолжу о тебе. Без всякой ведь ссылки на Маркса и Чернышевского, которые со всей определенностью писали о реальнейшей возможности именно своего, российского, а не проторенного Западной Европой пути развития, ты пишешь (буквально в стиле первооткрывателя): «Внедрение крупнопромышленного капитализма в докапиталистические структуры порождает, если этому не предшествует глубокая вспашка социальной почвы, не просто более сложное зигзагообразное развитие, а другой путь, неведомый истории, неизученный (приятно и тут быть первопроходцем? — Г.К.), чреватый катастрофами, тупиками и сложностью выхода из них».

А далее тем не менее совершенно верное (но при чем тут Александр Яковлев?) указание и на этот, «другой», уже давно обозначившийся в XX веке путь: «Октябрьская революция 1917 года (уже без «Великая». — Г.К.) и последовавшие за ней события показали, с какими громадными трудностями исторический процесс в странах, подобных России, приобретает характер прогресса» (там же).

В печати много раз, и не одним мной, указывалось на то, что этот, «другой» путь предвидели Герцен, Чернышевский, Маркс...

Очень и очень «тихо», но понятие «другого» пути для России, стало быть, тобой тут все-таки вводится? Пока и это хлеб...

Но — вводится, в сущности, лишь в негативном смысле — как инобытие прогресса. Как дьявольщина. Психологически это интересно очень: не ссылаясь на Плеханова, который в этом пункте полностью замалчивал (скрывал) и самого Маркса, но критиковал-то он одновременно ведь то, что Маркс утверждал, — ты, повторяю, тоже нигде и ни разу не упоминаешь работы Маркса о России, но при этом старательно гонишь в «негатив» его мысль о «русской альтернативе».

Нелегко, однако, было тебе быть самому себе двойником? У академика Ухтомского, между прочим, разработана и сия проблема. Я ранее напоминал тебе и о «двойничестве» Ивана Карамазова и Адриана Леверкюна....

Но наконец наступило время, когда и тебе стало можно отбросить второе свое «я». Всякое инобытие — потеря себя. И тогда ты откровенно ринулся на самого Маркса, сметая на своем пути все препятствия ничем не прикрытой ложью... Жутко видеть, сколь отвратительно обнажившееся ренегатство. Вот оно, отчаянно заголившееся.

В твоей опубликованной «тайной» рукописи, которую ты наполнял своими, надо полагать, действительно искренними на сей раз мыслями, отбрасывается сразу же и то, с чем ты уже появлялся, будучи главным идеологом, перед КПСС (которую ты и Горбачев к тому моменту завели в котлован, вами же подготовленный к затоплению). Вот же, суди сам: «Как уже подчеркивалось (заметь, говорится это тобой, значит, не первый раз, вдалбливается! — Г.К.), Маркс настаивал на полной пролетаризации всего (?!!) трудящегося населения, на превращении всех ремесленников и крестьян в промышленных рабочих, работающих по плану (у Маркса и слова этого нет. Это — у А.Ципко. — Г.К.). Несомненно, что идея упрощения классовой структуры была направлена прежде всего против крестьянского уклада жизни с его культурой и производственной спецификой. Нигде эта экстраполяция наблюдаемой данности в будущее не проявилась так последовательно, как в отношении к крестьянству. Тенденция недоверчивого, порой неприязненного отношения к крестьянству как к консервативному классу как раз и была связана с убеждением, что дальнейший прогресс и свобода невозможны до тех пор, пока жернова капитализма не перемелют этот класс в социальную муку, пригодную для выпечки человека будущего» (Обвал. с. 113–114).

Итак, Маркс «настаивал на полной пролетаризации всего трудящегося населения»... Ни много ни мало.

Как же все-таки ты привык к полнейшей безнаказанности за любую неправду, изрекаемую тобой с высоты Политбюро... Ты предал КПСС, заманив ее в западню. Очень мне противно говорить, но в том составе, в каком названная партия и ее аппарат оказались, они заслужили всякий свой позор. Но, расплевавшись со своей партией и ее Политбюро, ты прихватил с собой из ее арсенала бесстыдное чувство безнаказанности за публичные политические наветы... Если бы существовал Общечеловеческий Суд, компетентно рассматривающий дела о подобных действиях, я, в качестве одного из защитников посмертно пострадавшего, задал бы тебе, как одному из подсудимых (да, да, именно, не орден же тебе выдаст когда-нибудь «до крайности ироничная старуха» история), задал бы самый простой вопрос: «Г-н Александр Яковлев! Укажите, пожалуйста, где Маркс настаивал на полной пролетаризации трудящихся (значит, и интеллигенции тоже)?»

Действительно, что же ты на этот раз утверждаешь?

Во-первых, говоря (и в самом деле) о неизбежной пролетаризации в западноевропейских странах, Маркс вовсе не настаивал на ее ускорении, а исходил именно из ее объективной неизбежности как предпосылке развития капитализма. В противном случае — откуда же мог бы возникнуть рабочий класс? А без рабочего класса откуда мог бы появиться и капитализм? Стало быть, при чем тут «настаивал»? У тебя получается, Маркс был чуть ли не борцом за капиталистическое развитие — подобно Гайдару у нас? Полноте! При этом и непонятно, почему Маркса ты ругаешь, а к Гайдару и Ельцину принес и положил к ногам то, чему вчера поклонялся...

Во-вторых, при всей абсурдности этого твоего утверждения ты не только не высказал в нем ничего для себя случайного, а, напротив, стараешься выстроить и еще одну свою концепцию — утвердить мысль, что, «настаивая» якобы на «пролетаризации» крестьян, Маркс просто-напросто делал это из-за того, что питал к ним неприязнь...

В-третьих, уже совсем чудеса: ты присваиваешь Марксу невероятную для него идею, согласно которой «прогресс и свобода невозможны» в дальнейшем якобы до поры, «пока жернова истории не перемелют» крестьянство «в социальную муку, пригодную для выпечки человека будущего»... Мне, признаться, издавна нравилась твоя — редкая для политиков — способность как бы невзначай сплетать крупные метафоры из сложных социальных понятий и реалий. Но сейчас вспомнилась любимая присказка Ленина, применявшаяся им в полемике с подобными тебе любителями художественных украшений: «Говорит красно, да все это — неправда!» Твоя неправдочка, Саша Яковлев! Твоя это ложь... Эта твоя неправдочка (в смысле незаурядная ложь) выражается в том, что и себе-то самому ты тоже противоречишь: ты же ведь вот только что утверждал, будто Маркс «настаивал» на всеобщей пролетаризации. Ведь утверждал ты? А это значит: подавляющее большинство общества (в результате пролетаризации) составляют все-таки рабочие. А крестьян становится совсем мало (фермеры не крестьяне!). Или их, крестьян, совсем нет. Так, значит, история никак уже не «выпекает» из них «человека будущего», о котором столько лет трубили твои пропаганда и агитация в брежневские годы, а выталкивает на рынок труда именно как пролетария. О пролетарии же, о рабочем (как, впрочем, и о представителе любого социального слоя классового общества), Маркс писал, что это — «частичный человек». Маркс создал отличную от гегелевской и от фейербаховской теорию «отчуждения» и «самоотчуждения». В ней ты, к сожалению, тоже не удосужился разобраться (или и тут тоже извращаешь суть дела сознательно)?

В твоих построениях, разумеется, есть и «сверхзадача». Ее ты пытаешься ныне решить в духе совсем уж несправедливом. По отношению к Марксу. Легализовавшись именно как отступник от учения, которое ты так долго и мастерски извращал и «тихо» калечил, ты теперь буквально безудержно стремишься сбросить с себя прежние покровы. Все вообще. Еще недавно (в хрущевские и брежневские времена) ты выступал от имени большевизма — теперь ты заявляешь, что самое не только страшное, но и якобы естественное порождение и адекватное выражение марксизма — это именно большевизм, а самое не только страшное, но и столь же естественное порождение и выражение большевизма — это в свою очередь сталинизм.

Именно из этой «логики» и вытекает твой вывод, что будто бы мысль Маркса была направлена «против крестьянского уклада жизни»... Даже прежде всего против него.

Ну что ж, ты должен был предполагать то, что рано или поздно кто-то все равно ведь доберется и до твоих текстов с их «художественными» приметами лжи... Теперь же, поскольку ты сам и был одним из инициаторов «срывания всех и всяческих масок», тем более обязан был понимать, что и эта палка о двух концах: один из них обязательно коснется тебя. А то и оба! Не суди, да не судим будешь...

Не я, так другой. Кто-то должен сделать эту работу.

Обо мне, как выясняется, ты все-таки думал... Не мог не думать. Долго не подозревая тебя в том, о чем здесь сейчас пишу, поначалу я (когда ты стал правой рукой Горбачева) тебе и просто напоминал о себе. Поскольку все это было еще до Великого Обмана, осуществленного твоей псевдодемократической командой, я верил: ты не можешь обойтись без меня. В свое время ты пытался меня сманить даже и в шелепинский шлейф... А тут пошло все в открытую! Ты не мог не видеть: это же дело я начал в одиночку раньше вас...

Все и дело-то ведь в том, что если я ничего тогда об истинных твоих убеждениях не ведал, то ты-то хорошо знал: даже и будучи издавна не согласным с политикой ЦК КПСС, особенно Политбюро, я все равно остаюсь убежденным защитником и проповедником идеи социального (неиндивидуального, конечно!) равенства. Ты же тогда как раз и начал писать «тайную» свою рукопись против именно исходных позиций самого марксизма. Обвиняя его также и в том, что ему и совсем не свойственно.

Вот тогда-то у тебя и состоялся по конкретному поводу любопытный альянс с Е.Лигачевым.

Почему с Лигачевым? Напомню. Поскольку Лигачев оказался раньше тебя рядом с Горбачевым, а меня он тоже, конечно, не мог не знать (мы же с тобой и с ним все трое в одно время были замзавами в отделах ЦК), то я и написал именно ему первому подробное письмо, в котором просил защиты от продолжавшихся преследований меня по партийной линии и по линии КГБ. И главное, напомнил ему о том, что за битого трех не битых дают: мол, готов активно включиться в перестройку — на любом участке, где сочтет это целесообразным новый и столь активный ЦК... Лигачев от какого-либо ответа бесстыдно уклонился. Тогда я передал копию письма этого (через тогдашнего завотделом культуры ЦК Ю.П. Воронова) именно тебе. Но и ты стал тянуть резину. И вот в одном из немногих и кратких наших с тобой тогдашних телефонных разговоров, в 1987 году, ты вдруг обронил вкрадчивую фразу: «Мы обсуждали тут с Юрием Кузьмичом...» (оказывается, Лигачев почему-то любит, чтобы его называли Юрием, а не Егором... И ты ему — заочно — готов был таким фертом потрафить?). Впрочем, продолжаю тот твой текст: «Мы обсуждали тут с Юрием Кузьмичом твои проблемы...»

Я затаил дыхание. Ты вдруг далее добавил нечто, однако, для меня совсем непонятное и неожиданное: «От поклонения Сталину ты ведь за самый короткий срок пришел к самым левым...» «Что-что? — закричал я в трубку в полнейшем недоумении. — А разве не все мы, и ты в том числе, шли от поклонения Сталину?» Мне показалось непостижимым недоразумением такое резюме разговора твоего с Лигачевым. Но это ведь было именно резюме. Ты тут же дал мне понять, что не телефонный это разговор. «Уезжаю завтра в отпуск. Вернусь, заходи», — закончил ты внезапно.

Насчет «заходи»... Осуществилось это только через год. Твои секретари знали дело поистине туго. «Александр Николаевич помнит о вас. Вы у него на листе» (то есть в списке, кого он намерен принять) — так обычно отвечали они.

Видишь, какие интересные узлы разговора сегодня завязываются, поскольку приходится затрагивать реальный ряд событий из наших с тобой взаимоотношений. Трудно мне, правда, управляться со своими нахлынувшими воспоминаниями, ибо взялся выяснить именно взаимосвязь между твоими взглядами и твоим конкретным жизнеповедением. А она, наверное, не ясна даже и тебе самому? Но — «надо, Петька, надо!». Обидно, если не успеем осмыслить былого.

Если я тебя правильно понимаю, то в упомянутом альянсе с Лигачевым ты и он решили окончательно мою судьбу — на весь период «перестройки»... С разных (скрываемых вами обоими) позиций, но итог устроил вас обоих. Помешало мне-то лично как раз то, что обоим вам были известны и мои взгляды, и мой «неуправляемый» характер. То, что я считал (и считаю) своим достоинством, именно это вам обоим и каждому по-своему просто не подошло. Только Лигачев судил обо мне больше по доносам и наветам, а ты — по своим личным впечатлениям. Но именно в этом вашем с Лигачевым обсуждении «таилась погибель моя». Для Лигачева я казался действительно слишком «левым»: поскольку он в то время, в 1985–1988 годах, был почти еще совсем не затронутым верным пониманием вещей, он просто и не мог не быть сталинистом. Он не мог и не понимать, что если я буду возвращен к руководящей деятельности в условиях неизбежной демократизации, то он, Лигачев, столкнется со мной уже буквально завтра, если не сегодня же... Лигачев — это лишь несколько приглаженная диктатура партийного аппарата. В конце концов, это вновь вполне возможные расстрелы — не «в затылок», а «у стенки». Это воинственная необразованность, компенсированная бычьим напором «неистраченных сил».

Впрочем, о Лигачеве тут придется сказать более детально. Раз уж я подошел к пункту, где решалась моя, в сущности, и нынешняя судьба. Пишу все это и дивлюсь своей полнейшей слепоте по отношению как раз к тем людям, со стороны которых и грозила, и обрушивалась на меня опасность. Ведь я даже и в Лигачеве с роковым опозданием увидел действительного политического монстра.

У твоего альянса с ним (по отношению ко мне) есть предыстория. К ней надо сейчас вернуться.

Она, эта предыстория, между прочим, свидетельствует о том, что твоя роль в решении моей судьбы во взаимодействии с Лигачевым имела более психологический характер.

Я с опозданием расшифровал, к сожалению, и то, почему Лигачев не ответил на мое письмо от августа 1985 года. К тому же, оказывается, ответил! Ответил так, как подобает это дорвавшемуся до власти и не желающему никак рисковать ей, ибо допускать к себе кого-либо близко из инакомыслящих и значит рисковать ею. Мало ли что! И Лигачев поступил вот как. Воспользовавшись тем, что я почти одновременно с ним написал тогда письма и председателю КГБ СССР В.М. Чебрикову (требуя отмены высылки из Москвы моих двух наиболее близких учеников), и председателю КПК КПСС М.С. Соломенцеву (просил его воздействовать на МГК КПСС, лично на Гришина, в связи с запущенным летом 1985 года очередным делом об исключении меня из партии), а Чебриков и Соломенцев, понятно, доложили об этом Лигачеву, — да, так вот, воспользовавшись, повторяю, этим обстоятельством, Лигачев предложил им, чтобы они каждый в отдельности со мной встретились. Они так и сделали. Я писал тебе об этом. Эти два деятеля, стало быть, ответили (все-таки был уже 1985 год) на мои просьбы положительно. Преследования были прекращены. Люди Чебрикова принесли извинения моим высланным ученикам (Н.В. Ленкову и B.C. Сергееву).

Так вот поступил Лигачев. Он был тогда вторым лицом. Но при этом сам-то он остался в тени. Сделал вид, что обращение мое к нему не дошло до него! Так мне отвечали и в его дежурном секретариате. Это пока было единоличное его, но решение вопроса обо мне: не включать меня в число тех, кому доверено управлять самим процессом «перестройки». То есть с меня были сняты только репрессивные ограничения. В номенклатуру меня более не пустили!

Расчет был, собственно, простой: «второе лицо» в СССР недоступно ни для кого. Особенно для всякого того, кто не в номенклатуре. Пока там был Лигачев, там продолжал оставаться непроницаемый фараонский порядок. Недоступный нормальному рассудку. Кричи не кричи, ничто не шелохнется. Расчет был и на то, конечно, что я смогу хотя бы почувствовать свое собственное бессилие перед этим оплотом иррациональности. Менялись здесь лишь лица.

Вот к этому-то моменту, когда самый влиятельный жрец очередной исторической авантюры уже подрубил под самый корень мои возможности в назревавшем конструктивном действе, к этому времени появился ты в ЦК вновь... Сначала побыл заведующим того же Агитпропа, откуда тебя некогда мягко упекли в Канаду. Мягко. Не спорь. Ты не знаешь, что такое худо... Потом ты стал секретарем ЦК. Сначала вне Политбюро. Вот в это-то время ты, вероятно, и счел для себя возможным, по моей просьбе, заговорить с Лигачевым обо мне. Заговорил, я вижу это сейчас, с вкрадчивой готовностью тут же и согласиться с возражением могущественного собеседника...

А зачем тебе-то, собственно, и нужно было вступать за меня в драку?

Действительно, зачем? Это был 1987 год. Как ты признаешься в своем «Обвале», к этому времени ты уже и пришел пока к тайному, но отречению от марксизма... Не от каких-либо заблуждений и ошибок его, а от марксизма как такового. Когда «перестройка» лишь начиналась, ты еще (по крайней мере, мне так казалось) был марксистом. Более того, ты тогда, в сущности, буквально клялся Лениным, а стало быть, исповедовал проклинаемый тобою ныне большевизм. А теперь, в 1987 году, все это вдруг превратилось для тебя только в прикрытие. Ты, видимо, раньше Горбачева превратился в Штирлица в своем собственном, отечественном Генштабе. Выше — в своем ЦК... Лигачев, естественно, стал для тебя своеобразным Борманом... Для заключения компромиссов между вами.

Стало быть, пришлось вступать в гамачный альянс, изображая единомыслие с тем, с кем его и в помине нет.

Но — только ты тогда знал, что у тебя уже нет единомыслия и со мной. Конечно, ты видел, что я несовместим с Лигачевым. Ибо несовместим с ним не только подлинный марксизм, но и подлинный ленинизм. Да и подлинный патриотизм — тоже. Несовместимы с Лигачевым, разумеется, и вообще интеллигентность, как и духовный такт. Для нас, думаю, обоих с тобой, фронтовиков, инвалидов войны, как и для всех тех, кто смотрел смерти в глаза и выстоял, фигура Лигачева просто фиктивна: ведь он 1920 года рождения, а сумел всю Отечественную прокомсомолить в глубоком тылу... И вот поди ж ты! Апломб-то какой! Сохранил на всю жизнь уверенность в том, что он имеет якобы моральное право верховодить в стране, где не осталось в свое время семьи, в которой кто-либо не вернулся с войны.

Повторяю, и со мной ты безвозвратно разошелся тогда же, как только сделался Штирлицем в своем штабе. Я, разумеется, и не скрывал перед тобой, что революция, по моему мнению, хотя и потерпела поражение в течение 70 лет после Октября 1917-го, в результате внутренних, по объективному смыслу контрреволюционных переворотов, но спасена она может быть только на пути социалистического строительства. Правда, при снятии ограничений с развития других укладов жизни — в той мере, в какой в этом имеется потребность. Рыночные отношения — необходимы. Социализм может жить и будет жить только на основе рынка. Все дело в том, чтобы из частных собственников могли естественно складываться коллективы.

Не любопытная ли и еще деталь. На вечере памяти твоего друга и моего сотрудника по отделу культуры ЦК И.С. Черноуцана зимой 1991 года в Центральном доме литераторов я успел спросить тебя: «Читаешь ли то, что я публикую?» Представляю себя сейчас со стороны: весь этакий нараспашку, жду, естественно, такой же искренности... Кажется, Шолом-Алейхем таких называл «летними дураками» (в отличие от «зимних», застегнутых). Спросил я потому, что к тому времени прошел в «Советской культуре» цикл моих совершенно бескомпромиссных статей в защиту идей «перестройки» (понимаемой мной тогда, конечно, еще без кавычек). В сущности, это был краткий конспект того, о чем сейчас тут пишу подробно. Ты же — умница. Ты умеешь ладить и с «летними дураками». Ответил, одобрительно хохотнув, не убирая с лица лукавинки: «А как же? Молодец!»

«Летний»-то «летний», но что-то мне здесь у тебя почувствовалось нарочитым. И хотя я потом близким хвастался, что вот, мол, вельможный однокашник похвалил меня, в подсознании я ощутил и какое-то тревожное чувство. Оно вот теперь и перешло в сферу рационального: поскольку спор со мной для тебя тогда был бы совершенно неприемлемым, а к тому же ты в то время был еще «подпольщиком» — со своим отречением от взглядов, от которых твой собеседник отказываться не собирался. Ты поступил даже и остроумно — взял и сработал на самолюбие «летнего», похвалив его...

Но тогда же я задал и еще один вопрос тебе: «Почему ты стал вдруг отдаляться от Горбачева? Что, собственно, случилось?» Ты тогда какое-то время выглядел не у дел: оказался вне Политбюро и даже вне ЦК. И впечатление у меня сложилось, что это была даже и твоя собственная инициатива. Ведь тогда ты как раз появился в руководстве демдвижения. Хотя это, наверное, было и не совсем так.

Что же ты мне ответил? Помнишь? «До каких же пор мне быть тенью другого» — так ты мне ответил.

Сразу-то я, как обычно, не все и тут уловил. Теперь же, когда ясно, что если в какой-то момент ты и с Горбачевым, пусть и на время, разошелся в «принципах», то, естественно, зачем же тебе бы нужен был я?! Ведь ты распрощался с «социалистическим выбором»...

Все пытаюсь вплотную подойти к тому, чтобы показать, как ты выпутываешься из ловушек, которые ставит тебе ирония судьбы. Но, пожалуй, наиболее наглядны те ловушки, в которые попадаюсь я сам. Вот и здесь сейчас не только выясняется обреченность (пусть и временная) той исторической тенденции, которую я отстаиваю, но и наступила очередная ступень моей индивидуальной, личностной трагедии. Ведь каждый из нас троих — Лигачев, ты и я — и есть персонификация трех основных действующих сил в нашей революции на нынешнем этапе. Она проходит ныне через всю жизнь российского общества: главные противоборствующие стороны — Лигачев и Яковлев. И всюду — свои лигачевы и яковлевы... Другой уж вопрос — в каком они численном соотношении находятся. Это отдельный разговор. Ясно, однако: Куницын — и ныне, и ранее — антипод и Лигачева, и Яковлева... В сущности, это третья — ныне почти символическая противоборствующая сторона.

Раз уж откровенно, то откровенно! Речь ведь не о том, что я не занимаю такую же высокую ступень в выражаемой мною политической и идеологической тенденции, ступень, столь же высокую, какую история выделила для Лигачева и Яковлева — в отсчетах защищаемых ими тенденций. Время еще не раз все переставит по своим местам. Речь, однако, о том, что я выражаю именно ту тенденцию в нашей многострадальной революции, которая уже дважды потерпела крупнейшее поражение.

Первый раз она, победив в Октябре 1917 года, потерпела сокрушительное поражение от Сталина, совершившего нераспознанный и ныне контрреволюционный переворот и создавшего в СССР тоталитарное общество государственного капитализма. Тенденция эта, мною выражаемая, древняя, извечная, тенденция действительного, гуманистического социализма. Деформированная, к несчастью, и большевизмом, она была не просто уничтожена, но на долгое время и скомпрометирована.

Второй раз эта представляемая ныне мною тенденция потерпела многосоставное поражение в период 1953–1991 годов — в процессе десталинизации советского общества.

На этом поражении представляемой мною тенденции надо несколько задержать внимание. Хотя о сути его придется говорить и в дальнейшем. Парадокс, но именно Сталин и его эпоха подготовили возможность нынешнего возвращения России на исходные позиции развития буржуазных отношений.

Период 1953–1991 годов, конечно, неоднороден. Но это был период надежд на создание социально справедливого общества. Поражение социалистической идеи в указанные годы было обусловлено тем, что ранее уже были подменены главные понятия и ценности. Прежде всего, был совершен (уже при Сталине) тот обман, что государственный капитализм (поскольку земля и все другие средства производства принадлежат государству) был объявлен социализмом. Даже его высшей формой. Ha самом же деле если государство — это собственник почти всего (за исключением личных принадлежностей), то оно и есть «совокупный капиталист». Колоссальный это именно подлог, когда социализмом была названа его противоположность. Далее постараюсь показать, что вовсе не социализм возможен без рынка (такого социализма и быть не может), а именно капитализм возможен без рынка. Когда он и является государственным!

Перед лицом этих печальных фактов «демократические» уловки — твои и других, начиная от вашего общего учителя К.Поппера, — утверждать как нечто несомненное, что сталинизм — это и есть якобы действительный социализм, что вообще вся эта тоталитарная жуть с коммунистическими лозунгами — это и есть то, к чему неизбежно ведет осуществление социалистической идеи, — все это вопиющее попрание всякой совести и чести в их обычном человеческом понимании.

Между тем именно государственный капитализм подготовил и нынешнее хаотическое, даже паническое бегство российского общества в «капиталистический рай».

Далее я эти положения расшифрую, а сейчас продолжу ту линию суждений, что для Лигачева и для тебя я был бы, окажись в составе вашей и без того непримиримой расколотой команды, едва ли не в одинаковой мере костью в горле. Вот и получилось, что я, «летний», обрадовался, когда вы оба пришли на самый верх КПСС, буквально во сне видел свой возврат, а вы, оба, каждый по-своему, все сделали для того, чтобы я сидел и не рыпался.

Раз уж я затронул здесь и скрытую от глаза проблему именно личного участия Лигачева и тебя в том, чтобы законсервировать меня как потенциально активного политического противника, то надо довести и ее, эту проблему, до определенной ясности. Ловкий и в самом деле ты оказался парень, Саша Яковлев! Помнишь, позвонил ты мне в начале марта 1988 года и пригласил наконец (почти через три года после начала «перестройки»!) приехать к тебе на Старую площадь... В сущности, это было уже поздно для начала моей новой деятельности. Я, однако, встрепенулся. Чувствовал себя еще вполне готовым... И все-таки — уже 66 лет... К тому же вы, «перестроечное» руководство, незадолго перед этим инициировали директиву: ни на какие посты людей старше 65 лет не выдвигать. Передо мной, значит, вами шлагбаум тоже был опущен! В возрасте 44 лет меня, напомню, сбили на лету. Двадцать два года я находился на положении, в сущности, постоянно преследуемого. Хотя аудитории моих восторженных слушателей трещали переполненные. И вот — зовет меня член Политбюро, секретарь ЦК КПСС, самый близкий сподвижник Горбачева... Почти что — когда-то — друг мой.

Тогда к относительно общей с Горбачевым политике вашей я еще не был настроен критически. Хотя разочарование в чем-то уже закрадывалось в душу. Мне и в голову не могло, однако, прийти, что ты — после столь длительного тайного игнорирования меня — зовешь меня, естественно, вовсе не для того, чтобы наконец подумать вместе о наиболее адекватном применении моих возможностей: человека с редким тогда ореолом давнего противника командной системы, с авторитетом в прошлом борца как раз за альтернативу, которую и должна была утверждать горбачевская команда. Оказалось же, ты пригласил меня тогда (в начале марта 1988 года) для того лишь, чтобы поручить мне от имени Политбюро (ты тогда так и сказал: «Не я один тебя об этом прошу. Это задание Политбюро») изложить для самого верха мой взгляд на национальный вопрос...

И тут напомню, что в то время я к тебе относился все еще с доверием (и конечно, к Горбачеву), поэтому никаких побочных мыслей у меня пока не возникло, появилось тут же естественное стремление «послужить Отечеству». От него я вас обоих тогда еще не отделял.

К тому же как раз незадолго перед этим начался конфликт в Нагорном Карабахе и вокруг него. Но самое главное, что в этом моем согласии послужить сыграло решающую роль то, что я многие годы перед этим наряду с другими важнейшими стратегическими и тактическими проблемами политики КПСС подпольно, «в стол», разрабатывал и теорию национального вопроса. Как раз ко времени нашей этой встречи с тобой на Старой площади и завершил я (мимоходом пока об этом здесь поведаю) изложение истории и теории этого вопроса в другой рукописи — в рукописи книги, представляющей собой мое одно огромное письмо М.С. Горбачеву... То есть я уже и сам давно и тихо, у себя дома, служил Отечеству.

Да, есть такое письмо мое к нему — около 600 машинописных страниц. В нем, разделяя тогдашние наиболее принципиальные позиции Горбачева, я пытался по долгу сердца изложить результаты моих исследований судеб русской революции и на этой основе предостеречь Политбюро от наиболее печальных ошибок.

Письмо я это так, однако, и не отправил. Хотя это-то письмо готовил именно к отправке. Бескорыстный это и неустанный труд почти трех лет. Письмо это беспрецедентное, думаю, не только по объему...

А не отправил и не закончил его именно потому, что, получив срочное задание от тебя, я засел за более краткое изложение названной тобой национальной проблемы. Завершил я эту работу в апреле 1988 года и сразу же передал ее тебе.

Я долго-долго ждал ответа... Его все не было! Наконец я все-таки получил ответ, как оказалось, в свойственной для тебя форме. Оригинальная форма! Где-то уже летом 1988 года ты поехал в республики Прибалтики. Потом появились в их местной печати очень многозначные и многозначительные тексты твоих выступлений. Я обрел эти тексты. Увидел нечто потрясшее меня... Да, ты использовал и то, что я писал для Политбюро. Порой даже почти текстуально. Но... в твоих текстах, в сущности, полностью отсутствовала принципиально важнейшая линия — линия на сохранение СССР... В дальнейшем я еще вернусь и к национальной проблеме, чтобы лучше видно было, чем именно ты тогда пленил определенные слои населения Литвы и Латвии. Сейчас же хочу акцент поставить только на том, что ты, реальный участник исключения меня и представляемой мною тенденции из политического спектра того времени, не преминул (по существу, уже тогда поправ мои надежды на тебя как на влиятельного единомышленника) препарировать мои исследовательские материалы для использования их в чуждом для меня контексте. Это ныне отлично видно. Как и другие, ты шагал по личным судьбам других.

Мало того. Вскоре после этого, где-то летом 1988 года, ты позвонил мне из Кисловодска, где был в отпуске, и попросил написать еще один анализ (предполагать надо было — тоже для Политбюро?). На этот раз — об истинной подоплеке активизации неосталинизма в прессе. И уже только в этом разговоре ты сказал «спасибо» за предыдущую мою рукопись... Чисто плебейская черта всех выскочек. И дал понять: по приезде твоем в Москву (когда я принесу новый материал!) поговорим, мол, о моих делах.

Любопытная вещь. Ты же ведь в самом деле не собирался ничего менять в моем тогдашнем положении. Но — уже не мог не морочить мне голову. Создавал впечатление, будто что-то вот еще скоро изменится. Будто вот еще какая-то твоя одна победа за кулисами власти и... Ведь ты же уже и во время нашей встречи в начале марта 1988 года, хотя для тебя это было, конечно, в тягость, все-таки сказал мне, прощаясь: «Подожди еще, до конференции... Должно многое измениться...»

Профессиональный политик не может не пускать пыль в глаза. Я, впрочем, и не мог не подождать. Но состоялась и XIX конференция КПСС. Собственно, почему ты связывал мою-то дальнейшую судьбу с этой конференцией? Хотя ведь ложь и есть ложь. А может быть, ты рассчитывал на то, что на этой конференции потерпит поражение линия Лигачева? Тут, наверное, с помощью логики вообще не разобраться: какая уж может быть последовательность у политиков в условиях крушения самой этой их политики! Но сказанное имело, конечно, значение — только для тебя, но не для меня. И вскоре это прояснилось. На конференции вы с Лигачевым оба потерпели поражение... Оба! Лигачева с поста второго человека в КПСС переставили тогда на заведомо гиблое место поднимать сельское хозяйство... А тебя с поста главного идеолога передвинули на международные дела, где престижа, впрочем, тогда было не меньше. Да и дело по демонтажу великой державы и всего социалистического содружества и без тебя с успехом вел Шеварднадзе. Глаз за ним был, конечно, нужен. Горбачев, понятно, и не хотел, чтобы ты в чем-то был ущемлен.

Что же, однако, получилось со вторым моим от тебя поручением? К содержательной стороне должен буду в дальнейшем еще вернуться. А что касается самого по себе факта, то, сколько я ни звонил — через промежутки времени — твоим дежурным секретарям, ответ всегда был один: «Александр Николаевич о вас помнит. Он позвонит вам». Пока я не понял, что ты рассчитываешь на мою туговатую догадливость: раз, мол, перевели человека на другое дело, внешнеполитическое, то что ему теперь твои соображения по внутренним проблемам? Так-то оно, может, и так. Но ты же обещал со мной встретиться по важным для меня вопросам, а не просто поговорить по материалам консультации, которую я для тебя, разумеется, тщательно обдумал...

Теперь отлично видно: бился я как рыба об лед, а ты и не собирался своей властной дрелью просверлить в этом льду отверстие, чтобы рыба не задохнулась перед наступлением весны...

Борьба шла действительно между тобой и Лигачевым (за твоей спиной в этой борьбе всегда, конечно, угадывался и Горбачев).

Напомню свою точку зрения: Лигачев — неосталинист (наиболее адекватное выражение интересов большинства тогдашнего госпартаппарата), а Яковлев — типичный двуликий Янус. Двуликий — в том смысле, что одним своим лицом ты выражал — до поры — идею и практику «социализма с человеческим лицом» (то есть первозданно марксистскую позицию о социальной справедливости, органично включающую в себя «все лучшие чаяния человечества»), а другим своим (скрываемым со всем старанием) лицом ты был повернут (по твоему признанию, с 1987 года) к капитализму (предполагается, тоже «с человеческим лицом»).

Насчет третьей тенденции надо тоже выговориться до полной ясности. Собственно, все мои эти письма к тебе и есть выражение этой третьей тенденции. Я уже писал, что она более всего трагична. Трагизм ее более всего выразился в том, что ее фактически некому сегодня представлять...

Всякая революция, повторяю, потому и революция, что выдвигает именно назревшие справедливые (а значит, и прогрессивные) требования. Но — эти требования неизбежно обгоняют возможность их реализации. А бой за них все равно ведь возникает. Потери оказываются, в сущности, губительные. Ибо все борющиеся считают себя правыми и, что главное, являются таковыми (конечно, не в применении насилия). Но насилие-то все равно становится тут главным средством.

Более же всего, однако, теряет именно «победившая», то есть наступающая, сторона. Даже в сражении регулярных армий наибольшие потери (примерно в три раза) несут наступающие. Так было по крайней мере в историческом прошлом. Что и говорить, если регулярные части ведут бой против почти безоружного народа... Совсем все складывается для общества из одних потерь, если возникает гражданская война.

У нас в России в ХХ веке и было все то, что есть реальное зло: и открытые и скрытые гражданские войны, и отражение нашествий внешнего врага, и геноцид своего народа, и создание полуказарменного, полутюремного режима во всей стране, и другие виды абсурдов. Все бывало!

Пора же наконец увидеть: теряют более всего те, кто считает «наилучшим» методом в достижении цели беспощадную силу.

Итог Гражданской войны, развязанной в одинаковой пропорции красными и белыми, оказался губительным для обеих сторон. Победители, однако, потеряли столь много, что их дальнейшие поражения далее были объективно запрограммированы: в общих потерях — свыше 13 миллионов человек — красных было, несомненно, сверх половины. А потом удары наносились уже и выборочно — можно сказать, по мозгу революции: в ходе сталинского контрреволюционного переворота прежде всего изничтожали тех, кто совершал революцию.

1. Был, в сущности, умерщвлен сам Ленин — сначала выстрелами в него, а потом тем — особенно, — что был заживо замурован в Горках с декабря 1922 года и психологически буквально удушен циничным по беспощадности предъявлением ему требований «молчать» (шло это от Сталина, что было очевидно для Ленина), ирония истории выдала Ленину по полному счету непредвиденного обратного действия. В самой причем гнусной, предательской вариации.

2. Была истреблена, за минимальным исключением, 400-тысячная партия большевиков — в том ее персональном составе, в каком она осталась после смерти ее создателя. Ты ныне повторяешь весьма поверхностное утверждение, будто Сталин уничтожал своих единомышленников. Объективно ведь это клевета на погибших честных людей и умаление преступления Сталина: на самом деле он сыграл роль бесконечно более коварного по своему роковому назначению самого злодейского в истории «троянского коня», встав во главе, в сущности, враждебного ему ленинского воинства, чтобы вырубить его полностью — во время его почти что мертвецкого от предыдущих битв и побед сна... Сталин изничтожал именно лагерь революции — и настолько тщательно, что некому было потом и рассказать всю правду грядущим поколениям. Единицы оставшихся в живых оказались просто зомби... Утверждать, что Сталин — родное дитя марксизма, даже не только большевизма, но якобы и первозданного марксизма, как это делаешь и ты вслед за А.Ципко, означает, взамен похищенных надежд у человечества, наговаривать на похоронах тем, кто отдает последние почести погибшим: «Таскать вам не перетаскать...»

Это и происходит сегодня в России со всех трибун, с которых вещают вчерашние «коммунисты».

3. Был посажен в тюрьмы и лагеря в общей сложности каждый пятый из взрослого населения СССР. многие ли из них дожили до столь поздней реабилитации? Должен ты будешь и об этом поведать России, председатель комиссии по реабилитации... Избежишь ли сам суда?

В этих обстоятельствах в стране нашей ничего и не надо было делать другого (чтобы скомпрометировать социалистическую — и даже коммунистическую — идею), как просто взять и отождествить величайшего палача и его государственную систему, обманно названную социализмом, с реальным социализмом, — социализмом, которого еще не было.

Это тем не менее сделано теперь также и тобой...

Но — о потерях. Они ведь и сами по себе нуждаются в дифференцированном осмыслении.

В беспощадном романе «Жизнь Клима Самгина» главный персонаж изрекает фразу: «Революция нужна для того, чтобы уничтожить революционеров...» Каково? М.Горький (не чувствовал ли он и свою судьбу?) писал этот роман, будучи уже в сталинской ловушке, вернувшись в СССР. Он, впрочем, вспоминал и перед этим, в 1922 году, что Ленин ему сказал (в 1907 году): «Не исключено, что нас всех вырежут в самом начале движения». Ошибся Ильич только в сроках... Впрочем, вряд ли мог тогда и Ленин предположить, что их «вырезать» будут вовсе не царские жандармы, а люди с членскими билетами им созданной партии.

Но и еще любопытнее, что уже Маркс в 1848 году увидел в «союзе коммунистов» людей, которые при случае могут дойти и до уничтожения своих. Имелся в виду Шаппер.

А еще интереснее пророческое размышление Энгельса в 1852 году, в письме к И.Вейдемейеру. Он писал о том, что в Германии революция, потерпев (не раз уже перед тем) поражение, вновь стала развиваться вдруг дальше. В парламентских, конечно, формах. Как у нас сегодня. Правительства быстро сменялись в результате острейшего парламентского кризиса. И тенденция, в сущности, проявилась такая, что каждое новое правительство оказывалось «левее» предыдущего. Энгельс отсюда делал вывод: если так пойдет и далее, то ведь тогда мы, коммунисты, должны будем взять власть... Мы и есть самые «левые». А что это может означать в мелкобуржуазной стране? А то, что мы, коммунисты, связанные своими обещаниями рабочему классу, вынуждены будем, однако, делать попытки угодить и мелкой буржуазии, весьма уже тогда многочисленной, и другим слоям. Значит, будем совершать «скачки», «эксперименты» (именно эти нынешние слова он употребляет) — и все это в конце концов не может не привести к недовольству самого пролетариата Германии. И нарождающейся буржуазии. И просто обывателей. Хорошо еще, что мы, продолжал он, в конце концов потеряем головы лишь в физическом смысле... Хуже, если потомки нас дураками назовут...

Как в воду глядел! Не так ли?

И тут имеется чрезвычайно важный дополнительный нюанс: увидев столь мрачную перспективу для коммунистов в Германии, Энгельс ни в малой мере не сомневался в необходимости (пусть только подобная ситуация потребует) именно взятия власти «самыми левыми». Важнее всего для него — требование самих именно масс к коммунистам взять эту власть, а вовсе не благополучие их в каких бы то ни было других обстоятельствах. Воля масс — вот что принимал он как беспрекословный императив для революционеров. Но вовсе не то, что он и Маркс якобы сами по себе, своевольно готовы были «применять и оправдывать насилие».

Так что трагедию для себя революционеры-марксисты считали вполне и вполне возможной — даже и с летальным лично для них исходом. Это совсем ведь иное отношение к опасности, какое существует у людей твоего типа. Тут никакого нет эгоцентризма.

И вот еще такой любопытный факт. Плеханов был действительно очень чуток к опасности как раз именно диктатуры. И он тоже уже увидел эту опасность для русских социал-демократов со времени II съезда РСДРП. Он видел ее в демократическом централизме, хотя и поддержал эту ленинскую идею при обсуждении устава РСДРП. Плеханов четко прозрел беду в том, что сам по себе характер демократизма при неясном сочетании его с централизмом зависит все-таки от нравственности тех, кто окажется в центре управления, то есть возглавит высшее партийное руководство. А ну как если во главе движения окажется человек «с психологией персидского падишаха» и начнет глотать не согласных с ним, словно журавль лягушек?..

И этот как в воду глядел!

Да и вот о каком прозрении Энгельса я забыл тебе напомнить. Оно тоже касается конкретно России. Энгельс писал в 1885 году: «То, что я знаю или думаю, что я знаю о России, склоняет меня к тому мнению, что страна приближается к своему 1789 году. Революция должна разразиться в течение определенного времени; она может разразиться каждый день. В этих условиях страна подобна заряженной мине, к которой остается только поднести фитиль. Особенно — с 13 марта (день убийства Александра II. — Г.К.). Это один из исключительных случаев, когда горстка людей может сделать революцию, другими словами, одним небольшим толчком заставить рухнуть целую систему, находящуюся в более чем неустойчивом равновесии <...> и высвободить актом, самим по себе незначительным, такие взрывные силы, которые потом уже невозможно будет укротить».

В сущности, все это и относится к русской революции в ее и ныне неясном целом. Энгельс продолжает так: «Раз уж порох будет подожжен, раз уж силы будут высвобождены и народная энергия из потенциальной превратится в кинетическую <...> люди, которые подожгли фитиль, будут подхвачены взрывом, который окажется в тысячу раз сильнее их и будет искать себе выход там, где сможет, в зависимости от экономических сил и экономического сопротивления».

Скепсис автора письма далее усиливается: «Предположим, эти люди воображают, что могут захватить власть, — ну так что же? Пусть только они пробьют брешь, которая разрушит плотину, — поток сам быстро положит конец их иллюзиям (!). Но если бы случилось так, что эти иллюзии придали бы им большую силу воли, стоит ли на это жаловаться?»

В этих словах, замечу мимоходом, неожиданности тоже нет: Энгельс во всех случаях за то, чтобы поддерживать революционное действие. Это заблуждение того времени и самой этой личности. Он был убежден, что насилие, хотя это и не есть главный фактор истории, все же неизбежный спутник и неизбежное средство революций. Конечно, у меня и об этом далее еще будет специальный разговор. А сейчас-то обращаю внимание именно на то, что Энгельс тем не менее предупреждает русскую социал-демократию о наиболее вероятном, с его точки зрения, ходе и исходе русской революции (письмо адресовано В.Засулич). Он продолжает развертывать картину российского апокалипсиса: «Люди, хвалившиеся тем, что сделали революцию, всегда (!) убеждались на другой день, что они не знали, что делали, — что сделанная революция совсем не похожа на ту, которую они хотели сделать. Это то, что Гегель называл иронией истории, той иронией, которой избежали немногие исторические деятели» (Энгельс Ф. Сочинения. т. 36. с. 259–263).

Избежали ли хотя бы и немногие? Ведь всякая ошибка в разной мере, но ведет к противоположному, а часто и полностью трагическому результату. Уж во всяком случае не революционерам дано избежать насмешек дьявола. Энгельс об этом и пишет: кто бы ни начал в России переворот, пусть это будет «дворцовый заговор, он будет сметен на другой же день», и придут в движение неведомые силы.

Поразительно звучит это на фоне того, что мы знаем сегодня: революция наша сметала и смела с лица земли, в сущности, всех, кто бы и под какими флагами ее бы ни начинал. Она много раз сменила свой авангард. И наконец, даже и после долгих лет сталинской контрреволюции (утвердившей у нас псевдосоциализм) пришла вновь к своему буржуазному перерождению. Открыто. Она пережила и свой бесконечно более сложный и долгий, чем во Франции, якобинский период, но все-таки вступила теперь в стадию термидора... Об этом Энгельс и предупреждал: «В стране <...> где представлены все ступени социального развития, начиная от первобытной общины и кончая современной крупной промышленностью и финансовой верхушкой, и где все эти противоречия насильственно сдерживаются деспотизмом <...> все более и более невыносимым для молодежи, воплощающей в себе разум и достоинство нации, — стоит в такой стране начаться 1789 году, как за ним не замедлит последовать 1793 год» (там же. с. 264).

Другими словами, как и было во Франции, истребление революционеров. Тех, кто начинал революцию. Роковое колдовство «ироничной старухи»...

«Революция пожирает своих детей» — кажется, это изречение я когда-то встретил в одном из писем Н.Г. Чернышевского из сибирской ссылки. У него было время там прийти к столь страшному, но и, к прискорбию, совершенно верному заключению. А может, это слова Дантона?

Но «дети революции» — это не только революционеры, а это в той или иной мере все люди революционной эпохи. Противников революции порождает революционная же эпоха. И нейтральных порождает эта же эпоха. Поэтому исчезновение, уменьшение или увеличение численности тех или иных слоев и классов объективно свидетельствует о характере и направлениях развития революции. Да и другие, внешние события, если они вторгаются в процесс жизни страны, принося насильственную смерть миллионам и миллионам людей, — они тем самым тоже деформируют естественный ход развития. К примеру, Первая мировая война и Великая Отечественная. Первая мировая вызвала и Февраль, и Октябрь 1917-го. А затем и все остальное. Но и сама-то по себе Первая мировая принесла только в боях убитыми 7 млн человек. А как счесть погибших потом от ран? Чудовищное нашествие фашистов лишило жизни 27 млн советских людей. А сколько после умерло от ран? А сколько не родилось в годы самих войн?

Отсюда неизбежно возникает и самый страшный вопрос: а каковы наши потери в масштабах всей страны в XX столетии (если же точнее, то за 30–40 лет, с 1914 по 1953 год)? И что сие означает для фактического предопределения того, что сегодня реально происходит и будет происходить завтра? Много ли ты задумывался над этим, взявшись за «архитектурное» воплощение замысла несчастной (от такого-то воплощения) перестройки? Ты же ведь просто никак не проявил себя в качестве именно фронтового поколения, спасшего не только Отечество, но и Европу и человечество, не проявил ты себя в качестве полпреда от его имени на тех уровнях властвования, на которых что-то от тебя зависело. Ты, как и все подобные тебе, всегда был реально значителен только той должностью, которую ты занимал, но не делами, какие реально делал. Уж прости. Вырвалось. Один Бог знает, каких усилий мне стоит сдерживаться. На большее я просто не способен.

Между тем вопрос о потерях требует ответа и историософского. Тогда только станет ясно, почему произошел разрушительный откат нашей революции и явно наметился второй (первый был сталинский) реванш контрреволюционных сил.

В самом деле, что же сталось с нашим генофондом, если убытие из общей численности народа СССР составило: в результате Первой мировой, а потом Гражданской войн — около 20 млн человек; в ходе Великой Отечественной (вместе с умершими от ран) — вероятно, не менее 50 млн человек; в результате всех репрессий исчезло одних крестьян вряд ли меньше 12 млн человек, а всего — свыше 15 млн человек. От других причин — кто знает, сколько? «А по бокам-то все косточки русские...» И нерусских много.

А задумывался ли кто над тем, что из этого бесконечно скорбного ряда порушенных жизней подавляющее большинство были молодые?

Во-первых, они сами столь много «не дожили, не долюбили». Не внесли своего вклада в «обустройство» России. Их смерть образовала гигантский вакуум во всех сферах жизни общества. Это герои истинной трагедии всех наций СССР одновременно. Через их судьбы пришли к нам и поражения, и победы.

Во-вторых, и это страшнее всего, от них, молодых, не родились дети. От этой самой лучшей части каждой нации СССР не родились дети...

Это перекосило, катастрофически обессилило генофонд всего общества.

Но есть и еще более печальные аспекты у этой проблемы. Согласно закону больших чисел мы здесь должны применить следующую логику в наших суждениях: если тот или иной народ, нация имеют такой внутренний свой состав, в котором сохраняется обычное для них, то есть нормальное, соотношение между, скажем, дураками и умными, талантливыми и бездарными, активными и пассивными, между мужчинами и женщинами, стариками и младенцами и т.д., но потом по этому соотношению история или чья-то злая воля наносят удар (или удары), после чего это соотношение сильно изменяется, то иной становится и сама сущность этого народа, нации. А также и человечества, если это затронет большие народы.

Почему? Потому что для восстановления нормального численного соотношения между, скажем, талантливыми и бездарными, старыми и молодыми история потребует огромного времени. Она будет ждать момента, пока весь наличный состав оставшегося в живых населения естественным путем не уйдет в небытие — вместе с нарушенными внутри него жизненно необходимыми соотношениями...

1992–1996

Публикация Владимира КУНИЦЫНА.

Журнал "Москва", 2019, №№ 8-12

Content

Куницын Георгий Иванович Открытые письма «архитектору перестройки» А.Н. Яковлеву