Эмили Локхарт

Это моя вина…

Посвящается моим университетским друзьям Кейт, Полли, Клиффу, Аарону и Кэтрин, которые знают все о вечеринках на поле для гольфа и ночных приключениях

E. Lockhart

The Disreputable History of Frankie Landau-Banks

Печатается с разрешения литературных агентств The Elizabeth Kaplan Literary Agency and The Van Lear Agency LLC

Copyright © 2008 by Е. Lockhart ©

Улика

14 декабря 2007 года

Кому: Директору Ричмонду

и совету директоров

подготовительной академии

Алабастер.

Я, Фрэнки Ландау-Бэнкс, настоящим признаю, что была единственной зачинщицей так называемых проделок «Верного ордена бассет-хаундов». Я беру на себя полную ответственность за все совершенное «Орденом», включая «Дамскую гордость», «Песиков в окне», «Ночь тысячи псов», «Свекольное восстание» и похищение Гуппи.

Это означает, что я написала все инструкции и руководила действиями всех участников.

Я и только я.

Не имеет значения, что в своем заявлении сообщил Портер Уэлш.

Разумеется, все Псы «Ордена» – люди, обладающие свободной волей. Все, совершенное ими, не является следствием прямого принуждения. Я не угрожала им и не вынуждала их подчиняться, так что их решение следовать моим указаниям не основано на страхе мести.

Вы просили меня сообщить имена. При всем уважении я отказываюсь это сделать. Я не могу подвергать этих людей бесчестью.

Я бы хотела отметить, что многие проделки «Ордена» являлись социальным протестом. И, возможно, своими действиями я отвлекла многих членов «Ордена» от более рискованных поступков. Так что, может быть, это послужило всеобщему благу, несмотря на неудобства, которые вам, вне всякого сомнения, пришлось испытать.

Я понимаю, что администрация недовольна случившимся, и знаю, что мое поведение нарушило привычный уклад вашего уважаемого учреждения. Тем не менее осмелюсь предложить вам рассмотреть действия «Ордена» как творческий гражданский протест учеников, обладающих политическим сознанием и желанием выразить себя с помощью искусства.

Я не прошу вас проявить снисходительность к моему поведению. Я лишь прошу принять во внимание контекст.

Искренне ваша,

Фрэнсис Роуз Ландау-Бэнкс,

курс 2010 года

Лебедь

Возможно, в сравнении с тем, что Фрэнки Ландау-Бэнкс натворила на второй год учебы в школе Алабастер, сей факт может показаться неважным, но она невероятно изменилась за лето. Настолько, что это обеспокоило Рут, ее консервативно настроенную мать, и вдохновило соседских мальчишек из их пригорода в Нью-Джерси на мысли (и даже поступки), о которых они раньше и подумать не могли.

Сама Фрэнки тоже чувствовала себя не в своей тарелке.

За три месяца она выросла на десять сантиметров, набрала – как раз там, где надо, – девять килограммов и превратилась из тощего застенчивого ребенка со слишком крупными ладонями, непослушными кудряшками и таким острым подбородком, что бабушка Эвелин всегда кудахтала: «если дойдет до пластики, то лучше разобраться с этим до колледжа» – в фигуристую молодую женщину, которая казалась парням невероятно привлекательной. Ее угловатое лицо повзрослело, а девочка обзавелась аппетитными формами и трансформировалась из домашней тихони в горячую красотку, и все это посиживая в гамаке во дворе собственного дома, не отрываясь от рассказов Дороти Паркер и стакана лимонада.

Единственное, что сделала для этого сама Фрэнки, так это потратилась на несмываемый кондиционер, чтобы укротить непослушные волосы. Она была не из тех девчонок, что заморачиваются над своим имиджем. Ей и без того было неплохо в школе Алабастер, несмотря на то, что там (как заметила ее старшая сестра Зеда) на десять васпов[1] приходился всего один не-васп, католики отсиживались по углам, а члены «племени», как правило, меняли свои фамилии с Бернштейн на Бернс.

Благодаря Зеде Фрэнки сумела укрепить свои позиции в школе. Когда она только пришла в Алабастер, ее сестра училась в выпускном классе. Зеда никогда не была суперпопулярной, но у нее была своя компания и репутация девушки, способной говорить все, что вздумается. В первом полугодии, чтобы показать всем, что с ее младшей сестрой лучше не связываться, Зеда позволяла Фрэнки тусоваться со своими друзьями-старшеклассниками. Фрэнки сидела с ними за обедом, и Зеда перезнакомила ее со своей компанией, с членами команды по лакроссу, с приятелями из команды гребцов, студенческого самоуправления и дискуссионного клуба. К последнему Фрэнки и присоединилась – и оказалась на удивление серьезным противником.

В свою очередь Фрэнки старалась, чтобы Зеде не приходилось краснеть, если этого можно было избежать. Она одевалась так, как советовала ей сестра, старалась хорошо учиться и подружилась с компанией первокурсников, которых не считали ни тупыми хохмачами, ни застенчивыми ботанами.

К концу лета, когда Зеда уехала в Беркли, Фрэнки стала стройной, фигуристой и выглядела настолько сногсшибательно, что парни засматривались на нее на улице. Однако, если перед нами стоит задача воссоздать точную хронику преображения Фрэнки и ее так называемых проступков, надо заметить, что ее умственное развитие значительно отставало от физического созревания. Она даже наполовину не была тем преступным гением, который позже создаст «Общество освобождения рыб» и кто, повзрослев, возможно, возглавит ЦРУ, будет снимать боевики, конструировать ракетоносцы или (если пойдет по кривой дорожке) встанет во главе преступного синдиката. В самом начале второго года учебы Фрэнки Ландау-Бэнкс было до этого еще далеко. Она обожала читать, у нее был только один бойфренд, любила участвовать в дебатах дискуссионного клуба и держала в клетке песчанок. Да, она была очень умной, но пока не демонстрировала никаких необычных амбиций или других странностей.

Она любила гуакамоле и белый цвет.

Она никогда не была влюблена.

Случайная встреча, которая принесет плоды

Через день после отъезда Зеды в Беркли Фрэнки с мамой отправились на четыре дня на побережье Джерси, где к ним присоединились двое разведенных дядюшек Фрэнки и трое ее кузенов. Семья сняла старый дом с пятью спальнями, расположенный на крошечном пятачке бетона в двух кварталах от пляжа и набережной.

Двоюродным братьям Фрэнки было от десяти до тринадцати. Ей они казались стайкой отвратительных существ, которые без конца молотят друг друга кулаками, кидаются едой, пукают и копаются в вещах Фрэнки, если та забудет запереть дверь спальни.

Каждый день компания брала шезлонги и одеяла, запасалась брецелями, пивом (для дядюшек) и коробками с соком, прихватывала спортивное снаряжение и тащила это все на пляж, где проводила часов шесть, не меньше. Фрэнки не могла почитать книжку без того, чтобы ей на колено не посадили краба, не вылили на живот ведро соленой воды или не расплескали на полотенце коробку виноградного сока. Она не могла пойти поплавать без того, чтобы кто-нибудь из кузенов не попытался схватить ее за ноги или обрызгать. Ей не удавалось поесть без того чтобы кто-то не попытался стащить кусок с ее тарелки или засыпать еду песком.

В последний день Фрэнки лежала на пляжном полотенце, слушая, как ее лысеющие, с пухлыми и мягкими брюшками дядюшки обсуждают игру «Шакалов» в младшей лиге. Мать Фрэнки дремала в шезлонге. Кузены, по крайней мере в данный момент, пребывали в воде, соревнуясь, кто дольше задержит дыхание, и время от времени пытаясь друг друга утопить.

– Можно мне сходить в город? – спросила Фрэнки.

Рут приподняла солнечные очки и, прищурившись, посмотрела на дочь:

– С чего вдруг?

– Хочу погулять. Съесть мороженое. Может быть, купить открытки, – ответила Фрэнки. Она хотела оказаться подальше от этого семейного собрания, от разговоров о спорте, газов и драк.

Рут повернулась к брату.

– Бен, разве до центра города не пятнадцать кварталов? Тебе не кажется, что это далековато?

– Так и есть, пятнадцать кварталов, – отозвался дядюшка Бен. – Ей нельзя идти одной.

– Я с ней не пойду. – Рут снова надела очки. – Я приехала сюда отдыхать на пляже, а не разыскивать открытки в магазинах для туристов.

– Я могу пойти одна, – парировала Фрэнки. В любом случае брать с собой Рут она не собиралась. – Пятнадцать кварталов – разве это так далеко?

– Тут встречаются всякие темные личности, – предупредил ее дядюшка Бен, – Атлантик-Сити[2] всего в нескольких милях к северу.

– Заинька, ты же заблудишься, – заволновалась Рут.

– Мы живем в доме 42 по Си-Лайн-авеню, – отозвалась Фрэнки. – Я поверну налево на Оушен-вью, пойду прямо, и там будут магазины. Мы же ходили в супермаркет с дядей Полом, помнишь?

Рут поджала губы:

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Ну что со мной может случиться? Я не собираюсь садиться в машину к незнакомцам. У меня есть мобильник.

– Но мы в незнакомом городе, – возразила Рут. – Я не собираюсь с тобой спорить.

– Но что может случиться?

– Я не хочу это обсуждать.

– А как ты думаешь, я перехожу через дорогу, когда иду в школу?

– Заинька.

– А ведь я перехожу через дорогу, мама. Невероятные новости!

В разговор вступил дядя Пол.

– Отпусти ее, Рут. Я в прошлом году отпускал Поли-младшего. Ему было всего двенадцать, и ничего не случилось.

– Видишь? – Фрэнки повернулась к матери.

– Пол, не лезь, – огрызнулась Рут. – Не усложняй мне жизнь.

– То есть Поли-младшему можно ходить в город, а мне нет? Поли-младший все еще ковыряется в носу. Что за двойные стандарты?

– Это не двойные стандарты, – ответила Рут. – Как Пол воспитывает Поли-младшего – это его дело, а как я воспитываю тебя – мое.

– Ты относишься ко мне как к маленькой.

– Нет, Заинька. Я отношусь к тебе как к очень привлекательной и очень юной девушке-подростку.

– Без мозгов.

– Мне просто кажется, что ты не всегда задумываешься о последствиях.

– С каких это пор я не думаю о последствиях?

– С тех пор, как собралась пойти в центр за пятнадцать кварталов отсюда, не зная города, одетая в бикини со стрингами. – Теперь Рут сердилась. – Зря я разрешила тебе пойти по магазинам с Зедой. Нет, правда, Фрэнки, ты ведь почти голая. Представляешь, что будет, если ты заблудишься в городе?

– Я позвоню тебе.

– Я не это имела в виду.

– Значит, будь я уродиной, ты бы меня отпустила? – уточнила Фрэнки.

– Не начинай.

– А если я зайду в дом и надену платье?

– Фрэнки.

– Будь я мальчиком, ты бы меня отпустила?

– Ты хочешь испортить скандалом последний день отпуска? – огрызнулась Рут. – Ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда перестань пререкаться. Успокойся и отдыхай дальше.

– Ладно. Пройдусь по пляжу. – Фрэнки встала, надела шлепанцы, схватила сумку с кошельком и пошла по песку.

– Вернись через час! – крикнула ей вслед Рут. – Позвони мне на сотовый, если задержишься.

Фрэнки не ответила.

Ей не нужны были открытки – ей даже и в город не очень хотелось. И дело не в том, что Рут ставила ей слишком много ограничений, или в том, что Поли-младшего в прошлом году отпустили гулять одного. Проблема была в том, что для них – дяди Бена и матери и, возможно, даже для дяди Пола – Фрэнки оставалась Заинькой.

Не кем-то с мозгами, кто способен ориентироваться в пространстве и умеет пользоваться мобильником. Не личностью, которая может разобраться с проблемой. Даже не тем человеком, который может пройти пятнадцать кварталов и не попасть под машину. Нет, для них она оставалась Заинькой.

Невинной.

Нуждающейся в защите.

Незначительной.

* * *

Через полчаса и двести метров Фрэнки поняла, что замерзла в этом бикини. Она успела съесть лишь половину шоколадного мороженого до того, как небо затянули облака. Теперь ей было слишком холодно, чтобы его доедать, но рожок обошелся почти в пять долларов, и она не могла заставить себя его выкинуть. Ладони у нее застыли, и она жалела, что не взяла с собой свитер.

– Будешь доедать?

Фрэнки обернулась. На краю мостков, свесив ноги, сидел крепко сбитый парень лет семнадцати с волосами песочного цвета и веснушчатым носом. Щуря от ветра глаза, он дружелюбно смотрел на нее.

– Слишком холодно.

– Тогда отдай мне.

Фрэнки уставилась на него:

– Разве мама не говорила тебе, что попрошайничать нехорошо?

Он рассмеялся:

– Она пыталась. Но я, кажется, безнадежен.

– Ты действительно хочешь мороженое, которое кто-то уже облизал? Фу, гадость.

– Да. – Парень потянулся за рожком. – Но это не страшно.

Фрэнки отдала ему мороженое. Незнакомец высунул язык, коснулся им мороженого, а потом пропихнул сладкое месиво поглубже в рожок и обхватил его целиком губами.

– Видишь? Теперь на нем только мои слюни. И я получил мороженое бесплатно.

– Угу.

– Ты не поверишь, что люди готовы сделать, если их попросить.

– Я все равно не собиралась его доедать.

– Знаю, – он ухмыльнулся, – но ты могла отдать мне его, даже если бы собиралась доесть. Просто потому что я попросил. Тебе так не кажется?

– Какой самоуверенный! Смотри, не доиграйся.

– Терпеть не могу, когда выкидывают еду. Я постоянно есть хочу.

Парень поднял брови, и Фрэнки вдруг поняла, что ее мама была права насчет бикини. Оно не могло сойти за одежду. И вот она стоит в одном белье и разговаривает с мальчиком.

Строго говоря, даже меньше, чем в обычном белье.

С симпатичным мальчиком.

– В каком ты классе? – спросила она. Просто чтобы поговорить о чем-то обыденном.

– Перешел в двенадцатый. А ты?

– В десятом.

– Да ты еще младенец!

– Ой, не надо.

– Ладно, – пожал он плечами. – Я думал, ты старше.

– Как видишь, нет.

– А где ты учишься?

– Моя школа на севере Массачусетса, – ответила Фрэнки. Ученики Алабастер всегда так отвечают, чтобы не хвастаться тем, что учатся в самой дорогой школе с самыми строгими требованиями. Точно так же как студенты Йеля говорят, что учатся в колледже в Нью-Хейвене.

– А где конкретно? – уточнил он.

– А ты что, знаешь север Массачусетса?

– Немного. Я учусь в Лендмарк, в Нью-Йорке.

– О.

– Теперь ты передо мной в долгу. Где ты учишься?

– Школа называется Алабастер.

– Вау! – Парень широко улыбнулся.

– В чем дело?

– Да ладно. Все слышали про Алабастер. Эксетер, Эндовер, Алабастер – тройка лучших школ.

– Вроде того. – Фрэнки покраснела.

– Я приехал сюда только на вечер. Из города, – сказал парень.

– Один?

Он пожал плечами.

– Да, поругался с родильным отделением.

– С чем?

– С матерью. Родители, родильное отделение, все такое.

– Ты поругался с матерью и приехал сюда отбирать мороженое у девушек?

– Вроде того.

В сумке Фрэнки завибрировал телефон.

– Кстати о матерях, – девушка открыла телефон. – Моя уже в ярости.

– Где ты? – требовательно спросила Рут. – Я иду по набережной, и тебя нигде нет.

– Я у киоска с мороженым. А что?

– Поли-младший наступил на медузу. Мы собираемся уходить. У какого киоска? Тут их как минимум пять.

– Погоди. – Фрэнки не хотела, чтобы ее мать видела этого парня. Этого странного интересного парня, с которым ей, наверное, не следовало говорить. С другой стороны, ей не хотелось, чтобы и он видел Рут. – Она дергает за поводок, – пояснила она и протянула руку: – Мне надо бежать.

Его рукопожатие оказалось сильным, а рука – теплой.

– Удачи в школе, – кивнул незнакомец. – Может быть, увидимся.

– Фрэнки? Фрэнки! С кем ты разговариваешь? – рявкнула Рут в телефоне.

– Не увидимся, – рассмеялась Фрэнки, разворачиваясь, чтобы уйти. – Ты же живешь в Нью-Йорке.

– Может быть, а может быть и нет, – бросил он ей вслед. – Ты сказала, Алабастер, так?

– Так.

– Тогда ладно.

– Мне пора. – Фрэнки снова поднесла телефон к уху. – Мама, я уже иду обратно. Буду через пять минут. Успокойся, пожалуйста.

– Пока! – крикнул ей парень.

– Надеюсь, мороженое тебе понравилось! – откликнулась Фрэнки.

– Я больше люблю ванильное! – заорал он в ответ.

Когда она снова к нему повернулась, он уже исчез.

Старик

Отец Фрэнки, Франклин, мечтал о сыне, чтобы назвать его в свою честь. Тем не менее он понимал, что, поскольку Рут исполнилось уже сорок два, когда родилась Фрэнки, сына ему не дождаться. Тогда он решил, что назовет дочь самым похожим именем, какое сможет придумать. В итоге они назвали ее Фрэнсис, а потом имя сократили до Фрэнки.

Фрэнк-старший стал Фрэнком-старшим, что его вполне устраивало.

Когда Фрэнки было пять, родители развелись. Рут считала, что Фрэнк-старший недостаточно высоко оценивает ее умственные способности и личные достижения. Фрэнка-старшего (васпа-атеиста) раздражало, что Рут, иудейка, неукоснительно соблюдает все предписания и традиции своей религии. Кроме того, он считал, что необходимость поддерживать отношения с двумя маленькими девочками и эксцентричной женой мешала ему достичь совершенства в гольфе и медицинской карьере (не настолько блестящей, как ему бы хотелось). После развода Рут забрала детей и переехала к семье в Нью-Джерси, а Фрэнк-старший остался в Бостоне, ежемесячно навещая дочерей и оплачивая счета из частной школы.

Старший Бэнкс специализировался на болезнях легких. Но на самом деле его куда больше занимало общение с товарищами по Лиге плюща, чем недуги пациентов. Он учился в Алабастер (в то время, когда школа была еще полностью мужской), а потом в Гарварде – так же, как и его отец в свое время закончил Алабастер и Гарвард.

«Стариком» обычно называют бывшего однокашника, но, по мнению, сложившемуся у Фрэнки задолго до того, как она так резко поумнела, ее отец так и не стал бывшим. Годы, проведенные в школе, все еще играли слишком большую роль в его жизни, в том, как он сам себя воспринимал. Те, с кем он учился, оставались его ближайшими друзьями. Он играл с ними в гольф, приглашал выпить, отдыхал в их загородных домах. Он рекомендовал их на должности, а они отправляли к нему пациентов и приглашали в попечительские советы. Эти люди сводили его с другими людьми.

Через десять лет после развода его медицинская практика стала приносить намного больше дохода.

По дороге в Алабастер Фрэнки с матерью заехали в Бостон за Фрэнком-старшим. Он не принимал особого участия в жизни дочери, но отказаться от возможности прогуляться по кампусу и вспомнить славные деньки не мог. Всю дорогу до школы они с Рут сохраняли напряженное и неискреннее перемирие.

Сидя за рулем, Фрэнк-старший рассказывал о том, как катался на коньках на пруду и ходил на футбольные матчи.

– Это лучшие годы твоей жизни, – вещал он. – Сейчас ты заводишь друзей, которые останутся с тобой до конца жизни. Эти люди устроят тебя на работу, а ты устроишь на работу их. Эти связи дадут тебе возможности, Заинька. Возможности.

Рут вздохнула:

– Нет, правда, Фрэнк. Мир стал намного демократичнее.

– Если мир меняется, – фыркнул он, – то почему же я плачу за Алабастер?

– Чтобы дать ей образование?

– Я плачу не за образование. Его можно получить куда дешевле, чем за десять тысяч в год. Я плачу за связи.

Мать Фрэнки пожала плечами.

– Я просто хотела сказать, чтобы ты на нее не давил. Пусть Зайка сама разберется.

– Эй, мам, – раздался голос Фрэнки с заднего сиденья. – Я тоже умею говорить.

Фрэнк-старший сделал глоток кофе из термоса:

– Я пытаюсь быть реалистом, Рут. Так устроен мир. Ты находишь себе компанию, ты входишь в нее, и это сильно упрощает жизнь. Теперь для тебя не проблема найти правильных людей для решения любой задачи.

– Это непотизм[3].

– Это не непотизм, а мироустройство. Люди берут на работу тех, кого знают, на учебу берут тех, кого знают – это естественно. Фрэнки сейчас завязывает прочные знакомства. И другие завязывают знакомства с ней.

– Пап, я учусь там уже год. Ты говоришь так, будто я в первый раз туда еду.

– На второй год для меня все по-настоящему и началось.

Фрэнки подумала: бедный Старший. У него нет своей жизни, только воспоминания. Как это жалко выглядит!

А потом она подумала: у меня в Алабастер нет друзей, которые нравились бы мне хотя бы вполовину так, как Старшему нравятся его школьные друзья. Может быть, жалко выгляжу именно я?

А потом подумала: вся эта его суета с компаниями и клубами – глупость.

А потом подумала – собственно, большую часть дороги до Алабастер она думала именно об этом – может быть, в этом году Мэттью Ливингстон меня заметит?

Алабастер

Информация о географическом расположении и структуре школы Алабастер, учебной программе и спортивных мероприятиях приводится здесь только для того, чтобы вы имели о них представление. Вряд ли для понимания деятельности «Верного ордена бассет-хаундов», «Общества освобождения рыб» или любой другой из вымышленных организаций, совершивших в Алабастер так называемые «преступления», требуется знать, что Фрэнки Ландау-Бэнкс занималась современными танцами и играла в алтимат-фрисби[4], хотя так оно и было. Неважно, что она поначалу взяла латынь в качестве предмета по выбору – потому что так решил ее отец. И совершенно не имеет значения, как она украсила свою комнату в общежитии.

С другой стороны, важно понимать следующее: Фрэнки Ландау-Бэнкс была и по большему счету по сей день остается обычной девушкой. Она любила красивую одежду и радовалась тому, что за лето так вытянулась и должна была совершить перед школой поход по магазинам. Она покупала журнал «Интач» и помнила дурацкие подробности о жизни знаменитостей. Она глупо хихикала, когда ей что-то нравилось или она смущалась. Она жутко стеснялась общаться с популярными старшеклассниками и никак не могла понять: красивая она или совсем страшная, потому что в течение часа могла чувствовать себя и так, и этак. В начале второго года учебы она скучала по сестре, переживала из-за геометрии и старалась избегать Портера Уэлша (парня из «Клуба шпионов» и команды по лакроссу, с которым она встречалась с октября по май прошлого года). Вместо этого она вздыхала по парням из старших классов, не подозревающим о ее существовании.

А именно, по Мэттью Ливингстону.

* * *

Другие подробности о школе Алабастер, которые важны для нашей хроники:

1. Соседка Фрэнки по комнате, Триш, была яркой веснушчатой блондинкой. Первую половину лета она провела в туристическом лагере, а вторую – на Нантакете, помогая на конюшне. Она была из тех, кто дружелюбен со всеми, хотя близко ни с кем, кроме своего парня Арти, не сходилась. Триш интересовалась психологией, любила печь и состояла в дискуссионном клубе. Играла в лакросс и хоккей на траве. Кажется, ей было суждено обзавестись домом в Кеннебанк-порте. Зубов – ровных и белых – ей от природы досталось больше, чем помещалось во рту.

2. Арти, парень Триш, состоял в Клубе аудиовизуальных технологий (КАТ), а значит, имел ключи от большей части зданий кампуса.

3. Все здания школы были оснащены беспроводными сетями. Каждому ученику выдавали ноутбук (это входило в стоимость обучения) и предоставляли почтовый адрес на сервере школы.

4. Кампус школы Алабастер, как всех остальных школ, поставляющих студентов в университеты Лиги плюща, состоял из огромного множества зданий, большая часть которых не представляет никакого интереса. Тем не менее стоит обратить внимание на следующие постройки:

1) старый театр, который был никому особо не нужен, потому что его затмил

2) недавно построенный комплекс для занятий творчеством;

3) дом-музей основателя школы;

4) капелла с большими витражными окнами с изображениями распятия Христа, нескольких сюжетов с участием Девы Марии и святых. В начале каждой недели там проводилась торжественная линейка (посещение обязательно);

5) старый спортзал (пустой и закрытый на замок в ожидании ремонта);

6) новый спортзал с ультрасовременной стеной для скалолазания. А также:

7) библиотека Хейзелтон, архитектурная жемчужина всего кампуса, увенчанная большим сверкающим куполом.

5. На стенах главного здания, а также в других значимых сооружениях висели портреты прежних директоров, прославленных преподавателей, деятелей литературы и председателей попечительского совета, забавные в своей помпезности. Все мужчины.

6. И наконец: многие здания, построенные в конце девятнадцатого века, соединялись служебными тоннелями, которые были необходимы для обслуживания расположенной под землей системы отопления. Тоннели были закрыты, и входить в них было строго запрещено администрацией. Но мы бы не упоминали об этом, если бы не было способа туда проникнуть.

Федерация гиков

Вот история, которая много говорит о Фрэнки Ландау-Венке:

В ее первый год учебы в Алабастер, в октябре, шахматный клуб, «Клуб шпионов», клуб научной олимпиады, клуб садоводов, клуб ролевиков, а также клуб Кубка по географии и несколько других решили объединиться, поскольку народу в каждом из них было не так уж много.

Они назвали себя Федерацией гиков, скинулись и собрались устроить вечеринку – чтобы привлечь новых членов (таков был тайный план) и, конечно, просто хорошо провести время. Ожидался диджей, начос с луковым соусом, теплая содовая и, возможно, стробоскоп.

С некоторой задержкой приглашение вступить в Федерацию гиков получил и дискуссионный клуб, в котором состояла Фрэнки, и, разумеется, его члены устроили дискуссию: хотят они вступать в новое объединение или нет. Они не считали себя гиками, и, в общем-то, даже за пределами клуба не все их к таковым причисляли. Их статус походил на статус членов студенческого самоуправления: если ты действительно крут, то не особо заморачиваешься, но если уж ты туда попал, это еще не значит, что у тебя проблемы с общением.

Обсуждая вечеринку, некоторые заявили, что да, дискуссии – это для гиков. Всем следует признать это. Назови это вместо «дискуссий» «расследованиями», и получится название для гиковского клуба. В любом случае единственный способ защититься от такого рода обвинений – поменять значение слова «гик». Придать ему оттенок шика, как в определенных кругах Силиконовой долины.

– Мы должны заменить образ унылого гика образом гика стильного, – предложил один из защитников. Другой сказал, что во всеуслышание называть себя не-гиком может только самый настоящий ботан, но потом уточнил, что называет ботанами только гиков в плохом смысле этого слова и надеется (но не смеет точно утверждать), что его товарищи по клубу правильно его поняли.

Противники возражали, говоря, что, подвергая опасности и без того сомнительную крутость дискуссионного клуба, они подвергают опасности социальный статус его членов. Объединение с клубом Кубка по географии, члены которого славились метеоризмом и склонностью ковырять в носу, убьет боевой дух клуба и лишит его самых популярных членов, которые не захотят состоять в Федерации. А если лидеры уйдут, говорили противники присоединения, то пострадает вся команда. Она начнет проигрывать состязания, в которых всегда побеждала, ее рейтинг упадет, и оставшиеся члены не смогут поступить в лучшие колледжи. Это будет начало конца.

Фрэнки, тогда еще новичок в команде, вступила в спор и завершила его.

– Мы забываем два главных пункта, – сказала она, подняв руку.

– Какие же? – поинтересовалась Зеда, которая, как председатель клуба, взяла на себя роль арбитра.

– Во-первых, – начала Фрэнки, – если мы хотим сохранить или укрепить социальный статус дискуссионного клуба, то должны вести себя как политики.

– И?

– Компания обиженных гиков, объединившись в федерацию, может устроить массу проблем. И если мы претендуем на какое-то влияние, нам лучше их не злить.

Повисло молчание.

– Не стоит действовать им на нервы, – пояснила Фрэнки, – кто их знает, что они могут устроить, если объединятся.

Молчание затягивалось.

– Хорошая мысль, – прервала общие раздумья Зеда. – А второй пункт?

– Это вечеринка. Там будет много наших знакомых. Нас пригласили.

– И что?

– Как что? Мы хотим пойти? Я, честно говоря, сходила бы на вечеринку.

Потом все быстро проголосовали, и по итогам голосования дискуссионный клуб школы Алабастер официально присоединился к Федерации гиков.

Фрэнки вышла из комнаты торжествуя. Это был самый счастливый момент за весь первый год в школе.

* * *

На вечеринке она познакомилась с Портером Уэлшем из «Клуба шпионов». Члены этого клуба претендовали на обладание всякими магическими шпионскими штучками, вроде оборудования для наблюдения, устройствами для снятия отпечатков пальцев и металл о детекторами. Только они знали, что у них нет ничего, кроме пары биноклей и одной крохотной камеры, а большую часть времени члены клуба проводили за чтением и обсуждением романов Джона ле Карре и Фредерика Форсайта. В любом случае в клубе их было только четверо.

В свои пятнадцать Портер успел вырасти до 190 сантиметров. Он отрастил длинные черные волосы, а таким мощным торсом не могли похвастаться даже самые высокие его сверстники.

Танцевал он не очень хорошо и знал об этом, но на его лице часто появлялось удивленное выражение: словно время от времени он внезапно обнаруживал себя танцующим. Причем с девушкой.

Разумеется, Фрэнки уже знала о том, кто такой Портер. Его отец возглавлял энергетическую компанию, чрезвычайно прибыльную, имя которой то и дело всплывало в «Нью-Йорк таймс» в связи с сомнительными практиками ведения бизнеса (в Алабастер все знали подобные вещи о семьях друг друга). Несколько лет назад состоялся судебный процесс, который в итоге ничем не закончился, и еще несколько исков оставались на рассмотрении – но мистер Уэлш сохранял свой пост, доходы и скандальную известность. Портер был младшим из троих детей. Все они учились в Алабастер, его сестра Джинни была на два класса старше.

Портер спросил Фрэнки, не хочет ли она позаниматься с ним алгеброй в библиотеке завтра вечером. Она согласилась.

Они смеялись, делая домашнюю работу (материал восьмого класса). Оба они любили читать и клубничный «ментос». Прежде чем Фрэнки успела понять, что происходит, Портер уже провожал ее в общежитие, и они целовались под фонарем. Он ей нравился. Ей нравился его рост. Он больше походил на мужчину, чем другие парни его возраста. Ей нравилась его комната, заваленная стопками романов в бумажной обложке. Ей нравилось смотреть, как он играет в лакросс – на поле он был настоящей звездой. Но ей трудно было поверить, что она ему действительно нравится. Тогда она еще походила на застенчивого ребенка – острые локти, слишком длинные ноги, выдающийся подбородок, непослушные кудряшки. Но Портер говорил, что с ней весело и что у нее красивые глаза.

Встречаться с парнем оказалось неплохо. Хоть они и не были «влюблены» друг в друга, и вопрос любви даже не поднимался, но Фрэнки и Портер встречались несколько месяцев. Она ходила на матчи по лакроссу. Он посещал дебаты, в которых она участвовала. Они посылали друг другу милые письма по электронной почте и проводили вместе каждый субботний вечер. Она познакомилась с его родителями, когда те приезжали в школу (и с удивлением обнаружила, что отец Портера, о котором он говорил с таким отвращением, оказался веселым лысеющим мужчиной). Они держались за руку в кино и вместе садились в столовой. Они пробыли вместе дольше, чем все остальные пары на первом курсе.

До середины мая.

Девятнадцатого мая Фрэнки застала Портера с Бесс Монтгомери, второкурсницей – у нее было лицо в форме сердечка, и ей очень нравились высокие парни.

Фрэнки долго плакала.

Портер извинялся.

Фрэнки сказала, что не хочет с ним разговаривать и никогда больше не захочет.

Она думала, что он прибежит к ней, будет стучаться в дверь и умолять о прощении, но он так и не пришел.

Мэттью

На второй день учебы, еще до того, как начались занятия, Фрэнки увидела Мэттью на школьном дворе.

Он учился на последнем курсе. Подбородок с ямочкой, губы, всегда готовые приветливо улыбнуться, непослушные темные волосы и очки в черной оправе, так контрастирующие с его широченными плечами. Мэттью носил фамилию Ливингстон. Его отец владел газетами в Бостоне, Филадельфии и Берлингтоне. Мать была известной светской львицей, занималась благотворительностью, собирала пожертвования для Детского фонда больных диабетом и прочих достойных организаций.

Его семья вела свой род от поселенцев Джеймстауна[5], но вы бы никогда не догадались об этом по его одежде. Как и все остальные в Алабастер, Мэттью не демонстрировал свое богатство. Старые чиносы, тонкая красная футболка с пятном на животе, древние кроссовки и тот же самый рюкзак, который Фрэнки видела у него в прошлом году. Он редактировал школьную газету и выступал в команде гребцов на восьмерке в тяжелом весе. Немаловажно отметить, что он прославился в качестве организатора ночных вечеринок и угонщиков гольфмобилей.

Фрэнки заметила Мэттью, когда катила на велосипеде в новый спортзал. Они с Триш собирались пойти поплавать. Он шел по тропинке, и вид его бедер, движущихся под потертой тканью цвета хаки, настолько ее заворожил, что она – безмозглая девчонка – потеряла управление, велосипед вильнул в траву и опрокинулся.

Черт. Она оцарапала ногу и выставила себя дурой. Фрэнки чувствовала себя идиоткой, пока Мэттью Ливингстон – Мэттью Ливингстон! – не бросился ей на помощь.

Теперь она чувствовала себя гением и жалела только о том, что на сентябрьской жаре волосы у нее вьются. Потому что рядом с ней стоял он и, казалось, переживал за нее. Мэттью Ливингстон!

– С тобой все в порядке? – Мэттью снял с нее велосипед и отбросил его в сторону, как будто тот ничего не весил. Фрэнки опустила глаза на ногу и увидела на лодыжке кровь. К своему облегчению, она обнаружила, что может сказать что-то не очень глупое.

– Говорят, это все равно что ехать на велосипеде, – усмехнулась она. – Но я что-то сомневаюсь.

Мэттью улыбнулся.

– Обзавелась ногами для нового учебного года?

– Именно, – ответила Фрэнки. – Но они пока не хотят нормально работать.

Говорить с ним оказалось на удивление легко. В прошлом году она двух слов не могла связать в его присутствии.

– А теперь, – обиженно продолжила она, – я их перепачкала.

Он протянул руку и помог ей встать.

– Ты новенькая тут, верно? Меня зовут Мэттью Ливингстон.

– Нет. – Она старалась никак не выказать переполнившего ее разочарования. Он ее не помнил.

– Что? – переспросил Мэттью.

– Я на втором курсе. Я училась здесь в прошлом году.

– Правда?

– Я Фрэнки. Младшая сестра Зеды Ландау-Бэнкс.

– Не знал, что у Зеды есть сестра.

Строго говоря, Зеда знакомила Фрэнки с Мэттью, и не один раз. Фрэнки даже сидела с ним (и многими другими) за одним столом в столовой. Дважды. Один раз, чтобы проиллюстрировать свою позицию в споре, он собрал у всех за столом огрызки кукурузных початков и сделал из них, пластмассовых подносов и стаканчиков из-под сока модель Парфенона только затем, чтобы сдаться, когда она была на три четверти готова, сказав:

– Нет, это слишком противно. Лучше уж я проиграю спор.

В следующий раз, ближе к концу весны, он обсуждал со своим другом Дином поездку через всю страну с кем-то по имени Альфа. Они собирались ехать на машине через всю страну останавливаясь в грязных придорожных забегаловках.

– Мы хотим найти идеальный яблочный пирог, – пояснил Мэттью.

– Или вишневый, – добавил Дин.

– Или вишневый. Или лимонный с меренгами. В общем, реально хороший пирог. В общем, смысл в том, чтобы осенью вернуться на учебу килограмма на четыре тяжелее, чем сейчас.

– И мы собираемся снять это на видео, – добавил Дин. – То есть снять типа документальный фильм, как мы едим пироги, пересекая Америку.

– Если мы выживем.

– А, да. Альфа водит как ненормальный. Мне рассказывали, что он пытался устроить гонки в этой его школе, как ее там?

– Кто такой Альфа? – спросила Фрэнки.

Зеда покачала головой, как будто пытаясь сказать: «Тихо, я потом объясню».

– Зачем ему устраивать гонки?

– Он посмотрел «Бунтарь без идеала»[6]. Ты же знаешь, он любит неприятности. В любом случае можешь представить себе этих парней из Нью-Йорка: как, ты хочешь с нами гоняться на этом «вольво»? Он же ездит на этом «вольво», который ему купила мать, подержанном и все такое. И Альфа в ответ: да, я сделаю вас на этом «вольво»! А потом они его увидели, и теперь они его боятся, потому что Альфа на «вольво» – это то же самое, что все остальные на чертовой гоночной машине.

Зеда закатила глаза:

– Вот придурок.

– Да нет, он не собирается участвовать в гонках, – засмеялся Дин. – Ты же знаешь Альфу, он любит трепаться.

– Но все-таки он водит как псих, – добавил Мэттью, – так что мы приедем либо отъевшись, либо в гробу, но в любом случае не такими, как сейчас.

– И привезем с собой кино об этом! – добавил Дин. – Как бы оно ни было.

– Нет, ребята, вы действительно придурки, – рассмеялась Зеда и встала, чтобы отнести поднос.

– За это ты нас и любишь! – крикнул Мэттью ей вслед.

– Может быть, да, а может быть и нет! – отозвалась Зеда.

– А куда делась Зеда? – спросил Мэттью у Фрэнки, которая поднимала свой велосипед.

– Уехала в Беркли. Она разбила отцу сердце, отказавшись ехать в Гарвард.

– А ее брали в Гарвард? – Мэттью, кажется, впечатлился. Фрэнки понравилось, как он при этом прищурился. – Кто же может отказаться от Гарварда?

Фрэнки пожала плечами.

– Ей это не интересно. Ей хотелось чего-нибудь подемократичнее. Подальше от дома. От отца трудно отвязаться.

Мэттью кивнул.

– Так что, показать тебе все?

– Я же сказала, я не новенькая. Ты меня просто не помнишь. – Фрэнки это все же обидело.

– Да я понял, что ты не новенькая.

– О.

– Но…

– Но что?

– Может, тебе все равно не помешает экскурсовод?

Он флиртовал с ней.

Мэттью Ливингстон, который нравился Фрэнки с тех пор, как она увидела его за сооружением этого дурацкого кукурузного Парфенона, хотя тогда она встречалась с Портером. Мэттью, при виде которого у нее начинало быстрее биться сердце. Мэттью, с этими широкими плечами, острыми скулами и очками в черной оправе. Мэттью флиртовал с ней.

– Помогите, помогите. Я истекаю кровью и не могу найти новый спортзал! – воскликнула она, театрально прижимая руку ко лбу.

– Вот, другое дело, – кивнул Мэттью и проводил ее туда, куда она направлялась, рассказывая байки обо всем, что им попадалось по пути.

Альфа

На самом деле Альфу звали Алессандро Тезорьери, но его никто давно так не называл. На третий день его учебы на первом курсе (а сейчас он был на последнем) его статус лидера оказался настолько очевиден, что кто-то в шутку назвал его альфа-самцом, и это прозвище к нему так и прилипло.

Мать Альфы, Елена, никогда не была замужем за его отцом. Когда Алессандро исполнился год, она встретила симпатичного ювелирного магната и поступила к нему на содержание. Они встречались много лет, хотя никогда не жили вместе. Альфа вырос в роскоши: самые лучшие школы, пентхаус на Пятой авеню, загородный дом. Магнат ушел от Елены к женщине помоложе в то лето, когда Альфа закончил второй курс. Он оставил им пентхаус (содержание которого обходилось в чудовищную сумму) и исчез из их жизни.

Не заплатив за следующий год обучения.

Так что Альфа провел год в бесплатной школе в Нью-Йорке, успев за это время стать легендой Алабастер. Однако, несмотря на слухи о его триумфах в гонках, петушиных боях и настольном футболе, он был несчастен.

С приходом весны он, не посоветовавшись с Еленой, написал письмо директору Ричмонду, объяснив ситуацию (пентхаус так и не был продан, а попытки Елены попробовать себя в дизайне интерьеров не приносили особого дохода), и попросил разрешения вернуться на последний курс – на стипендию.

Его приветствовали как победителя. Фрэнки узнала всю историю Альфы от Мэттью, пока тот провожал ее до бассейна. И хотя Фрэнки промолчала – она чувствовала, что Мэттью вряд ли захочет, чтобы его перебивали, когда он рассказывает о своем друге, – она решила, что это больше напоминало возвращение с поджатым хвостом, чем триумф.

Остается ли вожак вожаком, если увезти его от стаи? – задалась вопросом Фрэнки. Сумел ли он пробиться на верхнюю ступень в новой стае или стал последним номером, никому не нужным чужаком? И если в новой стае он теперь вожак – а в этом были убеждены все, кто знал Тезорьери, – зачем бы ему вообще возвращаться в старую?

– А почему он вернулся? – спросила Фрэнки.

Они стояли у нового спортзала и смотрели сквозь плексигласовые окна на стену для скалолазания, высившуюся от пола до потолка. Фрэнки уже опоздала. Она знала, что Триш, скорее всего, уже плавает без нее. Но еще она знала, что, поскольку опоздала она из-за Мэттью Ливингстона, Триш ее простит.

– Не смог жить без меня, – пошутил Мэттью.

– Но если у него там была такая свобода? Устраивал петушиные бои в Нижнем Ист-Сайде, как ты говорил. Он не похож на парня, который захочет возвращаться в закрытую школу. У нас тут все расписано по часам, и кто-нибудь постоянно следит за тем, что мы делаем.

– Для таких, как Альфа, правила существуют, чтобы их нарушать. Он любит сложности, – пояснил Мэттью, переведя взгляд с альпинистов на Фрэнки. – Я думаю, для Альфы с его «вольво» и его ручным петухом город – уже пройденный этап. Он вернулся, чтобы сделать что-то действительно трудное.

Фрэнки покачала головой:

– Он вернулся, потому что из Алабастер проще поступить в хороший университет, да?

– Возможно, – согласился Мэттью. – Глянь-ка, легок на помине.

– Что?

– Это он. – Мэттью ударил кулаком по стеклу. – Альфа!

– На стене?

– Да, он на этой чертовой стене. Как будто из ниоткуда появился. Готов поклясться, что его только что здесь не было, верно?

Фрэнки пожала плечами и последовала за Мэттью, который вбежал в спортзал и скатился по длинной лестнице к подножию стены. Дин страховал Альфу, пока тот спускался с самого верха. Мэттью и Фрэнки стояли внизу и наблюдали.

Фрэнки думала, что Альфа Тезорьери окажется типичным итальянским плохим парнем, слегка небритым, одетым в черную кожу и на мотоцикле.

Но оказалось не так.

Он был парнем с побережья Джерси.

Тем самым, который выцыганил у нее мороженое.

Который сказал: «Видимо, я безнадежен».

Который сказал: «Я постоянно есть хочу».

Среднего роста, с песочного цвета волосами, с мощной грудной клеткой и лицом младенца. Альфа не смотрел на Фрэнки.

– Арррр! – зарычал он, спрыгнув на землю. – Эта стена только что пнула меня так, что я долетел до Тускалусы. Здесь и сейчас я объявляю этой стене войну, Дин. Ты меня слышишь? Я ее одолею до конца семестра.

– Ты не в форме, пес, – усмехнулся Дин.

– Да, такое впечатление, что каждый чертов кусок кокосового пирога, который я съел за лето, тянул меня вниз по этой чертовой стене. – Альфа театрально бросился лицом вниз на маты. – Теперь я буду лежать здесь в компании запаха грязных ног, – торжественно объявил он. – Это все, на что я сейчас способен.

– Пес, тут Ливингстон с какой-то девушкой.

Альфа вскочил с матов.

– Ливингстон! – закричал он, кидаясь к Мэттью. – Позволь мне выразить братскую любовь, вытерев о тебя свой пот! – Он вытер раскрасневшееся лицо о футболку Мэттью. – Как Винъярд[7]?

– Повсюду овцы, пес, – ответил Мэттью. – Овцы, насколько хватает глаз. А когда овцы заканчиваются, начинаются быки.

– Обожаю быков! – Альфа бросил короткий взгляд на Фрэнки. Интересно, он узнал ее?

– Ты их не видел, – ухмыльнулся Мэттью.

– Нет, правда, они такие суровые. Разве ты бы не хотел побычить? То есть стать быком? – спросил Альфа.

– Правильно, стать быком. И нет, спасибо, не хотел бы.

– Ты кто? – Альфа повернулся к Фрэнки. – Зови меня Альфа.

– Это Фрэнки, – сказал Мэттью.

Так значит, он ее не узнал. Фрэнки протянула руку, и Альфа пожал ее. Ладонь у него была влажная от пота, но Фрэнки помнила его рукопожатие.

– Извини за пот. Теперь, когда я вытер его о тебя, мы связаны на всю жизнь. Ты знала?

Она рассмеялась.

– Серьезно. Я делаю это только с теми, кто мне нравится. Ты же видела, как я сделал это с Ливингстоном? Это как кровное братство.

Мэттью сделал вид, что пинает Альфу.

– Не говори так с ней, она больше не захочет нас видеть.

– О, так ты теперь с Ливингстоном? – спросил Альфа.

– Мы только познакомились, – засмеялся Мэттью. – Отвали, пес.

– Но он из нас самый красивый, тебе не кажется? – сказал Альфа, вытирая пот со лба. – Вроде Адониса или типа того.

Фрэнки не могла этого отрицать. Вместо этого она сказала:

– Кажется, пару недель назад я видела тебя на пляже.

Альфа прищурился – точно так же, как в тот день, когда они встретились в первый раз.

– Я из Нью-Йорка. Там плохо с пляжами, если ты не имеешь в виду Кони-Айленд. Но слушай, если девушка с Ливингстоном, она мой друг. Кстати, Дин, познакомься с Фрэнки.

Дин подошел к ним.

– Привет, Фрэнки.

– Она сестренка Зеды, – пояснил Мэттью. – Помнишь Зеду?

– Ты новенькая? – спросил Дин.

– На втором курсе, – ответила Фрэнки.

– Странно, – сказал Дин, – готов поклясться, я в жизни тебя не видел. Я бы тебя запомнил. Знаю, что запомнил бы.

Когда Мэттью не узнал ее, Фрэнки даже немного обрадовалась, что так сильно изменилась за лето. Когда Альфа не узнал ее, она почувствовала себя ничтожной – очередная девушка, с которой он заговорил на пляже, чтобы тут же забыть о ней. Но когда ее не узнал Дин, она разозлилась.

– Мы с тобой обедали вместе. И не один раз, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Я сидела с сестрой. Как-то мы с тобой обсуждали «Пиратов Карибского моря».

– Аттракцион или фильм?

– Аттракцион. Старый в сравнении с новым.

– Не помню.

– Я рассказывала тебе, что в старом были спрятаны Микки Маусы и тени Плуто. Мы с Зедой еще заранее прочитали, где их искать, прежде чем пошли туда.

Дин покачал головой.

– Огромная скала, которая выглядит как Гуфи?

Он пожал плечами, и Фрэнки задалась вопросом, как он мог забыть тот разговор.

– Да этот придурок никогда ничего не помнит, – махнул рукой Мэттью, как будто сам только что продемонстрировал такую же амнезию. – Дин, ты же придурок?

– О да, я придурок. Спроси любого.

– Альфа, – спросила Фрэнки, повернувшись к нему, – Дин – придурок?

– Разумеется, Фрэнки-которую-я-испачкал-своим-потом. Но, кроме того, у него нет кратковременной памяти. Он уничтожил половину клеток мозга тем устройством, которое лежит у него в комнате.

Дин кивнул:

– Это правда. Мои когнитивные функции заметно снижены.

– За исключением того, что ты учишься на одни пятерки. – Мэттью ткнул Дина кулаком в плечо.

– Без исключений, – ответил Дин. – Это просто ловкость рук и зеркала. Не обращай внимания на человека за занавеской.

Фрэнки не могла продолжать злиться, хотя была уверена, что Дин ей солгал. Как можно злиться, когда они так валяют дурака?

Когда они ведут себя потрясающе глупо. Когда они готовы наговорить про себя гадостей при малейшей возможности, броситься на землю, признать свои недостатки. Дин открыто смеялся над собой и вел себя так, словно ему стыдно за то, что он круглый отличник. Альфу не смущало, что он едва влез наверх по самому легкому маршруту, он вытирал пот о других и смеялся над собственными физическими недостатками. И Мэттью – ну, она все равно не смогла бы злиться на Мэттью.

Эти ребята так уверены в своем месте в жизни, так убеждены в своих достоинствах и своем будущем, что им совершенно ничего не требовалось доказывать.

Прелести

– Это тот же самый парень с пляжа. Чем угодно поклянусь, – закончила Фрэнки, когда они с Триш доплыли до конца дорожки.

Триш, если вы помните, ее соседка.

– Быть не может, – тяжело выдохнула она.

– Это он, – произнесла Фрэнки.

– Тот, который забрал у тебя мороженое? У которого ты не спросила имени?

– Да.

– И вы бросились друг другу в объятия?

– Он меня не вспомнил.

– Да брось.

– Никто из них меня не вспомнил, Триш.

– Ты шутишь.

– Ни Дин, ни Мэттью, ни этот Альфа. Как будто я невидимая.

– Как будто ты была невидимой, – поправила ее Триш. – А теперь нет.

– Потому что у меня выросла грудь? Да ладно. Им приходится время от времени смотреть на лица девушек. Как они иначе собираются нас различать?

Триш рассмеялась.

– Готова поспорить, что, если бы все начали носить корректирующее белье или пуш-апы, парни в этой школе не смогли бы узнать половину женского населения. Разве ты не замечала, что они всегда говорят, обращаясь к твоей груди?

– Нет.

– Ну, у тебя в прошлом году и груди-то толком не было, только не обижайся. Но они поступают именно так. Они говорят с… твоими прелестями. Если ты понимаешь, о чем я.

– Да не может все дело быть в них.

– Может.

– Ну серьезно.

Триш подтянулась и выбралась из воды.

– Ладно, ты права. Мэттью не вспомнил тебя, потому что он важная персона в кампусе. Он думает только о людях своего круга и не обращает внимания ни на что другое, даже если это прямо у него под носом. За исключением девушек, которые ему нравятся.

– Что ты, он не такой.

– Как хочешь. А вот насчет Дина ты права. Он врет. Этот Дин постоянно пытается сделать вид, что он важнее, чем он есть. Он делает вид, что не узнает тебя, потому что так он может почувствовать себя главным в разговоре.

– Но зачем это ему?

– Потому что ты нравишься Мэттью, вот почему. А Дин чувствует угрозу во всем, что может отвлечь Мэттью.

– Хорошо, что твоя мама мозгоправ.

Триш выжала воду из волос.

– Да, неплохо. Перейдем к третьему пункту. Не может быть, чтобы этот Альфа тебя не помнил. Вы с ним флиртовали на пляже всего две недели назад.

– Я даже упомянула об этом, но он только отмахнулся. Как будто это был не он. – Фрэнки тоже вышла из воды и вытирала ноги полотенцем.

– Зачем ему так себя вести?

– Не знаю.

– Но тот парень с пляжа знал, что ты учишься в Алабастер, да? То есть, если это тот же парень, он знает, что ты та девушка.

– Я знаю. – Они вошли в сауну, наполненную запахом кедра, и улеглись на полки.

– Ты расстроена? – спросила Триш. – Он тебе нравится?

– Я бы… – задумалась Фрэнки. – Может быть… Но я была с Мэттью Ливингстоном.

Триш встала и поправила полотенце.

– Поэтому Альфа и сделал вид, что не помнит тебя. – Триш снова вытянулась на полке.

– Почему?

– Потому что ты была с Мэттью.

– И?

– И то, что Мэттью говорил с твоей грудью, а когда Мэттью говорит с чьими-то прелестями, все конкуренты могут отойти в угол.

– Фу.

– Ну, как-то так.

– То есть Альфа уступил Мэттью?

– Мэттью… Как бы сказать. Если бы у меня не было Арти, я бы ему не отказала. Ни одна девушка в Алабастер не отказала бы ему. Он же Мэттью Ливингстон. Так что у Альфы было право первенства, но он отступил, потому что ты оказалась с Мэттью Ливингстоном.

– Ты говоришь, как будто я кусок мяса.

– Нет, конечно, что ты. Я просто тебе завидую.

– Как?

– Я бы не отказалась, чтобы парни ссорились из-за меня. Мне даже еще нет шестнадцати, а я все равно что замужем.

– Я даже не уверена, что нравлюсь ему, – вздохнула Фрэнки.

– Которому?

– Любому. Мэттью.

– Не думаю, что Альфа заговорил с тобой на пляже только ради мороженого.

Фрэнки потянулась.

– Может быть, не настолько он и альфа-самец, если вот так отступил.

– И я о том же, – сказала Триш.

Паноптикум

На следующей неделе Фрэнки несколько раз видела Мэттью в столовой с ребятами-старшеклассниками. Но когда ты в девятом классе – ты не можешь так просто подойти к ним и при всех поздороваться. Однажды он пробежал мимо нее, переодетый для футбольной тренировки с парой бутсов в руке.

– Опаздываю! – улыбнулся он ей, обернувшись на бегу, и унесся по направлению к полю.

Ох, какие у него ноги.

Может, она и не заинтересовала его? Фрэнки задумалась, провожая его взглядом. Может, она для него слишком маленькая?

Может, она разонравилась ему, когда напомнила Дину о споре из-за «Пиратов Карибского моря»?

Всю неделю она старалась не думать о нем и занималась учебой. На выходных они с Триш и Арти поехали в город поиграть в фрисби.

В начале второй недели занятий Фрэнки решила отказаться от латыни и выбрала предмет под названием «Города, искусство и протест», обещавший быть интереснее. Вела его мисс Дженссон, недавно пришедшая в Алабастер. Она носила расшитые бусинами свитера и необычные юбки. Мисс Дженссон получила степень магистра истории искусств в Колумбийском университете. Она говорила всем, что сбежала в Алабастер из Нью-Йорка, но на уроках она только и делала, что обсуждала Нью-Йорк. Забавно.

Это был первый предмет на памяти Фрэнки, который нельзя было описать одним словом. Французский. Биология. Латынь. История.

Мисс Дженссон рассказывала о разных городах и их концепциях. Об отличиях городов, растущих естественным образом, от маленьких, специально спланированных поселений, таких как кампус Алабастера. Ученики читали архитектурную критику, историю Парижа и изучали Паноптикум – тюрьму, спланированную философом Иеремией Бентамом, жившим на рубеже восемнадцатого – девятнадцатого веков, но так никогда и не построенную.

Архитектура Паноптикума позволяла охране наблюдать за узниками так, чтобы те не знали, смотрят на них или нет, и в итоге те начинали чувствовать, что за ними постоянно следит некое вездесущее существо. Другими словами, все узники Паноптикума знали, что в любой момент на них могут смотреть, так что в итоге требовался минимум охраны. Паноптикум внушил бы своим обитателям настолько всеобъемлющее чувство паранойи, что они сами бы начали себя охранять.

Мисс Дженссон задала ученикам прочитать выдержки из книги «Надзирать и наказывать», в которой Мишель Фуко использует идею паноптикума в качестве метафоры западного общества с его страстью к стандартизации и наблюдению. Это значит, что мы проводим свою жизнь в среде, которая работает как паноптикум. Школы. Больницы. Заводы. Офисные здания. Даже городские улицы.

За вами всегда кто-то наблюдает.

Или, возможно, кто-то наблюдает за вами.

Или вам кажется, будто кто-то наблюдает за вами.

Таким образом, ты следуешь правилам, независимо от того, следят за тобой или нет.

Ты начинаешь думать, что за тобой следит нечто сверхъестественное. Что наблюдатель знает о тебе такие вещи, которых ты никогда никому не рассказывала. Даже если наблюдатель – всего лишь директор частной школы. Или восемнадцатилетний школьник.

Или пятнадцатилетняя девушка, притворяющаяся восемнадцатилетним школьником.

Это постоянная паранойя. Как то жуткое чувство, когда тебе кажется, что отец знает о том пиве, хотя ты выпила его четыре дня назад, и нет никаких признаков того, что отец в курсе.

Или закрываешь за собой дверь туалета, даже если ты одна в доме. Или когда у тебя новый парень, а ты у себя в комнате ковыряешь в носу – и думаешь, что это мерзко, и что каким-то образом твой парень это увидит и бросит тебя – такую мерзкую, – как только вы встретитесь в следующий раз. А еще ты как будто слышишь голос своей бабушки, которая напоминает, что надо пользоваться салфеткой. И та жуткая девчонка-заводила – ты помнишь ее мерзкий голос, когда в пятом классе она увидела, как ты размазываешь козявку по нижней стороне парты, и полгода говорила всем, что ты ешь сопли, хотя всем должно быть ясно, что если бы ты ела свои козявки, ты бы не размазывала их по парте.

То есть ты не можешь решить: ковыряешь ли ты в носу, потому что тебе так хочется, или не ковыряешь, потому что это не гигиенично. Ты как будто разговариваешь со всеми, кто мог бы за тобой наблюдать и осудить тебя (за действие или желание) – даже если умом понимаешь, что тебя никто не видит.

Это и есть паноптикум.

«Города, искусство и протест» оказались куда лучше латыни. Фрэнки быстро прочитала все, что им задали.

Приглашение

Впервые Фрэнки увидела бледно-голубые конверты на уроке истории где-то в середине второй недели учебы. Стелла Аллан, девушка со второго курса, которая жила в том же коридоре, что и Фрэнки, сидела рядом со своей подругой Клаудией – они сравнивали свои конспекты.

Стелла была маленького роста. Рулевая в команде гребцов. Громкий, резкий голос. Носила такой длинный хвост, что Фрэнки удивлялась, как он ее не перевешивает. Мозг у нее был размером с кукурузное зернышко.

– Кто-нибудь еще получил такой? – окликнула всех Стелла, демонстрируя конверт.

Фрэнки знала, что Стелла встречается с Дином.

– Нет.

– А ты? – Стелла повернулась к Триш.

– Что это?

– Ты знала бы, если бы получила такой же! – пропела Стелла. – Если у тебя его нет, я не могу показать тебе свой.

В столовой во время обеда Фрэнки не могла не заметить бледно-голубые конверты в руках и карманах некоторых популярных старшеклассников. А когда она взглянула на угловой стол, который всегда занимали такие люди, то Мэттью, Дин, Альфа и вся их стая сидели, откинувшись назад, карточки лежали на столе.

После обеда Фрэнки проверила свой почтовый ящик, но там не оказалось ничего, кроме рекламки матча по водному поло в субботу.

* * *

Вечером Фрэнки сидела в библиотеке одна. Она отпросилась из общежития, чтобы подготовиться к завтрашней контрольной по биологии, а когда закончила с биологией, спустилась в секцию 8000 поискать какую-нибудь интересную книжку.

Среди металлических стеллажей в подвале библиотеки было холодно, стоял запах пыльной бумаги. Фрэнки искала что-нибудь из П. – Г. Вудхауса – ей понравилась «Что-нибудь эдакое», прочитанная летом. Она не потрудилась заглянуть в каталог, так что сейчас просматривала полку с авторами на букву «В», забыв, как правильно пишется его имя, и уже начала задаваться вопросом: не стоит ли ей подняться наверх и найти помощь в компьютере или выбрать что-нибудь интересное из того, что проще найти, как вдруг услышала голоса.

В конце длинного ряда стеллажей располагались кабинки для индивидуальных занятий с лампами дневного света и дверцами из прозрачного пластика. В каждую кабинку помещались два стула и стол. В одну из них втиснулись четверо парней со старшего курса – Мэттью, Альфа, Дин и Каллум – двое сидели на столе, двое на стульях. Кабинки были неплохо изолированы, и Фрэнки не слышала, что они говорят. Не задумавшись над этим обстоятельством – не считая, конечно, осознания того, что Мэттью Ливингстон находится всего в паре метров от нее, она двинулась дальше вдоль стеллажа, где наконец, нашла целую полку с книгами Вудхауса. Выбрав «Кодекс чести Вустеров» из-за названия, девушка уселась на пол и открыла ее. Фрэнки настолько погрузилась в чтение, что вздрогнула, когда дверь кабинки открылась и до нее донеслись голоса.

– Гиджет… – рассмеялся друг Мэттью Каллум. – Ребята, я вам не верю.

Гиджет была симпатичной девушкой с третьего курса, которая пока еще ни с кем из Алабастер не встречалась.

Мэттью отвесил Каллуму шуточный подзатыльник.

– Это не благотворительность, придурок.

– В каком смысле? – спросил Каллум.

– Это аванс в счет будущих услуг, – ответил Мэттью.

– Как скажешь.

– Мы серьезно, – сказал Альфа, приобнимая Каллума за плечи, – нам в будущем могут понадобиться твои таланты.

– Ладно.

– А пока не забудь про свидание с Гиджет в пятницу, – сказал Мэттью. – Альфа, ну ты и сводник.

– Это правда. – Фрэнки видела, как Альфа во главе компании прошел мимо прохода, в котором сидела она. – Я люблю вмешиваться в чужую жизнь, – продолжил он. – Это такой кайф.

– Ты псих, ты в курсе? – усмехнулся Мэттью.

– Надо было закрыть меня, – с философским видом произнес Альфа. – О, погоди, так меня же уже закрыли!

«Паноптикум», – подумала Фрэнки.

– Тюрьма Алабастер, – рассмеялся Мэттью.

– Такая зеленая, такая интеллектуальная, такая манящая, – простонал Альфа. – Что даже когда вожак сбегает, он приползает обратно, умоляя: посадите меня в клетку!

Они поднимались по лестнице и так шумели в библиотеке, словно были в ней хозяевами.

* * *

Спустя минуту Фрэнки услышала шаги в обратном направлении. Она подняла глаза и там – темный силуэт на фоне льющегося из кабинок света – стоял Мэттью.

– Привет, – сказал он. – Я так и думал, что это ты. Что читаешь?

Она показала ему «Кодекс чести Вустеров».

– Неплохая книжка.

– Читал ее?

– Читал у него другое. Не помню что. Слушай.

– Что? – Она хотела встать, но он стоял совсем рядом, наклонившись к ней, и если бы она поднялась, их лица оказались бы слишком близко.

– Ты проверяла почту? – спросил Мэттью.

– Эм, да. Утром. Давно.

– Ну, тогда, – он широко улыбнулся и повернулся к выходу из библиотеки. – Тебе стоит ее перепроверить.

Судя по звукам шагов, он перешел на бег и скоро исчез.

Фрэнки оставила стопку книг на полу и направилась к почтовым ящикам в главном здании. В холле никого не было, не считая сурово взирающих со стен бывших директоров и председателей попечительского совета. Фрэнки показала им язык и дрожащими руками открыла ящик.

Внутри оказался бледно-голубой конверт, запечатанный красным воском, как любовное письмо викторианских времен.

– Фрэнки Ландау-Бэнкс, – гласили вырезанные из газеты и наклеенные на карточку буквы. Все остальное было напечатано на принтере, и, по всей видимости, текст был одним для всех:

«Никому не рассказывай об этом приглашении. В субботу, через десять минут после отбоя, оденься в черное. Возьми с собой алкоголь – если сможешь. Приходи на поле для гольфа. Следи, чтобы тебя не заметили! Твоим товарищем в этой преступной жизни станет…»

пустое место и снова наклеенные буквы —

Мэттью Ливингстон.

Ни подписи, ни намека на то, кто прислал приглашение. Фрэнки перевернула конверт. Ничего. Она снова посмотрела на конверт. На красном воске проступала печать – силуэт собаки с длинными ушами. Бассет-хаунд.

Фрэнк-старший входил в клуб «Бассетов» в Алабастер. Каждые два месяца он брал Фрэнки и Зеду с собой в дорогой стейк-хаус в Бостоне, где встречался со старыми друзьями – Хэнком Саттоном (генеральным директором компании, производящей бумагу), Уильямом Стирфортом (известным адвокатом) и доктором Джоном Монтегю (главным врачом бостонской окружной больницы). Мужчины обычно выпивали пару бутылок вина и съедали по большому стейку, пока Фрэнки и Зеда ели сырное фондю. Старые однокашники расслаблялись от вина и белковой пищи и рассказывали о «Бассетах».

Это было секретное общество, хотя никто не мог сказать точно, в чем заключалась его цель. Фрэнк-старший рассказывал в основном о выходках вроде расклейки загадочных зашифрованных сообщений или побегов за периметр кампуса после отбоя. Судя по всему, они с друзьями хотели, чтобы Фрэнки и Зеда знали о существовании общества, но не собирались отвечать на прямые вопросы.

Однажды, созерцая остатки обильного ужина на испачканной белой скатерти, «старики» признались, что вели запись своих проделок в тетради, которую называли «Бесславная история». Но когда Фрэнки спросила у мистера Саттона, что же они туда записывали, он только рассмеялся и покачал головой.

– Если я тебе расскажу, это перестанет быть тайной, так ведь?

– Но вы же рассказываете нам про общество, – удивилась Фрэнки, – так что это не такой уж секрет.

– Секреты обладают силой, если кто-то знает об их существовании, – ответил мистер Саттон. – Достаточно показать самый краешек, а остальное не выпускать на свет.

– А где вы храните эти записи?

– Упакованная в пластырь! – рассмеялся доктор Монтегю, которому досталось больше каберне, чем остальным.

– Смотрите на запад, парни! – захихикал Старший.

– О нет, – простонал мистер Стирфорт. – Только не это.

– Не могу поверить, что мы это делали, – усмехнулся доктор Монтегю. – Обратитесь к книгам, мужчины!

– О чем вы? – поинтересовалась Фрэнки.

– Да так, ничего особенного, – отмахнулся доктор Монтегю.

– Не обращай внимания на отца и этих старых дураков слева от меня, – сказал мистер Саттон. – Вы, очаровательные леди, лучше знаете, как вести себя в хорошем ресторане, нежели они.

– А кто сказал, что Фрэнки не станет «бассетом»? – заметила Зеда. Тогда она училась на старшем курсе, а Фрэнки только что поступила. – Может, она вступит в клуб. Тогда ей нужно обо всем рассказать.

Мистер Саттон расхохотался, а мистер Стирфорт сказал:

– Прости, Фрэнки, но это мужской клуб.

– Зеда, ты же это знала, – недовольно произнес Старший. – Зачем подкидывать Зайке идеи только для того, чтобы ее разочаровать?

– Да, знала, – ответила Зеда. – Я думаю, что это глупо, вот что.

– Хватит, – оборвал ее Старший.

– Кто будет десерт? – спросил доктор Монтегю. – Я возьму бостонский пирог с кремом.

* * *

Теперь, глядя на печать с бассет-хаундом на конверте, Фрэнки на какой-то момент задумалась, вспомнив об обществе, в котором состоял ее отец. Оно еще существует, это ясно. И Фрэнки задалась вопросом, как именно оно функционирует и какой властью обладает.

Но по большей части (давайте будем до конца честными) Фрэнки думала о другом. В конце концов, Мэттью Ливингстон – сам Мэттью Ливингстон – пригласил ее на свидание!

В лесах

Алабастер охранялся не слишком тщательно. Ощущения, что за тобой постоянно наблюдают, вызванного похожей на паноптикум сущностью закрытой школы, оказалось достаточно, чтобы большая часть учеников подчинялась правилам без нужды в дополнительном надзоре.

В субботу утром Мэттью просунул под дверь комнаты Фрэнки записку, где объяснил, что ей следует спуститься на второй этаж по северной лестнице – оставаясь, таким образом, как можно дальше от комнаты охраны, – потом пройти через гостиную в маленькую кухню, которой никто не пользовался и из которой черный ход вел на крохотное крыльцо и к мусорным контейнерам. Существовало мнение, что засов на двери подключен к сигнализации, но Мэттью знал, что как минимум в прошлом году это было не так.

Записка, написанная рукой Мэттью.

Внизу он большими буквами написал «Сожги это», но Фрэнки все равно полдня носила записку с собой. Она шла на свидание с Мэттью Ливингстоном.

Поздно вечером.

На вечеринку, которую устраивают он и его друзья.

Год назад Фрэнки сказала бы, что это невозможно. Она была ребенком, а он почти взрослым мужчиной. Она была никем, а он золотым мальчиком. Но вот все это происходит – так легко, как, ну., упасть с велосипеда.

Триш не пригласили. Ее парня, Арти, тоже. Фрэнки начала было извиняться, но Триш только отмахнулась:

– Я и без того проведу на поле для гольфа пару часов в субботу. Арти хочет поиграть. Я не собираюсь возвращаться туда среди ночи, чтобы посмотреть, как компания парней со старшего курса пьет пиво. Ненавижу такие вечеринки.

– С каких пор? – спросила Фрэнки, вытягиваясь на кровати. – С каких пор ты вообще бываешь на таких вечеринках?

– Братья брали с собой на Нантакете этим летом. Там просто холодно и скучно. Парни выпендривались друг перед другом и постепенно напивались.

– Там что, не было девушек?

– Были, но… – Триш вздохнула. – Все равно было понятно, что это только для парней. Я несколько раз сходила, а потом сказала Тоферу и Джеймсу, что останусь дома.

– И что ты делала?

– Смотрела кино с родителями. Пекла крамблы[8].

– С ягодами?

– И с персиками. И с ревенем.

– Ты серьезно?

– Это прикольно, – ответила Триш. – Намного прикольнее, чем слушать, как парни говорят через губу и обсуждают спорт, уж поверь мне.

Слова подруги разозлили Фрэнки. Отказавшись от того, что делают парни, ради типично женского занятия, Триш закрыла дверь – дверь между собой и тем мужским клубом на берегу, куда ее привели братья. Да, конечно, приглашение никуда не делось. Она все еще могла открыть эту дверь. Но если она еще одно лето проведет за плитой, ребята перестанут приглашать ее. Вместо этого они привыкнут, что каждый раз по возвращении их ждет на столе теплый десерт.

– Ты проснешься, когда я позвоню и попрошу впустить меня через кухню? – спросила Фрэнки, подавив раздражение.

– Разумеется, – ответила Триш. – Я положу телефон поближе.

* * *

Ночи стояли еще теплые – было только начало сентября, – так что Фрэнки надела черные чиносы и темно-синюю футболку с длинными рукавами. Она щедро нанесла кондиционер, чтобы укротить кудри, и тронула щеки перламутровыми румянами. Мэттью, как и обещал, ждал ее в лесу за общежитием Хитон.

– Привет, – шепнул он. – Ты добралась.

Она кивнула.

– Получила мою записку?

– Да.

– Сожгла ее?

– Вот, посмотри. – Фрэнки поднесла руку к его лицу

– Пластырь.

– Я не думала, что она будет так быстро гореть. На чем ты ее написал, на салфетке?

Мэттью рассмеялся. Они шли по лесу, окружавшему кампус Алабастер, там, куда не попадал свет фонарей с центрального двора.

Фрэнки видела пробирающиеся сквозь темноту фигуры в черном, хотя никого не узнавала.

Минуту они шли молча. Потом Мэттью взял ее за руку, за ту, на которой был пластырь.

– Я боюсь, что ты можешь снова поранить руку, – пояснил он. – Думаю, в целях безопасности мне лучше держать ее самому, чтобы защитить от шипов и злых лесных зверей.

– Ладно, – согласилась Фрэнки. – Но если тебе покажется, что она жирная, то это от мази, которую я наложила полчаса назад. Не думай, что я и сама покрыта жиром с головы до ног.

– Я учту.

– Я не источаю гной или что-то в этом роде.

– Юмористка.

Ладонь Мэттью оказалась большой и надежной. Фрэнки почувствовала, как от радости по руке пробежали мурашки.

– Это я и ищу в девушках, – продолжил Мэттью. – Я ищу кого-нибудь, кто не источает гной.

Она рассмеялась.

– А если серьезно, – сказал он, поглаживая другой рукой ее запястье. – Я рад, что ты пришла. Я переживал, что ты не придешь.

Он что, с ума сошел? Он старшекурсник, спортсмен, все считают его привлекательным, у него есть машина, однажды он унаследует целую кучу известных по всей стране газет, они с друзьями пересекли всю страну, снимая видео о том, как едят пироги. А она, Фрэнки… Нет, она не думала о себе слишком плохо. Она знала, что на удивление хорошо разбирается в некоторых предметах и умеет смешить своих друзей, и плюс-минус хорошо выглядит большую часть времени. Но при этом она оставалась гетеросексуальной второкурсницей без парня и без какого-то социального статуса (особенно теперь, когда Зеда выпустилась). Девушка в ее положении не может отказаться пойти на вечеринку на поле для гольфа с Мэттью Ливингстоном. Разве что на другой планете.

Фрэнки принялась лихорадочно подбирать ответ.

Ей ничего в этой жизни не хотелось больше, чем начать встречаться с Мэттью. Но он только что произнес эту фразу – о том, как он беспокоился, что она не придет, – на которую практически невозможно что-то ответить, сохранив при этом достоинство. Что можно сказать, чтобы получить то, чего ей так хочется? Синапсы в мозгу принялись просчитывать варианты, в том числе следующие:

Можно сказать: «А вот и я».

Протестую. Звучит жеманно.

Можно сказать: «Ну конечно, я пришла».

Протестую. Звучит так, будто я без ума от него.

Можно сказать: «А почему бы мне не прийти?»

Протестую. Ему будет неудобно отвечать на этот вопрос.

Можно сменить тему.

Протестую. Людям нравится, когда их слушают.

Можно сказать: «Я никогда не была на вечеринке на поле для гольфа».

Протестую. Слишком по-детски.

Можно сказать: «Я никогда не пропускаю вечеринки».

Протестую. Нагловато. Кроме того, звучит так, будто в прошлом году я была на куче вечеринок, а он быстро выяснит, что это не так.

Мне нужно рассмешить его. И нужно сделать это так, чтобы Мэттью не был полностью уверен, что он мне нравится.

Гольф. Поле для гольфа.

– Я сносно играю в гольф, – наконец сказала Фрэнки спустя всего две целых и восемь десятых секунды. – И никогда не упускаю шанса сыграть пару лунок.

Получилось. Мэттью засмеялся!

Фрэнки буквально светилась от удовольствия. Это приятнее, чем выиграть дебаты в дискуссионном клубе.

– Тебе понадобятся инфракрасные очки.

– А что, у тебя их нет?

– Эм. Нет.

– Ты ждешь, что я буду играть в гольф ночью без серьезного армейского снаряжения? – притворно возмутилась Фрэнки. – Мне кажется, это нечестно. Хочу, чтобы эти технические проблемы учли при подсчете очков.

Обрадовавшись, что произносит достаточно внятные и даже забавные вещи, Фрэнки украдкой бросила взгляд на Мэттью. У него был профиль истинного бостонца, а белая кожа светилась под россыпью веснушек.

– Если бы я знал, что ты такая требовательная, я бы лучше подготовился, – улыбался он.

– Ага. Так это ты устраиваешь вечеринку.

Мэттью кивнул.

– Мы с Альфой. Мы составили список гостей, и Альфа поручил Волчице сделать приглашения.

– Волчице?

– Девушке Альфы.

У Альфы есть девушка. С каких пор у Альфы есть девушка? Разве не он заигрывал с Фрэнки три недели назад?

– Не знала, что у него есть девушка, – произнесла она со всей возможной невозмутимостью.

– О, у него всегда есть девушка. И она всегда Волчица, – сказал Мэттью. – Девушки могут меняться, строго говоря, девушки всегда меняются. Но имя остается.

Хм. Фрэнки задумалась: возможно она недооценивает Альфу. Когда они встретились в спортзале, она подумала, что он или не узнал ее, или отступил, потому что Мэттью заявил о своем праве на нее. Но теперь оказалось, что Альфа уже нашел себе Волчицу, и если у него всегда кто-то есть, то он как минимум не уступает Мэттью в популярности у девушек.

– Разве он вожак не собачьей стаи? – спросила Фрэнки. – При чем тут волки?

– Разумеется. Но мы джентльмены. Мы никогда не назовем даму..

– Ясно. И Альфа поручил этой Волчице сделать приглашения?

– Они только начали встречаться. Она еще пытается произвести на него впечатление, – рассмеялся Мэттью. – Она еще не поняла, что это невозможно.

Фрэнки впитывала информацию. Кто такая эта Волчица? Как она умудрилась настолько влиться в их компанию, что они поручили ей сделать приглашения на свою тайную вечеринку?

И почему на Альфу невозможно произвести впечатление?

Разумеется, она не могла задать эти вопросы Мэттью, так что сказала другое:

– Вы сами подобрали пары?

Он усмехнулся:

– Ага.

– Тогда, я так понимаю, ты хотел пойти на эту вечеринку со мной?

– Ну, – Мэттью слегка толкнул ее плечом, не отпуская ее руки. – Я хотел куда-нибудь с тобой сходить. Но что-то застеснялся и не смог позвать тебя куда-нибудь поесть или сходить в кино, как нормальный человек.

– Конечно, – не без сарказма протянула Фрэнки.

– Нет, правда. Так что мы решили устроить вечеринку, и мне не пришлось тебя приглашать, но ты со мной.

– Хитро.

– Я могу делать невероятные вещи, пытаясь не делать чего-то другого, – согласился Мэттью.

– Например?

– Я устроил вечеринку, так чтобы мне не пришлось приглашать тебя лично. Я написал две лишние контрольные по английскому, чтобы отложить диктант по итальянскому на самый конец. Этим летом я построил лодку только для того, чтобы не проводить время с девушкой, которая – не знаю с чего – решила, что мы встречаемся. Или хотела встречаться со мной. Или что-то в этом роде.

– Ты построил лодку?

– Плоскодонку. В нашем загородном доме на Винъярде. Он в рыбацкой деревне. Она называется Менемша.

– Я думала, ты… – Фрэнки думала, что Мэттью пересекал страну на машине вместе с Дином и Альфой, но оборвала себя, не желая показать, что он для нее настолько важен, что она даже запомнила его планы на лето. Кроме того, он мог сделать и то, и другое.

– Я думала, ты имел в виду парусную лодку.

– Такие делает мой дядя, я нет. Эту я сделал просто для того, чтобы плавать по округе. Может быть, ловить рыбу, может быть, переправляться на сторону Аквинны с велосипедом. Ты знаешь Винъярд?

– Нет.

– О, тогда я все там тебе покажу. Там есть отличное место для езды на велике. Перебраться туда можно на крохотном паромчике. Или на плоскодонке с дырявым дном, если речь идет обо мне.

Ребята там вытаскивают омаров прямо из моря и кидают в котел. Ты любишь омаров, правда?

Фрэнки подумала: «Он покажет мне Винъярд? Что?»

А потом она подумала: «Я ему нравлюсь! Он хочет видеть меня летом. До которого еще столько времени».

А потом она подумала: «Что мне ему ответить?»

Мэттью отпустил руку Фрэнки и обнял ее за плечи. Она же продолжала размышлять: его предложение показать ей Винъярд (в нескольких часах езды на машине, а потом на пароме), то, что он, по всей видимости, не знал, что она иудейка (поэтому не ест омаров), и его допущение, что они пробудут вместе дольше, чем только сегодня. Спустя три и двадцать семь сотых секунды она решила, что не может ответить так, чтобы не показаться слишком наивной, застенчивой, сбитой с толку или обрадованной его приглашением – хотя все четыре пункта были правдой.

– А еще сколько пар ты составил на сегодня? – предпочла она спросить, думая о Гиджет и Кал луме.

– Несколько. Но никаких особенных злодейств.

– Например?

– Одного моего приятеля мы поставили в пару с девушкой, которая ему нравится. Составили еще несколько пар из наших друзей, которые плохо знакомы. Так, просто посмотреть, что будет. Пригласили ребят с младших курсов, но не очень много.

– То есть вы не срежиссировали никаких скандалов, не составили пары из злейших врагов, ничего такого?

Мэттью посмотрел на нее.

– Я не любитель шаденфройде.

– Что это?

– Радость, вызванная несчастьями других.

Фрэнки понравилось слово. Шаденфройде.

– Я тоже не любитель, – кивнула она. – Но не уверена, что смогла бы удержаться от искушения. Просто посмотреть, что случится с социальным порядком, если я составлю необычные пары.

– У тебя злобный маленький ум, ты в курсе?

Фрэнки рассмеялась.

– Я серьезно. Готов поспорить, что ты – тысяча проблем в красивой упаковке.

– Почему ты думаешь, что он маленький?

– Что?

– Мой злобный ум.

– Хорошо, внушительных размеров злобный ум. В красивой упаковке. Это главное.

Фрэнки почувствовала, что краснеет.

– Спасибо.

– Не за что, – сказал Мэттью. – Мне нравятся девушки, которые умеют принимать комплименты. Ты же знаешь, многие девушки на это говорят: «Ой, я? Да я не красивая, я страшная».

– Ага.

– Так вот, намного приятнее, если тебе отвечают просто спасибо. Так что не становись такой девушкой.

– Которая говорит, что она страшная? Ладно.

Они вышли из леса и пошли по тропинке к полю для гольфа.

– Фрэнки?

– Что?

– Ты ведь не станешь рассказывать своим друзьям, что вечеринку организовали мы с Альфой?

– Нет.

– Обещаешь? Рот на замке?

Фрэнки не могла понять, в чем проблема, но кивнула.

– Не переживай, – сказала она. – Я отлично умею хранить секреты.

Поле для гольфа

Они дошли до небольшого домика с гаражом для гольфмобилей и шкафчиками для клюшек. Свет в здании не горел, а дверь была на замке. На мгновение Фрэнки показалось, что вокруг никого нет. Но потом они с Мэттью обошли домик и посмотрели вниз.

По склону холма на поле спускались почти сорок человек. Все в темной одежде, многие несли пиво, некоторые – покрывала, чтобы постелить на траву. По большей части старшекурсники, хотя Фрэнки разглядела Стеллу. Они держались за руки с Дином, которого легко было заметить по оранжевой охотничьей куртке. Мэттью схватил ее за руку, и они побежали вниз.

Спустя час Фрэнки успела замерзнуть, и не только она. Все оделись легкомысленнее, чем следовало бы. Принесенные покрывала скоро оказались на плечах у девушек, а без покрывала сидеть было не на чем – так что почти все стояли. Собравшиеся пили пиво и курили, но пива оказалось не так уж много – ведь все были еще несовершеннолетними – и оно почти закончилось. Поле для гольфа было засыпано пеплом и окурками. Фрэнки раздраженно подумала, что хоть кому-нибудь следовало бы складывать окурки в пустую бутылку или в карман. Мэттью порхал вокруг, выступая в роли хозяина, хотя и просил никому не говорить, что это он устроил вечеринку.

Фрэнки было не с кем поговорить. С большей частью присутствующих она была не знакома. Она стояла задумавшись. Ей не следовало злиться на то, что Мэттью не стоит рядом с ней – в конце концов, это вечеринка, и здесь множество людей, с которыми он, вероятно, не разговаривал с июня. Но посмотрев, как он смеется с Каллумом, Дином и Альфой, Фрэнки вспомнила, как Мэттью назвал ее красивой упаковкой, как он назвал ее маленькой, как он попросил ее не меняться – как будто обладал над ней какой-то властью. Какой-то части ее хотелось подойти к нему и закричать: «Я могу чувствовать себя страшной, если захочу! И, если захочу, могу говорить всем, что я не уверена в себе! Или быть красивой и притворяться, что считаю себя страшной из ложной скромности – это я тоже могу, если захочу. Потому что ты, Ливингстон, не имеешь права командовать мной и решать, какой девушкой мне быть».

Но по большей части она просто радовалась тому, что он обнял ее и назвал красивой.

Фрэнки села, но трава оказалась холодной и сырой, так что она снова встала.

Она заметила Портера, своего бывшего, одного из немногих присутствовавших здесь второкурсников, – рядом с Каллумом.

Ей не хотелось с ним встречаться, так что она пошла в другую сторону и нашла Стеллу.

– Ты была права, – сказала Фрэнки, дотронувшись до ее плеча. – Я получила приглашение.

Стелла обернулась.

– Я тебя об этом спрашивала?

Как она могла забыть? Она не могла не знать, что Фрэнки нравится Мэттью, потому что спросила именно ее, а не кого-то из более популярных второкурсников.

Фрэнки пыталась найти в Стелле что-то хорошее – подвиг, на который раньше ее вряд ли бы что-то подвигло. Новости от Мэттью позволяли думать, что скоро они со Стеллой окажутся девушками двух друзей со старшего курса, так что имело смысл познакомиться получше. Но снисходительное отношение Стеллы не могло не раздражать.

Фрэнки начала понимать, что избирательная память Дина, Стеллы и иже с ними не имели никакого отношения ни к глупости, ни к проблемам с памятью. Это была демонстрация власти – неважно, сознаваемая или нет, – направленная на то, чтобы выбить почву из-под ног у того, кто казался опасным. Может быть, Стелла чувствовала себя в опасности, видя, что Фрэнки умнее нее. Может быть, хотела оставаться единственной второкурсницей с бойфрендом из компании Мэттью. А может, она просто не доверяла женщинам и девушкам, непохожим на нее. В любом случае она почувствовала угрозу со стороны Фрэнки, так что сделала вид, что забыла о своем вопросе, точно так же, как это сделал Дин.

– На истории, – напомнила Фрэнки.

– История такая скучная. – Стелла состроила недовольную гримаску. – Я ее не выношу. Григорян начинает болтать, я ухожу в себя и жду, пока все закончится. Ты бы видела мою тетрадку. Там самые запутанные рисунки за всю историю Алабастер.

– Да не так уж все плохо.

– Ну, по сравнению с геометрией, – ответила Стелла.

– Тебе не понравилась та лекция про Наполеона? Со слайдами?

– Эм, нет.

– О его комплексах из-за маленького роста, растущей лысине и выступающем брюшке? Тебе не понравилась картина, которую мы сегодня видели? И вся эта история о том, что он оставался Маленьким капралом, который помнил имена всех своих солдат?

Подошла подруга Стеллы, Клаудия – высокая рыжеволосая девушка без единой веснушки. Клаудия играла в футбол. Любила добавлять в свою речь длинные слова, значение которых было ей не совсем знакомо.

– Привет-привет, – сказала она Стелле, кивнув Фрэнки. – Погляди-ка, – она подняла конверт с пригласительной карточкой. – Что это за собака? – И Клаудия показала на восковую печать.

– Не знаю, – ответил Стелла. – Может быть, бигль?

– Бигль – это Снупи[9], – покачала головой Клаудия.

– Но он похож на Снупи.

– He-а, у Снупи не такой эпикантус.

Стелла рассмеялась.

– Снупи крут! Он самая прикольная собака на свете.

– Это бассет-хаунд, – сказала Фрэнки.

– Снупи не бассет-хаунд, – возразила Клаудия. – Он – бигль, я же уже сказала.

– Да, но…

– О, а вот и Дин, – сообщила Стелла. – Мы встречаемся, ты в курсе?

Фрэнки кивнула.

– Да, слухи ходят. В любом случае надо напомнить ему, что завтра он везет меня в кино. Пошли, Клаудия.

Они ушли.

Фрэнки проводила их взглядом и поняла, что девушкам было с ней настолько скучно, что Стелла нашла предлог, чтобы уйти. С другой стороны, Фрэнки они тоже чуть не усыпили.

На вечеринке было тоскливо. Ее участники просто стояли на холоде.

* * *

Начиная с часу ночи, все начали перемещаться в сторону леса и небольшими группками, чтобы не шуметь, возвращаться в общежития. Мэттью проводил Фрэнки до дома. Всю дорогу среди темных деревьев он держал ее за руку и заговорщицким шепотом рассказывал, что хочет стать редактором газеты, и о том, как прошлым летом они с Дином и Альфой поймали грузовик, когда «вольво» сломался, и несколько часов ели пироги на стоянке грузовиков, прежде чем вызвать эвакуатор.

Он проводил ее до леса за общежитием.

– Можно тебя поцеловать? – шепнул он, когда она уже собиралась звонить Триш.

Зачем он спрашивает?

Как ему могло прийти в голову, что она откажется?

– Ни в коем случае, – сказала она и притянула его к себе.

– Ты жестокая, – прошептал он ей в ухо.

– Ладно, я передумала, – отозвалась она.

Губы у него были холодные, и Фрэнки тоже дрожала от холода, несмотря на его объятия. Мэттью оторвался от нее и со смехом обдал ее шею горячим дыханием.

Потом он снова ее поцеловал.

Она позвонила Триш только через полчаса.

* * *

Большая часть девушек, обнаружив себя участницами некоторых светских мероприятий – особенно тех, что подразумевают употребление пива или других веществ, пагубно влияющих на клетки мозга, а также связаны с необходимостью выносить холод под открытым небом или духоту грязной комнаты в общежитии, а в более интеллектуальных кругах еще просмотр занудных русских фильмов, – могут отреагировать тремя способами.

Некоторые, как Триш, попробуют найти в этом смысл, решат, что его нет и не было, и предпочтут предаться типично женским занятиям, таким как выпечка крамблов, предоставив своим парням «тусоваться с ребятами».

Другие, как Стелла, будут все время скучать, но продолжат ходить на такие вечеринки, потому что они девушки этих парней или хотят быть их девушками, но при этом не желают казаться мегерами или занудами. Если парни играют в видеоигры (дома) или взрывают петарды просто для того, чтобы пошуметь (на улице), девушки будут просто тихо болтать между собой и делать вид, что им интересно то, что считают интересным мальчики.

Третья группа очертя голову во все это окунется. Таким девушкам не нравится позиция аутсайдеров, в которой они оказываются, и они полны решимости сделать все, лишь бы не оставаться в стороне. Они увлеченно – пусть и не до конца искренне – участвуют во всем, что делают парни. Пьют пиво, играют в видеоигры, поджигают петарды. Не засыпают во время просмотра русского артхауса. Эти девушки даже сами покупают пиво, выигрывают в компьютерные игры и появляются на М-80[10] как раз в тот момент, когда петарды начинают надоедать. Если в их социальном кругу это требуется, они читают статьи об Андрее Тарковском.

Вне зависимости от того, насколько их энтузиазм искренний, эти девушки даже способны заслужить уважение парней – в конце концов, те не пещерные люди, а просвещенные мужчины двадцать первого века, готовые впустить женщин в свой мир, если эти женщины способны доказать свою значимость.

Как сказано выше, большая часть девушек поступит одним из трех этих способов, но Фрэнки Ландау-Бэнкс была не такой. Да, в ту ночь она вернулась домой счастливой, такой, какой еще никогда не была в своей короткой жизни, но она не думала, что вечеринка на поле для гольфа была классной, и не пыталась убедить себя в том, что хорошо провела время. Она понимала, что вечеринка представляла собой бестолковое мероприятие, которое предвосхищали замечательные приглашения.

Она сделала крайне необычную вещь – представила себя главной. Напитки, одежда, приглашения, инструкции, еда (которой не было), место – все. Она спросила себя: если бы я за все отвечала, как бы я могла это улучшить?

Чесночные узелки

На следующий день, в воскресенье, Фрэнки проснулась от стука в дверь. Триш уже ушла, так что Фрэнки подошла к двери в пижаме.

За дверью стоял Альфа, одетый в темнокрасный свитер с дырками на локтях. Они не разговаривали с той встречи в спортзале. Даже вчера он всего лишь кивнул ей, когда увидел их с Мэттью на лужайке.

– Спускайся, – сказал он, как будто это самая обычная вещь на свете. – Мы едем есть пиццу.

Кто «мы»?

Она с Альфой?

Он приглашал ее на свидание? Он не мог не знать, что на вечеринке она была с Мэттью.

Фрэнки ненадолго задумалась.

– В такую рань? Десять утра.

– Мы здесь называем это бранч.

– Но где ты возьмешь пиццу в такое время?

– Ресторан Луиджи в Лоуэлле открыт двадцать четыре часа.

– Мне нельзя выходить за пределы кампуса, – сказала Фрэнки, все еще решая, хочет ли она ехать. Только ученики старшего курса могли выходить из кампуса без разрешения или сопровождения.

– А кто узнает? – спросил он.

Альфа был прав. Но такова уж природа паноптикума: большая часть учеников Алабастер не покидала кампус, хотя для этого требовалось всего лишь перепрыгнуть невысокую каменную стену.

– Не хочу чтобы меня поймали, – пояснила Фрэнки, скрещивая руки на груди, на случай, если ее пижама просвечивала.

– Мэттью пошел на стоянку за машиной, – сказал ей Альфа. – Через пару минут он будет ждать нас у ворот. Он сказал, что ты соберешься быстро.

О. Альфа здесь по просьбе Мэттью. Тогда все в порядке.

Ей не придется выбирать.

– Ну так что? Ты поедешь за пиццей? – спросил Альфа. – Или будешь хорошей девочкой и останешься в кампусе?

– Спущусь через пять минут, – кивнула Фрэнки.

* * *

Машина Мэттью оказалась темно-синим «Мини-Купером». Когда Фрэнки с Альфой добрались до ворот, мотор уже работал.

– Я сяду вперед, – сказал Альфа.

Фрэнки почувствовала раздражение, но оно тут же исчезло, стоило ей увидеть улыбку на лице Мэттью.

– Привет, Фрэнки. Готова сразиться с пиццей?

Она кивнула и протиснулась мимо загородившего проход Альфы на заднее сиденье. Машина тронулась с места.

– Я хотел бы заявить с самого начала, – сказал Альфа, закуривая и опуская стекло. – Все приготовленное за пределами Италии или центра Нью-Йорка не имеет права называться пиццей.

– Как тогда это называть? – спросил Мэттью.

– Называй это диском из теста с помидорами и сыром. Но это не пицца.

– Тогда это ДИТ, – подытожил Мэттью.

– Как хочешь, – выдохнул Альфа. – Поедем, съедим толстый, упругий ДИТ. Он лучше, чем еда в столовой, и я буду рад начать воскресное утро с горы соли и жира, но это будет не пицца.

– Ты такой сноб, пес.

– Нет. Пицца – это народная еда. Она дешевая, ее можно купить на каждом углу. Невозможно быть снобом по поводу пиццы.

– Помнишь ту русскую забегаловку в Чикаго, где женщина с торчащими из носа волосами не дала тебе налить кетчуп на стейк?

– Ну, помню, и что?

– То, что снобом можно быть по поводу всего. А стейк был даже не из лучших, – покачал головой Мэттью. – И тем не менее она бы не позволила тебе полить его кетчупом даже под угрозой смерти.

– А что ты думаешь об ананасах? – поинтересовалась с заднего сиденья Фрэнки.

– В пицце? – уточнил Альфа. – Непростительно.

– Почему?

– Потому что это фрукт. Фрукты не кладут в пиццу

– Помидор тоже фрукт.

– Это не считается. – Альфа затянулся сигаретой. – Помидор, может быть, и фрукт, но это особенный фрукт. Несладкий. Фрукт, амбиции которого простираются дальше, чем амбиции любых других фруктов.

– Правда?

– Поверь мне. Это главный ингредиент в итальянской кухне. С ним можно приготовить соус, можно положить в салат с моцареллой и оливковым маслом, можно сделать рататуй. А что можно сделать с обычными фруктами? Ничего. Их просто едят. Нельзя основать кухню на винограде.

– А как насчет вина? – спросила Фрэнки.

– Ладно, ладно. Но грейпфруты? Или ананасы. Нет. Ты представляешь себе кухню на основе черники? Через неделю она так надоест всем, что люди предпочтут умереть от голода. Черника лишена универсальности. Страна, где кухня основана на чернике, будет страной психов, обезумевших от однообразия блюд.

– ОК, – согласилась Фрэнки. – Но ты пробовал пиццу с ананасами?

– Мне не обязательно ее пробовать, – отозвался Альфа. – И так ясно, что это гадость.

– Тогда как ты можешь списывать ее со счетов, если даже не пробовал?

– Она тебя подловила, пес, – рассмеялся Мэттью. – Снобизм из тебя так и лезет.

– Да черт с ним, – фыркнул Альфа, выкидывая окурок в окно.

– Нов том, что касается пирогов, ты не сноб, это точно, – утешил его Мэттью. – Фрэнки, мы этим летом три недели ехали через всю страну, пытаясь попробовать как можно больше разных пирогов…

– Я…

– Что?

Фрэнки собиралась сказать: «Я знаю», но передумала.

– Ничего.

– Во всяком случае, – продолжил Мэттью, – во всем, что касается пирогов, Альфа – эгалитарист[11]. Ему нравится все. Дин, к примеру, на третий день не мог есть ничего, кроме одного-единственного пирога.

– Какого?

– Лимонной меренги. Но, так или иначе, он съедал только половину.

– Это ненормально, – фыркнул Альфа. – Нет, правда, скажи, это что, нормально – съедать только половину кусочка?

– Не думаю, – сказала Фрэнки. – Если пирог передо мной, я хочу его весь.

– А что насчет мороженого? – спросил Альфа. – Например, шоколадного?

На мгновение Фрэнки лишилась дара речи. Альфа помнил ее.

Помнил тот день на пляже.

Она уже догадалась, что он помнит. Почти наверняка. Но ей приятно было знать об этом точно.

Тем не менее сейчас говорить об этом было нельзя. Она с Мэттью. Она выбрала Мэттью. Или он ее выбрал.

Или Альфа выбрал Волчицу. Или как-то так.

– Да, бывало такое, что я съедала только половину мороженого. Но это из-за холода. А для пирога никогда не бывает слишком холодно или слишком жарко.

– Для мороженого тоже, – возразил Альфа. – Только не в моем мире. – Он залез в бардачок и принялся перебирать диски. – Если ты не любишь еду, ты не любишь секс, – продолжил он. – Готов поклясться, что в этом и состоит проблема Дина. У него такие оценки потому, что его либидо полностью подавлено.

– Не думаю, – возразил Мэттью.

– Тогда почему он встречается с этим комочком пуха вполовину младше себя? Извини, Фрэнки.

– Стелла не так уж плоха. – Мэттью свернул с шоссе.

– Тебе не нравится Стелла? – спросила Фрэнки. Она не раз видела, что Стелла сидит за столом старшекурсников и развлекается вместе с друзьями Дина.

– А, нет, погоди, она не комочек пуха, она ДИТ, – продолжал Альфа. – Нет, она не так уж плоха, она ничего. Но – не вкусная. Идеальный вариант для Дина, который в любом случае настолько подавил свое либидо, что вкусное его не интересует.

– Это же не связано с тем, что она на втором курсе, – возразила Фрэнки.

Но ее никто не слушал.

* * *

Они подъехали к ресторану Луиджи, который оказался плохо освещенной забегаловкой с красными пластмассовыми столами и пинбольным автоматом у дальней стены. Основными клиентами здесь были посетители соседнего бара. Табличка на стойке гласила: «До 12 дня пиццы не будет».

– Что, пиццы действительно нет? – спросил Мэттью у парня за стойкой.

– Парень, который ее делает, не пришел, – последовал ответ. – Сегодня воскресенье, никто не хочет вставать с утра и печь пиццу. Есть содовая. Есть чесночные узелки.

– Я буду чесночные узелки, – сказал Альфа. – Давайте, не знаю… Дюжину чесночных узелков с собой.

У дальней стенки обнаружился игровой автомат «Мисс Пэкмен». Фрэнки пошарила в сумке в поисках монеток и бросила их в щель. Пока ее Пэк-леди уплетала энергетические мишени, Фрэнки слушала разговор парней.

Они сидели в кабинке у входа.

– Это, можно сказать, идеальные ДИТ, – сказал Мэттью. – Только тесто, ни помидоров, ни сыра.

– Нет, это КИТ, – возразил Альфа. – Комки из теста. Но, – он понюхал пакет, – с большим содержанием чеснока. Не стоит их недооценивать.

– Дай понюхать. – Мэттью сунул лицо в пакет.

– На что поспорим, что твоя новая девушка не будет их есть? – шепнул Альфа.

– Не хочу спорить, – не принял вызов Мэттью, доставая из пакета узелок и забрасывая его в рот. – Никогда не спорю на то, что девушки будут есть, а что нет.

– У женщин есть одно свойство, – сказал Альфа, постукивая пальцами по пластиковой столешнице. – Они не бывают ненасытными.

– Ты так думаешь?

Альфа съел чесночный узелок.

– Может быть, глубоко внутри. Но всегда делают вид, что им это не свойственно. Они всегда съедают половину мороженого и отдают оставшуюся.

Снова. Это мороженое. Альфа хотел, чтобы Фрэнки знала, что он помнит. И что он был каким-то образом разочарован в ней.

Поэтому он отказался от нее? Он ведь мог продолжать ухаживать за ней? Несмотря на Мэттью. Он счел, что ей не хватает ненасытности. И она не будет пытаться получить то, что она хочет. И она готова уйти с набережной, как только позвонит мама.

– Тогда Дин у нас женщина, – рассмеялся Мэттью. – Он оставил за собой след из полусъеденных пирогов через всю страну.

Альфа тоже рассмеялся:

– Он женщина. В некоторых вопросах.

Фрэнки не любила чеснок. Ее от чеснока тошнило. Но она заставила мисс Пэкмен поглотить энергию в лабиринте и, пока играла заставка между уровнями, подошла к кабинке, где сидели Мэттью и Альфа.

– Вы же взяли их на вынос, – сказала она, усаживаясь рядом и указывая на пакет с узелками.

– Да, но куда нам идти? – спросил Альфа. – Они провоняют весь «Мини-Купер».

– Можно мне один? – спросила Фрэнки. Альфа протянул ей открытый пакет.

Почти не морщась, она проглотила узелок в два укуса.

* * *

– Вчера вечером он сказал, что хочет показать мне Винъярд, – выдохнула Фрэнки, в тот же день ближе к вечеру разговаривая с Зедой по телефону.

– Обычное дело, – сказала Зеда. – Классический жест Мэттью.

Перед этим Фрэнки на прощание поцеловала Мэттью, обдав его облаком чесночных миазмов, и он убежал на футбольную тренировку. Потом небо словно раскололось, и полил дождь.

Теперь она шла по кампусу к библиотеке, держа над собой зонт и специально наступая в лужи. На ней были красные резиновые сапоги.

– Что обычное дело? – спросила она сестру.

– Я не говорю, что он плохой человек или что-то типа того, – начала оправдываться Зеда. – Мне нравится Мэттью. Просто я заметила, что он так всегда поступает. Как только он решает, что ему кто-то нравится, он становится безумно приветливым.

– То есть дело не только во мне?

– Нет. Но он ведет себя так только с людьми, которые ему действительно нравятся. Думаю, он так пытается справиться с тревогой из-за богатства его семьи. Понимаешь, о чем я?

– Не совсем. – Фрэнки не хотелось выслушивать психоанализ семейства Ливингстонов. Она просто хотела радоваться тому, что она нравится Мэттью и он хочет пригласить ее в свой загородный дом.

– Дело в том, – пояснила Зеда, – что Мэттью знает: не все станут дружить с ним из-за высокого положения его отца. И его не будут куда-то приглашать или что-то ему предлагать, потому что у него всегда есть варианты получше, или потому что эти люди думают, что не принадлежат к его кругу.

Зеда замолчала.

– Погоди. Я в кафе, мне нужно сделать заказ. Можно мне морковно-ореховый маффин, фруктовый салат и латте с соевым молоком?

Фрэнки дошла до библиотеки и теперь стояла снаружи под зонтом в ожидании Зеды.

– Все, Фрэнки, я вернулась. О чем я говорила?

– О Мэттью.

– А, да. Элизабет Хейвуд рассказывала, что прошлым летом в его доме на Винъярде гостило шесть человек. Мэттью пригласил Элизабет, даже толком ее не зная, – просто решил позвать, когда они случайно столкнулись в книжном магазине в Бостоне. Когда она приехала, все уже были там. У него большой, огромный дом, и среди гостей были люди, с которыми Мэттью познакомился тем же летом, ребята, подрабатывавшие на каникулах официантами. А его родители жили в домике для гостей.

– Звучит странно.

– Хочешь услышать мое мнение? – спросила Зеда.

– Я же все равно не смогу тебя остановить.

– Ладно. Изображая хозяина – или внушая такие иллюзии, – Мэттью пытается избавить окружающих от тревоги по поводу его социального положения. И – здесь все становится еще сложнее – это делает это положение еще запутаннее.

– Что?

– Он позволяет гостям увидеть повседневность его роскошной жизни. Это делает его хозяином, самым важным среди собравшихся.

– Угу.

– Что думаешь? – Зеда всегда любила, когда Фрэнки соглашалась с ее идеями.

– Я думаю, что ты читаешь слишком много книг по социологии.

– Их никогда не бывает слишком много, – отозвалась сестра. – Мне пора. Подумай о том, что я сказала.

И Зеда отключилась.

Треугольник

Волчицей оказалась Элизабет Хейвуд, та девушка, которая побывала в гостях у Мэттью. Фрэнки знала ее через Зеду. Она не входила в компанию Альфы, но и не уступала ему Все детство и среднюю школу она провела, играя в популярном ситкоме роль циничной дочери известного комика. В Алабастер она поступила в тот год, когда сериал закончился, но его все еще продолжали крутить. Каждому новичку показывали Элизабет в столовой. Она выглядела старше и симпатичнее, чем на экране.

Фрэнки знала, что Элизабет сама заработала деньги на учебу в Алабастер. Кроме того, она заработала и на красный «мерседес», который называла «компенсацией за то, что мне пришлось провести детство с компанией наркоманов и злобных стерв» – этим она отличалась от большинства учеников так же, как новые деньги отличаются от старых.

Ее знали все, хотя особой популярностью она не пользовалась. Она скорее скользила по поверхности, хорошо чувствуя себя в самых разных социальных группах, не входя ни в одну на постоянной основе. У нее было круглое веснушчатое лицо и глубокие ямочки на щеках – обычная внешность для детей актеров, которых выбирают играть типичных американцев. Волосы, выкрашенные в рыжий для сьемок, вернулись к своему каштановому цвету. Говорила она медленно и слегка растягивала слова – свойство, которое добавляло ей популярности в лучшие дни сериала. Элизабет и Альфу редко видели вместе, разве что в компании других ребят, и они никак не демонстрировали свою привязанность. И хотя они встречались всего несколько недель, уже препирались как старые супруги.

В школе-интернате, где нет препятствий в виде расстояний и родителей с их подозрениями, отношения развиваются быстро. Эта банальность относилась не только к Альфе с Элизабет, но и к Фрэнки и Мэттью. Мэттью был ласков к ней и не скрывал их отношений. Не прошло и недели с вечеринки на поле для гольфа, как Фрэнки пересела за его стол в столовой. Обычно там сидели Мэттью, Альфа, Дин, Каллум и (чаще, чем кто-либо этого хотел) Стелла. Большую часть времени к ним присоединялись Элизабет, Тристан и Стив (игроки в лакросс, которые не играют значительной роли в этой хронике). Мальчики кидались хлебными корками и спорили о политике. Они сплетничали, обсуждали спорт и так сильно откидывались назад на стульях, что казалось, вот-вот опрокинутся, хотя этого никогда не случалось. Им было веселее, чем всем остальным в столовой.

Фрэнки была счастлива.

В Мэттью ей больше всего нравилось его умение не смущаться. К примеру однажды за ужином Альфа сказал что-то настолько смешное, что Мэттью подавился соком. Сок брызнул у него из носа и намочил рубашку. Все прочие знакомые Фрэнки в таком случае покраснели бы и постарались бы поскорее выбраться из столовой, переодеться, мечтая о том, чтобы никто и никогда больше не вспомнил бы о фонтане из яблочного сока. Но Мэттью встал, поднял в победном жесте руки и объявил себя самым отвратительным существом в Алабастере, призывая смельчаков бросить ему вызов.

– Придите ко мне все. Я бросаю вам вызов. Сумеете ли вы побить Яблочный Фонтан Ливингстона? Мы не верим, что эту высшую мерзость можно превзойти, но призываем вас всех испытать себя и поддерживаем ваши начинания.

Дин попытался построить розовую гору из кетчупа и картофельного пюре и облизать ее своим до отвращения длинным языком – но был признан проигравшим. Альфа издал пукающий звук подмышкой, но это тоже сочли недостаточно отвратительным.

– Приличия не позволяют мне стать настоящим соперником Ливингстону, – сказал он. – Но я не признаю себя побежденным. Как добропорядочный гражданин, я не могу совершать действительно отвратительные поступки в присутствии невинных детей, которые готовятся вкусить свой обед из неведомого мяса.

Каллум заявил, что свободен от таких ограничений, бросил все свои сухарики в апельсиновый сок и осушил стакан.

– Ты наказал сам себя, – сказал Мэттью. – Омерзительнее всего было только тебе. Согласись, это очень неудачная стратегия.

Каллум признал свое поражение, все встали, чтобы отнести подносы. Мэттью положил руку Фрэнки на талию. Раньше она никогда бы не подумала, что ей может нравиться парень, который пускает носом фонтаны из яблочного сока, но он ей нравился.

Позже, тем не менее, она не могла не задуматься о том, что из пяти человек за столом (включая Мэттью) она была единственной, от кого никто не ждал никаких отвратительных поступков. Впрочем, она и не вызывалась.

* * *

Со временем Фрэнки начала замечать, что, хотя Мэттью с неожиданной теплотой принимал людей в свой мир, в чужой он никогда не входил. Она была вынуждена трижды познакомить его с Триш, прежде чем он начал ее узнавать, и он почти никогда не заходил в комнату Фрэнки. Если он хотел ее видеть, он звонил и просил ее выйти и встретиться с ним.

Он не знал никого из друзей Фрэнки по дискуссионному клубу или второкурсников, с которыми она общалась. Он не интересовался ее семьей. Мэттью ожидал, что Фрэнки станет частью его жизни, но не пытался войти в ее жизнь.

Многие девушки не замечают, что оказались в такой ситуации. Они так сосредотачиваются на своих парнях, что забывают о том, что у них вообще была какая-то жизнь до этого романа, и не переживают из-за того, что их парню она не интересна.

Фрэнки заметила – но не была уверена, что ей не все равно.

Она никогда не ощущала особой привязанности к ребятам, с которыми она дружила на первом курсе. Да, она была привязана к Триш, но Триш не интересовало ничего, кроме Арти. Фрэнки обожала не только Мэттью, но и его мир.

Не из-за денег.

Не из-за популярности.

Дорогая одежда и высокий социальный статус ничего не значили для нее. Но деньги и популярность делали жизнь Дина, Альфы и Каллума невероятно легкой. Им не нужно было ни на кого производить впечатление, а потому они были свободны от тревог и стремления постоянно чего-то добиваться за счет соревнований в учебе и оценки одежды других. Они не боялись нарушать правила, поскольку последствия им не грозили. Они были свободны. Они могли валять дурака. Они были в безопасности.

* * *

Фрэнки и Мэттью встречались всего две недели, когда он впервые бросил ее из-за Альфы. Они пошли пройтись после ужина и направлялись к пруду, желая побыть в красивом месте, как многие пары, которые только начинают встречаться, когда у Мэттью зазвонил телефон.

Вместо того чтобы сбросить звонок, как он делал первые две недели их отношений, он открыл телефон.

– Привет, пес, – произнес он, а потом несколько минут слушал. До Фрэнки доносился хриплый тенор Альфы.

– Мне надо идти, – сказал Мэттью, нажимая «отбой» и целуя Фрэнки в щеку. Три раза, чтобы показать, что он все еще без ума от нее. – Мы собрались готовиться к алгебре. Я совсем забыл.

И он ушел.

Фрэнки осталась стоять у пруда в сумерках в полном одиночестве. Во второй и третий раз все было точно так же. Альфа звонил и требовал – и Мэттью исчезал. Каждый раз Фрэнки не могла попросить его не ходить: подготовка к урокам, совещание редакции школьной газеты, сбор средств для футбольной команды. Но звонил всегда Альфа, и Фрэнки понимала, что это значит.

Он метил свою территорию.

Мэттью.

Еще чаще Альфа и остальные приходили к Мэттью – так часто, что Фрэнки иногда казалось, что она встречается со всеми разом. Они с Мэттью сидели в библиотеке или шли вдвоем в столовую, стая окружала их. Они смеялись, толкались, вели себя громко и весело. Тристан подхватывал и кружил Фрэнки (он был здоровенным парнем, греб последним на восьмерке в тяжелом классе), а Каллум расспрашивал ее о девушках со второго курса, которые ему нравились. Или Альфа протискивался между ней и Мэттью и обнимал их обоих. Тяжесть его руки на талии заставляла Фрэнки чувствовать себя неловко. Все, что они обсуждали с Мэттью, исчезало в тени того, о чем хотел поговорить Альфа.

Однажды Мэттью, Альфа и Стив – по дороге с футбольного матча – заметили Фрэнки, которая шла в бассейн к Триш. Они присоединились к ней и решили искупаться прямо в шортах от футбольной формы. Они толкали друг друга на глубину и прыгали в бассейн с доски.

Триш двадцать минут поплавала с Фрэнки и ушла в душ. Фрэнки выбралась с мелкой стороны бассейна и ушла нырять с ребятами на глубину. Она была не против их присутствия. Ни тогда, ни когда бы то ни было.

Да, ей хотелось побыть наедине с Мэттью, но ей нравилось, как мир вспыхивал новыми красками при появлении ребят. Ей нравилось, как они препирались друг с другом, дразнили друг друга, громко переговаривались. Как идеальная семья. При их появлении Мэттью чаще брал ее за руку. Или касался ее ноги под столом, чтобы она знала, он еще думает о ней. А остальные мешали сок с содовой, проверяли, как кто помнит даты по истории, рисовали всякие глупости в тетрадках или вместо учебы складывали самолетики – и Фрэнки была частью всего этого. Почти.

Забытое положительное

Как формируется личность? Как человек становится самим собой? Какие факторы – история его детства, культура, образование, религия, экономическое положение, сексуальная ориентация, раса, повседневное окружение – что в этом всем приводит его к принятию решений, за которые остальные будут его ненавидеть?

Наша хроника представляет собой попытку понять основные моменты, определившие характер Фрэнки Ландау-Бэнкс. Что заставило ее совершить все эти поступки: те, что она впоследствии будет вспоминать со странной смесью гордости и сожаления?

Разум Фрэнки подстегнули рассказы мисс Дженссон о паноптикуме, ее летнее знакомство с Альфой, отказ матери отпустить ее в город на джерсийском побережье, радость, с которой Мэттью спас ее после падения с велосипеда, и ее злость на Дина, который сделал вид, что не помнит ее. Все это повлияло на то, что произошло потом. И вот еще один факт:

Как вы помните, Фрэнки читала «Кодекс чести Вустеров» Пелама Вудхауса[12]. Она оставила книгу на полу библиотеки в ночь, когда получила приглашение на вечеринку на поле для гольфа, но на следующий день вернулась за ней. По ряду причин эту книгу нельзя сбрасывать со счетов – она повлияла на дальнейшие поступки Фрэнки.

Во-первых, молодые люди в этом и многих других романах Вудхауса – Фрэнки прочитала некоторые из них – входят в клуб «Трутней». «Трутни» – это британский мужской клуб, его члены – веселые молодые ребята с толстыми кошельками и переизбытком свободного времени. В отличие от других клубов, о которых говорится в настоящей хронике, у «трутней» есть свое здание с бассейном, рестораном и множеством гостиных, где можно покурить, выпить или обменяться парой историй.

Берти Вустер, Гасси Финк-Ноттл, Китекэт Поттер-Перебрайт и другие герои Вудхауса вынесли свою дружбу из школы-интерната. Они основывают свои этические и финансовые решения (Посоветовать ему сделать ставку? Одолжить ему денег? Попросить его об одолжении?) на том, были ли они приятелями в школе.

«Трутни» всегда готовы повеселиться. Они воруют шлемы полицейских, делают ставки на школьных забегах в мешках, роняют друг друга в бассейн в одежде. И хотя им по большей части вряд ли хватит ума стать в будущем членами парламента или редакторами газет, и многие из них время от времени остаются без гроша в кармане – все они, в первую очередь, старые школьные товарищи.

Во-вторых, мистер Вудхаус стилист такого потрясающего масштаба, что некоторые его фразы едва не заставили Фрэнки запрыгать по комнате от радости. До того, как в одно скучное летнее утро на верхней полке книжного шкафа Рут обнаружилось «Что-нибудь эдакое»[13], Фрэнки читала в основном детективы в бумажной обложке, которые брала на крутящихся полках в библиотеке недалеко от дома, и рассказы Дороти Паркер. Блестящий слог Вудхауса проник в ее мозг, как червь в свежий початок кукурузы.

«В его голосе слышалась некоторая ирония, было ясно, что пусть он и не совершенно раздосадован, полностью досадованным его тоже нельзя назвать».

«Кодекс чести Вустеров»

Фрэнки прочитала эту строчку, которую так любят повторять поклонники Вудхауса (хотя тогда она этого не знала), и в голове у нее закрутились шестеренки.

– Подойди, поцелуй меня, – сказала она Мэттью. Это был воскресный день, и они сидели над учебниками в общем зале в библиотеке. Фрэнки уже сделала все, что планировала, и читала Вудхауса, чтобы составить Мэттью компанию.

Он встал из-за стола, подошел к дивану, на котором она сидела, и поцеловал ее в губы. Кроме них в библиотеке никого не было.

– М-м-м-м, – прошептала она. – Теперь я досадована.

– Что?

– Досадована. До этого я была раздосадована.

– Почему?

– Идет дождь, заняться кроме учебы нечем, автомат с закусками сломался. Так что я была раздосадована.

– А теперь ты…

– Досадована.

Она ожидала, что Мэттью улыбнется, услышав новое слово, но он слегка коснулся ее подбородка и сказал:

– Я думаю, это слово значит не то, что ты думаешь.

– Что?

Фрэнки и не думала, что это настоящее слово. Она думала, что это… то, что она позже назовет «отсутствующим положительным».

Приставки «не-», «раз-», «без-» и прочие делают слова отрицательными, да? Может быть, я пропустила какие-то грамматические тонкости, но в общем все так. Ты берешь положительное слово вроде «ограниченный», и добавляешь «не», чтобы получить отрицательное – «неограниченный».

Возможный. Невозможный.

Нормальный. Ненормальный.

Если взять отрицательное слово или выражение – например, «неутомимый», – положительный вариант которого практически никогда не используется, то это может показаться забавным. Или претенциозным. Или и тем, и другим, что не всегда плохо. В любом случае вы возвращаете к жизни забытое слово. Забытое положительное от слова «неутомимый» – «утомимый», то есть способный устать. Забытое положительное от «неповторимый» – повторимый – хотя так никто не говорит.

В других случаях такого слова попросту нет. Тогда мы имеем дело с воображаемым забытым положительным (ВЗП).

(На случай если решите произвести впечатление на учителей, имейте в виду, что большую часть Фрэнки придумала.)

Вот, к примеру, некоторые ВЗП. Невежда означает малообразованного человека. Положительный вариант этого слова не существует, а следовательно, можно создать новое, незаконорожденное слово.

Вежда – образованный человек.

Шабашный—осмотрительный. От бесшабашный.

Видаль – привычное зрелище. От невидаль.

Можно создать новые ВЗП, приняв за отрицание слово, которое таковым не является – просто потому, что оно выглядит похоже.

К примеру: неофит означает новичок. Это слово происходит от греческого «неофитос» – недавно насажденный. Разумеется, слова «офит» не существует. Но для страстного сторонника забытых положительных «офит» значило бы давний приверженец чего бы то ни было.

– Досадованный значит недовольный, – сказал он, подходя к словарю, уложенному на специальную подставку. Перелистнул несколько страниц. – Это не значит «счастливый». Это значит… Смотри, досада – это чувство раздражения, неудовольствия, – он перешел к разделу Р. – Раздосадованный значит «охваченный досадой».

– Но почему? – Зачем ему пришло в голову так серьезно к этому отнестись? – Это глупо. Если «досадовать» значит «испытывать неудовольствие», то «раздосадовать» должно значить избавить от этого неудовольствия?

– Эм-м… – Мэттью пролистнул еще несколько страниц. – «Раз-» может быть как отрицанием, так и усилением.

Фрэнки подпрыгнула на диване.

– Моя версия лучше.

Мэттью снял словарь с пюпитра и сел на небольшой столик.

– Мой папа занимается газетами, – начал он. – Не помню, говорил я тебе об этом или нет.

Как будто вся школа не была в курсе, кто его отец.

– Он начинал редактором, и мы с ним играли в слова в нашем загородном доме. Так что я, под страхом публичного унижения, научился проверять в словаре все слова, если я не уверен полностью в том, правильно ли понимаю их значение.

Фрэнки не хотела, чтобы Мэттью оказался прав. На самом деле, позже, поискав в интернете, она выяснила, что «досадовать» на самом деле может означать «радоваться», но это значение появилось благодаря Вудхаусу и «Кодексу чести Вустеров», так что теперь это слово может значить и то, и другое.

Но к тому моменту когда Фрэнки об этом узнала, у нее уже не было ни малейшего желания делиться своей находкой с Мэттью.

Но больше всего сейчас ее раздражала даже не правота Мэттью – а то, что он не улыбнулся придуманному слову вместе с ней. Что он нуждался в подтверждении своей правоты. И что он погладил ее – почесал под подбородком как собаку, говоря при этом, что ее умная находка блекнет в сравнении с его блестящей памятью, способной вместить в себя весь словарь.

– Это была шутка, – сказала она.

– Знаю, – кивнул он. – Но было бы смешно, если бы ты действительно придумала новое слово. А это не тот случай.

– Тебе обязательно заставлять меня чувствовать себя такой идиоткой?

– Я думал, тебе будет интересно.

– Мог бы просто посмеяться.

– Не будь такой капризной, Фрэнки.

– Я не капризная.

– Ты переживаешь из-за слова в словаре.

– Ладно. – Фрэнки вернулась к своей книге, но читать перестала.

Если она будет слишком капризной, подумала она, ей никогда не удастся долго продержаться рядом с Мэттью, рядом с этим потрясающим парнем, от поцелуев которого у нее кружилась голова. Она потеряет этот удивительный мир, для нее замолкнут эти грубые и чарующие звуки взаимных оскорблений, исчезнет это бесстыдное самоуничижение, способность Мэттью и его друзей очертя голову валять дурака. Она тут же поняла, что требовать чего-то или действовать другим на нервы – это лучший способ потерять свое место среди них.

Фрэнки боялась утратить не только симпатию своего парня. Она боялась потерять свое положение среди его друзей.

Мэттью заставил Фрэнки чувствовать себя изгладимой.

Да, хорошее слово.

Она вырвала листок из тетради и начала составлять список.

Картошка с сыром

Вот несколько сообщений, отправленных по электронной почте в начале октября и в дальнейшем попавших в чужие руки:

От: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Привет

Фрэнки, как дела? Надеюсь, с учебой все нормально. Я хотел извиниться за ту историю с Бесс.

– Портер

От: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Re: Привет

Я не совсем поняла. Ты хочешь извиниться или извиняешься? Ты неудачно выразился.

От: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Извинения Я извиняюсь.

От: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Намеренная неясность

И еще, «та история с Бесс». Какая?

Ты намеренно выражаешься так туманно?

От: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Re: НЕ— Намеренная неясность

Нет, не намеренно.

За то, что развлекался с Бесс за твоей спиной.

Ты ничего так не оставляешь, да?

От: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Re: Re: НЕ— Намеренная неясность

Ничего. Но почему ты извиняешься сейчас? Почему не летом, не в начале учебы?

От: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Бургер

Сейчас, потому что сейчас мне захотелось извиниться.

Как насчет бургера в среду? В «Крыльце»?

От: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Re: Бургер

Зачем бы мне соглашаться? Назови три причины.

От: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Почему бургер?

Бесплатный бургер за мой счет.

Потому что я хочу, чтобы мы оставались друзьями.

Потому что я хочу кое-что с тобой обсудить.

От: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Бургер в среду

Я всегда беру картошку. Я не ем мясо. Мог бы и запомнить.

От: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Re: Бургер в среду

Ты всегда берешь картошку с сыром. Видишь, я не совсем придурок.

От: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Придурок

Так о чем ты хочешь поговорить?

От: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Re: Придурок

Скажу, когда увижу.

Целую, Портер

От: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Целую

Полегче, Портер. То, что я позволяю тебе угостить меня картошкой с сыром, еще не означает, что ты можешь меня целовать.

От: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Re: Целую

Ну и ладно.

П.

От: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Тема: О

Тебе нравится действовать мне на нервы?

From: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

То: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Re: О

ООООООООООООООООООООО

– Почему он хочет пойти в «Крыльцо»? – пожаловалась Фрэнки в субботу вечером. Они с Триш сидели в пижамах на кроватях в их комнате. Фрэнки пыталась готовиться к контрольной по истории, Триш пролистывала «Куриный бульон для души любителя лошадей»[14]. – Я уже приняла его извинения. А теперь он шлет мне милые сообщения и пытается угостить меня картошкой с сыром. Это кажется лишним.

– Он хочет дружить с тобой, – сказала Триш. – После этой истории с Бесс он перестанет чувствовать вину только если ты позволишь ему посылать тебе милые сообщения.

– Как думаешь, мне сказать Мэттью, что я иду обедать с Портером?

– Да.

– Почему?

– Ты бы хотела, чтобы Мэттью ходил обедать со своими бывшими?

– Нет.

– За твоей спиной.

– Тем более нет.

– Тогда надо ему сказать, – заключила Триш. – Это взрослый поступок.

Телефон Фрэнки заряжался на прикроватном столике. Она позвонила Мэттью.

– Мне нужно сходить пообедать с моим бывшим, – сказала она. – В среду.

– С тем, который изменял тебе с Бесс?

– У меня был только один парень.

– Помимо меня.

– Помимо тебя. – Фрэнки почувствовала, как внутри разлилось тепло, когда Мэттью назвал себя ее парнем. – Он хочет угостить меня картошкой с сыром, чтобы перестать чувствовать себя виноватым.

– Не ходи.

– Нет, мне нужно пойти.

– Но почему? Ты ничего не должна этому парню. Кстати, он хотя бы извинился перед тобой?

– Да, извинился.

– Тогда о чем еще говорить? Откажи ему. Приходи ко мне, и мы вместо этого устроим пикник у пруда.

Было бы так легко согласиться и избежать начинающегося спора. Часть Фрэнки хотела согласиться. Но ей было действительно интересно, что Портер хочет сказать, и она уже пообещала, что придет.

– Это просто картошка с сыром в «Крыльце», – сказала она.

– Знаю, но ты позволяешь ему делать с собой все, что он захочет.

Фрэнки встала и принялась мерять шагами комнату.

– Нет. Он просто хочет поговорить со мной.

Триш перебила ее:

– Мэттью ревнует?

Фрэнки жестом попросила ее замолчать, а Мэттью сказал:

– Да, но он не заслужил права разговаривать с тобой.

– Все будет в порядке, – проговорила Фрэнки в трубку.

– Мне просто не кажется, что тебе стоит идти. Не позволяй ему указывать тебе, что ты должна делать.

С каких пор кто-то указывает ей, что делать? Это просто оскорбительно.

– Что он говорит? – шепнула Триш.

– Я не позволяю парням пользоваться мной, – сообщила Фрэнки Мэттью. – То, что Портер это сделал, не значит, что я ему позволила.

– Ладно.

Ей не понравились нотки обиды, прозвучавшие в его голосе. Но она все равно сказала то, что считала нужным.

– Не указывай мне, что мне делать, пожалуйста.

– Что?

– Не указывай мне, что мне делать.

Мэттью, казалось, искренне удивился.

– Я бы никогда не стал указывать тебе.

– Ты только что сказал мне, чтобы я не ходила обедать с Портером!

– Но ты сказала, что не хочешь идти. Я пытался помочь тебе постоять за себя.

– Но я не говорила, что не хочу идти! – раздосадовано воскликнула Фрэнки.

Дверь комнаты Мэттью хлопнула, и раздался голос Альфы:

– Эй, пес, что ты возишься?

Голос Мэттью внезапно стал веселым и безмятежным.

– Альфа пришел, Фрэнки. Мне надо идти.

– Ладно.

– Не злись, ладно?

– Постараюсь.

Как он может просто так взять и бросить трубку посреди спора?

– Можешь делать все, что хочешь. Все, что хочешь, ладно?

– Ладно.

– Не злись.

– Ладно, хорошо.

– Ты не злишься? Не злись. Потому что я все еще без ума от тебя.

– Не злюсь. – И она действительно не злилась. Не совсем. Он был таким искренним, говорил с такой теплотой, его так волновало, не злится ли она.

– Хорошо, – сказал Мэттью. – Мне надо идти. Альфе нужно со мной поговорить. Спокойной ночи, милая.

– Спокойной ночи.

Фрэнки захлопнула телефон.

– Он разрешил мне пойти, – сообщила она Триш.

– Разрешил? С каких пор он запрещает или разрешает тебе? – Триш села в кровати.

– Нет, все не так. Он не то чтобы разрешил мне. Он просто не хотел, чтобы я шла.

– Так значит, он ревновал.

– Может быть. Но он не хочет, чтобы я злилась. И он закончил разговор, сказав, что я могу делать все, что я хочу.

– Сначала ты сказала, чтобы он не указывал тебе, что тебе делать. А теперь он позволяет тебе идти. Как так вышло? – поинтересовалась Триш. – Резкая перемена.

– Ага, – Фрэнки перевернула подушку и выключила свет. – Не понимаю, как это произошло.

Футболка

На следующий день Мэттью подарил Фрэнки свою футболку с логотипом Супермена. Это была синяя легкая футболка, которую он носил три года. На первом курсе Фрэнки часто видела его в ней. Широкие плечи, узкая талия и очки в черной оправе делали его похожим на Кларка Кента – тело супергероя под неприметной одеждой журналиста.

Так что Мэттью в этой одежде был как бы Кларком Кентом, но Кларком Кентом, который носит на себе символ Супермена. Рекурсия[15]. Не говоря о том, что выглядел он неплохо.

Мэттью снимал очки, только когда целовал Фрэнки. Без них он совсем не напоминал Супермена. У него был недоуменный вид, как будто чего-то не хватало. Однажды Фрэнки примерила его очки и поняла, что у Мэттью очень плохое зрение.

День, когда Фрэнки получила футболку, был одним из немногих, когда они смогли остаться наедине в комнате, которую Мэттью делил с Дином. Было воскресенье, и их друзья по большей части отправились в город на автобусе, где они обедали, ходили по магазинам и прятались от сопровождавших их учителей третьего курса. Обычно девушек пускали в мужские общежития только вечером с семи до половины десятого в «часы совместной учебы». Официально для этого требовалось зарегистрироваться. Поэтому Мэттью провел Фрэнки в свою комнату на четвертом этаже по пожарной лестнице, на которую нужно было карабкаться по дереву рядом с изгородью. С дерева надо было перебраться на лестницу, по которой подняться на четвертый этаж, оттуда в туалет и дальше по коридору.

Они слушали музыку, целовались на кровати Мэттью, потом играли в скраб л, потом решили скачать еще музыки. В какой-то момент Фрэнки увидела на ночном столике Мэттью фигурку печального бассет-хаунда. Вроде тех, какие часто видишь покрытыми пылью в магазинах товаров для интерьера или в прабабушкиной гостиной. Краска на носу песика стерлась, от лап откололись кусочки.

– Кто твой приятель? – спросила Фрэнки, сразу сообразив, что та же самая собака – собака тайного общества, в котором состоял ее отец – была на приглашении.

– Не трогай, пожалуйста.

– Почему? – Фрэнки поставила фигурку обратно и погладила фарфоровые уши. – Она ценная?

– Сомневаюсь.

– Тогда почему? – Она надеялась, что он расскажет, поделится с ней своими секретами.

– Так, память. Ты не могла бы все-таки перестать ее трогать?

Фрэнки убрала руку и посмотрела на Мэттью.

– Я же не разобью ее. В чем проблема?

Мэттью потянулся и с улыбкой взял ее за руку.

– Я все равно тебе не скажу. Иди ко мне на кровать.

Она осталась стоять.

– Не понимаю, что за секреты, – обиженно проговорила она, хотя все прекрасно понимала.

– Это не большой секрет. Я просто не хочу это обсуждать.

– Ладно.

– Фрэнки.

– Что?

– Пожалуйста, не обижайся.

– Я не обижаюсь.

– Ты – моя девушка, – прошептал Мэттью. – Ты – моя девушка, и я твой парень. Ты моя, а я твой. Давай не будем ссориться.

– Но мне нельзя трогать твоего фарфорового песика.

– Нет, – сказал он, целуя ее. – Тебе нельзя трогать моего фарфорового песика.

* * *

Они целовались еще, а потом Фрэнки поняла, что уже поздно, и собралась уходить. Она наклонилась за лежащим на полу свитером. Мэттью, вероятно, чувствуя себя виноватым из-за того, что не дал ей потрогать бассет-хаунда, вытащил из ящика футболку и протянул ей.

– Возьми, – сказал он. – Надень.

Для того чтобы надеть эту футболку ей нужно было снять свою, и на мгновение она заколебалась. Мэттью явно опытнее нее. Он смотрел на нее так, будто в том, чтобы снять футболку перед ним, не было ничего особенного.

– Отвернись, – сказала она.

– Что?

– Отвернись. Я не буду переодеваться у тебя на глазах.

Он послушно повалился на кровать лицом в подушку.

– М-м-м, – промычал он в наволочку.

– Что?

– Иногда я забываю, что тебе всего пятнадцать.

Фрэнки не знала, растрогаться ей или обидеться, но футболку все-таки надела. Ткань пахла Мэттью, чистотой и теплом его тела.

– Спасибо.

Мэттью сел и обхватил ее за талию. Портер никогда не обнимал ее так. Словно от неожиданного прилива энтузиазма.

– Я хочу, чтобы она была у тебя.

Фрэнки надела футболку на следующий день и по взглядам окружающих поняла: все знают, что это футболка Мэттью. Или принадлежала ему до этого. Фрэнки нравилось носить его футболку. Но когда она похвасталась Зеде, та сказала:

– Фу, Фрэнки, не будь такой старомодной. То есть Мэттью хороший парень и все такое, но носить его футболку – это все равно что носить на груди знак «Собственность Мэттью Ливингстона».

– Зеда!

– Но если это так.

– Это не так.

– Он как будто пометил тебя.

– Наоборот, – огрызнулась Фрэнки. – Он отдал мне вещь, которую любит, с которой не хотел бы расстаться.

– Нет, он повел себя как собака, задравшая ногу на пожарный гидрант. Он метит тебя своим запахом.

– Перестань.

– Ладно. Вот тебе еще интерпретация. Тебе идет эта футболка? – спросила Зеда. – Уверена, что идет.

– Да, вроде того, – захихикала Фрэнки.

– Тогда, может быть, он хотел увидеть тебя в ней. Может быть, он наряжает тебя. Ты об этом не задумывалась? О том, что он может наряжать тебя как куклу?

– Нет. Если бы он наряжал меня, он бы подобрал что-то получше старой футболки.

– Правда?

– Да перестань. Это просто старая футболка.

– Может быть, у него такие вкусы.

– Зеда. Может быть, это его вещь, которую он хотел мне отдать. Принести в жертву.

Зеда усмехнулась.

– В жертву?

– Если ты хочешь спорить дальше, – сказала Фрэнки, – то можно сказать, что он отдал мне футболку как приношение богине.

– Теперь ты говоришь глупости.

– Не больше, чем ты, когда говоришь, что он – собака, футболка – моча, а я – пожарный гидрант. Это счастливые хорошие отношения, а в твоих устах они кажутся окончательно винными.

– Какими?

– Винными. Сомнительными с моральной точки зрения.

– Как хочешь.

– Может быть, на мне сейчас одеяние, поднесенное мне Мэттью Ливингстоном как дань моей невероятной божественной сущности.

Зеда рассмеялась.

– Видишь? – продолжила Фрэнки. – Я слушала, как ты все лето рассказывала мне про феминизм. А теперь я беру его и возвращаю тебе. Выворачиваю твои аргументы наизнанку, пока они не начинают умолять о пощаде! Подарок Мэттью – это жест подчинения!

– Ладно, ладно, ты выиграла. Можем сменить тему?

– Ладно.

– Я не приеду домой на День благодарения.

– Ладно. Почему ты не можешь просто досадовать, что у меня есть парень и он подарил мне футболку?

Зеда на мгновение умолкла.

– Хорошо. Да. Я досадую, что у тебя есть парень и он подарил тебе футболку. Предохраняйтесь.

– Зеда!

– Я на всякий случай. В центре планирования семьи в городе раздают бесплатные презервативы. Можешь зайти и набить полные карманы.

– Мы встречаемся меньше четырех недель!

– Я на всякий случай.

– Мне пятнадцать!

– Хорошо. Ладно. Как хочешь. Может быть, Беркли меня портит.

– Похоже на то.

– Фрэнки?

– Да?

– Не дай ему стереть тебя.

– Что?

– Не позволь ему стереть себя, – сказала Зеда. – Я это пыталась сказать, когда говорила про футболку.

– Не переживай, – сказала Фрэнки. – Я неизгладима.

Клуб самоубийц

В понедельник после того, как Фрэнки получила футболку, мисс Дженссон – преподавательница предмета «Города, искусство и протест» – принесла стопку ксерокопий газет и журнальных статей. Она хотела помочь ученикам с идеями для итоговых работ. В одной из статей говорилось о существовавшей в Сан-Франциско группе, которая называла себя «Клуб самоубийц».

Клуб взял свое название из сборника рассказов Роберта Льюиса Стивенсона, где описывается небольшое закрытое общество, члены которого согласились покончить с собой. Они в отчаянии, но при этом проживают оставшиеся дни свободными от социальных ограничений. Члены «Клуба самоубийц» в Сан-Франциско, созданного больше чем через сто лет после публикации рассказов, не собирались кончать с собой. Они просто хотели жить с той же самой бесшабашной радостью.

Позже клуб изменил название на «Общество какофонии», а еще позже на «Какофония 2.0» – но это был тот же самый клуб, как его ни называй. Члены клуба освобождают себя от чувства, что за ними наблюдают, вызванного паноптикумом.

Паноптикум заставляет их чувствовать себя так, будто за ними наблюдают, так что они решили:

1) Проникать туда, где за ними невозможно наблюдать, например, в канализацию;

2) Делать то, что воображаемый невидимый наблюдатель запретил бы им делать, к примеру, забираться на самую верхнюю точку моста; или

3) Вести себя так, чтоб рассердить невидимого наблюдателя, не нарушая при этом никаких правил. Например, устраивать вечеринки на кладбищах или садиться в утренний автобус одетыми как клоуны.

Члены клуба отказываются подчиняться неписаным правилам и ставят публику в известность о существовании этих правил, публично нарушая их.

Позже Фрэнки написала работу о «Клубе самоубийц» и порожденных им клубах городских исследователей. Это было очень хорошее эссе. Она получила за него пятерку.

Здесь, дабы наши читатели имели всю полноту информации, мы приводим краткую выдержку из работы, которую Фрэнки сдала мисс Дженссон пятого декабря на втором курсе.

Деятельность клуба и обществ, происшедших от него: «Общества какофонии» и «Какофонии 2.0» – можно разделить на две категории: городские исследования и публичное шутовство. Как городские исследователи, они взбирались на подвесные мосты, из которых следует отметить Золотые Ворота. Они проникали в заброшенные здания и спускались в канализацию на неофициальные экскурсии. Они устраивали карнавалы на кладбищах.

В качестве городских шутов они одевались в костюмы животных и шли в боулинг. Одним из самых громких их перформансов стала акция «Клоуны в автобусе», когда десятки на первый взгляд не связанных друг с другом клоунов садились на разных остановках на утренний автобус пригородного маршрута (веб-сайт «Сантархии», веб-сайт «Какофония Лос-Анджелеса»).

Другое подобное мероприятие – «Мартовские невесты» – проводилось каждый год в течение последних восьми лет. Участники, одетые в свадебные платья, разгуливали по улицам, покупая тесты на беременность, флиртуя с продавцами в магазинах вечерней одежды, заходили в «Тиффани» и примеряли белье в «Викториа сикрет». Заканчивали они шампанским в баре, где они составляли новый план: «делать предложения туристкам, пока мы не женимся или нас не выкинут» (веб-сайт «Мартовских невест»).

Члены клуба проводили выходные, одевшись в костюмы Санта-Кпауса. Первый «СантаКон» – иногда называемый «Сантархия» – был организован как некий сюрреалистический праздник, своего рода розыгрыш. Он состоялся в 1994 году. Участники распевали непристойные версии рождественских гимнов и слонялись по улицам. Мероприятие оказалось настолько успешным, что организаторы сочли его слишком совершенным, чтобы пытаться повторить. Тем не менее впоследствии они приняли лозунг «Любое интересное дело стоит повторять, пока не надоест» (веб-сайт «Сантархии»).

Теперь «СантаКон» проводится примерно в тридцати городах. Некоторые из мероприятий посвящены сбору средств на благотворительные нужды, другие включают в себя преимущественно поход по барам. Основная идея праздника заключается не в критике коммерциализации Рождества, хотя многие авторы придерживаются именно этого мнения. Основная идея та же, что и у «Клуба самоубийц» и «Общества какофонии»: оживить сюрреалистичные ситуации, в которых исчезают привычные структуры общества.

В Портленде, когда группу Санта-Клаусов изгоняли из торгового центра, они скандировали «Хо! Хо! Хо! Мы никуда не уйдем!» и «Быть Сантой – не преступление». В ответ на угрозы полиции они закричали «Раз, два, три… С Рождеством!». Затем они разбежались и добрались на поезде в центр, где отправились в китайский ресторан (Чак Паланик, «Беглецы и бродяги»).

Многие из приключений клуба выходят за рамки розыгрыша или повседневного сюрреализма и могут быть названы социальной критикой. Недавнее мероприятие «Клоуны против коммерции» было призвано проверить, до каких границ может дойти клоун, оскорбляющий деловых людей в центре Лос-Анджелеса, прежде чем будет арестован или избит. Другое мероприятие – «Барбекю из голубей», устроенное вымышленным «Обществом друзей гриля Сан-Франциско», рекламировалось шуточными листовками, которые, тем не менее, критикуют промышленное разведение животных и генную инженерию (Листовка «Друзей гриля»),

И «Мартовские невесты» и «СантаКон» берут священные символы древних социальных институтов – свадебные платья представляют институты брака, а Санта – Рождество – и выворачивают их наизнанку.

Городские исследования бросают вызов неписаным правилам, регулирующим использование общественных зданий и служб. Нельзя забираться на мосты. Нельзя спускаться в тоннели под улицами.

Члены «Клуба самоубийц» делают все это.

И можно ли найти лучший способ социальной критики?

Впоследствии, по причинам, которые станут ясными позже, Фрэнки сожгла свое эссе. На этот раз она проделала это в душевой и не нанесла себе травм.

Чудовище

В среду Фрэнки намеренно опоздала на несколько минут на встречу с Портером.

Обмен письмами с ним вновь поднял в ней волну неуверенности, какой она не испытывала с прошлого года. Первые несколько дней после разрыва Фрэнки терзалась мыслями о том, что Бесс оказалась лучше нее. Обычная, милая Бесс, должно быть, красивее, очаровательнее, опытнее, умнее, чем Фрэнки – иначе бы Портеру не нужно было бы изменять.

Неважно, что Бесс не стала девушкой Портера. Неважно, что в глубине души Фрэнки знала, что она умна и очаровательна. Значение имело только то, что она оказалась заменимой. Что для Портера она была никем, и ее можно было с легкостью поменять на лучшую модель. И не то чтобы эта лучшая модель была так уж хороша.

А следовательно, сама Фрэнки и вовсе не имела никакой ценности.

Это неприятное ощущение и каждое слово в каждом письме, которое Фрэнки отправила Портеру, было нацелено против него. Она заставила его извиняться разными способами, забрасывала «забытыми положительными», критиковала за грамматические ошибки – и заставила ждать, прежде чем принять его приглашение. И все это потому, что она помнила, как мало значила для него.

Закусочная «Крыльцо» была предназначена для учеников, которые предпочитали потратиться, вместо того чтобы есть в столовой. Если не принимать во внимание старомодное крыльцо, это была обычная забегаловка: бургеры, сэндвичи с курицей, картошка, газировка, молочные коктейли и мороженое. Кроме этого там был стенд с шоколадными батончиками и холодильник с соками. Раз в пару лет ученики требовали увеличить выбор как в «Крыльце», так и в столовой. Обычно они просили вегетарианские бургеры, фруктовый лед и печеную картошку в «Крыльце» и свежие овощи в салатном баре в столовой – в поддержку либо здорового питания, либо более экологичного сельского хозяйства. Но до сих пор единственной уступкой этим требованиям стала чаша с печального вида яблоками у кассы.

В любом случае можно было взять бумажную тарелку, полную жирной еды, и съесть ее внутри, рядом с пышущим жаром и брызжущим маслом грилем, или выйти наружу, на крытое крыльцо.

Когда Фрэнки пришла, Портер сидел снаружи, с двумя порциями картошки с сыром. Разумеется, это не была их первая встреча за год. Они постоянно сталкивались, даже ходили вместе на геометрию. Но впервые за все это время она не попыталась избежать встречи. Когда он встал, то оказался таким высоким, что она почувствовала себя совсем маленькой.

– Привет, спасибо, что пришла, – сказал он.

– Не за что. Это мне? – Она протянула руку и схватила картошину, прежде чем сесть напротив Портера.

– Да. Не знал, что ты будешь пить.

– У них есть этот розовый лимонад?

– Пойду проверю.

Он вбежал внутрь и через несколько минут вернулся с бутылкой розового лимонада и банкой имбирного пива. Фрэнки тут же пожалела, что заказала розовый лимонад – более детский выбор сделать было невозможно.

– Ну, что новенького? – спросила Фрэнки.

Портер откинулся на спинку стула. Он выглядел куда меньшим гиком, чем когда они только начали встречаться. Новая стрижка. Рубашка навыпуск.

– С лакроссом все отлично, – сообщил он. – «Клубу шпионов» после выпуска Бакингема постепенно приходит конец.

Фрэнки кивнула.

– Я слышал, ты решила пропустить вечеринку Федерации из-за своего парня со старшего курса, – поддразнил Портер.

– Откуда ты знаешь, что я встречаюсь со старшекурсником?

– Да ладно тебе, Фрэнки, все знают.

– Неужели?

– Естественно. Одна из гиков была вознесена из безвестности звездой кампуса.

– Все не так. – Комментарий Портера задел ее за живое. Неужели все действительно воспринимают ее такой? Неужели все думают, что популярный старшекурсник спас ее от безвестности? Неужели ее социальное положение полностью зависит от Мэттью?

Похоже на то.

Потому что в основном это правда.

Но неужели Мэттью воспринимает ее так же?

– Так у вас с Ливингстоном все серьезно? – спросил Портер.

– Да, – ответила Фрэнки. – Я думаю, да.

– Он намного старше тебя.

– И что?

– А вот что. – Портер съел кусок картошки и откинулся назад. – Ты выглядишь великолепно, Фрэнки. Не дай ему воспользоваться тобой.

– Прости?

– Ты знаешь, о чем я.

– Нет, о чем ты?

– Не позволяй ему воспользоваться тобой.

– Ты об этом хотел поговорить?

Портер почесал шею.

– Вроде того. Да.

– Ты имеешь в виду то, о чем я думаю?

– Что? – Он выглядел совершенно невинно. – Я ничего не имею против тебя. Или против него. Я просто беспокоюсь.

– Почему моя внешность заставляет тебя считать, что я собираюсь позволить кому-то воспользоваться мной? – огрызнулась Фрэнки. – Раньше ты ничего такого обо мне не думал. Я никогда не позволяла тебе воспользоваться мной.

– Нет, но…

– Нет, правда, с каких пор я стала человеком, которым легко воспользоваться?

– Эм-м…

– То есть обмануть меня, да, легко. Это я поняла. Ты дал мне много поводов, чтобы убедиться, спасибо. Но разве мной так просто воспользоваться?

– Эм…

– Ну, Портер? Отвечай.

– Нет.

– И?

– Ливингстон, – проговорил Портер. – Он…

– Что?

– Ну, я же сказал, он старше. А ты…

– Что? Ты посылал мне все эти сообщения, придумал план и все прочее, чтобы сказать мне что-то. Так что давай, говори.

– Ты стала такой красивой, Фрэнки. Это комплимент.

– И что ты имеешь в виду под «воспользоваться»? Ты предполагаешь, что вы, парни, хотите чего-то, чего мы, девушки, не хотим. Может быть, мы тоже этого хотим? Может быть, это Мэттью следует опасаться, что я воспользуюсь им?

– Не набрасывайся на меня. Я пытался тебя защитить.

– Думаешь, если ты попросишь меня быть осторожней, это что-то изменит? Что это помешает Мэттью забраться мне под юбку? – Фрэнки знала, что это грубо, но она разозлилась. – То есть мы целуемся с Мэттью и я думаю про себя: «Ой, Портер же говорил, что мной могут воспользоваться. Ой, надо же, спасибо. Наверное, мне лучше пойти домой», – ты так это себе представляешь?

– Ты не могла бы говорить потише? На нас люди смотрят.

На них действительно оглядывались.

– Портер, – уже гораздо тише прошипела Фрэнки. – Я расстрою тебя. Когда мы развлекаемся с Мэттью, я не думаю о тебе. Я вообще не думаю.

– По легче, Фрэнки. Я не это имел в виду.

– Тогда что ты имел в виду?! – рявкнула Фрэнки. – Думаешь, если грудь у меня больше, чем в прошлом году, то я не могу за себя постоять? Или ты хочешь сказать, что считаешь Мэттью потенциальным насильником? Или ты хотел мне напомнить, что ты тоже здоровенный парень, что ты защитишь меня, потому что ты такой же большой, как Мэттью?

– Фрэнки, да что случилось? – Теперь Портер расстроился.

Ее несло.

– Или ты мне таким хитрым образом пытаешься сказать, что я шлюха, раз встречаюсь со старшекурсником? Что мне надо следить за репутацией? Что ты хотел сказать на самом деле, Портер? Я бы хотела послушать.

– Фрэнки, не знаю, что я такого сказал, но ты завелась на пустом месте. Я начал с извинений, если помнишь.

– Я не завелась. Я просто пытаюсь понять твое якобы невинное замечание.

– У тебя с головой не в порядке, – сказал Портер, поднимаясь на ноги. – Я хотел тебе помочь. В память о прошлом.

– В следующий раз можешь не утруждаться.

Портер ушел. Спустился по лестнице, оставив недоеденную картошку и неоткрытую банку имбирного пива.

* * *

Когда он скрылся за углом, Фрэнки открыла ее и залпом выпила половину. Потом она коснулась синей футболки под свитером.

Ее разум как будто вспыхнул, словно она наполнила его энергией, открыв все обидные слои в безобидном с виду заявлении Портера: «Ты выглядишь великолепно, Фрэнки. Не дай ему воспользоваться тобой».

Она ощутила странную гордость за то, что сделала. Она была права насчет того, что Портер имел в виду на самом деле, она в этом не сомневалась.

Но еще она знала, что вела себя как чудовище.

Фрэнки не была довольна собой, когда кричала на Портера, но она собой восхищалась. На этот раз она не оказалась самой младшей за столом, как было все ее детство, так что ей не пришлось прибегать к помощи больших (Фрэнка-старшего, мамы, Зеды), чтобы понять, что происходит.

Она восхищалась собой за то, что не начала обиженно сопеть, ворчать или ныть, не стала делать ничего из тех вещей, которые принято делать, если тебя обидели, но ты не можешь себя защитить.

Она восхищалась собой за то, что взяла управление ситуацией на себя, за то, что она сама решала, как она будет развиваться.

Она восхищалась своей способностью вести разговор, своей смелостью, своей властью.

Так значит, я чудовище, подумала она. Во всяком случае, это лучше, чем быть чьей-то сестренкой, чьей-то подругой, какой-то второкурсницей, какой-то девушкой. Кем-то, чье мнение ничего не значит.

Фрэнки пошла на следующий урок, не пытаясь найти Мэттью, Триш или кого-то еще. Ее переполняла сила. А вместе с ней вина, ощущение собственной правоты, радость и страх.

Верный орден

Как мои читатели, вне всякого сомнения, уже поняли, «Верный орден бассет-хаундов» все еще процветал в Алабастере.

Чтобы понять события, которые за этим последуют, вам нужно ознакомиться с его историей более подробно. Ходили слухи, что «Орден бассетов» был основан молодым человеком, который затем возглавил вторую по масштабам группировку ирландской мафии в стране. Он был менее враждебным к чужакам, чем общество «Череп и Кости» в Йеле, менее интеллектуальным и более тайным, чем «Фи Бета Каппа», и не таким готичным как «Орден Гимгаул» в Университете Северной Каролины. Его члены, в основном старшекурсники, получали загадочные письма, приглашающие их на тайную церемонию инициации.

В некоторые годы присутствие «Ордена» ощущалось сильнее, чем в другие. Фрэнки закончила первый курс, так ни разу не заметив герб с бассет-хаундом, украшавший приглашение на вечеринку на поле для гольфа. Хотя, по правде говоря, эта печать красовалась на листках, приклеенных на доску объявлений. Кроме печати, листки содержали шифр 9/4/11 /23/ТОР, означавший, что в девять часов в месте сбора четыре (кладовка на верхнем этаже общежития Флаерти) 23 ноября состоится важное собрание.

(Разумеется, члены «Верного ордена» могли бы сообщать друг другу место и время встречи по электронной почте, но частью их миссии – как, строго говоря, и у других тайных обществ – было не хранить свое существование в полной тайне. Оставаться загадкой, о которой знают достаточно, чтобы хотеть узнать больше. Так, чтобы членство в обществе имело определенную ценность. Если о тайном обществе никто ничего не знает, состоять в нем уже не так интересно, верно?)

Печать с гербом общества – на этот раз с оттенком угрозы – появилась рядом с комнатами девушек со старшего курса, которые однажды в столовой, не понижая голоса, критиковали существование исключительно мужского клуба в школе, где с 1965 года учились оба пола.

Однажды утром в прошлом мае Фрэнки случайно набрела на собрание «бассетов», но приняла его за попытку гребцов укрепить командный ДУХ.

Наткнувшись перед этим на Портера и Бесс и большую часть ночи прорыдав на плече Триш, Фрэнки, которой, несмотря на все уверения, что она ненавидит Портера, было без него одиноко, вышла из общежития в шесть утра и пошла прогуляться к пруду. Пруд представлял собой небольшую украшенную мостиком лужицу у самого края кампуса. Там, в 6.14 утра она обнаружила около двадцати пяти парней – в основном с третьего и четвертого курсов, плюс один второкурсник по имени Сэм. Они стояли на мостике и кидали в воду монетки. Фрэнки под покровом деревьев наблюдала за ними, задаваясь вопросом, что могло заставить всех этих ребят встать до завтрака, который в воскресенье начинался в шесть. Ей не хотелось проходить мимо них – она хотела побыть одна, – так что она как раз собиралась развернуться и уйти, когда Мэттью Ливингстон снял футболку. Фрэнки остановилась.

Потом он снял остальное.

Раздевшись полностью, он бросился в воду. Остальные последовали за ним, за исключением второкурсника, который остался сторожить одежду.

Все молчали. Если кому-то надо было что-то сказать, он говорил шепотом. Но в основном они просто минуту поплавали вокруг, потом выбрались из грязного пруда на сушу. Они забыли полотенца и, шепотом ругаясь, вытирали руки и ноги футболками. Фрэнки еще несколько минут наблюдала за ними.

Она не могла оторваться.

Когда один из старшекурсников взглянул в ее направлении, она поспешно скрылась за деревьями и пошла через весь кампус в библиотеку.

Большая часть секретных обществ – во всяком случае, тех, о которых пишут в книгах или в интернете – существует в университетах. Или среди взрослых. Это клубы, в которые принимают членов определенной социальной группы, или клубы, привязанные к какой-то системе ценностей – рыцарства или равенства. Или клубы, куда принимают за какие-то личные достижения. Это как братства, только без своих центров и юридических лиц. В университетах эти сообщества обычно локальные и не распространяются дальше кампуса, но взрослые общества, как правило, серьезнее и куда крупнее.

Мы не знаем, чем они занимаются на самом деле. Потому что они тайные.

«Верный орден бассет-хаундов» был задуман как общество для избранных учеников Алабастер – «избранных» значит имеющих отношение к самым богатым и самым преданным Алабастер семьям. Тех, кто считался достаточно крутым. Многие из университетских обществ при отборе своих членов руководствуются их личными достижениями. И разумеется, никто, чьи достижения не были признаны выдающимися, не мог быть принят в ряды «бассет-хаундов».

Но в этом случае речь шла о достижениях, как их понимают семнадцатилетние подростки, а не учителя или родители. Так что способность повеселить окружающих значила куда больше способности написать толковое эссе о Второй мировой войне, а способности на футбольном поле засчитывались только в том случае, если им не уступали способности постоять за себя в раздевалке. Богатство и социальное положение на первый взгляд ничего не значили. На самом деле эти факторы давали тем, кто ими обладал, ощущение полной безопасности и уверенности в своем месте в мире, а это зачастую позволяло занять доминирующее положение в обществе, что, в свою очередь, позволяло вступить в «Верный орден».

Разумеется, организация, названная в честь длинноухой собаки с короткими лапками, не может быть убийственно серьезной. Общество «Череп и Кости», чем бы оно ни занималось, вне всякого сомнения, куда менее бестолково, чем «Бассет-хаунды». «Бассеты» не заявляли, что их интересуют изменения общественного порядка или учебные достижения. Они не считали себя серьезными бунтарями. «Бассеты» были больше озабочены тем, как достать пива, как выскользнуть из общежития и возвратиться незамеченными и как нравиться девушкам – и тем не менее можно точно сказать, что они обладали определенным могуществом.

«Орден» был очень важен для этих мальчиков, потому что он определял их отношения с другими социальными институтами – в первую очередь, самой школой. Как Фрэнк-старший, они воспринимали себя скорее «бассетами», нежели игроками в теннис, белыми, протестантами, жителями Восточного Побережья, хорошими лыжниками, гетеросексуалами и привлекательными молодыми людьми – хотя все это было правдой для большей их части. «Верный орден» был так важен для них, потому что он позволял им – чье положение в мире было на самом верху – испытать азарт бунта, побыть нарушителями правил, и повеселиться без лишнего риска.

«Орден» позволял им поиграть в плохих парней. Поиграть в то, что они не такие, как все.

Без последствий.

«Орден» давал им идентичность, отличную от ценностей школы, и позволял почувствовать себя в кругу семьи вдали от дома. На самом деле, совершая все эти бунтарские поступки (например, когда они пили пиво на поле для гольфа), «бассеты» совершенно не рисковали своим социальным положением. Напротив, они укрепляли дружбу с другими будущими лидерами этого мира, дружбу, которая впоследствии очень, очень им пригодится.

Каждый год члены «Верного ордена» совершали ритуал, принося клятву своему новому королю и купаясь в пруду нагишом. Новое поколение третьекурсников принимало Мантию бассета в прямом и переносном смысле (мантия представляла собой побитое молью шерстяное покрывало отвратительного коричневого оттенка), все они кидали монетки в Южный пруд, что иногда понималось как потеря невинности, а иногда как присяга вечной верности.

На этот ритуал и наткнулась Фрэнки в конце первого года учебы, его кульминацией было посвящение одного из третьекурсников, которого весь год к этому готовили, в ранг Короля-Бассета и передача ему символической фарфоровой собачки. С этого момента он должен был направлять других членов ордена, возглавлять их, отдавать им приказы и принуждать выполнять свою волю.

Трон Короля-Бассета, в тот год, когда в деятельность клуба вмешалась Фрэнки Ландау-Бэнкс, занимали два человека. Альфу пригласили посещать вечеринки и собрания клуба еще на втором курсе, с тем, чтобы в конце третьего он стал королем. Но третий курс он провел в Нью-Йорке. Никто тогда не знал, что Альфа вернется, так что ему пришлось искать замену.

Этой заменой стал Мэттью Ливингстон.

Морской конек

Каждую неделю в Алабастер показывали фильм. Как правило, у фильма был рейтинг G[16], против которого не могли возражать даже самые консервативные из бывших учеников, пожертвовавших деньги на строительство нового комплекса искусств. Как-то в октябре, среди недели Мэттью спросил, не хочет ли Фрэнки пойти посмотреть «Маппет-Муви».

– Никого из ребят не будет. Только ты, я, мисс Пигги и огромная пачка тянучек, – сказал Мэттью. – Я зайду за тобой, и мы пойдем вместе.

Им не часто удавалось устроить свидание без свиты его друзей.

Триш (дискуссионный клуб) и Арти (дискуссионный клуб, клуб аудиовизуальных технологий) в пятницу собирались пойти на вечеринку Федерации гиков.

– Ты должна пойти! – взвыла Триш, когда Фрэнки сказала ей про кино. – Без тебя дискуссионный клуб вообще не пригласили бы. Вся Федерация считает тебя героиней.

– Я знаю, знаю, – ответила Фрэнки. – Но подумай сама: конфеты, симпатичный парень, темный кинотеатр? Или компания гиков, которая танцует макарену, чтобы посмеяться над собой?

– Нет, подумай по-другому, – настаивала Триш. – Резиновые конфеты, которые даже едой не назовешь, парень, с которым ты тусуешься все время, и дурацкий кукольный спектакль для пятилеток против потрясающего диджея, картофельных чипсов и всех твоих друзей.

– Это не просто кукольный спектакль, – возразила Фрэнки. – И я давно и преданно долюбливаю Кермита. И буду защищать его.

– Долюбливаешь?

– Долюбливаю. Забытое положительное от «недолюбливать».

– Ты хочешь сказать, любишь.

– Долюбливаю.

– Симпатизируешь ему.

– Долюбливаю его. И Животное тоже. Я смотрела «Маппет-шоу» на видео, когда была маленькая.

Триш сменила тему.

– В пятницу, прежде чем они за нами зайдут, надо будет сделать маски для лица и накрасить ногти. Что думаешь: быстренько поужинаем и вернемся сюда для девчачьих занятий?

– Да, без этого мы можем оказаться отразимы.

– Это ты можешь оказаться отразима, – сказала Триш. – Я – нормальный человек.

* * *

Тем вечером Фрэнки пришла на ужин одна. Современные танцы по какой-то неважной причине отменили.

Она поняла, что с самого начала года не бывала в столовой одна. На завтрак она всегда приходила с Триш или другими девушками, жившими по соседству, а на обед либо с Мэттью, либо с друзьями по дискуссионному клубу, с которыми они вместе были на пятом уроке.

Иногда она ходила ужинать с Триш и Арти, и тогда они сидели за столами второго курса, но обычно, поскольку танцы заканчивались раньше футбола, она встречала Мэттью и его друзей рядом с новым спортзалом.

В тот день Фрэнки была голодна и пошла на ужин, как только столовая открылась. Но отстояв очередь, она оказалась одна с тарелкой баклажанов под пармезаном и стаканом яблочного сока, и не знала, куда пойти. Триш и Арти сидели за столами второго курса, вместе с другими знакомыми Фрэнки.

Столы старшего курса, где всегда сидели Мэттью с друзьями – был пуст.

Фрэнки взглянула на часы и поняла, что Мэттью не придет еще десять минут. Она знала, что ей следует пойти и сесть с второкурсниками. Она имела право сесть за стол со старшим курсом, когда ее приглашали. Официальных правил насчет того, кто где сидел, не существовало, но никто с младших курсов – даже с третьего – не сидел за столом старшего, кроме как в сопровождении старшекурсника, с 1958 года.

Фрэнки хотела сидеть вместе с Мэттью, Альфой и их друзьями. Не только потому, что ей нравилось быть с ними, но и потому, что сесть за стол со вторым курсом означало бы признать, что она не ровня Мэттью. Что на самом деле она не друг его друзьям. Кроме того, это значило бы подчиниться паноптикуму, о котором говорила мисс Дженссон. Сесть с Триш и Арти значило бы подчиниться неписаным правилам, опасаясь, что несуществующий наблюдатель ее заметит.

Никто меня за это не накажет, сказала Фрэнки.

Я могу нарушить это правило, если захочу.

Никто не сможет меня остановить.

Фрэнки уверенно подошла к столу Мэттью и села. Как будто это был ее стол. Как будто у нее было право сидеть здесь.

Она села и начала есть.

За едой она читала «Яйца, бобы и лепешки» П. – Г. Вудхауса. Арти и Триш окликнули и помахали ей, но она предпочла понять их неправильно и помахала в ответ.

Никто не заговорил с ней, хотя за соседними столами сидели старшекурсники, с которыми она была знакома. Пришел Каллум и сел за соседний стол с компанией других ребят с лакросса. Он даже не кивнул ей.

Она продолжала читать и есть.

Какая-то часть Фрэнки ощущала то, что чувствовал бы на ее месте любой подросток: ей было неловко.

Она жалела о том, что нарушила это дурацкое правило. Она мечтала, чтобы Мэттью пришел и спас ее. То, что Каллум не заговорил с ней, ужасно расстроило ее. Ясно, что он и другие ребята не воспринимали ее как отдельного человека, только как игрушку Мэттью. Может быть, ей лучше встать и уйти. Сесть рядом с Триш? Только если она сейчас встанет, это будет еще более неловко. Зачем она вообще сделала такую глупость?

Но другой части Фрэнки нравилось, что она заставила всех говорить о себе, что она нарушила правило, настолько глубоко укоренившееся в головах, что все забыли о том, что это, собственно, и не было правилом. Что она поступила вопреки ощущению, что за ней наблюдают, навязанному паноптикумом школы-интерната.

Наконец появились Мэттью, Дин и Альфа в компании Стеллы и Элизабет. Они сели, гремя подносами, и принялись переставлять на стол стаканы с соком и молоком. Альфа вскочил, чтобы принести салфетки. Дин побежал за солью к соседнему столу.

Только Элизабет высказалась по поводу того, где сидела Фрэнки. Но она была чужаком, она сама заработала свои деньги, ей незнакомо было ощущение ноблесс оближ – то самое, на которое постоянно ссылается Берти Вустер в рассказах Вудхауса. Ощущение, что благородное происхождение сопровождается обязанностью хорошо обращаться с окружающими.

– Занимаешь стол старшего курса, да, мелочь? – беззлобно поддразнила ее Элизабет, опускаясь рядом и разгружая поднос, уставленный блюдцами из салатного бара – консервированной свеклой, маринованными грибами, оливками и изюмом. А также тарелкой с поджаренным маффином и маслом и двумя стаканами сока.

– Возможно, – сказала Фрэнки, приготовившись защититься. – Или, может быть, я вздыхала по Мэттью и ждала его, как брошенный щенок. Снаружи трудно понять, правда?

Элизабет подняла брови:

– Да у тебя стальные яйца.

Фрэнки терпеть не могла это выражение с тех пор, как Зеда указала, что оно приравнивает смелость к мужским причиндалам, но она кивнула Элизабет и сказала:

– Иногда да.

– А ты что думаешь, Ливингстон? – спросила Элизабет Мэттью. – Твоя девочка ждет тебя за столом старшего курса.

Мэттью встал, потянулся к Фрэнки и погладил ее по щеке.

– Я всегда рад видеть Фрэнки.

– Что за сопли, – пробормотал Альфа.

– Отвали. Я просто коснулся ее щеки.

– Ты просто истекаешь розовыми соплями, пес.

– Будь добрее ко мне, Альфа, – сказала Фрэнки, которой не нравилось, какое направление принимает этот разговор. – Я сижу рядом с тобой.

– Я была бы не против, если бы в Дине было побольше таких соплей, – томно проговорила Стелла.

– Ничего личного, Фрэнки. – Альфа запихнул в рот больший кусок баклажана. – Ты юна, прекрасна, и мы всегда рады тебя видеть. Дело в соплях во время еды, моя маленькая леди. Они отвращают меня от корма.

– Не я это начала, – возразила Фрэнки. – Мэттью начал, а я занималась своими делами, – она чувствовала себя так, будто ей снова десять, она младшая за столом и пытается избежать проблем.

– Альфа, мы уже это обсудили. – Мэттью смотрел в свою тарелку с пастой.

Когда? И что конкретно они обсудили?

– Мы это обсуждали, да, – сказал Альфа, умолкнув, чтоб глотнуть кофе. – Но мы не закончили.

– Сейчас не место и не время. – Мэттью не поднимал головы.

Они спорили о ней, Фрэнки была уверена. Почему Альфа всегда звонил Мэттью и заставлял его уйти, когда они были вместе? Альфа ревновал Мэттью к ней – или ее к Мэттью? Она не нравилась Альфе? Или нравилась слишком сильно?

– Мальчишки… – Элизабет закатила глаза. – Тестостерон делает их невыносимыми, вам не кажется?

– Ты имеешь в виду гормон? – спросила Стелла.

– Нет, другой тестостерон, – фыркнул Альфа. Стелла задумалась.

Фрэнки пожала плечами:

– Не уверена, что дело в тестостероне.

– Точно в нем, – возразила Элизабет. – У парней в крови бушует море тестостерона. Это делает их агрессивными без всякой нужды. Посмотри на этих двух. Они как два лося, сцепившихся рогами.

– Не думаю, что это можно списать на тестостерон, – вставил Альфа. – Мы не собираемся никого убивать. Мы просто спорим.

– А я о чем? – сказала Элизабет. – Спор – это та же агрессия.

– В любом случае я не согласен. – Альфа помахал Элизабет куском баклажана. – Тестостерон заставляет меня возбуждаться, и с последствиями этого ты можешь разобраться потом, но то, что заставляет меня злиться на Мэттью, это не тестостерон.

– А что тогда? – Элизабет взяла с тарелки огурец.

– Сам Мэттью.

– Ха. Вы как пара лосей, которые меряются рогами. Вы со мной? Стелла? Фрэнки?

– Естественно, – сказала Стелла, откусив кусок тоста. – Они животные.

Фрэнки знала, что должна принять сторону Элизабет, но была не согласна.

– Я думаю, что девушки могут так же рваться вперед, как и парни, – сказала она.

– Да ладно, – сказала Элизабет. – Посмотри на природу. У кого большой хвост: у павлина или у… как ее?

– Павлинихи, – сказал Мэттью.

– Именно. А у кого большие рога? Лохматая грива? – спросила Элизабет.

– У парней, – ответил Дин.

– Да. Да, – продолжала Фрэнки. – Но львы, на самом деле, хороший пример того, о чем я говорю. Охотятся на газелей самки, пока самцы сидят вокруг и, я не знаю, рычат, наверное. Женщины агрессивнее мужчин.

– Нет. – Элизабет повернулась к Фрэнки. – Что они делают, когда убивают газель? Отдают ее льву. И всегда держатся вместе, это как орден сестер-львиц, а самцы у них одинокие охотники. Они не общаются друг с другом, потому что слишком агрессивны для этого, но самки всегда готовы сотрудничать.

– Сестры-львицы молодцы! – сказала Стелла, – Женщинам нужно держаться вместе.

Но Фрэнки сказала:

– Это скользкая тема, Элизабет.

– Почему?

– Потому что как только ты говоришь, что женщины такие, а мужчины другие, и что это так у других видов, и должно быть так же у людей, то, даже если что-то из этого правда – даже если многое из этого правда, – ты открываешь дорогу очень стремным допущениям. Например – женщины склонны к сотрудничеству, и у них недостаточно развито стремление к лидерству, чтобы управлять крупными компаниями или командовать полками. Или что мужчины в принципе не могут быть верными, потому что хотят распространить свое семя. Такие допущения только создают проблемы.

– Ох, – сказала Элизабет. – Чемпион из дискуссионного клуба бросается в атаку.

– Кроме того, любую ситуацию можно понимать по-разному. Если бы хвост был у самки павлина, все бы говорили: это потому, что девушки красивее парней, девочки более озабочены внешностью, девушки любят рюшечки и кружавчики…

– Девушки определено красивее, – перебил ее Дин.

– Спасибо, милый, – отозвалась Стелла.

– Может быть, у других видов, но не у павлинов. Вот что я пытаюсь донести, – сказала Фрэнки. – У павлинов красивее самцы, и мы говорим, что это тестостерон. Что это мужественность, а не красота. Видите, что я имею в виду?

– Я поняла тебя, – с деланой искренностью сказала Элизабет. – Мы все тебя поняли. Но я пытаюсь сказать, что эти ребята, вцепившиеся друг другу в глотки, ведут себя так же, как два павлина, распушивших хвосты, как бы говоря: «Эй, псы, посмотрите на мой хвост, разве я не самый мужикастый мужик?» Так же, как некоторые ребята хвастаются бумажниками. Девушки так не делают.

– Разве вы обе сейчас не это делаете? – спросил Альфа.

Фрэнки не обратила на него внимания.

– Я хочу сказать, что как только ты начинаешь говорить, что женщины всегда за сотрудничество и кооперацию, то недооцениваешь людей, которые… не знаю… могут захватить мир.

– О, ты совсем как Опра.

– И то же самое про мужчин, – продолжала Фрэнки. – Если ты говоришь, что они зависят от тестостерона, даже если это отчасти правда, ты заставляешь их думать, что они должны постоянно вести себя так, будто в них нет ничего, кроме тестостерона. Тогда ребята, у которых меньше тестостерона… как называется та рыба? Та рыба, у которой самец вынашивает потомство?

– Морской конек, – сказал Мэттью, не поднимая глаз.

– Да, он. Так что все морские коньки мира будут думать, что они должны быть как лоси, что никто не уважает морских коньков, они становятся несчастными. Разве нет?

Альфа закончил есть и отодвинул тарелку на середину стола.

– Я бы хотел заявить, – серьезно сказал он, – что, если бы Мэттью был животным, он был бы морским коньком.

– Пес, – Мэттью покачал головой. – Я не морской конек.

– Правда? А ведешь себя как морской конек.

– А что не так с морским коньком? – спросила Фрэнки. – Я знаю много девушек, которые не отказались бы от морского конька.

– Видишь? – Альфа взмахнул рукой в сторону Фрэнки. – Вот о чем я говорил.

– Что? – спросила Фрэнки.

– Альфа, – жестко произнес Мэттью, – я сказал, что мы обсудим это позже.

(Что они собираются обсуждать? Явно что-то связанное с ней. С возражениями Альфы против нее.)

– Ладно, – произнес Альфа, вставая.

Мгновение он выглядел так, будто вот-вот в ярости выбежит из столовой. Но потом он как будто передумал, обошел стол и, встав рядом с Элизабет, громко прошептал:

– Доедай свой изюм и обсудим вопрос с моим тестостероном наедине. Что думаешь?

Элизабет покачала головой:

– После ужина я буду писать эссе для университета с Ханной и Розмари. Разбирайтесь со своим тестостероном сами, мистер.

– Сурово, – шепнул Дин.

– О, она постоянно пытается загнать меня под каблук, – рассмеялся Альфа. – Постоянно плетет свои коварные планы. Но я просто не могу оказаться под каблуком.

– Посмотрим, – сказала Элизабет.

– Это правда, – Альфа помахал ей, выходя из столовой. – У меня иммунитет к попыткам загнать меня под каблук.

Элизабет оставалась в столовой всего минуту после того, как Альфа исчез.

Потом она собрала свои многочисленные блюдца на поднос и ушла.

– Думаешь, она пошла за ним? – Фрэнки спросила Мэттью. Она и раньше слышала, как Альфа говорит о сексе. Как будто у него нет проблем с сексом, никогда не было, как будто он никогда не был девственником, и секс – это ерунда. Но каждый раз, когда она это слышала, ей было не по себе.

– Они всегда идут за Альфой, – ухмыльнулся Дин. – Неважно, как громко они возмущаются, как они кудахтают, но Волчица всегда идет за ним.

Когда они вышли из столовой, Мэттью никак не прокомментировал то, что Фрэнки села за стол старшего курса.

И ничего о споре с Элизабет или замечании Альфы о морских коньках. Он вообще ничего об этом не сказал. Обдумав все как следует, Фрэнки поняла, что Мэттью вообще практически не участвовал в разговоре – необычно для человека, который предпочитает проводить обед за разговорами об абортах или политике на Ближнем Востоке.

И он не спросил ее, как прошел обед с Портером.

По дороге к общежитиям Мэттью болтал о том, куда он собирается поступать (Йель, Принстон, Гарвард, Браун и т. д.), спрашивал, как Фрэнки сыграла в алтимат-фрисби в воскресенье, рассказывал, как он оделся яичницей на Хэллоуин и спасался бегством от старшего мальчика, одетого вилкой.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что вы с Альфой обсудите что-то потом? – осторожно перебила его Фрэнки.

– Ничего особенного.

– Мне показалось, что это что-то связанное со мной. Как будто я не нравлюсь Альфе.

– Ты шутишь? – сказал Мэттью, расплывшись в напряженной улыбке. – Ты нравишься Альфе. Он просто рисуется. Не обращай внимания, хорошо?

Потом он сказал, что ему надо готовиться к алгебре, поцеловал ее перед дверями общежития и скрылся в сумерках.

Что-то было не так. Фрэнки чувствовала это.

Возможно, она все-таки будет наказана за то, что села за этот стол.

Стелла

На следующее утро, выходя из кабинета истории, Стелла схватила Фрэнки за плечо.

– Можем поговорить?

– Эм-м, конечно, – Фрэнки помахала на прощание Триш, они со Стеллой нашли скамейку и сели.

– Мы с Дином расстались, – выпалила Стелла, ее лицо исказилось так, будто она вот-вот заплачет. – Вчера после ужина. Я думала, что все хорошо, что мы встречаемся, ля-ля-ля, все было в порядке, и тут он говорит, что нам надо расстаться.

Фрэнки сказала единственное, что можно сказать в такой ситуации:

– Вот это новости. Вы казались такими счастливыми. – Но тут же задумалась. Почему Стелла говорит это мне? Почему она не плачет на плече у Клаудии, или Эш, или Кэтрин – у кого-нибудь из своих настоящих подруг, кому она действительно нравится?

– Такое чувство, что он внезапно передумал, и я не знаю почему. Вчера я думала, что это все, но вот я пришла на завтрак, и никто из них не заговорил со мной, Фрэнки. То есть вообще никто, даже Элизабет. Она не сказала мне ни слова, а я стояла рядом с ней. Знаешь, у стола, где можно поджарить маффины.

– Что она сделала?

– Я поздоровалась, но она не ответила. Потом я сказала, что она, наверное, слышала о нас с Дином, но все нормально, это общее решение. Она кивнула, как будто уже знала, что это неправда, и ушла. – Стелла всхлипнула. – Потом Клаудия выбрала этот стол – она ведет себя так, будто самая умная, но бывает такой тупой, представляешь? – Клаудия выбрала этот стол, и мне надо было пройти мимо всех них. Я подумала: «Ладно, Стелла, надо сохранять достоинство, надо это сделать». И я прошла мимо – после того как сидела с ними каждое утро с начала занятий – я прошла мимо, и никто ничего не сказал. Дина там вообще не было, но никто не сказал ни слова, ни привет, ни доброе утро, ничего.

– Надо же.

– Как будто мы никогда не были друзьями, как будто они меня вообще никогда не видели.

– Ужас.

– Как можно два месяца каждый день общаться с людьми, а потом оказывается, что они не знают о твоем существовании? В смысле вообще не знают, Фрэнки. Дело не в том, что они решили меня игнорировать. Знаешь, как бывает, когда тебя игнорируют. Ты чувствуешь, что тебя замечают. А они как будто вообще не узнали меня.

– Хочешь, чтобы я с ними поговорила?

Стелла покачала головой.

– Я просто думала, может быть, Дин или кто-то еще говорил тебе, почему он со мной расстался? Или, может быть, он жаловался на меня, когда меня не было?

– Нет.

– Ты, судя по всему, общаешься с ними ближе, чем я. Мэттью тебя уважает. И Альфа тоже.

Нет, не уважают они меня, подумала Фрэнки. Но вместо этого она сказала:

– Я не видела Дина или других ребят сегодня утром. Я завтракала с Триш.

– Мэттью тебе вчера ничего не говорил?

– Не думаю, что они обсуждают друг с другом такие вопросы. Во всяком случае, не сразу. И не в подробностях. Дин, вероятно, даже не сказал ему.

Стелла вытерла слезы.

– Может быть. Но ты скажешь мне, если что-то узнаешь?

Фрэнки кивнула, но она уже не думала о Стелле.

Она думала о том, с какой легкостью то же самое может произойти с ней.

Сорванное свидание

В пятницу, рано поужинав, Фрэнки и Триш наложили маски из глины и накрасили ногти. Они слушал девчачью попсу на CD-проигрывателе и по очереди обмахивали ногти друг друга журналом для любителей лошадей, обнаружившимся у Триш.

– Ты все еще можешь извиниться перед Портером, если тебе стыдно за то, что произошло, – сказала Триш, любуясь ногтями на ногах. – Но я не думаю, что он на тебя злится.

– О, он еще как злится, – сказала Фрэнки.

– Я думаю, он злится на Мэттью за то, что он лучше. Ему не нравится чувствовать себя ничтожеством по сравнению с твоим новым парнем. (Помимо журналов о лошадях Триш выписывала «Психология сегодня».)

– Неважно. Все равно я Портеру больше не нравлюсь.

– А может быть и нравишься. – Триш приподняла бровь. – То есть почему нет? Ты никогда не переставала ему нравиться. Он просто изменил тебе.

– Какая разница?

– Есть разница. Если бы Портеру нравилась Бесс, он бы начал встречаться с ней. Но он не начал. А теперь он посылает тебе письма, шлет смайлики с поцелуями, и угощает тебя картошкой с сыром.

– И что?

– И то, что если это не флирт, то я не знаю, что такое флирт.

– Я не буду извиняться перед ним, – сказала Фрэнки. – И он еще хочет, чтобы я считала его стыжим.

– Даже не буду спрашивать, что это значит, – закатила глаза Триш.

– Попытка поухаживать за мной не искупает того, что он сделал.

– Я и не говорю, что ты должна извиняться, – ответила Триш. – Я просто пытаюсь сказать, что ситуация сложнее, чем кажется. В ней множество уровней.

– Ладно, – язвительно отозвалась Фрэнки.

– Я думаю, что вопрос не в том, злится ли на тебя Портер, – продолжила Триш. – Вопрос в том, почему ты так на него разозлилась? Дело в прошлогодней измене или в том, что за обедом он пытался изобразить из себя могучего защитника? Или то, что он заигрывает с тобой, когда у тебя есть парень, и это сбивает тебя с толку?

– Не знаю, я просто не смогла терпеть его покровительственный тон.

– Он всегда был таким. – Триш убрала в ящик комода пузырек зеленого лака с блестками и выкинула в урну ватные шарики.

– Правда? Я не помню.

– Я хочу сказать, что Портер не такой уж плохой парень, за исключением того, что он тебе изменил, – сказала Триш. – Но с женщинами он всегда изображает Джеймса Бонда.

– В каком смысле Бонда?

Триш покачала головой.

– Для меня иметь такого придурка, как Арти – это пожалуйста. Но мачо, который пытается спасать меня, – нет, спасибо. Мне нужен кто-нибудь с чувством юмора, кто хорошо ко мне относится.

Арти был мил, но, с точки зрения Фрэнки, совершенно лишен какой бы то ни было привлекательности.

– Он хороший, – сказала она Триш. – Тебе повезло.

– Я говорила тебе, что он собирается одеться девушкой на Хэллоуин? – спросила Триш, причесываясь перед зеркалом.

– Ты шутишь.

– Да, он, и Джон, и Чарльз Деклер – они уже ищут, у кого бы одолжить чулки.

Фрэнки пробормотала что-то в ответ, но она уже не слушала Триш. Разговор о Портере напомнил ей, что она переживала из-за собственного свидания.

Мэттью молчал, когда она спорила с Элизабет. Не похоже на него.

Она заставила его смутиться?

Или оттолкнула его?

Или его разозлило то, что она сидела за столом старшего курса, хотя он из вежливости ничего не сказал?

Альфа называл Мэттью морским коньком. Намекал, что он подкаблучник.

Фрэнки надушилась, чего почти никогда не делала.

Сменила блузку.

В окно ударился камешек.

– Мэттью пришел, – сказала Триш, посмотрев вниз.

– Хорошо повеселиться, – пожелала Фрэнки, хватая пальто.

– Постараюсь.

* * *

Мэттью стоял внизу лестницы, заложив руки за спину.

– Мне нужно поговорить с тобой, – немного напряженным тоном сказал он.

– Что?

– Иди сюда. Прогуляемся немного.

– Ладно.

Они не спеша пошли по центральной площади кампуса, и Мэттью взял ее за руку.

– Фрэнки, я не могу пойти с тобой в кино сегодня.

– Ох.

– Прости, надо было сказать тебе раньше.

– Что случилось?

– Ничего страшного. Я просто не могу пойти. У меня есть другие дела.

– Что-то связанное с Альфой? – спросила она.

Мэттью кивнул.

– Он заставляет тебя менять планы?

– Не то чтобы заставляет. Он напомнил мне о том, что у меня есть обязательства. О том, что мне надо быть в другом месте.

«И Альфа не хочет, чтобы я там была, – подумала Фрэнки. – Но я не хочу, чтобы правила устанавливал Альфа».

– Мне нельзя пойти с тобой? – спросила она.

– Нет.

– Но почему? Кто-то заболел? – Она знала, что никто не болел.

– Это… это просто мужское дело. Ты знаешь, что я с радостью взял бы тебя с собой, но Альфа… Нет, он тут не виноват. Я сам согласился, чтобы это было мужским делом.

Фрэнки почувствовала в груди холодный ком. Она подумала: «Он злится на меня, а это последствия. Расплата за то, что я сидела одна за столом старшего курса, за то, что я не согласилась с Волчицей, за то, что я потребовала, чтобы Альфа вел себя со мной повежливее, за то, что мне нравится, как самцы морских коньков вынашивают свое потомство – неважно, за что именно. Когда я веду себя так, как тогда, я нравлюсь Мэттью куда меньше, чем когда я падаю с велосипеда».

Он что, собирается порвать со мной?

«Что мне делать? – подумала Фрэнки. – Что можно сказать? Можно ли сказать что-то, что заставит его передумать?»

Не ныть. Не нападать в ответ. Не быть жалкой. Не показывать, что я злюсь.

Я не могу сказать ничего из того, что чувствую, потому что все это лишнее.

Я не могу сказать: «Но ты обещал».

Не могу сказать: «Я накрасилась и накрасила ногти, я весь день этого ждала».

Не могу сказать: «Ты что, хочешь расстаться»?

Я не могу его потерять.

Не могу потерять их.

Как мне получить то, что я хочу?

Если бы Фрэнки не была стратегом, она бы поступила как большинство девушек в такой ситуации: расплакалась бы, разозлилась, помрачнела и осыпала бы его упреками вроде «Что же это за дело, которое настолько важнее меня, а?», или «Ладно, если ты так, то я больше с тобой не разговариваю!», или «Ты ведешь себя так, будто твое время важнее моего».

Но поскольку она была – и остается – стратегом, она обдумала все варианты.

Быстрый анализ показал, что у нее две цели. Во-первых, сохранить своего парня. Во-вторых, не дать ему поставить себя на место, что, по ее ощущениям, он пытался сделать.

Главным для него было нечто другое, и он не хотел, чтобы она спрашивала, жаловалась или удивлялась этому.

Фрэнки коснулась тонкой кожи за ухом Мэттью и нежно поцеловала его, проведя языком по нижней губе.

– Все в порядке. Тогда я могу пойти на вечеринку Федерации вместе с Триш, Портером и остальными ребятами.

Она знала, что упоминание Портера – это удар ниже пояса.

– Что за вечеринка? – спросил Мэттью.

– Она бывает каждый год, – сказала она, считая, что лучше не раскрывать связь вечеринки с гиками. – В прошлом году я там была. Портер нашел диджея, а Триш помогла с едой.

Мэттью посмотрел на нее. Он удивлен. Что, ей есть чем заняться? Ревнует к Портеру? Она вернула себе силу?

Фрэнки снова потянулась к нему и поцеловала его, запустив руку ему под свитер и погладив его по теплому животу.

– Я хотела поцеловать тебя на холоде, – сказала она. – Тебе не кажется, что в воздухе уже пахнет Хэллоуином?

Он кивнул.

– Сегодня на английском я мечтала поцеловать тебя, – прошептала она, касаясь губами его уха. – Я представляла тебя без рубашки.

Мэттью прижал ее спиной к дереву и обнял, пристально глядя на нее.

Он не собирается меня бросать, неожиданно поняла она.

Она сумела укрепить свою власть. По тому, как он обнимал ее, было ясно, что он хочет держать ее как можно крепче, удержать ее от похода на вечеринку и встречи с бывшим парнем.

Фрэнки посмотрела в его красивое лицо.

– Развлекайся, – сказала она. – Я пойду на вечеринку с Триш.

На этот раз она не упомянула Портера. Теперь это уже не нужно. Она сумела изменить расстановку сил, и лучшего вряд ли можно было желать: Мэттью теперь хотел остаться с ней вместо того, чтобы идти куда он там собирался. И он не знал, что она будет делать без него.

Мэттью поцеловал ее, прижимаясь к ней всем телом, как раньше никогда не делал, и убежал в ночь.

Фрэнки подождала, пока он не отойдет подальше, и последовала за ним.

Старый театр

Мэттью свернул налево у библиотеки и направился в другой конец кампуса. Было уже темно, около восьми вечера, и народу на тропинках было довольно много. Все шли в «Крыльцо», в центр искусств, на вечеринку Федерации гиков и прочие школьные мероприятия, с которых начинались выходные.

Фрэнки было легко следовать за Мэттью, не попадаясь ему на глаза. Она оставила свой розовый свитер на ветке, рассчитывая вернуться за ним, и пошла дальше, оставшись в темной футболке, черной юбке и коричневых ботинках.

Мэттью пришел в старый театр, который исполнял роль центра искусств до того, как построили новый. В этой части кампуса по вечерам было темно – по крайней мере тогда, когда не было вечерних репетиций школьного театра – и сейчас свет был выключен. Мэттью подошел к погруженному в тень зданию, забрался на стоящий под деревом складной стул, влез на дерево, проскользнул в окно и исчез.

Фрэнки спряталась в тени под лестницей соседнего строения и наблюдала, как в театр один за другим пробрались Каллум, Дин, Стив и Тристан. Когда стало ясно, что больше никто не придет, Фрэнки залезла на дерево. Она заглянула в окно второго этажа и пробралась на склад осветительного оборудования. Вдоль стен по обе стороны высились горы лампочек и связки проводов. Свет проникал внутрь через окно, но коридор перед Фрэнки был почти полностью погружен в темноту. Она выглянула за угол и не увидела никого, не заметила ни малейшего движения. В отдалении слышались голоса и звон бутылок.

Она наощупь пробралась по коридору дальше и обнаружила лестницу. Стараясь шуметь как можно меньше, она спустилась в фойе театра – небольшую комнату с мраморным полом, явно знавшую лучшие времена. В зрительный зал вело две пары двойных дверей. Она прижала ухо к одной из дверей – да, ребята там.

С противоположной стороны была вторая лестница. Фрэнки с бешено бьющимся сердцем поднялась по ней, а затем, кое-как ориентируясь в темноте, прошла по коридору в дальний конец здания, мимо кабинетов преподавателей актерского мастерства и складов, пока не оказалась там, где хотела – за сценой.

Здесь было не так темно. Кто-то включил несколько красных ламп у рампы, и через просвет в занавесе Фрэнки могла увидеть зрителей.

Только их не было.

Фрэнки вздрогнула. Она была уверена, что Дин или еще кто-то сейчас выскочит из-за бархатного занавеса и… кто знает, что еще может произойти!

Заставит ее почувствовать себя маленькой. Заставит ее почувствовать себя никем.

Спустя мгновение сверху раздался голос Альфы. Они были на мостках – узких платформах высоко над сценой, с которых сыпали искусственный снег, при помощи которых расставляли прожекторы, поднимали и опускали декорации. Они сидели на двух галереях лицом друг к другу, свесив ноги вниз и упираясь грудью в хрупкое ограждение.

– Я взываю к вам, чтобы призвать «Верный орден бассет-хаундов», – провозгласил Альфа.

– Знаете, ребята, – теперь к собравшимся обращался Мэттью. – Нам нужно поискать что-то получше, чем «взываю, чтобы призвать».

– Но так говорят уже много лет, – возразил Альфа.

– И что?

– И то, что так и надо говорить. Чтобы начать собрание «бассетов».

– От этого не лучше.

– Убей своего внутреннего редактора.

Мэттью отмахнулся.

– Продолжим. У всех, кто хочет пива, есть пиво?

– Да, о Короли-Бассеты.

– И у всех, кто хочет газировки, есть газировка? – спросил он так, будто это был не вопрос, а утверждение.

– Да, о Короли-Бассеты.

– Еще есть чипсы, сейчас посмотрю, да, с беконом и вкусом барбекю, – объявил Мэттью. – Каллум, перекинь им.

Каллум бросил пачки с чипсами на другую платформу Ребята – их было одиннадцать – с легкостью поймали.

– Пиво не проливать, чипсами не крошить. Поняли, псы? – сказал Альфа.

– Да, о Короли-Бассеты.

– Потому что, если кто-то из театральной школы обнаружит завтра утром на сцене чипсы с беконом, – пояснил Альфа, – дело закончится тем, что усилят меры безопасности в здании. Они уже установили сигнализацию на двери на крышу Талбота. Благодарите за это куривших там придурков.

– Да, о Короли-Бассеты.

– Ну, ладненько. Теперь клятва, – сказал Альфа, и все начали декламировать:

На короне Алабастер,

Упакованная в пластырь.

Смотрите на запад, парни.

Обратитесь к книгам, мужчины!

История направит нас!

Храните тайны, зарывайтесь вглубь,

Взбирайтесь вверх, защищайте нашу стаю.

Бассета не победить.

Мы клянемся в вечной верности.

Их голоса разносились по театру, и Фрэнки чувствовала преданность в их словах. Она подняла глаза, пытаясь разглядеть присутствующих в красном свете (за исключением тех, кого она уже видела), но угол оказался настолько неудобным, а свет настолько тусклым, что она не смогла их толком рассмотреть. Закончив клятву, они трижды ударили бутылками об пол галереи и выпили.

– Мы созвали вас, чтобы обсудить, что мы будем делать на Хэллоуин. Это в следующую пятницу, – объявил Альфа. – Ливингстон, что мы сделали в прошлом году?

– Мы вырезали бассет-хаунда из большой тыквы и установили ее перед кабинетом директора.

– Что?

– Да, мы сделали именно это, – признал Мэттью.

– Но это полная фигня! – Альфа был возмущен.

– Да.

– Это еще хуже, чем в позапрошлом году!

– Так это был бассет-хаунд? – спросил Дин. – На той тыкве?

В отличие от Мэттью с Альфой он, как и остальные, не входил в «Орден» до прошлой весны. – Никто бы не догадался, что это бассет. Нет, правда, больше было похоже на кляксу. Я увидел тыкву в коридоре и подумал, что это за фигня?

– Я ее вообще не видел, – сказал Кал лум.

– Я тоже.

– Я тоже.

– Да мимо кабинета Ричмонда вообще никто не ходит по доброй воле.

– Вы думаете, он знал, что это значит?

– Ладно, ладно. Это была идея Хогана, – признался Мэттью. – Он прочитал в интернете о каких-то резных тыквах и решил подсадить нас на хендмейд. Он думал, что это будет настоящий вызов. Типа «бассеты» были здесь!» – только, да, никто эту тыкву не видел, а кто видел, не понял, что это такое. Не лучший вариант.

– В позапрошлом году, – пояснил Альфа, – мы взяли светящуюся краску и покрасили Гуппи.

Метровая статуя неопределенного происхождения рыбы, известная как «Гуппи», гордо высилась на газоне перед главным зданием школы.

– Это были мы? – Каллум едва не взвизгнул от восторга. – Это круто!

– И она просто начала светиться, по мере того, как садилось солнце. Получилось неплохо, – хмыкнул Альфа.

– Но Каллум жил с тобой в одной комнате в позапрошлом году, и даже он не знал, кто это сделал, вот в чем проблема, – сказал Мэттью. – Разве мы не хотим сделать что-то, чтобы о нас узнали? За два года даже разговоров не было о том, что хэллоуинский розыгрыш имеет отношение к «бассетам». Какой тогда смысл вообще что-то делать? Мы должны быть легендой.

– Согласен, – сказал Альфа. – Девушка Дина решила, что собака на приглашениях – это Снупи. Надо это изменить.

– Она больше не моя девушка, – возразил Дин.

– В общем, если мы не придумаем ничего толкового, – продолжал Мэттью, – то нет особого смысла вообще что-то делать на Хэллоуин. Мы можем просто прийти сюда и выпить пива.

– Я не против, – сказал Каллум.

– Нет, придурки, – произнес Альфа. – Мы должны что-то сделать. «Бассеты» всегда устраивают хэллоуинский розыгрыш. Это традиция.

– С каких пор?

– Понятия не имею. Скажем так, уже третий год, с тех пор как я вступил в клуб. Это не как в кино, где каждый получает секретную книгу правил со своим именем, вытисненным на обложке. У нас нет письменной истории, нет учебников.

– Ладно, ладно, я понял, – раздраженно перебил его Каллум.

У Фрэнки закружилась голова. Потому что она знала.

Книга была.

Фрэнк-старший, Хэнк Саттон и доктор Монтегю рассказали им с Зедой об этой книге в стейк-хаусе.

«Бесславная история».

Почему Альфа о ней не знает?

Где она может быть?

– Будем действовать по наитию, – добавил Альфа. – Но нам нужно устроить что-то на Хэллоуин, это ясно. Что-нибудь потрясающее и разрушительное. Что-то, что позволит сложить легенду о «бассетах». Все согласны?

– Да, о Король-Бассет!

– Мэттью?

– Согласен.

– Отлично.

– О, кстати, младшие члены клуба? – добавил Мэттью. – Вам, согласно традиции, достанется честь исполнить наши решения.

– Почему им? – спросил Каллум.

– Они меньше всего теряют, если их поймают. Им не поступать в университет.

– Жестко.

– Не жестко, мой друг-пес, – возразил Альфа. – Справедливо. Это позволит тебе показать, что ты достоин в следующем году стать королем. И прикрыть спины тех королей, что были до тебя.

– Так это ты вырезал ту дурацкую тыкву в прошлом году? – спросил Каллум третьекурсника Сэма.

– Мы с Мэттью, – ответил Сэм.

– А ты покрасил Гуппи на втором курсе, верно? – спросил Мэттью Альфу, хотя ясно, что он уже знал ответ.

– Разумеется. Остатки краски вылил в мужской сортир, так что те, кто приходил отлить в ночи, еще месяц наслаждались сиянием. Чуть не чокнулся, думая, что кто-то заметит краску у меня под ногтями.

– В общем, ладно, – подытожил Мэттью. – Что бы мы ни решили, сделает это команда Сэма и Портера, чтобы в соответствии с традициями продемонстрировать свою верность «Ордену». Все поняли?

– Да, о Король-Бассет!

Фрэнки вздрогнула. Второкурсником, избранным на роль будущего Короля, оказался Портер.

Мэттью точно знал, что она лжет, сообщая, что пойдет на вечеринку с Портером. Он знал, куда направится Портер. И тот был связан с Мэттью. Фрэнки постаралась вспомнить, когда она сообщила Мэттью, что встречалась с Портером – в конце сентября, через пару недель после начала отношений. У них обоих было «окно», и они сидели на траве, вспоминая своих бывших. Но если говорить о «бассет-хаундах», вечеринка на поле для гольфа была в начале года. Был ли на ней Портер?

Был. Фрэнки вспомнила, как ей пришлось перейти через поле, чтобы не столкнуться с ним. Так что, когда они с Мэттью начали встречаться, Портер уже был «бассетом» – и Мэттью лгал, говоря, что он с ним не знаком.

Так почему Портер пытался предупредить ее насчет Мэттью?

* * *

Фрэнки вернулась к дереву, на котором оставила свитер, и пошла оттуда на вечеринку Федерации гиков, где танцевала и болтала, как будто ее ничто не беспокоило.

Она чувствовала, что алиби ей необходимо.

Клятва

На следующее утро Фрэнки наткнулась на Альфу у стола с маффинами – заполненного, несмотря на название, в основном большими буханками хлеба и тостерами.

– Доброе утро, – поприветствовал он ее так, как будто они были в прекрасных отношениях. Как будто он никогда не вынуждал Мэттью отменить свидание.

Сейчас это был «утренний Альфа» – небритый, взлохмаченный, заполнявший пространство столовой точно так же, как он занимал тарелками свой поднос. То он кидался через всю столовую за маслом, то окликал кассиршу с просьбой свистнуть ему, когда поджарится новая порция бекона, то пил чай, в ожидании, пока тост выскочит из тостера, и придерживая поднос подмышкой, как футбольный мяч. Он, как Фрэнки всегда казалось, был очарователен. Но она знала, что ей объявили войну.

За обладание Мэттью. За место за столом старшего курса. За, откровенно говоря, статус вожака стаи.

– Привет, – ответила она, разламывая вилкой маффин и запихивая его в тостер.

Альфа грел руки над светящимся оранжевым светом тостером.

– Ты невероятно хорошо выглядишь сегодня, Фрэнки.

– Спасибо.

– Я серьезно. Ты такая красивая. Мэттью повезло.

Это извинение? Или он пытается навязать Фрэнки статус Красивой Девушки, а не Серьезного Конкурента?

– Ну, – улыбнулась она. – Я причесываюсь, прежде чем идти на завтрак.

Альфа поскреб голову.

– А, ну да. С тобой это работает. Сядешь с нами?

– Я с подругой, Триш. Вон она, в красном свитере.

– Пускай тоже идет. Я хочу с ней познакомиться.

А он умнее, чем я думала, поняла Фрэнки. Он ставит на то, что, если будет давать мне больше того, что я хочу, я не попытаюсь это у него отнять. Что, если он будет приглашать моих друзей за свой стол, болтать со мной, пока Мэттью нет рядом, если пустит меня в свой мир, я буду в таком восторге от него, от них, от всего этого, что не заберу Мэттью себе. Что забуду сражаться.

Он ошибается, подумала она. Но ему не обязательно об этом знать.

– Ладно, – кивнула она, вынимая свой тост. – Посмотрю, что тут с джемом, и приду.

Они сели завтракать вчетвером – Альфа, Каллум, Триш и Фрэнки. Мэттью с Дином присоединились к ним через двадцать минут. Фрэнки внимательно наблюдала за ним в поисках признаков того, что он знал, где она была вчера, – но ничего не заметила. Он сидел за столом в облике «утреннего Мэттью» – мокрые волосы, медленные движения. Он постоянно склонял голову к плечу и жаловался, что все еще не проснулся. Он пригласил Триш (раз уж она оказалась в его мире) следующим летом приехать из Нантакета на Мартас Винъярд.

Фрэнки наполнила нежность. Какой он милый. Какой щедрый. Какой умный. Какое у него чувство юмора.

Дин и Альфа пошли относить подносы, оставив за столом Фрэнки и Триш с Мэттью.

– Ну, как прошла вечеринка? – поинтересовался Мэттью.

– Неплохо, – ответила Фрэнки. – Мы танцевали с ребятами из шахматного клуба. Не поверишь, на что способны эти шахматисты, когда как следует разойдутся. Еще у нас был стробоскоп.

– Я ревную.

– К шахматистам или стробоскопу?

Триш закатила глаза.

– Не стоит ревновать к шахматистам.

– Может быть. – Мэттью повернулся к Фрэнки. – Но ты же вроде собиралась пойти со своим бывшим. Как его… Питер?

– Портер.

Почему он спрашивает? Проверить, не соврет ли она?

– Портер, да. Он больше меня, – продолжил Мэттью. – Нельзя не переживать, если твоя девушка идет на вечеринку с парнем больше тебя.

– Портер так и не появился, – сказала Фрэнки.

– Я его тоже не видела, – подтвердила Триш. – Может, заболел.

Мэттью обиженно проговорил:

– Я так готовился ревновать Фрэнки к ее бывшему, а теперь мне некуда деть энергию.

– Может быть, поволнуешься из-за шахматистов? – спросила Фрэнки, потянувшись к нему и отпив чая из его чашки.

– О, кстати. Может быть. Мне нужно как-то подтверждать то, что Элизабет говорит о лосях и тестостероне.

– Попробуй. Эти шахматисты очень круто танцуют.

– Я киплю ревностью, – сказал Мэттью. – Видишь, я зеленею.

– Хм, – Фрэнки сделала вид, что изучает его лицо. – Нет.

– Может быть, хоть немного, по краям?

– Нет.

– Ладно. Никак не могу заставить себя как следует ревновать к этим шахматистам. С другой стороны, Питеру-Портеру повезло, что он решил лечь пораньше, – рассмеялся Мэттью.

– Уэлш, – поправила его Фрэнки. – Портер Уэлш.

Фрэнки никогда раньше не думала расспрашивать Мэттью о том, что он делал в те вечера, когда срывался из библиотеки в девять, «чтобы встретиться с Альфой», или в те вечера, когда она его вообще не видела.

Но в дни, последовавшие за отменой свидания и встречей «бассетов» в театре, она следовала за ним. Она открыла в себе таланты шпиона – этому ее научили годы, когда ее никто не замечал. Она вспомнила, каково это, и чувствовала, что может снова стать невидимой и с легкостью следовать за Мэттью и его друзьями, став девушкой, которую они не замечают (они же действительно не замечали ее раньше). Во всяком случае, она двигалась быстро. Бесшумно. У нее было безошибочное чувство направления и отличная интуиция. Кроме того, у нее было черное пальто и темные перчатки, что тоже не мешало.

Перед Хэллоуином «бассеты» собирались довольно часто. Фрэнки подсмотрела одно собрание у пруда в воскресенье и небольшое совещание во вторник после обеда, когда она последовала за Каллумом, Мэттью и Альфой до кабинки для индивидуальных занятий в библиотеке. Она не слышала, о чем они говорят, но по дороге наружу кто-то упомянул собрание вечером в театре.

Ничего действительно интересного на собраниях не происходило. «Бассеты» произносили клятву и пили пиво или газировку, закусывая чипсами.

На короне Алабастер,

Упакованная в пластырь.

Смотрите на запад, парни.

Обратитесь к книгам, мужчины!

История направит нас!

Храните тайны, зарывайтесь вглубь,

Взбирайтесь вверх, защищайте нашу стаю.

Бассета не победить.

Мы клянемся в вечной верности.

Потом они препирались по поводу планов на Хэллоуин, но чаще всего разговор переходил на обсуждение девушек, спорта и других совершенно несекретных тем. У Каллума не складывалось с Гиджет. Команде по лакроссу в этом году везло. Старший курс подавал документы в колледж. Но Фрэнки не была сбита с толку. Она понимала, что происходит, потому что целью «Верного ордена» была сплоченность. Дружба. Исключительность. Маскулинность.

Но несмотря на то, что собрания казались Фрэнки просто неорганизованными сборищами, а идеи – дурацкими, она хотела в них участвовать. Они занимали такое место в сердце Мэттью, и Мэттью тоже был им дорог. У них была дружба, им было весело. А она, из-за своего пола, из-за своего возраста, из-за (возможно) своей религии и феминизма, могла только каждый день сидеть с ними за столом. Но так никогда и не стать одной из них. Никогда.

Фрэнки полюбила не только Мэттью, но и всю его компанию. Хотя знала, что они не считают ее кем-то важным. Да, им нравилась Фрэнки, они находили ее привлекательной и не возражали, чтобы она проводила время с ними, но если Мэттью ее бросит, на следующий день никто из них не вспомнит ее. Никто. Дверь за ней закроется.

Разве что…

Клятва. Они повторяли ее, потому что всегда ее повторяли, потому что даже подростков, которые никогда в этом не сознаются, объединяет декламация чего-то вслух. Но ей было ясно, что никто из них никогда не пытался расслышать слова.

«Упакованная в пластырь». Когда Хэнк Саттон отказался рассказать Фрэнки о «Бесславной истории», доктор Монтегю произнес: «Упакованная в пластырь», а Фрэнк-старший добавил: «Смотрите на запад, парни!» Как будто клятва была ответом на ее вопрос: куда вы спрятали «Историю»?

Клятва – это загадка. В ней говорится, где спрятана «История».

И, судя по всему, никто из членов «Ордена» и не подозревает о ее существовании.

Во второй раз, когда Фрэнки услышала клятву, когда в воскресенье пряталась среди деревьев и слушала, как они кидают монетки в пруд и обсуждают шансы Каллума наконец-то добиться чего-то от неуловимой Гиджет, она записала слова. Ночью она сидела в кровати с фонариком и делала записи.

Корона Алабастер. Что это? Флагшток? Главное здание? Новый спортзал? Какой-то человек, известный выпускник?

Упакованная?

Сама книга?

Пластырь, судя по всему это клейкая лента.

Смотрите на запад. На запад от чего? От короны Алабастер? Или это метафора, Дикий Запад, освоение новых земель, золотая лихорадка?

Обратитесь к книгам? Стремитесь учиться лучше? Или это надо понимать буквально – ищите в книгах, то есть в библиотеке? Они действительно собираются в библиотеке.

Храните тайны Это и так ясно.

Зарывайтесь вглубь. «Бассеты» роют норы?

Окей, Гугл. Ясно, не роют. Тогда куда нужно зарыться?

Вернемся к короне: новый центр искусств? Галереи в театре? Вряд ли. Смотровая площадка?

Взбирайтесь вверх. Метафора, которая означает борьбу за власть и т. д.? Или что-то другое. Куда взбираться?

Защищайте нашу стаю. Это ясно.

«Бассета» не победить и т. д. Тоже ясно.

Корона Алабастер

На следующий день Фрэнки прогуляла все уроки. Подробности ее бесплодных поисков и неверных решений вряд ли представляют интерес. Скажем только, что она два часа провела на верхнем этаже библиотеки под куполом в поисках потайной двери, семь минут осматривала флагшток, пятнадцать минут у нее ушло на то, чтобы пробраться на склад, где хранились дополнительные флаги, и сорок две минуты на поиски в нем. Новый спортзал и центр искусств она сразу сбросила со счетов, поскольку клятву явно придумали много лет назад – еще до того, как Фрэнк-старший вступил в клуб, и уж точно до постройки новых зданий. Она провела много времени на галереях над сценой в старом театре, безмолвно наблюдая за уроками актерского мастерства внизу. Она искала предметы, завернутые в липкую пленку, книги или карты. Смотрела на запад, но видела только занавес и осветительные приборы.

Разумеется, ей приходило в голову позвонить Фрэнку-старшему и спросить. Да, конечно, он знает, что означает клятва. Одна беда – Фрэнки знала, как важно для ее отца членство в этом клубе. Он поклялся в верности «Ордену бассет-хаундов» и никогда никому не раскроет их тайны, какими бы банальными или глупыми они ни были. Даже собственной дочери. Это стало ясно еще в стейк-хаусе.

Так что Фрэнки вместо этого позвонила Зеде по дороге от театра до смотровой площадки.

– Я в кафе на Телеграф-авеню, и у меня встреча, так что я не могу долго говорить, – сказала Зеда. – Что случилось?

– Привет, Зеда.

– Привет. Что случилось, что ты мне звонишь? Ты раньше никогда не звонила среди дня.

– Ты знаешь про этих «бассетов», про которых периодически рассказывает Фрэнк-старший? Клуб, в котором он состоял в Алабастер.

– «Бассет-хаунды». Да.

– Что еще ты о них знаешь?

– Он никогда не рассказывал подробностей. Это вроде тайного общества. Когда я училась, разные ходили слухи. Говорили, что это компания парней, и они делают по ночам какие-то загадочные вещи.

– Ну, оно существует. Я знаю людей оттуда.

– Ты собираешься вступить в клуб «Бассет-хаундов»? – недоверчиво спросила Зеда. – Что они делают?

– Я не могу. Там только парни. И только со старшего курса.

– Это Мэттью, да? Это он тебе рассказывает все их бассетовые секреты? Говори скорее. Фрэнк-старший с ума сойдет, если ты приедешь домой, зная все о его драгоценном обществе.

– Мэттью мне ничего не говорит, – сказала Фрэнки. – В этом-то и проблема. Я выяснила за его спиной.

– Так что ты выяснила? Я всегда подозревала, что отец делал что-то такое, что считает плохим примером для нас.

– Да не так уж много. В основном они просто тусуются. Пьют пиво или собираются в тайных местах: например, на галереях в театре или в кабинках в библиотеке. Я думаю, что они периодически устраивают розыгрыши. Например, два года назад они покрасили Гуппи на Хэллоуин.

Зеда захихикала.

– Ой, да, это было смешно.

– Ага. И… Зеда, ты не помнишь еще что-нибудь из того, что говорил Старший? О дневнике, который они где-то спрятали?

– Нет. Пожалуйста. Я делаю все, чтобы он не начинал рассказывать мне о своей учебе в Алабастер. Он такой занудный.

Фрэнки рассмеялась:

– Да, наш отец действительно нудный.

– Так почему ты спрашиваешь, Фрэнки? Ты уже знаешь куда больше, чем я.

Объяснить было непросто.

– Они меня не примут, – наконец сказала Фрэнки.

– Ты спрашивала?

– Для этого они должны тебя вызвать.

– А почему бы тебе просто не спросить? Уверена, Мэттью помог бы тебе.

– Я же сказала, это для парней со старшего курса. И то не для всех.

– И они пьют пиво и красят статуи? Почему это тебе вообще так интересно?

– Триш бы сказала то же самое, но вы обе не понимаете главного.

– Фрэнки, моя подруга как раз вошла в кафе. Так что давай быстрее. Что тогда главное?

– Власть, я думаю.

– Что?

– Как любит говорить Старший: так устроен мир. Все заводят главные знакомства в школе.

– Погоди, Фрэнки. Саффрон, минутку. Я говорю с сестрой, она там нервничает из-за мальчиков. Ты серьезно хочешь сказать, что веришь в этот патриархальный бред о том, что власть принадлежит системам, созданным много лет назад людьми, которые слишком гордились своими мужскими гениталиями и которые сейчас либо лежат в могиле, либо пускают слюни в домах престарелых?

– Ну…

– Нет, правда, это так старомодно. Эти разговоры о мужском превосходстве имеют какую-то власть над тобой, только если ты в них веришь. Иди, создай свой собственный клуб и скажи им, что они не могут вступить. Или, еще лучше, откажись вообще от клубов и строй отношения с людьми на более гибкой основе.

– Но Зеда… – Фрэнки хотела рассказать ей о закрытой двери, о своем желании войти в эту дверь. О том, как ей хочется перестать чувствовать себя ничего не значащей и недостаточно хорошей, чтобы сидеть за столом. Но Зеда оборвала ее.

– Не переживай из-за этого, Фрэнки. Ничего страшного, если Мэттью пьет пиво с каким-то дурацким клубом, в который ты не входишь. Позволь ему делать, что он хочет, и занимайся своими делами.

– Ладно.

– Теперь сделай глубокий вдох и иди обратно на уроки. Ладно, Зайка? Я знаю, что ты прогуливаешь.

– Уже обед.

– Ну хорошо. Все, я кладу трубку. Давай.

Голос Зеды в трубке умолк.

***

Закрытая подготовительная школа Алабастер открылась сто двадцать лет назад на участке земли, который впоследствии превратился в большой раскинувшийся в лесу кампус. Поначалу, однако, школа состояла всего из двух зданий: зала основателя (кафедра английского) и дома основателя – большого белого особняка в викторианском стиле, где жил он сам. Теперь там устроили небольшой музей, включающий в себя коллекцию первых изданий, неплохой фарфор и кое-какой антиквариат.

На крыше дома основателя была «вдовья площадка»[17], хотя школа находилась очень далеко от моря. Посетители поднимались туда по крутой лестнице из коридора второго этажа. Наверху их ждала квадратная огороженная площадка, с которой открывалась панорама кампуса. С северной стороны была установлена бронзовая карта школы, снабженная небольшим комментарием о разных зданиях. У входа в дом основателя сидел экскурсовод – раздавал информационные брошюрки и показывал дорогу в туалет.

Фрэнки улыбнулась ему, показала карточку ученика и сделала вид, что с интересом рассматривает коллекцию первых изданий. Тем не менее, как только это стало возможно, она поспешно поднялась на верхний этаж, прошла по коридору и принялась взбираться по лестнице на «вдовью площадку».

«Если это корона, – думала Фрэнки, поднимаясь, – тогда мне стоит посмотреть на запад и проверить, нет ли там каких-нибудь намеков на то, где спрятана книга. А еще «обратитесь к книгам» – купол библиотеки». Она открыла дверь и на мгновение остановилась, щурясь от света.

Перед ней стоял Альфа Тезорьери.

И смотрел на запад.

Смотрите на запад, парни

Альфа вздрогнул, увидев ее, но тут же улыбнулся:

– Привет.

– Привет. Не ожидала тебя здесь встретить.

– Я тебя тоже.

Что он здесь делает? Должно быть, он догадался, о чем говорится в клятве? Если он не знает о книге, он как минимум ищет что-то здесь, на короне.

Если это корона.

Это должна быть она.

Догадывается ли Альфа, что Фрэнки пришла сюда из-за клятвы?

Нет.

Да.

Может быть. Вряд ли, но пусть будет «может быть».

– Удивительное совпадение, – сказала Фрэнки, подходя посмотреть на карту. Библиотека была к северо-западу отсюда, что не слишком помогало. Здание истории – куда тоже неплохо было бы заглянуть – к югу.

– Что побудило тебя прийти сюда? – спросил Альфа.

Фрэнки подумала: надо отвлечь его, чтобы он не смотрел на запад. Не смог выяснить еще хоть что-нибудь.

– Такая хорошая погода, – продолжил Альфа. – Я пришел сюда полюбоваться видом. Осень – лучшее время года. Видишь то дерево, полностью багряное?

– Где?

Он показал.

– Такой цвет вообще не должен существовать в природе. Оно кажется ненастоящим. Разве тебе не нравится?

Это было действительно красивое дерево.

– По-моему, оно не знает, что ему следовало стать коричневым. Ему не сказали. Так что оно решило окраситься в красный, – сказала Фрэнки.

– Именно, – ответил Альфа. – А теперь я спрошу еще раз. Почему ты здесь?

– Я делаю проект по «Городам», – соврала Фрэнки. – Нам надо подняться сюда и обратить внимание на план кампуса. На то, как устройство школы навязывает или поддерживает определенные установки или схемы поведения.

Она сама поразилась тому, как легко было придумать правдоподобный ответ.

– Интересно, – проговорил Альфа, снова переводя взгляд на запад.

Что он там видит? Там, немного к северу, стояла библиотека, прямо на запад – здание естественных наук. За ними старый театр и дальше лес.

Фрэнки подошла к ограждению на юге, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы его отвлечь.

– Видишь, через главный двор протоптали тропинку, вон там. По диагонали от главного здания к дверям столовой? Никто не хочет ходить по дорожкам, хотя по траве идти не намного быстрее.

Альфа подошел к ней и взглянул вниз.

– Она идет прямо рядом со знаком «По траве не ходить».

– Никто не боится, что его поймают.

Альфа рассмеялся. Они опирались на ограждение, и его рука касалась руки Фрэнки.

– Я бы тоже не волновался. Если тебя даже и поймают, ничего не будет, – сказал он. – Охранник отругает и все. Никто не будет тебя исключать.

– Но это такая бессмысленная попытка восстания, – возразила Фрэнки. – Смотрите, я иду по траве, хотя знаки запрещают это! Смотрите на меня все. И те же самые люди никогда даже не попытаются нарушить действительно важные правила. Ни одно из них.

Он слегка сильнее прижался к руке Фрэнки, и она почувствовала запах сигаретного дыма и яблок. Ей не так уж хотелось отстраняться, но она это сделала.

– Приятно сойти с проторенного пути, – продолжил Альфа, как будто ничего не случилось.

– Прогулка по газону не считается, – сказала она, думая про себя: он заигрывает со мной? Или мне показалось?

– Ну да, – согласился Альфа. – Но продавцы в автосалонах говорят именно это, пытаясь продать внедорожники. Это просто идея. Никто не собирается ехать в машине на гору. Они просто хотят быть ребятами, которые могут это сделать. Теми, кто сходит с проторенного пути.

Он спорил с ней как со своими друзьями в столовой. Как будто она ему нравилась. Как будто он уважал ее мнение. Он не заигрывал с ней.

– Хочешь сказать, всем нравится считать себя теми, кто сходит с проторенного пути?

– Естественно. Кто захочет, чтобы его считали тем, кто следует за другими?

Фрэнки не хотела. Но не хотела она быть и человеком, для которого идея бунта ограничивается покупкой внедорожника или прогулкой по газону.

– Если все сходят с проторенного пути, – задумалась она. – То разве это не иллюзия? Все считают себя крутыми бунтарями, но на самом деле они вполне себе удержные граждане, которые просто выбрасывают кучу денег на такую же машину, как у соседей.

Альфа рассмеялся:

– Удержные? Как положительное от «безудержные»? Забавно.

«Мы не были наедине с того дня на пляже, – подумала Фрэнки, глядя, как он улыбается. – Интересно, не думает ли он сейчас о том же?» Но сказала она другое:

– Да, это тот же тип людей, которые убеждают себя в своей крутости, потому что ходят по газону, хотя на самом деле они идут по той же самой тропинке, по которой каждый день ходит половина студентов, и на самом деле нарушают правило, на которое школе наплевать.

– Да, не без того, – согласился Альфа. – Но разве этот знак «По траве не ходить» не раздражает тебя? Разве тебе не хочется зайти на газон, когда ты его видишь?

– Нет.

– Разве тебя не раздражает необходимость идти до угла, а потом сворачивать налево, чтобы попасть в столовую? И все только потому, что какой-то архитектор сто лет назад решил, что дорожка должна пролегать так?

– Я думаю, что есть куда более серьезные поводы бунтовать, – покачала головой Фрэнки. – Если я хочу сойти с проторенного пути, то это должно быть чем-то серьезным. Зачем тратить силы на какой-то дурацкий квадрат?

– Ну да, но тогда ты действительно рискуешь, – сказал Альфа.

– Ты действительно устраивал петушиные бои в Нижнем Ист-Сайде? – спросила Фрэнки. Ей давно уже было интересно, и она хотела лучше понять Альфу, раз уж не получилось избежать встречи.

Он удивленно посмотрел на нее:

– Об этом знаю только я.

– Нет, правда, было такое?

– Я не собираюсь подавать тебе плохой пример байками о моем плохом поведении. Гляди, – он показал вниз. – Твой бойфренд.

И правда. Мэттью стоял перед Домом основателя и смотрел на них, запрокинув голову.

* * *

Фрэнки и Альфа встретились с Мэттью на лестнице.

– Мои лучшие друзья, – произнес Мэттью. Казалось, он был искренне рад их видеть. – Без вас мне пришлось обедать в одиночестве.

– Неправда, – Альфа покачал головой.

– Ну, за исключением Дина с Каллумом и Стива с Тристаном, – сказал Мэттью. – Но мне не хватало вас. Мы с Каллумом построили макет пустынного острова из вилок, картофельного пюре и банановых шкурок.

– Я забыла учебники, – вспомнила Фрэнки и побежала обратно в фойе Дома основателя за сумкой.

Оттуда она услышала, как Альфа говорит Мэттью:

– Пес, она поднялась на «вдовью площадку». Зачем бы ей подниматься на «вдовью площадку»?

– Прекрати параноить. Она никогда не станет с нами связываться, – сказал Мэттью. – Кроме того, она вообще ничего не знает. Уверяю тебя, она безобидна.

– Не уверен.

– Можешь мне поверить. Я знаю ее куда лучше тебя, – возразил Мэттью.

– Я не нашел там наверху розетку, – сказал Альфа. – Но стоит вернуться и посмотреть еще. Все прочие варианты оказались безнадежными.

Фрэнки присоединилась к ним, и они проводили ее на шестой урок.

Альфа настоял на том, чтобы они пошли через газон.

Упакованная в пластырь

Парень Триш, Арти, состоял в клубе аудиовизуальных технологий. Это значило, что он был одним из тех, кто умел включать DVD-проигрыватели в классах, подключать ноутбуки учителей к проекторам и все такое. У Арти были ключи.

В Доме основателя в маленькой комнате без окон показывали короткий фильм о школе в 1938 году. Ученики занимались спортом, поднимали флаги и гордо стояли строем перед Гуппи. Арти не раз чинил этот проектор. То есть у Арти были ключи от Дома основателя.

Здание закроется в пять вечера – до того, как закончатся спортивные занятия, так что Альфа не сможет вернуться до десяти утра следующего дня, если сумеет отпроситься с уроков, и до обеда, если не сумеет. Однако, чтобы наверняка опередить его, Фрэнки нужно попасть внутрь до открытия.

Сразу после танцев она попросила Триш об услуге.

– Они нужны мне на двадцать четыре часа – чем раньше, тем лучше, – сказала она в раздевалке, пока они стаскивали с себя пропитанные потом трико.

– Что ты задумала? – сощурилась Триш, оборачиваясь полотенцем и направляясь в душ.

– Ничего, – прошептала Фрэнки, следуя за ней. – Кое-что. Я не собираюсь ничего красть.

– Тебя могут исключить за это, ты в курсе?

Фрэнки кивнула.

– Одно дело пойти на поле для гольфа после отбоя, и совсем другое – пробраться в здание, полное ценного фарфора и прочего. К этому администрация отнесется уже серьезно.

– Меня никто не увидит, – пообещала Фрэнки.

– Не знаю, – сомневалась Триш. – Иногда мне кажется, что они видят все.

– Поверь мне, – умоляла Фрэнки. – Можешь покоиться.

– Ты даже говоришь, как ненормальная. – Триш задернула душевую занавеску и включила воду. Несколько минут она молчала. Фрэнки стояла под душем в соседней кабинке, понимая, что со своими идеями она уже пересекла определенную черту.

Если бы она была нормальной, она бы переживала из-за контрольной по геометрии и о том, получит ли хорошую роль в зимнем танцевальном шоу, о том, как там Зеда в Калифорнии в окружении чокнутых студентов из Беркли, и любит ли ее Мэттью так же, как она его. Но сейчас ничто не могло сравниться по важности с возможностью вернуться на крышу.

Мэттью назвал ее безобидной. Безобидной. С ним Фрэнки чувствовала себя так, будто ее запихнули в коробку – в коробку где она должна была быть милой и нежной (но не слишком чувствительной). В коробку для юных красивых девушек, которым не хватало ума или власти, чтобы быть равными своим парням. Для людей, с которыми можно не считаться.

Фрэнки хотела быть силой, с которой будут считаться.

– Ладно. – Триш выключила воду и пошла обратно к шкафчику.

– Ты это сделаешь?

– Я же сказала «ладно».

– Спасибо. – Фрэнки тоже закрыла воду и двинулась за Триш, по дороге оборачиваясь полотенцем. – Я строена.

– Что?

– Строена.

– Это от «расстроена»? – вздохнула Триш.

– Именно.

– У тебя крыша едет. Ты знаешь об этом?

– Да. Наверное.

После ужина Триш отправилась к Арти «готовиться к занятиям» и вернулась с ключами в кармане.

– В среду после обеда они ему точно понадобятся, – предупредила она, передавая ключи Фрэнки. – Так что, какие бы тайные дела у тебя там ни были, разберись с ними до этого времени и отдай мне ключи. Ему нужно настроить проектор для уроков по киноискусству у старшего курса.

– Поняла. Спасибо.

– Не вздумай снимать с них копии.

– Не буду, – солгала Фрэнки. – Я бы никогда не стала это делать.

Ключи висели на большом кольце, все двадцать пять. Но Фрэнки повезло. Уже четвертый ключ подошел к замку. Сигнализации не оказалось. У нее с собой был небольшой фонарик, но она не стала его включать, наощупь пробралась на третий этаж и вылезла на крышу.

Она стояла у ограждения с западной стороны «вдовьей площадки» и смотрела вдаль. Библиотека возвышалась немного к северу, но на что предполагалось смотреть? Какой-то секрет в расположении зданий?

Или то, о чем говорилось в клятве, давно исчезло?

Клятва появилась лет пятьдесят назад. Кампус с тех пор менялся и перестраивался. Судя по всему, «История» была замотана в пластырь. Но как можно увидеть что-то замотанное в пластырь отсюда?

Фрэнки ненадолго включила фонарик и подошла к бронзовой карте на северной стороне площадки. Ее установили в 1947 году, и на ней еще не было ни нового спортзала, ни центра искусств, ни пристройки к зданию естественных наук.

Смотрите на запад, парни! Повинуясь какому-то наитию, Фрэнки упала на колени и ощупала нижнюю сторону карты. В отличие от рельефной лицевой стороны изнанка оказалась гладкой, Фрэнки провела пальцами по прохладному западному краю. Ничего.

Обратитесь к книгам, мужчины! Она тщательно ощупывала нижнюю сторону карты и наконец, под крохотным куполом библиотеки, нащупала небольшой сверток, приклеенный к бронзе клейкой лентой. Спустя двадцать минут борьбы со старым скотчем сверток оказался в руках у Фрэнки. Она включила фонарь и осветила находку. Это оказалась небольшая записная книжка в кожаной обложке, завернутая в три слоя бумажных пакетов.

История

«Бесславная история «Верного ордена бассет-хаундов» оказалась написана мелким почерком школьников, учившихся в Алабастер с 1951 года. На первой странице был – на удивление хорошо – нарисован акварелью бассет. Пес казался одновременно серьезным и смешным.

Настоящая книга содержит описание приключений «Бассетов» с самого основания «Верного ордена», записанных для будущих поколений. Пусть история направляет вас, псы будущего!

«Мы, нижеподписавшиеся, официально обязываемся совершать постыдные, смешные и бунтарские поступки, допуская, что при необходимости нам придется совершать непристойности и преступать закон».

Короли-Бассеты вели летопись деятельности клуба с его основания в 1951 году до – Фрэнки заглянула в конец – 1975. В этом году судя по неразборчивому почерку и туманному содержанию, «бассеты» (включая одного будущего президента США) в основном курили травку И поскольку книга содержала подробности нелегальных занятий «Ордена» – перечисление пакетиков с травой и косяков, которыми они затягивались на «вдовьей площадке» ночами по выходным, – Король-Бассет (по имени Хэнк Саттон) настоял, чтобы один из «бассетов» по имени Франклин Бэнкс написал стих. Этот стих одновременно воспевал доблести «Верного ордена» и указывал его будущим членам тайное место, где прятали «Бесславную историю», чтобы она не попала в чужие руки во время летних каникул.

Бэнкс неплохо покурил перед тем как писать, поэтому клятва оказалась такой загадочной. Он положил ее на музыку, наиграв мелодию на гитаре поздно ночью в общежитии. На следующий день он заставил всех «бассетов», включая будущих королей, выучить ее, а вскоре они с Саттоном закончили школу – так и не сказав младшим, где находится книга.

«Нашу песню пронесут через годы, – написал Саттон, – и эта хроника наших проделок и приключений будет найдена, когда траву легализуют и нашим репутациям ничто не будет угрожать».

Младшим «бассетам» не хватило ума найти книгу, – подумала Фрэнки. Возможно, они и искали, но безуспешно. Вскоре все забыли, что она вообще существовала. Клятва стала просто клятвой. Книгу никто не видел больше тридцати лет. А ее отец курил травку с этим Саттоном.

Фрэнки перелистнула на начало.

* * *

«1951 год, 30 сентября, – писал Король, подписывавшийся Коннелли. – Основной целью «Верного ордена бассетов» является заполучение Гуппи».

* * *

Спустя две недели новая запись:

«Гуппи в наших руках. «Бассеты» Кеннеди и Хардвик надели фартуки и взяли с собой большую коробку для доставки цветов. Пропустив собрание в часовне (в то время, когда на пресловутом горизонте все было чисто), они незамеченными подошли к статуе рыбы и освободили ее при помощи ломов и шпильки, которую по просьбе Кеннеди ему выслала сестра. Хардвик и Кеннеди положили Гуппи в коробку и погрузили ее в машину Хардвика. В настоящий момент Гуппи пребывает в подвале дома Хардвика в Уилльямстауне. Школьная администрация в ярости. Ученики протестуют, требуя возвращения Гуппи ради восстановления боевого духа, взывая к товарищеским чувствам. Местные газеты пишут о событии.

Мы воплотили в жизнь гениальную идею «бассета» Шеффилда: отправили записку администрации школы, обещая вернуть Гуппи в обмен на снисхождение и десять коробок батончиков «Марс». Администрация согласилась. Батончики были доставлены в заранее оговоренное место, а цветочная коробка была возвращена в кабинет директора… с настоящей гуппи внутри.

(Мы искренне сожалеем, что наша миссия стоила жизни невинной гуппи, и приняли решение более не причинять вреда животным в ходе исполнения наших проступков.)

В любом случае администрация в бешенстве. Настоящая каменная Гуппи будет возвращена на следующий день после получения аттестатов, если мама Хардвика не обнаружит ее в подвале. Ха-ха».

* * *

В 1968 г. «Орден» установил на центральной площади небольшую палатку на которой была табличка «Не входить». Внутри не было ничего. Тогдашний, особо продвинутый Король-Бассет хотел проверить, будут ли ученики нарушать требование, учитывая, что явных причин ставить знак не было. Рискнули немногие.

В том же году они повесили в столовой официальный с виду список правил. Некоторые из них казались разумными («Соблюдайте очередь», «Не берите больше одной закуски»), а одно гласило «Ходите только по черным плиткам». Если верить «Истории», в первые несколько часов многие действительно пытались наступать только на черные плитки на полу.

В другие годы розыгрыши были более традиционными: «бассеты» обматывали машину директора туалетной бумагой, кидали порошок для желе в унитазы и устанавливали ловушки на двери комнат ничего не подозревающих учителей.

В некоторые годы записи пестрели подробными рассказами, в другие – содержали лишь короткие описания. В основном члены сообщества клялись друг другу в вечной верности, обещая «поддерживать друг друга во всем» и «никогда не забывать, никогда не раскрывать тайну».

Больше всего Фрэнки поразило ощущение сплоченности. Большую часть записей, как правило, делал Король, но «бассеты» поправляли друг друга, писали комментарии и тоже по очереди рассказывали истории. Они планировали продолжать дружить и когда станут старыми и седыми: «Когда мы будем ковылять здесь на костылях и забудем имена наших жен, мы все равно останемся «бассетами» и все равно будем молоды в душе», – написал в 1957 г. один романтичный Пес.

На каждой хрупкой странице Фрэнки чувствовала глубокую связь между мальчиками. Они шли по жизни вместе – неважно, были их розыгрыши бестолковыми или гениальными.

Она шла по жизни одна.

* * *

В конце записной книжки к обложке был приклеен ключ. Под ним корявым мальчишеским почерком Коннелли было написано:

Хейзелтон 0-16.

Хейзелтон – это библиотека.

Маффины

В среду перед Хэллоуином Елена Тезорьери потребовала, чтобы Альфа на несколько дней уехал из школы, сделав из этого целую проблему Елена не могла находиться одна в пустом пентхаусе и настояла на том, чтобы Альфа поехал с ней и ее матерью в центр йоги в Беркшире. Она сказала, что ему это пойдет на пользу, и что она скучает по сыну, и что поехать туда необходимо для ее психического здоровья, но мать сведет ее с ума, если Альфа не будет служить между ними буфером.

У него были уроки, контрольные, дела тайного общества – Елену это не интересовало. Альфа едет в Беркшир. На четыре дня на Хэллоуин. За час до отъезда, в столовой, Альфа обсудил это со всеми.

– Можете себе это представить? – спросил он. – Я самый негибкий человек в мире. Там будут все эти тетки пятидесяти лет в обтягивающих штанах. Они будут сворачивать себя в кренделя, а рядом буду сидеть я. И тянуться к пальцам ног, как будто они в Китае. «Эй, ребята! Вы так далеко, я не могу до вас добраться! Вы меня вообще слышите?»

– Я думаю, немного медитации пойдет тебе на пользу, – сказала Элизабет.

– Что, думаешь, у меня не в порядке с нервами? – рассмеялся Альфа и уронил в газировку кусок картошки фри. – Я забил на контрольную по алгебре и работу по истории Европы, не говоря уже о тестах в Гарвард, которые я уже должен заканчивать. И все это, чтобы заниматься растяжкой в лесах.

– Я ничего не имею в виду. Тебе не помешает немного расслабиться.

– Увидишь. Я приеду настоящим йогом. Вибрации суперсамца будут исходить от меня. Эти йоги нравятся девушкам. Ты не сможешь устоять передо мной.

Элизабет фыркнула.

Фрэнки подумала: Альфа и Элизабет занимаются сексом. Интересно, Мэттью не обидно, что у нас ним нет секса?

А потом она подумала: он уезжает. Альфа уезжает.

– Так ты позвонишь и расскажешь нам про Хэллоуин? – спросил Каллум.

– Заткнись. Мы в столовой, – огрызнулся Альфа.

– Ты что, кофе перепил? – недовольно ответил Каллум. – Того и гляди взорвешься.

– Нет, – уже спокойнее сказал Альфа, отвечая на самый первый вопрос. – Я не смогу позвонить. Ни мобильников, ни интернета. Это очень старомодное место.

Фрэнки подумала: он даже не сможет никому позвонить. Он на четыре дня отрезан от мира.

– Так что нам делать? – настаивал Каллум.

– Позже, – сказал Мэттью, глядя в тарелку. – Не умеешь ты держать рот на замке.

Каллум рассмеялся.

– Я знаю. Это правда, такой большой рот, как у меня, так просто не запрешь. Я серьезно, Фрэнки, хочешь посмотреть, как я запихиваю в рот три маффина? Я могу.

Дин кивнул.

– Он может. Жуткое зрелище.

– Давай, – согласилась Фрэнки, протягивая ему две половинки поджаренного маффина, лежавшие у нее на подносе. – Тебе с маслом?

Но на самом деле она думала: четыре дня. Это отличная возможность.

Но для чего? Возможность сделать что?

– Нет, – сказал Каллум. – С маслом нечестно. Оно делает их скользкими. Это нужно делать без масла.

– В этом йога-центре, – сказал Альфа, кидая Каллуму свои маффины, – учат запихивать в рот четыре разом. Каждое утро все практикуются за завтраком. Они кладут в рот все четыре, и тот, кто прожует их и проглотит, не подавившись, получает приз.

– Вот так с ним всегда, – вздохнула Элизабет.

– А что за приз? – поинтересовался Мэттью.

– Эм… дай подумать. Это сертификат маффинового просветления. Получив восемь таких, ты становишься мастером маффина и получаешь медаль. Я серьезно. Все инструкторы по йоге могут запихнуть в рот шесть маффинов. Они каждое утро начинают с шести, как будто так и надо.

Каллум затолкал маффины в рот и теперь сдавленно хрюкал, показывая на свое лицо.

– Неплохо, – поразилась Фрэнки.

Думая про себя: возможность устроить розыгрыш на Хэллоуин. Вот что.

– Это ерунда! – воскликнул Альфа. – Вы разве меня не слышали? Когда я вернусь из страны йоги, я обставлю этого шута в маффинах. Подождите, и вы увидите.

Альфа шутил – призвав все свои способности к возвышению себя через самоуничижение, – но это не отменяло того факта, что альфа-самца быстро и эффективно (хотя и временно) лишила маскулинности его собственная мамочка.

Фрэнки почувствовала прилив радости того типа, который Мэттью в свое время назвал «шаденфройде», быстро сменившийся азартом. Она убежала с обеда раньше и бросилась в скобяную лавку, где сделала копии с ключей Арти, со всех до одного. Потом она прибежала на шестой урок, опоздав на пятнадцать минут, и с виноватой улыбкой бросила ключи в рюкзак Триш. Как раз вовремя, чтобы Арти мог провести седьмой урок, демонстрируя фильмы старшему курсу. На перемене Фрэнки открыла ноутбук, вошла в интернет и создала новый почтовый ящик на Gmail.

Под именем: THEALPHADOG.

* * *

Фрэнки сама еще не знала, что будет делать с этим почтовым ящиком в отсутствие Альфы. Что-то.

Что-то значительное.

Что-то на Хэллоуин.

Ей нужно было решать скорее.

В двадцать минут десятого, снимая свой простой хлопковый бюстгальтер, она заметила голубое кружевное белье Триш на полу комнаты.

Она подумала: что за дурацкий бюстгальтер.

Потом она подумала: но милый.

Просто как-то глупо наряжать свои сиськи. Их же все равно никто не увидит. Или даже увидит. Как-то стыдно напяливать на свои интимные части кружево, которое ты никогда в жизни не наденешь в качестве других, более заметных предметов одежды.

А потом она подумала: сиськи.

Они в принципе лишены достоинства. И они не дают мне войти в «Верный орден». Да, дело в моих хромосомах и, возможно, в чем-то другом. Но в качестве символа для различий между мной и ними они хороши. Или бюстгальтер.

В этот момент кто-то постучал. Фрэнки надела халат и открыла. За дверью стоял Арти с парой приятелей из аудиовизуального клуба – Чарльзом и Джоном. У Фрэнки зарябило в глазах от изобилия блесток и косметики. Все трое были одеты женщинами.

– Привет, Триш здесь? – хихикая, спросил Арти. – У нас репетиция к Хэллоуину, и мне нужен ее совет.

– Она у Мейбл, они готовятся к географии, – ответила Фрэнки, выходя в коридор, чтобы как следует ими полюбоваться. – Разве часы совместной учебы не закончились? Ребята, вас могут выгнать отсюда в любую секунду.

– У нас еще десять минут, – сказал Арти. – Что думаешь? Как мы смотримся?

Он покружился, демонстрируя себя. На нем были лаковые туфли на высоком каблуке и платье из фиолетовой тафты, на скулы он щедро нанес румяна.

– Кого вы изображаете? – поинтересовалась Фрэнки.

– В каком смысле?

– Почему вы так одеты? Вы певицы или что-то в этом роде?

– Нет, нет, просто девушки, – ответил Арти. – Верно? – Он повернулся к своим друзьям.

Те кивнули:

– Да, просто девушки.

Неужели они действительно так воспринимают девушек, удивилась Фрэнки. Сама она никогда бы не сочла себя похожей на это яркое, блестящее существо в губной помаде.

– Ну, удачи.

– Можно у тебя кое-что спросить? – произнес Чарльз.

– Конечно.

– Нам обязательно брить ноги? Я думал вместо этого надеть черные чулки.

– Не нужно, – сказала Фрэнки. – Не похоже, что вам так нужен реализм.

На Чарльзе была серебряная мини-юбка и туфли на платформе. Без каблуков он был 180 сантиметров ростом.

– Еще как нужен! – воскликнул он. – Я не хочу, чтобы все видели волосы у меня на ногах!

– Тогда придется бриться, Чарльз, – сухо сказал Арти. – Я же тебе говорил.

– Он хочет попросить Триш одолжить ему лифчик, – прощебетал Джон, одетый в розовое платье без бретелек.

– Я попросил этот у сестры Чарли, – пояснил Арти. – Но он всего лишь первого размера. Я бы хотел произвести впечатление посильнее.

– Можешь спросить у нее, – сказала Фрэнки. – Мейбл живет в комнате 209.

– А может, ты ему одолжишь свой? – поинтересовался Джон.

– Вы что, думаете, что это стыдство? – спросила Фрэнки. – Нет, я не раздаю белье.

– Стыдство? – сощурился Арти.

– Забытое положительное от «бесстыдства». Но это не оно. Обойдетесь.

– Ну пожалуйста, – взмолился Джон. – Только до Хэллоуина.

– Заткнись! – отрезал Арти. – Она не обязана ничего нам давать. Попрошу у Триш.

– Кстати, вам всем не помешали бы болеро, – сказала Фрэнки. – Так вам не придется брить подмышки.

– О нет! Я забыл про подмышки! – взвыл Джон.

– Я тоже! – простонал Чарльз, рубашка которого больше напоминала ночную сорочку. – А что такое болеро?

– Это вроде мини-жакета, – пояснила Фрэнки.

– Господи, сколько девчачьих вещей мы не знаем! – воскликнул Чарльз. – Хорошо, что мы сообразили устроить репетицию. Иначе мы бы влипли.

– Пойдемте, девочки, – позвал Арти. – Нам нужно дойти до 209 комнаты и найти мне лифчик.

– И болеро, – сказал Джон.

– Два болеро, – сказал Чарльз. – Я все еще надеюсь, что смогу обойтись без бритья.

Они, пошатываясь, процокали каблуками к комнате Мейбл. Фрэнки закрыла за собой дверь и включила ноутбук. Она была очень, очень досадована.

Теперь у нее был план. Полный, проработанный до последней детали. Он возник у нее в голове, пока Арти и мальчики обсуждали костюмы, и выжидал, чтобы в момент, когда они ушли, заполнить собой ее разум.

Она стала гуглить слово парашют.

Как воити в закрытую дверь

Как вы помните, Фрэнки как раз готовила свою работу для предмета «Города, искусство и протест», посвященную «Сан-Францисскому клубу самоубийц» и «Обществу какофонии». «СантаКон»? «Мартовские невесты»? «Клоуны в автобусе»? Помните?

Вы помните.

Создав новый почтовый ящик, Фрэнки написала черновик следующей части своей работы. Этот текст позволит нам понять происшедшее:

«Студенты старших курсов Калифорнийского технологического института каждый год пропускают один день занятий и покидают кампус. Традиция, называемая «День прогула», превратилась из простого розыгрыша, направленного против администрации университета, в сложное взаимодействие. Теперь те, кто придумал розыгрыш (студенты старших курсов, пропускавшие занятия), стали его объектом.

Все это началось, когда в отсутствие старших младшие студенты стали врываться в их комнаты и ставить ловушки на шкафы, передвигать мебель, полностью опустошать комнаты (Стайнберг, «Если возможно, используйте корову: книга университетских приколов»). Так что, пока старшие курсы утверждали свою власть над университетом, младшие курсы утверждали свою власть над старшими.

Но старшие курсы не собирались сдаваться. Они начали баррикадировать двери. Учитывая специфику института, они быстро отказались от попыток заблокировать двери мебелью и стали использовать вместо этого цемент и огромные куски металла. Они ставили ловушки, посыпавшие взломщиков песком и поливавшие кремом для бритья. Младшие курсы ответили на это кусачками, бензопилами и отбойными молотками.

Они попадали в комнаты так часто, что старшие курсы прибегли к стратегии, которую Нил Стайнберг называет «замком на ловкость» – младшим классам следовало решить задачу в коридоре, чтобы попасть в комнату. Эта система взывала к их чести. Дверь оставалась открытой, но студенты должны были собрать двигатель, расшифровать последовательность из нот, проигранных на синтезаторе, или разгадать другую сложную загадку, на создание которой у старшекурсника (или старшекурсницы), вне всякого сомнения, ушло много недель.

За этим последовало создание так называемого «замка на репутацию», требовавшего от младших курсов «подвергнуть себя публичному позору каким-либо изобретательным способом, основанным на сюжете или сценарии» (Стайнберг, 150). Это подразумевало, например, пробежать голым через весь кампус, купить дом или украсть машину проректора по спорту.

Стайнберг полагает это противостояние симметричным:

«Младшие курсы хотят попасть внутрь, старшие хотят удержать их снаружи» (147), но мне кажется, что самое интересное в истории Дня прогула – это то, как старшие курсы перешли от статуса тех, кто смеется над властью, в статус властной структуры, над которой смеются младшие. Однако, в конце концов, младшим курсам пришлось самим стать объектом розыгрыша.

Об администрации никто не вспоминал до появления «замка на репутацию», когда старшие курсы сумели вынудить младшие шутить над администрацией за них. Таким образом, младшие студенты, думая, что бросают вызов старшим, попадая в их комнаты, бросали вызов всему институту тем, что бегали голышом, воровали машины и т. д. Эти розыгрыши напоминают деятельность «Клуба самоубийц»; «Общества какофонии» в том, что берут символ (к примеру, закрытую дверь, символизирующую личное пространство) и реконструируют его. Закрытая дверь комнаты старшекурсника (или старшекурсницы) становится в День прогула вызовом для младших студентов. Она как бы говорит: «Пробейся сквозь меня» или «Покажи, что ты умнее моего хозяина».

Как и «Общество какофонии», студенты Калифорнийского технологического института подвергают критике освященный временем институт (университет), нарушая его неписаные правила: следует носить одежду, следует почитать учителей, нельзя пытаться вскрыть дверь комнаты общежития бензопилой».

Хэллоуин

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu],

Мэттью Ливингстон

[ml220@alabasterpreparatory.edu],

Дин Эндерби

[de088@alabasterpeparatory.edu],

Каллум Уитстоун

[cwl65@alabasterpreparatory.edu],

и 7 другим…

Тема: Хэллоуин. Новые планы.

Удалите это сразу, как запомните содержание. С сервера тоже. Поняли? Хорошо.

У меня есть новый план на Хэллоуин. Старый слишком тупой. Нам нужно устроить что-то большое, чтобы одновременно показать администрации, где зимуют пресловутые раки, и дать нашим соученикам повод смеяться до следующего года.

Каждый из вас получит отдельные указания. Самую опасную часть нашей миссии выполнят Портер и Сэм, но задача большая, и участвовать придется всем.

Некоторым из вас придется добыть из нового спортзала снаряжение для альпинизма и приготовиться использовать его с должным умением.

Другие должны достать побольше дамского белья забавных цветов и рисунков. Остальным придется достать краски и кисти из подвала старого театра и нарисовать таблички.

У меня есть копии всех ключей, которые вам понадобятся. Я оставил их в конверте под дверью Ливингстона.

Ах да, я заказал парашют на имя Эндерби, так что не забывай проверять почту, пес.

Все остальные покупки делайте на месте. По возможности платите наличными и сжигайте чеки. Покупки через интернет я распределил среди тех из вас, у кого есть бездонные кредитки.

Не попадитесь.

Название миссии – «Дамская гордость».

Отбой.

До этого письма планы «бассетов» на Хэллоуин были беспорядочными и запутанными. Члены «Ордена» не могли прийти к согласию, что же является смешным и ради чего стоит что-то предпринимать.

Дин предложил всем переодеться пиратами. Но от этого отказались – пираты это 2006 год, кроме того, при чем тут розыгрыш?

Альфа предложил снова покрасить Гуппи, но Мэттью сказал, что, во-первых, это уже было, а во-вторых, это ничего не говорит о «бассетах».

Сэм подумал, что неплохо было бы выстричь траву на главном газоне в виде огромного бассета, но ему возразили, что никто не узнает в этом бассета, к тому же газонокосилка производит слишком много шума для тайной операции. Каллум сказал, что следует добыть тридцать тыкв, маркером написать на них «Верный орден бассет-хаундов» и сложить их перед дверью главного здания, закрывая доступ в него. Это надо сделать в пять утра, и когда все пойдут на первый урок, беспорядок гарантирован. Альфа отмахнулся, назвав план тупым, а Мэттью заявил, что уборщики избавятся от тыкв раньше, чем кто-то их заметит.

Наконец было решено утыкать главный газон вилками (зубцами кверху) так, чтобы при взгляде сверху вилки образовывали надпись «БОЙСЯ БАССЕТА». Сэму и Портеру поручили добыть несколько гигантских коробок с пластиковыми вилками из «Крыльца». Они и двое менее значительных (хоть и старших) членов «Ордена» должны были проснуться на закате и воткнуть вилки в траву под наблюдением Тристана и Каллума, окно комнаты которых выходило на главный газон.

Утром четверга, когда Альфа отбыл в страну йоги, все «бассеты» получили приведенное выше письмо, отменявшее вилки в пользу «Дамской гордости». Кроме того, каждый из членов «Верного ордена» получил отдельное письмо, описывавшее его роль.

* * *

Проснувшись утром Дня всех святых, ученики Алабастер обнаружили, что портреты директоров, деятелей литературы и членов попечительского совета на стенах главного здания, здания естественных наук и центра искусств были украшены разноцветными бюстгальтерами разнообразных форм и размеров.

Основатель был одет в розовый балконет[18] в цветочек, а предыдущему директору достался огромный спортивный топ темно-синего цвета. Картины не пострадали – белье держалось на прозрачной леске, обвязанной вокруг рамы.

Небольшая статуя нимфы у пруда оделась в практичный бежевый бюстгальтер. Гуппи досталось сексуальное фиолетовое белье первого размера. Даже дерево перед библиотекой гордо несло на себе ярко-красные чашечки шестого размера, выуженные из корзинки с уцененными вещами в «Викториа сикрет». Этикетка была на месте и тихо колыхалась на осеннем ветру.

Купол библиотеки Хейзелтон, так гордо возвышавшийся посреди кампуса, был обтянут большим светло-коричневым парашютом – из тех, которые предназначены для внешкольных спортивных занятий. Центр парашюта покрасили в нежнорозовый цвет, а на случай если кто-то не совсем уловил идею, с фасада библиотеки свисал большой знак, гласивший: «ДАМСКАЯ ГОРДОСТЬ».

На каждой доске объявлений висел листок, копии которого вскоре оказались во всех почтовых ящиках, принадлежавших как студентам, так и преподавателям.

О маскараде на Хэллоуин

Даже покойники, будь таковые среди вас замечены, могут понять, что наши уважаемые директоры и члены попечительского совета, а также Марк Твен и никому не интересные ученые, чьи портреты висят в здании естественных наук, а вместе с ними и дерево перед библиотекой, Гуппи, нимфа, даже сам купол, наконец, после стольких лет, когда они были вынуждены с неукротимой тоской наблюдать за весельем празднующих Хэллоуин учеников, решили одеться к празднику. Им больше не придется печально взирать из рам и с постаментов. Теперь они могут праздновать вместе с нами.

Все ради Дамской гордости.

Счастливого Хэллоуина.

Каждый листок внизу был заверен печатью с тем же рисунком, что и на конвертах с приглашениями – бассет-хаундом с висящими ушами.

Фрэнки Ландау-Бэнкс провела эту ночь с десяти вечера почти до самого завтрака в кровати, хотя почти не спала. Увидев в фойе столовой портрет второго директора Алабастер, одетый в яркожелтый поддерживающий бюстгальтер, Фрэнки изобразила невинное удивление. Она завтракала с Мэттью и остальными «бассетами». Все они выглядели бледными и сонными, но от них исходило некое ощущение триумфа, хотя никто ничего об этом не говорил. Фрэнки было интересно, подозревают ли они ее: отчасти ей хотелось все рассказать, отчасти она надеялась, что они никогда не узнают.

Все утро никто не мог говорить ни о чем другом. Выходя с истории, Фрэнки поравнялась с Триш, Стеллой и Клаудией.

– Но почему лифчики? Вот чего я не могу понять, – говорила Клаудия.

– Ой, вы видели тот розовый на Основателе? Такой миленький, – сказала Стелла. – Я бы такой точно носила.

– Думаю, они просто решили посмеяться над женщинами, – сказала Триш. – Они как бы сказали: смотрите, как глупо эти старики выглядят в одежде, которую женщины носят каждый день.

– Я думаю, это объективация[19], – покачала головой Клаудия. – Они превратили купол библиотеки в гигантскую грудь, чтобы все могли на нее пялиться. И сегодня на математике они все время шутили про сиськи.

– У нас тоже, – сказала Триш.

– Я так не думаю. Одно дело объективация, другое – обесценивание, – прокомментировала Клаудия, никогда не упускавшая шанса блеснуть своим словарным запасом.

– Разве их можно разделять?

Фрэнки задумалась, можно ли сделать забытое положительное из «обесценивания». Оценивание: придание ценности, поддержка.

Вряд ли.

– А мне кажется, это забавно! – воскликнула Стелла. – Может, они просто хотели сказать, что сиськи – это круто! Потому что это же круто! Я уверена, что все парни втайне жалеют, что у них их нет. И они превратили библиотеку в гигантскую богиню сисек. Как думаете, может такое быть?

– Может быть, они попытались намекнуть, на то, что на картинах нет женщин? – сказала Фрэнки. – Может быть, они пытались сказать что-то вроде: «А где женщины, которые могли бы носить эти лифчики?»

– Это тоже правда! – Стелла даже подскочила на месте. – Нимфа – единственная девочка из всех.

– Вы знали, – продолжила Фрэнки со всей возможной непринужденностью, – что девушки составляют пятьдесят два процента студентов в Алабастер, но всего двадцать процентов администрации?

– Круто. Ну ты и ботаник, – протянула Стелла.

– Заткнись. – Это уже Триш.

– Нет, а кто это вообще может знать? – спросила Стелла. – Странно, что она об этом знает.

Фрэнки не обратила внимания на этот выпад. Ей было достаточно, что они об этом говорят, что бы они ни думали.

– Ой! – воскликнула она, как будто эта мысль только пришла ей в голову. – Что если все эти основатели и директора в женском белье пытаются понять свою внутреннюю женщину? Они оделись в женскую одежду, как многие мужчины на Хэллоуин, потому что это их единственный шанс понять, что такое сила женственности?

Клаудия подняла брови:

– Не думаю.

– Но в письме говорилось «Все ради Дамской гордости», – настаивала Фрэнки.

– Я все еще думаю, что они решили посмеяться над нами, – сказала Триш.

– Ура силе женственности! – воскликнула Стелла.

* * *

Бюстгальтеры провисели до обеда, когда уборщики закончили все свои обычные утренние дела и начали их отвязывать. Парашют (или Гордость библиотеки, как мы и будем называть его в дальнейшем) оставался на месте большую часть дня, пока администрация искала команду рабочих, способных забраться на крышу и снять его. Почта, доставленная в полдень и содержавшая копии упомянутого выше объявления, заставила всех снова об этом говорить.

Мэттью просто светился от счастья. Фрэнки видела это, хотя он ни слова не сказал ей о розыгрыше, только изображал невинность и восхищение.

Фрэнки была рада досадовать его.

Но сердилась на него за молчание.

Одновременно.

Импровизатор

А потом Альфа Тезорьери вернулся в школу. В воскресенье вечером, когда стемнело, «Верный орден» устроил срочное собрание у моста на пруду Фрэнки наблюдала за ними из леса.

С трудом передвигающийся после четырех дней йоги, Альфа быстро уминал чипсы из большого пакета, пока его псы отчитывались перед ним. Его умение владеть ситуацией заслуживало восхищения. Фрэнки ожидала, что он будет в ярости от того, что кто-то перехватил инициативу, ожидала, что он устроит псам разнос.

Со временем, она полагала, он заподозрит кого-то вне стаи и наконец обвинит ее, одновременно злясь на нее и восхищаясь ее гением, отдавая ей должное как превосходящей интеллектом их всех.

Но вышло не так.

Фрэнки было ясно, что, хотя поначалу Альфа понятия не имел о том, что произошло в Алабастер на Хэллоуин, он спокойно и весело отбивал все фразы, летевшие в его сторону.

– Пес, я так рад, что ты велел нам отказаться от этих вилок, – сказал Сэм. – Я был сильно не в восторге.

Альфа пропустил всего секунду прежде чем ответить:

– Тот план был недостаточно хорош.

– Зато новый получился блестящим, – согласился Мэттью. – Нет, правда, блестящий план. Ты настоящий злой гений.

Альфа похлопал его по спине.

– К этому я и стремлюсь. Стать злым гением.

– Серьезно, – продолжал Мэттью. – Никто бы не смог сделать лучше.

– Спасибо. Слушай, пес, нам надо будет поговорить.

– Где ты взял тот парашют? – спросил Каллум.

– Что?

– Парашют.

– В интернете, где еще? – ответил Альфа.

– Отличная идея с е-мейлами, – сказал Дин. – Не знаю, почему мы раньше не догадались пользоваться рассылками.

– Эй, пес, откуда ты знаешь, где продаются лифчики? – спросил Каллум.

Альфа попытался сымпровизировать.

– Лифчики? Ты имеешь в виду., эти лифчики? – он показал жестом на грудь.

– Лифчики.

Голос Альфы не выдал ни малейшего признака его недоумения.

– Эй, у меня девушка есть. Но не переживайте, я вытянул из нее информацию так, что она ничего не заподозрит.

– Письмо получилось гениальное, – покачал головой Дин.

– Тебе понравилось? – Альфа хотел узнать больше.

– О да. «Все ради Дамской гордости!»

– Я написал его до того, как уехать.

– Откуда у тебя ключ от спортзала? – поинтересовался Сэм.

– О, я знаю способы. Но это секрет.

– Портер чуть не убился на этой крыше.

– Молодец, Портер. Показываешь, что ты достоин короны, отлично.

– Альфа, – начал Портер, – у меня есть вопрос…

– Псы! – перебил их Альфа, – Я голодал и намерен это компенсировать, и не видел Элизабет четыре дня. Можем мы закончить на сегодня, если серьезных тем для обсуждения нет? Я на связи.

– Да, о Король-Бассет.

Фрэнки расстелила свитер на земле и сидела метрах в десяти от них. Она не двинулась с места, пока все они не растворились в темноте.

Она должна была знать, что так и случится. Как она могла не предвидеть этого?

Альфа присвоил себе ее заслуги.

Что ж, если он собирается продолжать в этом духе, Фрэнки поднимет ставки.

Последующая переписка

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Отлично играешь, Алессандро. Вчера можно было даже поверить, что ты знал, при чем тут лифчики.

И парашют.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Какого черта? Кто-то из моей собственной стаи украл мое имя?

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Благодаря мне ты отлично смотрелся.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Выкуси.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

У меня острые зубы

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Чего ты хочешь?

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Подожди и увидишь.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Сэм, ты маленькая, жадная до власти сволочь.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Да, Сэм – маленькая, жадная до власти сволочь.

Но я не он.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Элизабет, если это ты, это значит, что ты копалась в моих личных бумагах и что ты больше не моя девушка.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Волчица не копалась в твоих бумагах.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Ты мой двойник, так что ли?

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Двойник – это тот, кто выглядит так же, как ты, Алессандро. Или злой близнец.

Но я? Я невидимка, а когда ты меня видишь, у меня нет ничего общего с тобой.

Так что нет, я не твой двойник.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Как ты выглядишь?

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu

Лучше, чем ты, Алессандро. И мой адрес круче твоего.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Не называй меня Алессандро или я за себя не отвечаю.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu

Тогда можно я буду звать тебя Элис?

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

«Верный орден» существует с сороковых годов. Короля-Бассета выбирает предыдущий Король. Это всегда так делалось. Если тебя не устраивает то, что мы делаем на собраниях, обсуди это со мной или Ливингстоном.

Мы выслушаем, если тебе есть что сказать.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu

Ты ничего толком не знаешь. «Верный орден» существует с 1951, его основали Генри Коннелли, Дейви Кеннеди и Клейтон Хардвик. Первое, что они сделали, – стащили Гуппи и закопали ее на заднем двое Хардвика. Они не вернули ее до окончания школы. Все это они записали в «Бесславной истории «Верного ордена бассет-хаундов».

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Я знаю об этой книге. Сэм не первый «бассет» в семье. Сэму рассказал его отец, а Сэм сказал мне. Когда мы ее найдем, мы покажем ее всей стае.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu

Она сейчас передо мной.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Кто бы ты ни был, ты не имеешь права на книгу. Она принадлежит «бассетам».

Всем, не кому-то одному. Разве «Орден» не выполнял своих обязательств перед тобой?

Вспомни свою клятву верности.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu

Что-то не припоминаю никакой клятвы верности.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Фрэнки Ландау-Бэнкс, я прав?

Я знал, что ты что-то замышляешь, когда увидел тебя на «вдовьей площадке».

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu

Ты серьезно думаешь, что я девочка Ливингстона?

Не оскорбляй меня, а то пожалеешь. Не угадал, придурок.

А если ты так расстроен, почему бы не рассказать все Ливингстону?

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Ты знаешь, почему я не расскажу Ливингстону.

From: thealphadog@gmail.com

To: Alessandro Tesorieri

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Да, отлично знаю.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Скажи мне, что ты не Ливингстон. Мэттью

бы никогда так не поступил.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu

Я не Ливингстон.

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Я хочу эту книгу, ты, псих.

(Фрэнки не ответила на это письмо)

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Ты получил мое последнее письмо? Я хочу эту книгу. Давай заключим сделку.

(Нет ответа)

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Что ты хочешь за книгу? Ты что-то хочешь, иначе бы ты не сказал мне, что она у тебя.

(Нет ответа.)

От: Алессандро Тезорьери

[at114@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Я хочу эту книгу, псих.

(Нет ответа.)

Сколько стоит этот песик в витрине?

Хейзелтон 0-16 оказалось обозначением двери на нижнем уровне подвала библиотеки. Ни один из ключей Арти не давал доступ в систему тоннелей, шедших под зданиями Алабастер: Фрэнки попробовала их на нескольких известных ей дверях. Но ключ, найденный на обложке «Бесславной истории», подошел идеально, и Фрэнки вошла в тоннель. Одна. В обед, в понедельник после возвращения Альфы.

Запись в «Истории», датированная 1963 годом, поясняла, что система тоннелей, полная тупиков, люков, закрытых дверей и труб с паром, идущих вдоль стен, тянулась под всем кампусом. Только уборщики и ремонтировавшие трубы рабочие имели право туда входить. «Бассет» по имени Шелби Декстер добыл этот ключ из кармана уборщика, спавшего на рабочем месте, и с тех пор он передавался от одного Короля-Бассета другому.

В 1965 г. несколько «бассетов» заявили, что во время праздничных танцев водили в тоннели девушек из соседней школы, чтобы предаться страсти, неприемлемой в общественных местах. В 1967 г. Король-Бассет, располагавший большой суммой денег, но не обладавший познаниями в области виноделия, устроил там солидных размеров винный погреб только для того, чтобы вскоре выяснить, что бутылки перегрелись и их содержимое испортилось. В 1968 г. члены «Верного ордена» в течение недели проникали во все здания, в которые могли, и рисовали эмблему «Ордена» на всех попавшихся классных досках. В начале семидесятых, когда «бассеты» увлеклись марихуаной, в тоннелях пахло едким сладковатым дымом, а в 1975 г., когда в «Ордене» состоял отец Фрэнки, псы несколько раз проникали в строящееся здание естественных наук и каждый раз оставляли на видных местах игрушки в виде бассетов.

* * *

Осенние ночи уже стали прохладными, и отопительная система Алабастер работала, когда Фрэнки спустилась в тоннели в первый раз. Она захватила с собой фонарь, чтобы не пришлось включать свет внизу, но уже через несколько минут вспотела так, что ей пришлось уйти. Она вернулась позже вечером, надев под одежду топ и шорты. В кармане у нее лежал компас и клубок бечевки.

Она привязала бечевку к вентилю рядом с дверью, включила фонарь и быстро пошла вглубь тоннелей, не обращая внимания на бегущие по спине мурашки и напоминая себе, что за ней никто не следит.

Это всего лишь паноптикум заставляет ее испытывать такую паранойю, сказала она себе. Паноптикон и вина за то, что ей приходится лгать Мэттью с того дня, когда она впервые решила за ним проследить.

Тоннель вел Фрэнки под библиотекой, потом, как она решила, под центральным двором. То и дело попадались перекрестки, и много раз она сворачивала в тупик. Прямых линий оказалось немного – тоннели изгибались и заворачивали под прямыми углами. Фрэнки полагалась на то, что бечевка не даст ей потеряться окончательно. Многие двери и люки были снабжены табличками, написанными черным маркером. Судя по тому, что надписи представляли собой плохо различимые каракули, их оставили рабочие для своих нужд. Фрэнки нашла здание естественных наук, центр искусств, столовую и так далее – но все двери были надежно заперты.

У нее ушло почти два часа на то, чтобы найти незапертую дверь. Она сразу поняла, что ей повезло: дверь вела в подвал старого спортзала. Запах хлора въелся в стены, хотя бассейном не пользовались уже десять лет.

Накрепко привязав бечевку к дверной ручке и стараясь держать фонарь пониже, Фрэнки поднялась по ступенькам на верхний уровень подвала и оттуда на первый этаж. Спортзал был разделен на две равные части, в каждой из которых была площадка для баскетбола и зона для легкой атлетики. А также высокие потолки и огромные окна.

Фрэнки обнаружила шкаф вахтера, поднялась наверх. Наверху оказались раздевалки и тренажерный зал. Окна коридора смотрели на мужское общежитие. Фрэнки поискала розетку и щелкнула выключателем, чтобы убедиться, что в здании все еще есть электричество.

На часах была половина второго ночи.

В пятнадцать минут третьего она уже вернулась по бечевке в библиотеку, выбралась наружу через окно подвала, которое предусмотрительно оставила открытым, позвонила Триш и вошла в общежитие через кухонную дверь второго этажа.

– Надеюсь, вы предохраняетесь, – проворчала Триш, забираясь обратно в постель.

Фрэнки кивнула.

– Ты что-то ужасно выглядишь, – добавила Триш. – Ты в порядке?

– В полном.

– Точно? О чем ты мне не говоришь?

Фрэнки не говорила ей о множестве вещей. С чего теперь начать?

– Мы с Мэттью поссорились, – солгала она. – Мы помирились, но мне все равно не легче. Честно говоря, я сейчас попробую написать об этом, чтобы привести мысли в порядок. – Она отключила ноутбук от розетки и взяла его с собой в кровать. – Свет тебе не будет мешать?

– Нет, я уже все равно сплю, – пробормотала Триш. – Сочувствую по поводу Мэттью.

– Все нормально.

Фрэнки включила компьютер и проверила подключение к интернету. Каждую кость в ее теле ломило, но спать не хотелось. Ей нужно было написать тринадцать писем.

* * *

Спустя четыре дня, в пять вечера в окнах старого спортзала – как в больших окнах баскетбольных площадок внизу, так и в маленьких около раздевалок на втором этаже, – зажглись двенадцать метровых бассет-хаундов, одетых в шапки Санта-Клауса. Эти пластиковые фигурки с лампой внутри предназначались для праздничного украшения газонов. Каждый член «Верного ордена» заказал бассета с сайта SantasAnimals.com и получил его по почте. Удлинители и фонарики тоже были куплены через интернет.

Фрэнки сняла копию с ключа от двери в подвале библиотеки и подкинула ее в почтовый ящик Альфы Тезорьери, после чего он в точности следовал ее указаниям. В половину пятого утра он провел своих товарищей в подвал библиотеки. «Бассеты» прошли вдоль оставленной Фрэнки веревки до старого спортзала, где они плоскогубцами взломали шкаф уборщика, извлекли из него стремянку и занялись размещением праздничных фигурок в окнах.

Портеру поручили притвориться больным, пропустить тренировку по лакроссу и вернуться в старый спортзал незадолго до заката. Оказавшись там, он включил иллюминацию. Когда ученики Алабастер вышли со спортивных тренировок и не спеша двинулись в столовую на ужин, перед старым спортзалом уже собралась толпа. Они смотрели на слегка сумасшедших с виду псов, мирно светившихся в сумерках.

Фрэнки заметила зевак, когда направлялась встретить Мэттью с тренировки. Разумеется, фигурки не стали для нее неожиданностью, но ей не пришло в голову, что люди станут собираться перед зданием. Она остановилась, поплотнее закутавшись в свитер.

– С ума сойти, правда? Как они туда попали? – спрашивала Стелла у Клаудии.

– Не знаю, спортзал заперли на навесной замок несколько лет назад, после того как туда пробрались какие-то старшекурсники. Мне брат рассказывал.

– Разве его не должны ремонтировать?

– Брат сказал, что там асбест, – фыркнула Клаудия.

– Мне кажется, что эти собаки на нас смотрят, – сказал Стелла. – Разве тебе не жутко?

Клаудия пожала плечами.

– Мне кажется, тот, кто это делает, думает, что в кампусе не хватает украшений. Картинам не хватало кружевного белья, старому спортзалу – рождественских фонарей.

– Может быть.

– По-моему, на том приглашении на поле для гольфа был бассет-хаунд, такой же как на письме на Хэллоуин, тебе не кажется?

– Я слышала, что это делает какое-то тайное общество, – сказала Стелла. – Мне Эш сказала.

– Правда?

– Ага, оно вроде как очень старое, и никто не знает, кто в него входит.

– Но разве Дин не имел отношения к той вечеринке?

– Я не хочу говорить о нем, – мрачно ответила Стелла.

– Но разве нет?

– Я не знаю. Он никогда мне ничего не рассказывал.

Клаудия покачала головой:

– Не думаю, чтобы ему хватило ума на что-то вроде этого.

– Что ты имеешь в виду? – огрызнулась Стелла. – Он подает документы в Принстон.

– Да, но до такого бы он не додумался, – предположила Клаудия. – Нет, правда. Ему бы никогда не хватило мотивации.

– Я сказала, что не хочу его обсуждать.

Фрэнки не стала говорить ни со Стеллой, ни с кем-либо еще. Она стояла и ощущала восторг, слушая, как пятьдесят четыре ученика и трое преподавателей спорят, удивляются и строят гипотезы.

О чем-то, что сделала она.

О чем-то, что стало возможным благодаря ей.

Бесславная осень

В ноябре «Верный орден бассет-хаундов» испытал взлет активности, который превосходил все имевшее место с 1968 года. За всеми действиями «Ордена» стоял владелец адреса thealphadog@gmail.com. Идеи приписывались Альфе, который хранил загадочное молчание обо всем, что касалось его методов, и проводил все больше времени с Элизабет – вплоть до того, что начал избегать своих товарищей по «Ордену» – в особенности Мэттью.

Многое из того, что директор Ричмонд впоследствии назовет «проступками», было основано на идеях, почерпнутых из «Бесславной истории». Фрэнки задала в интернет запрос «как нарисовать» и «бассет-хаунды» и нашла простое руководство. Она заставила всех членов «Ордена» научиться рисовать бассетов, после чего они при помощи копий, снятых с ключей Арти, ночью проникли в закрытые здания и на каждой классной доске нарисовали по крупному псу.

Фрэнки поручила членам «Ордена» с безлимитными кредитными картами купить множество плюшевых бассетов, которые впоследствии были расставлены так, будто они – нос к хвосту – маршируют от главного здания к приметному пожарному гидранту (она заранее тщательно измерила расстояние, чтобы игрушек хватило на всю дорогу).

Были и более масштабные мероприятия – к примеру, «Ночь тысячи псов», когда каждый из учеников старшего курса получил по почте резиновую маску собаки. «Бассетов» среди них не оказалось – выяснилось, что маски небольших собак почти никто не делает. Вместо них были ротвейлеры, бульдоги, датские доги и немецкие овчарки. Члены «Ордена» заказали маски с тридцати разных интернет-сайтов. Затем инструкции были разосланы всем участникам, и старший курс (за исключением особо упертых членов студенческого самоуправления и хористов) надел маски на Осенний концерт в пятницу вечером.

Когда наступил момент для коллективного исполнения песен – «Простые дары» и «Эта земля – ваша земля», все псы задрали носы к потолку и завыли. Один из них поднял табличку со следующей надписью:

«Со всем уважением извещаем вас,

что, по нашему общему мнению,

народная музыка – отстой».

Концерт закончился раньше времени.

От: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Эй ты, псих, некоторые псы начали спрашивать, почему я достаю администрацию. Строй игрушек это одно дело, но если начать ссориться с преподавателями хора, можно нажить себе врагов.

Я не хочу оказаться виноватым.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Расслабься. 96 % старшего курса участвовало. Мы вдохновляем всю школу.

Кроме того, я знаю, что ты согласен со мной по поводу народной музыки.

От: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Я хочу, чтобы ты остановился. Немедленно.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Нет.

От: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Я не хочу нажить себе проблем из-за этого. Я не могу позволить себе иметь реальные проблемы из-за этого.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Не делай глупостей и проблем не будет.

Все концы хорошо спрятаны.

От: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Я больше не собираюсь плясать под твою дудку.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Собираешься сказать псам, что ты не тот, кем они тебя считают?

Собираешься рассказать все Ричмонду и подставить псов, которые выполняли твои указания?

Хочешь показать Элизабет, что ты не тот, кого она любит?

От: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Ладно. Ты меня поймал. Естественно, нет.

Но я все еще хочу вернуть ту книгу. Ты, жадная до власти скотина.

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Тебе понравится следующая миссия, Алессандро. Я обещаю.

От: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Но зачем ты это делаешь? Вот чего я понять не могу.

(Нет ответа)

От: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Хочешь, чтобы я постоянно о тебе думал, так?

(Нет ответа)

От: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Но что толку, что я о тебе думаю, если я не знаю, кто ты?

(Нет ответа)

От: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Отвечай мне! Мы не закончили разговор!

(Нет ответа)

Свекольное восстание

Начало «Свекольному восстанию» было положено, когда на очередной линейке в часовне директор Ричмонд объявил, что Сильвия Каргмэн, исключительно щедрая выпускница Алабастер – генеральный директор корпорации «Вива» (производящей безалкогольные напитки) и мать троих сыновей, средний из которых (Джефф) в настоящее время учился на третьем курсе, собирается приехать и прочитать всей школе лекцию «Следуй за своей мечтой: основные знания и стратегии успеха». Ричмонд упомянул, что корпорация госпожи Каргмэн «спонсировала» ремонт столовой.

– Поэтому все автоматы, торгующие напитками, принадлежат «Виве», – пробормотал Мэттью, когда они выходили из часовни.

– Правда? – Фрэнки не замечала.

– Да. Два года назад они убрали все автоматы с кока-колой и «снэппл» и поставили новые.

– А автоматы с соком в спортзале?

– Читай, что написано мелким шрифтом. Сок «Джамбо» тоже производит «Вива». Весь кампус обклеен рекламой корпорации мамы Джеффа.

(Джефф Каргмэн не был «бассетом» и не дружил ни с кем из них. Собственно, он входил в Федерацию гиков, а именно в клуб научной олимпиады и клуб садоводов).

– А что еще им принадлежит? – поинтересовалась Фрэнки.

Мэттью пожал плечами:

– Мы напечатали статью после ремонта столовой. «Вива» делает не только сок «Джамбо». Им принадлежат сыры «Суэлл», консервы «Найсфуд» и компания, производящая замороженные гамбургеры. В общем, все, что мы каждый день видим в столовой. Мы пытались как-то настроить людей против них, но ничего не вышло. Да, там теперь есть кондиционеры и симпатичные окошечки, но еда по-прежнему отвратительная, и школа обязана сколько-то лет использовать все эти продукты.

– Ты написал об этом, и всем было все равно?

– Не я это писал. Кто-то из старших. Я тогда был только на втором курсе.

– И никто не жаловался и не протестовал?

Мэттью обнял ее за талию.

– Я редактор почти два года и уже давно лишился иллюзий. Никто не читает газету.

– Я читаю.

– А до того, как познакомилась со мной?

– Нет.

– Никто ее не читает. Забавно. Благодаря посту редактора я могу поступить в университет, но никому нет до нее никакого дела.

– Так это поэтому у нас нет салатов?

– В столовой? Там есть салаты.

– Это не салаты. Там есть нут и консервированная свекла. И оливки. Зеда говорит, что у них в Беркли огромный салатный бар, и там есть руккола, и помидоры, и авокадо, и горошек в стручках. И где-то десять разных соусов.

Но Фрэнки видела, что Мэттью ее не слушает. Он смотрел на Стива, который бежал к ним через центральный газон.

– Пес! – крикнул Стив.

– Что?

– Иди сюда, нужно обсудить кое-что по поводу футбола. Прости, Фрэнки.

– Ладно. Прости, милая, надо бежать, – Мэттью поцеловал Фрэнки в губы и ушел.

Придя на занятия, Фрэнки открыла ноутбук и провела второй урок за изобретением «Общества защиты и популяризации овощей». В течение двадцати четырех часов члены «Верного ордена», следуя ее указаниям, заказали наклейки на бамперы, значки и листовки для лекции Сильвии Каргмэн. День ее визита был неофициально провозглашен «Днем овощей». В каждом почтовом ящике лежал значок, наклейки на бампер украшали каждый туалет, а листовки были приколоты к пробковым доскам у каждой комнаты в общежитии.

Значки гласили:

ГДЕ ТЫ СКИТАЕШЬСЯ, БРОККОЛИ?

КЕТЧУП – ЭТО НЕ ОВОЩ.

Я НА СТРАЖЕ ОВОЩЕЙ.

«Добро пожаловать в ряды Свекольного восстания, – говорилось в листовках. – Сегодня вы, не догадываясь об этом и, возможно, против своей воли, примете участие в Свекольном восстании под эгидой «Общества защиты и популяризации овощей». Мы, говоря коротко, требуем салатный бар в столовой на обед и на ужин. Сейчас Алабастер предлагает либо консервированные, либо весьма унылые овощи. Честно говоря, они скользкие и мерзкие, и это вообще не похоже на салатный бар.

Виват не «Виве», а Овощу! Бар, который мы требуем, будет включать в себя (на постоянной основе): салат и шпинат, цветную капусту и брокколи, морковь и сельдерей, помидоры, огурцы, «овощ дня», может быть, какие-то фрукты, как минимум пять видов салатной заправки и эти прикольные, похожие на бекон кусочки, которые могут и не быть настоящим беконом. Мы готовы пойти на уступки в отношении этого неовощного ингредиента. Корпорация «Вива» монополизировала питание в школе, потому что они заплатили за ремонт столовой. Новая столовая хороша, но ей не хватает салата.

Так что:

Даже если вам глубоко плевать на салаты, наденьте свой значок на лекцию сегодня после обеда. Хотя бы только для того, чтобы порадовать нас, как мы радовали вас».

(Без подписи, только с печатью «Ордена», на сей раз веселенького зеленого цвета).

Поддержка поразила даже Фрэнки. Почти каждый ученик Алабастер приколол значок или приклеил к тетради наклейку. Лекцию прослушали с уважением, но в конце нее конверт, адресованный миссис Каргмен, передали по часовне из рук в руки. Никто не знал, откуда он взялся. Каргмэн вежливо приняла конверт, открыла его и нашла значок с надписью: «Овощ дня!».

Ничего не понимая, она поблагодарила учеников и до вечера гордо носила значок.

Незадолго до обеда прибыли курьеры из бостонского ресторана, доставив огромное блюдо в центральный коридор главного здания. На блюде оказался гигантский бассет-хаунд, выложенный из овощей. Жареные баклажаны изображали его печальные глаза, пятна – жареная морковь и красные перцы. Хрустящая хикама[20] заменяла белую шерсть. Покоился он на очаровательном зеленом фоне из овощей, петрушки и брокколи. Под блюдом лежала небольшая записка «СЪЕШЬ МЕНЯ».

Директор Ричмонд, чей кабинет располагался по соседству, был замечен за поеданием левой ноги бассета, что он делал, демонстрируя (несколько напряженно) хорошее настроение. Госпожа Каргмэн на следующий день поняла, что над ней посмеялись и подвергли критике, однако предпочла минимизировать ущерб, вместо того, чтобы оскорбиться.

Она немедленно отправила Ричмонду чек, а также короткое письмо, в котором говорилось, что питание школьников очень важно для корпорации «Вива» – и для нее лично, – и она рада пожертвовать средства на расширение салатного бара и готова обеспечивать его свежими овощами до конца учебного года.

На следующей линейке Ричмонд произнес длинную речь, поясняя, что есть приемлемые и неприемлемые способы добиваться перемен, а также приемлемые и неприемлемые способы выражать свои творческие наклонности, и что разные способы могут быть приемлемы в разных обстоятельствах. Однако проникновение в заброшенные здания, игры с электричеством, насмешки над приглашенными лекторами или доставка скоропортящихся продуктов в общественные места в неподходящее время не могут считаться приемлемыми ни при каких условиях.

Фрэнки слушала монотонную речь Ричмонда и чувствовала себя невероятно счастливой. Она была занята – впервые за всю жизнь она смогла действительно серьезно погрузиться в то, что делала. Исследуя деятельность «Клуба самоубийц» и «Общества какофонии» для «Городов и протеста», копаясь в интернете в поисках мест, где «бассеты» могли бы заказать наклейки, листовки, праздничные украшения, удлинители, собаку из овощей и так далее, – она ощущала такой подъем, что ее прежние интересы – фрисби, современные танцы, чтение и дискуссионный клуб – казались убийственно скучными.

Теперь она командовала полком из парней со старшего курса и посылала их на подвиги, сотрясавшие Алабастер до самого основания.

В тот вечер Мэттью сбежал от нее на собрание «бассетов», а Фрэнки даже не пришло в голову проследить за ним.

Он может думать, что у него есть от нее тайны, но на самом деле их нет. Он делал точно то, чего она хотела.

От: Алессандро Тезорьери [atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com,

Ты был прав. Мне действительно понравилось. Тем не менее ты все равно псих.

Чего ты хочешь?

От: thealphadog@gmail.com

Кому: Алессандро Тезорьери [atll4@alabasterpreparatory.edu]

Я получаю именно то, чего хочу.

С Днем благодарения.

Возвращение заиньки

Мэттью молчал о каникулах на День благодарения. В начале ноября он сказал Фрэнки, что едет домой, праздновать с родителями. Она пригласила его навестить ее в пятницу после праздника.

– Спаси меня от Рут, – сказала Фрэнки, надеясь, что честь оказаться ее избавителем окажется достаточно заманчивой, чтобы пересилить его нежелание знакомиться с ее семьей. – Иначе, если я останусь с ней наедине на четыре дня, я могу вернуться психически нездоровой. Зеда осталась в Калифорнии.

Мэттью согласился. Разумеется, он спасет ее.

Он заедет за ней и отвезет ее посмотреть шоу в Нью-Йорке.

Но с тех пор он ничего не говорил.

– Так ты спасешь меня? – наконец спросила она за два дня до каникул. Они сидели в библиотеке после ужина. Мэттью купил Фрэнки три пачки клубничного «ментоса». Они открыли все три и выложили конфетки в ряд посередине стола. – Иначе мама сведет меня с ума.

– Если смогу вырваться, то обязательно приеду, – ответил Мэттью. – Альфа собирается кататься с гор на западе Массачусетса. Безумная затея.

– А что он собирается делать?

– Он псих. Он предлагает съезжать с гор на санках. Это как бобслей, только санки попроще и без снега.

Фрэнки похолодела.

– Можно мне поехать? – спросила она.

– Эм, – Мэттью запустил ладонь в волосы. – Было бы здорово. Но как ты туда попадешь?

– Может быть, ты заедешь за мной?

– В четверг вечером не получится, – ужин у нас в семье раньше девяти даже не начнется.

– Я могла бы утром в пятницу доехать до Бостона на автобусе.

– Я боюсь, что мы уедем рано.

– Разве вы не можете поехать попозже?

– Альфа говорит, что туда лучше приезжать с утра.

– Мэттью.

– Что?

– Ты уже все распланировал.

– Да, вроде того.

– Но разве ты не говорил, что в пятницу поедешь в Нью-Джерси?

– Ага.

– Так что я думала, ты приедешь.

– Я… Просто внезапно всплыла эта идея, и я пообещал Альфе. Мы же с тобой ни о чем конкретном не договорились, так ведь?

– Нет. Просто… Я буду скучать. – Ей казалось, что он никогда не принадлежал только ей. Она всегда находилась в его мире, а он в ее никогда не бывал. Это правда: как бы она ни старалась занять побольше места в его жизни – черт, она руководила важной ее частью, пусть он даже об этом и не знал, – что бы она ни делала, он всегда мог захлопнуть дверь у нее перед носом.

– Я тоже буду скучать, – вздохнул Мэттью и положил ей в рот конфетку. – Но мы увидимся в субботу вечером. Позвони мне, как вернешься в кампус.

Фрэнки съела «ментос». Прикосновение его пальцев к губам сбило ее с мысли. В конце концов, он угостил ее клубничным «ментосом».

Разве этого не достаточно?

* * *

Мэттью встал и направился в туалет в конце коридора. Пока его не было, Фрэнки заглянула в его рюкзак. Она знала, что поступает неправильно, но чувствовала, что он ускользает от нее. Две тетрадки: алгебра и история Японии. Несколько ручек и маркеров. Три обертки от шоколадок и горсть монет. Письмо от матери, нераспечатанное. Леденец от кашля. Старые школьные бумаги: расписание на октябрь, список предметов по выбору, памятка о плагиате. И распечатка.

В рюкзаке Мэттью лежала распечатка переписки между Фрэнки и Портером.

От: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Привет

Фрэнки, как дела? Надеюсь, с учебой все нормально. Я хотел извиниться за ту историю с Бесс.

– Портер

От: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Re: Привет

Я не совсем поняла. Ты хочешь извиниться или извиняешься? Ты неудачно выразился.

От: Портер Уэлш

[pw034@alabasterpreparatory.edu]

Кому: Фрэнсис Ландау-Бэнкс

[fl202@alabasterpreparatory.edu]

Тема: Извинения Я извиняюсь.

Вот так.

Фрэнки засунула распечатку обратно и вернулась к учебе. Пришел Мэттью и скормил ей еще одну конфетку

Она не могла спросить, что это.

Если бы она спросила, он бы понял, что она заглядывала в его рюкзак. Фрэнки сползла по спинке стула, терзаемая одновременно виной и гневом, но не сказала ни слова.

* * *

Она провела День благодарения в Нью-Джерси в компании Рут, дядюшек и мерзких двоюродных братьев. Зеда и Фрэнк-старший позвонили из Калифорнии и Бостона поздравить их всех с праздником.

– Ну и как наша Заинька чувствует себя в школе? – поинтересовался дядя Бен, ероша волосы Фрэнки, когда она предложила ему кружку горячего сидра. Рут на кухне готовила соус.

– Хорошо.

– Отлично.

Дядя Пол подошел и положил руки ей на плечи.

– Ты так выросла с тех пор, как я тебя видел. Ну как, ты пошла учиться в то крутое место, которым так гордится твой папа?

– Я на втором курсе, дядя Пол.

Дядя Пол изобразил удивление.

– Ты шутишь. Ты не можешь быть на втором курсе. Я готов поклясться головой, что в прошлом году менял тебе подгузники.

– Согласен, – вмешался Бен, – только вчера, я уверен, она таскала везде за собой ту куклу. Помнишь, ту, без рук?

Рут пришла с кухни и обняла Фрэнки.

– Она все такая же миленькая, вам не кажется?

– У тебя есть там парень в твоей крутой школе? – поинтересовался дядя Пол. – Твоя мама говорит, что у тебя там есть парень.

– Мама!

– А что, нельзя было говорить? – с невинным видом спросила Рут.

Поли-младший нашел спрятанный в кладовке поднос с десертами и набивал рот шоколадным желе, но прервался, чтобы крикнуть:

– У Фрэнки есть парень! У Фрэнки есть парень!

Фрэнки ухмыльнулась Рут:

– Не нужно извещать об этом весь город.

– Не собираешься же ты скрывать это от собственной семьи, – отмахнулась Рут. – Я рада, что ты нашла хорошего мальчика, и есть кому о тебе позаботиться.

Рут посмотрела на Бена:

– Зеда говорит, что он из очень хорошей семьи. Они занимаются газетами.

– Да, семья ничего, – пробормотала Фрэнки.

– Он лучше, чем тот, который у тебя был в прошлом году, да, Зайка? – спросил дядя Пол. – Я помню, что с тем было что-то мутное.

– В любом случае этот лучше, да, Заинька? – спросила Рут. – Зеда рассказала, что он хорошо с ней обращается. Он заботится о тебе?

– Мама, он не нянька.

– Нянька? Кто говорит о няньках?

– Ты говоришь так, будто я не могу без его присмотра.

– Я не это имела в виду, – отозвалась Рут, делая вид, что увлечена вымешиванием масла в картофельное пюре. – Я такая же феминистка, как и все. Я имею в виду…

– Что?

– Я не беспокоилась, пока Зеда была рядом с тобой. Но теперь ты там совсем одна, и мне приятно думать, что, если что, у тебя есть этот хороший мальчик…

– Ты постоянно меня недооцениваешь.

Рут покачала головой.

– Я тебя очень ценю. А теперь можешь отнести картошку на стол? Смотри, миска очень тяжелая.

Общество освобождения рыб

Не видя Мэттью четыре дня и чувствуя, что ею пренебрегают, Фрэнки пришла к следующему выводу по поводу найденной в его рюкзаке распечатки: если Мэттью просматривал их переписку с Портером на ее ноутбуке, он не смог бы распечатать письма – разве что он переслал их на свой адрес для последующего использования. Фрэнки проверила папку с отправленными письмами, там ничего не оказалось. Разве что он их удалил.

Скорее всего, подумала Фрэнки, Мэттью увидел письма на ноутбуке Портера – но даже в этом случае он был бы вынужден переслать их себе. В любом случае, откуда бы он себе их не переслал, это было бы видно по адресу. Но на распечатках не было никаких признаков этого.

Итак, Портер отдал ему распечатки. Да, это наиболее очевидный вывод. Портер распечатал для Мэттью их переписку.

Но почему?

Может быть, это Мэттью заставил Портера извиниться перед Фрэнки? И потребовал, чтобы Портер принес ему копию письма с извинениями? Тем не менее Портер явно совершил акт неповиновения, пригласив Фрэнки пообедать с ним против воли Мэттью. Это бы объяснило, почему Мэттью был так недоволен. Согласно иерархии «бассетов», Мэттью должен был контролировать Портера, но тот показал, что не готов никому подчиняться.

Если бы Фрэнки сделала то, о чем ее просил Мэттью, и отказалась встречаться с Портером, Мэттью бы победил. Но она пошла на обед против его желания – и это укрепило позиции Портера. Хотя Фрэнки так и не рассказала Мэттью о предупреждении Портера, это приглашение делало его наименее верным из всех «бассетов». Возможно, он – самое слабое место «Ордена».

Следует это запомнить.

Хотя выводы ее и порадовали, в послепраздничные дни Фрэнки неприкаянно бродила по дому матери и подолгу смотрела в окна. Знание, что это Мэттью заставил Портера извиниться, давило на нее. Она съела слишком много брауни, и у нее заболел живот. Она открывала книги, но не могла прочитать дальше первой страницы.

Она мечтала, чтобы Мэттью позвонил. Но он так и не позвонил.

* * *

Следующее масштабное мероприятие «Верного ордена» состоялось в начале декабря. Оно заключалось в похищении Гуппи и замене ее большой садовой скульптурой в виде печального бассет-хаунда. К бассету прилагался пластиковый знак, изначально содержавший надпись: «Бодрствование – неприятное время, свободное от сна!» Теперь ее заменяла записка, тщательно заламинированная на случай дождя:

«Освобожденная от пут членами «Общества освобождения рыб», Гуппи проследует в свой дом на дне пруда, если не убедить ее вернуться посредством выкупа. Продолжение следует».

Требование выкупа, напечатанное на открытке с очаровательным бассет-хаундом, одетым в белый халат, было доставлено директору Ричмонду.

Раньше надпись внутри открытки гласила: «Пес с ними, с врачами. Выздоравливай скорее!»

Письмо требовало прекращения обязательных линеек в часовне по понедельникам.

«Гуппи полагает, что, хотя сами линейки не носят религиозного характера, их проведение в часовне подразумевает принадлежность учеников Алабастер к какому-либо течению христианства, что оскорбляет тех, кто исповедует буддизм, ислам, иудаизм или любую другую религию. Кроме того, обязательное посещение капеллы весьма неприятно тем, кто, как и сама Гуппи, предпочитает считать себя атеистом.

Гуппи защищает право учеников узнавать новости о спортивных мероприятиях, благотворительных инициативах и танцевальных вечерах без необходимости наблюдать большое изображение распятия. Даже для христиан недопустимо смешивать религиозное благоговение со школьными объявлениями.

Гуппи со всем уважением просит администрацию в дальнейшем проводить линейки в зрительном зале нового центра искусств.

Она с радостью вернется на свое место, как только условие будет выполнено».

Копии этого письма были доставлены во все почтовые ящики.

Ричмонд отреагировал организацией педсовета, на котором имела место серьезная дискуссия. Вопрос линеек в часовне поднимался и прежде, но традиция всегда оказывалась сильнее, чем горстка студентов нехристианских конфессий или атеистов, которые просили их перенести. Они быстро уступали перед напором Ричмонда, утверждавшего, что витражи с распятиями и Святыми девами составляли часть традиции, которой почти сто двадцать лет. А поскольку содержание линеек носило строго светский характер, никто не имел оснований возражать.

Студенты просили сделать посещение линеек свободным, и это действительно попытались осуществить в 1998 г., но количество присутствующих настолько сократилось, что никто не знал новостей и не мог участвовать в школьных мероприятиях и благотворительных акциях. С другой стороны, выросло количество учеников, попадавших в неприятности по утрам понедельников, пока все учителя были на линейке. Так что обязательное посещение часовни вернулось, и в двадцать первом веке еще никто не подвергал сомнению его необходимость.

Статуя появилась в Алабастер на третий год существования школы, и многие богатые выпускники вспоминали ее с ностальгией. Когда в 1951 г. она покинула свое место ради дома «бассет-хаунда» Хардвика, «старики» отреагировали на ее исчезновение едко и злобно.

Теперь директор Ричмонд созвал педсовет для обсуждения записки Фрэнки. Некоторые из преподавателей заявили, что не следует поощрять преступников, похитивших Гуппи, – их следует вычислить и временно исключить. Другие беспокоились, что если не выполнить требования организации, называющей себя «Обществом освобождения рыб», то Гуппи может никогда не вернуться. Выпускники школы могут быть очень разочарованы – и это может вызвать серьезные убытки, поскольку школа сильно зависела от пожертвований. Кроме того, что, если преступник окажется сыном или дочерью выпускника, обладающего значительным весом? Безопаснее и спокойнее капитулировать.

Нашлись и те, кто признался, что линейки в часовне их тоже всегда беспокоили. Либо потому, что часовня должна предназначаться только для отправления религиозных служб, либо потому, что атмосфера в ней была неприятна для людей с другими религиозными убеждениями, как подметили эти любители рыб (или овощей, или собак, или женского белья).

Наконец Ричмонд издал немедленно вступающий в действие приказ о перенесении линейки в зрительный зал нового комплекса искусств и потребовал возвращения Гуппи. Около пяти вечера в тот же день Элизабет Хейвуд получила напечатанную на машинке записку с указаниями, отправлявшими ее и нескольких ее подруг на поиски Гуппи. Первая подсказка привела ее в кабинет Ричмонда, вторая – на кафедру физики, и вскоре длинная вереница работников администрации, уборщиков, учителей физкультуры и учеников младших курсов следовала за девушками, разгадывавшими содержащиеся в записках подсказки. В кино никто не пошел, о групповой подготовке к занятиям все забыли, директор даже отменил поход с женой в ресторан.

Фрэнки, Мэттью и Альфа следовали за Элизабет до последней подсказки:

«Я не под водой, но вы уже рядом. Моя ванна с хлоркой была глубока, но теперь опустела. Я сплю на ее сухом дне».

Гуппи оказалась в пустом плавательном бассейне старого спортзала.

После пятнадцатиминутного ожидания уборщик открыл запертую на цепь дверь, и ученики хлынули в заброшенное здание.

Фрэнки стиснула ладонь Мэттью:

– Плавательный бассейн. Отличная идея, – шепнула она.

Он усмехнулся:

– Да, неплохая.

– Как думаешь, что это значит? – спросила Фрэнки.

Ей действительно было интересно. Она уже больше месяца планировала эскапады «Верного ордена», и «бассеты» послушно воплощали ее идеи в жизнь. Однако, несмотря на то, что и деятельность и реакция окружающих доставляли ей огромное удовольствие, Фрэнки действительно не хватало возможности обсудить проекты. Она тратила невероятные усилия на то, чтобы воплотить все это в жизнь, и ей очень хотелось поговорить с Мэттью, мнение которого она ценила превыше остальных.

– Хм? – Он, кажется, думал о чем-то другом.

– То, что они спрятали Гуппи в старом бассейне. Тебе не кажется, что это что-то значит?

– Думаешь?

Она не могла поверить: он протащил эту многокилограммовую статую через лабиринт душных тоннелей посреди ночи, и ему даже не пришло в голову, что это место может что-то символизировать.

– Гуппи – это символ нашей школы, так? Все бывшие выпускники вспоминают ее с тоской, статуя была тут всегда и так далее.

– Ну да.

– Итак?

– Что?

– Ты не понимаешь?

– Ну, Гуппи плавает в бассейне, получается что-то вроде аквариума, – сказал Мэттью.

– По-моему, они пытались сказать, что символ Алабастер устарел, тебе так не кажется?

– Может быть. – Мэттью рассмеялся и обнял Фрэнки. – Но может, ты просто слишком много думаешь?

– Нет, правда, – настаивала она. – Гуппи представляет старомодные ценности школы. И они положили ее в пустой бассейн, как бы говоря, что эти ценности устарели и никому не нужны. Так же как этот бассейн.

– Какие ценности?

Почему он ее не понимает? Он прикидывается дурачком, чтобы не выдавать секрет?

– Вся сеть социальных связей Алабастер, вся идеология «стариков», – сказала она.

– Мне кажется, что ты ищешь смысл там, где его нет, – пожал плечами Мэттью.

– Тебе не кажется, что это своего рода потрясание основ?

– Ты хочешь сказать, потрясение?

Он поправлял ее английский.

Она пыталась объяснить ему весь этот розыгрыш, розыгрыш, который он сам осуществил, а он, вместо того, чтобы ее слушать, поправлял ее английский. «Ты слишком много думаешь», – сказал он. Что? Он хочет, чтобы она перестала думать?

Какой смысл устраивать розыгрыши, если они никого не заставляют задуматься?

– Да, – подтвердила Фрэнки. – Потрясение.

Мэттью погладил ее по голове.

– Ты очаровательна. Ты ведь знаешь, что я так думаю, правда?

– Спасибо, – сказала Фрэнки.

Грустно, но она действительно знала. Но этого было мало.

Он наклонился и поцеловал ее в шею.

– А еще ты хорошо пахнешь. Не хочешь прийти и потрясти меня перед отбоем? Мы будем одни.

Он снова упомянул об ее ошибке. Ему хотелось только приятно провести с ней время – он даже не собирался ее слушать. Он не знал, что они сделали это вместе.

Мэттью не сомневался, что они с «бассетами» проделали все сами, – и не собирался ничего рассказывать Фрэнки, как бы она ни демонстрировала свою заинтересованность. Нет, он не раскрыл перед ней свои тайны. Строго говоря, тайн у Мэттью становилось все больше и больше – и Фрэнки наконец пришлось признать, что он никогда, никогда ни о чем ей не расскажет. Она повернулась к нему.

– Не могу поверить, что ты это сказал, Мэттью. Потрясти тебя?

– Я не это имел в виду. Мы же шутили – потрясание, потрясение.

– Да.

– Не злись.

– Ладно.

– Ну что ты?

– Я не злюсь, – солгала она. – Я просто вспомнила про одно дело.

Бечевка

Фрэнки направилась в библиотеку. Она оставила на месте бечевку, ведущую от двери Хейзелтон 0-16 сквозь лабиринт жарких тоннелей к старому спортзалу Она сделала ту же ошибку после проекта «Песики в окне» и тогда отругала себя за то, что забыла поручить кому-то ее свернуть. Если уборщики найдут бечевку, замок поменяют в считанные часы, так что ее нужно срочно убрать – но ни один «бассет» не догадался сделать это без дополнительных указаний. Тогда Фрэнки пропустила урок, чтобы позаботиться об этом, проследив, чтобы никто из «Верного ордена» не смог ее поймать.

Как ни странно, некомпетентность псов ее радовала.

Они нуждались в ней, думала Фрэнки, пробираясь по лабиринту тоннелей с фонариком под мышкой. Она – мозг «Ордена».

Кроме того, ей нравилась возможность участвовать в проделках «Ордена», которую давали тоннели. Ей нравилось протягивать бечевку и убирать ее. Большая часть ее вклада касалась компьютеров и принтеров, пока парни взбирались на крыши, протягивали провода или ходили за покупками. Так что, планируя перемещение Гуппи в старый бассейн, Фрэнки хотела сама убрать бечевку Оставив Мэттью на месте преступления в старом спортзале, она проскользнула в подвал библиотеки, сбросив у входа в тоннель шерстяное пальто, свитер и водолазку, оставшись в топе без рукавов и джинсах. Фрэнки провела рукой по натянутой бечевке. Добравшись до спортзала, она отвяжет ее и свернет в клубок по пути обратно.

По тоннелям разносилось шипение и стук пара в трубах. Вечером – когда отопление работало уже шестнадцать часов – здесь было жарче, чем днем. Фрэнки вспотела и, пробираясь сквозь темноту, обнаружила, что вместо превосходства и сопричастности, как в прошлый раз, она чувствует себя одиноко.

Никого не волновали проекты «Верного ордена» настолько, чтобы подумать и об этой задаче. Мэттью не утруждался даже задуматься о символизме последнего розыгрыша. Единственное, что их занимало, подумала Фрэнки – это секретность. И чувство причастности к закрытому клубу. Она могла приказывать им, обманывать их, знать об их истории больше, чем они все, вместе взятые, – но секретность и закрытость все равно не дадут ей к ним присоединиться.

Проекты ничего не значат для Мэттью, подумала Фрэнки. Да, конечно, они ему нравились, он ими восхищался, думал, что это забавная и умная идея, но главным для него была возможность осуществлять их вместе с приятелями. Ему нравилось испытывать азарт бунта и непохожести на других, не рискуя своим общественным положением.

Ему больше нравится, когда это просто Гуппи в бассейне или песик в окне, подумала Фрэнки. Ничего больше. Ничего символического. Он не хочет менять порядок вещей. Не хочет злить администрацию или подвергать сомнению ее авторитет. Он просто хочет пить с друзьями пиво на поле для гольфа.

И все остальные тоже.

Поэтому он и не хочет анализировать розыгрыши, подумала Фрэнки. Он, который анализирует все, что видит. Он не хочет, чтобы в них оказался какой-то смысл, способный поколебать его мир. Даже эта история с корпорацией «Вива» – она его восхитила, но он не собирался нарушать статус-кво статьей в газете, поскольку это оказалось бы слишком серьезным потрясением основ.

Потрясанием основ.

* * *

Через пять минут после того, как Фрэнки спустилась в тоннель, она почувствовала, что бечевка провисает под пальцами.

Что?

Как она может провисать? Фрэнки завязала ее на двери старого спортзала на четыре узла. Она не могла просто так развязаться.

Кто-то был на другом конце.

Кто-то сматывал веревку.

Кому-то показалось важным спуститься и убрать ее.

Кому-то это показалось важным.

А теперь он вот-вот найдет ее в тоннеле.

Первым желанием Фрэнки было спрятаться. Она отпустила бечевку и прижалась к стене, но ее голая рука коснулась трубы, и она услышала шипение еще до того, как ощутила боль ожога. Она отскочила, зажимая себе рот, чтобы не вскрикнуть, включила фонарь и изо всех сил помчалась к входу в библиотеку.

Прятаться в любом случае было глупо. Ей нужно было добраться до двери и забрать оттуда пальто и одежду, чтобы тот, кто скрывается в темноте, не нашел их и не догадался, что она там. Запыхавшись, она добежала до двери. Наклонившись за пальто и остальной одеждой, она увидела то, что ей следовало бы заметить еще на пути туда – темно-синее короткое пальто, обычную зимнюю одежду мужского населения Алабастер.

Схватив вещи в охапку, Фрэнки поспешно схватилась за дверную ручку, выронив фонарик и какие-то мелочи из карманов. Она быстро ощупала пальто, чтобы убедиться, что кошелек на месте, и не стала ничего поднимать. Она кинулась наружу под свет флуоресцентных ламп, взлетела на цокольный этаж и спряталась за стеллажом, поспешно натягивая водолазку, чтобы скрыть ожог на руке.

Было тихо.

Интересно, он услышал ее шаги? Или стук закрывающейся двери?

Почувствовал ли он прикосновение к бечевке?

Раздался перезвон ключей, и двое охранников рысью пробежали между полок в направлении входа в подвал. Фрэнки схватила с полки книжку и притворилась погруженной в чтение.

– Привет. – Она подняла голову от книги.

– Привет. – Охранник был не расположен болтать.

– Что там происходит?

– Ничего, о чем стоило бы волноваться. Директор считает, что тот, кто украл статую, пронес ее через тоннели, что выходят на нижний уровень подвала, так что мы решили проверить, – ответил охранник.

Фрэнки заставила себя усмехнуться:

– Вы думаете, что кто-то пронес эту огромную штуку в библиотеку, и никто этого не заметил?

– Вряд ли. Но тоннели внизу соединяют большую часть зданий кампуса. Они могли пронести ее где угодно. Директор поручил нам спуститься и посмотреть, а этот вход ближе всего к посту охраны. Может быть, мы наконец поймаем того, кто стоит за всем этим вандализмом.

– Вандализмом?

– Ну, все это белье на картинах, рождественские украшения и так далее.

– Никогда не воспринимала это как вандализм.

– Нам надо идти, барышня. Долг зовет. Но не забивайте свою прекрасную головку всем этим, хорошо? – сказал охранник, и они с коллегой спустились по ступенькам, звеня ключами.

Фрэнки бросилась обратно в общежитие и сунула руку под ледяную воду. Кожа начинала покрываться волдырями, опухоль начиналась под локтем, опускалась к запястью и пересекала тыльную сторону ладони.

И кстати, она уже во второй раз обожгла руку ради «Верного ордена». До отбоя оставалось совсем немного. Джинсы Фрэнки промокли от брызг, ее трясло от холода – но каждый раз, когда она убирала руку из-под струи, жжение становилось таким сильным, что она вынуждена была засовывать ее обратно.

Больно.

Больно.

В коридоре раздались шаги, и дверь душевой приоткрылась. Фрэнки бросилась в кабинку, чтобы никто не увидел ее и не заинтересовался, почему она стоит наполовину в душе. Ее джинсы тут же пропитались водой и стали тяжелыми. Она стащила их и оттолкнула ногой к порогу кабинки.

В душ вошли двое – Стелла и Триш. Они чистили зубы и протирали лица лосьоном перед сном.

– Я не понимаю, зачем они вообще забрали Гуппи, – говорила Стелла.

– Думаю, чтобы все о них говорили. Кто бы это ни делал, он просто хочет внимания.

– Но если они так хотят внимания, почему не сказать, кто они?

– Ты ведь видела, как разозлился Ричмонд?

На некоторое время повисла тишина – Триш и Стелла чистили зубы. Фрэнки чувствовала, как ее кожа становится ледяной. Она сделала воду потеплее, но ожог начал отчаянно протестовать, так что она снова переключила ее на холодную, несмотря на то, что уже стучала зубами.

– Да, я видела, что он злится, – наконец произнесла Стелла, – но я ушла, когда Дин и остальные понесли Гуппи обратно на место. Так что я пропустила речь.

– О, ты пропустила, как наш супердиректор возмущался воровством и бунтарством и жаловался на то, что эти выходки Снупи демонстрируют неуважение к администрации? «Выходки Снупи», он так и сказал.

– У него что, глаз нет? – сказала Стелла. – Он понятия не имеет, что происходит в его собственной школе. Ясно же видно, что это бассет-хаунд.

– Ага. Вообще-то, он сказал, что пригласит специалистов, чтобы они помогли охране найти виновников.

– Правда?

– Он сказал, что хэллоуинские розыгрыши это одно, – продолжила Триш. – Но воровство школьной собственности – это совсем другое, и он воспринимает ситуацию очень серьезно.

– Значит, у кого-то большие проблемы?

– Очень большие. Хотя мне кажется, это было хорошо придумано. Они положили символ Алабастер в старый пустой бассейн. Это как будто комментарий, – сказала Триш.

– Ага. А что ты думаешь о волосах Элизабет Хейвуд? – спросила Стелла. – Как думаешь, она красила их, когда снималась в кино?

Когда Стелла и Триш вышли из душевой, Фрэнки выключила воду. Она стояла, дрожа, одетая только в мокрый топ и белье.

Ее пальто висело на крючке для полотенец. Фрэнки схватила его и подняла пропитанные водой джинсы с пола и туфли из-под скамейки.

Кто-то оставил на полке большую банку вазелина. Фрэнки зачерпнула горсть и размазала по обожженной руке. Она оторвала бумажных полотенец и попыталась хоть как-то вытереться. С горящей рукой, замерзая и оставляя за собой лужицы воды, Фрэнки Ландау-Бэнкс прошла по коридору в свою комнату.

Триш сидела в кровати, одетая в пижаму с лошадками, и читала брошюрку под названием «Экстремальные туры на каяках».

– Что с тобой случилось?

– Я упала в пруд, – солгала Фрэнки.

– Как?

– Поскользнулась.

– Ты, должно быть, замерзла насмерть. Но зачем ты сняла туфли и джинсы? – Триш встала, чтобы забрать у Фрэнки пальто и мокрую одежду. – Ты же не шла домой в таком виде?

– Нет, нет. Я сняла их в душе.

– Почему ты не зашла за полотенцем? – Триш удивленно распахнула глаза. – А что у тебя с рукой?

– Ничего страшного, это я вчера.

– Ты мне врешь.

Фрэнки стащила с себя оставшуюся одежду.

– Нет.

– Фрэнки, я не дура. У тебя огромный ожог на руке, а пальто даже не влажное. Следов грязи тоже нигде нет. Ясно, что ты не падала в пруд.

Фрэнки, голая, рылась в комоде в поисках кофты и пижамных штанов.

– Я не могу об этом говорить.

– Но почему нет? – настаивала Триш. – Это как-то связано с тем, что я достала тебе ключи у Арти?

– Нет, это другое.

– Что у тебя с рукой?

Фрэнки уже переоделась в ночную одежду Она нырнула под одеяло и выключила свет.

– Не спрашивай меня, Триш. Пожалуйста, не трогай меня.

– Я думала, мы друзья, – обиженно протянула Триш.

– Мы друзья.

– И?

– И пожалуйста, будь другом. Не лезь в это.

– Ты теперь Мэттью рассказываешь все секреты? А он рассказывает тебе свои?

– Нет. – Фрэнки не могла не рассмеяться. – Нет, правда, ты очень ошибаешься.

– Я уже почти десять месяцев встречаюсь с Арти, и я никогда не отгораживалась от тебя только потому, что у меня есть парень. Я ворую для тебя ключи, вру Арти, впускаю тебя ночью, когда ты приходишь после отбоя. Я даже сидела за завтраком с этим самовлюбленным Альфой, – воскликнула Триш. – А ты все равно не рассказываешь мне, что происходит.

– Тебе не нравится Альфа? – Фрэнки не могла представить, что кому-то может не нравиться Альфа, хотя где-то глубоко внутри ненавидела его.

– Фу, нет, – ответила Триш. – Он считает себя таким важным.

– Но как тебе может не нравится Альфа? – вслух подумала Фрэнки. Голова у нее кружилась, ей хотелось пить.

– Как мы можем быть друзьями, Фрэнки? Вот что я хочу понять? – огрызнулась Триш. – Если ты врешь мне и не рассказываешь свои секреты? Как мы можем быть друзьями?

– Я плохая подруга, – простонала Фрэнки, дрожа от боли и холода. – Я знаю. Я очень плохая подруга. Мне жаль. Я просто… я просто не знаю, как по-другому.

Триш вздохнула.

– Тебе принести лед? – спросила она через минуту. – Давай я принесу тебе льда из автомата в подвале.

Преступник

Как ученики Алабастер выяснили на следующее утро, незадолго до отбоя охрана школы спустилась в тоннели, пройдя через обычно закрытую дверь на нижнем уровне подвала библиотеки Хейзелтон.

Они тут же нашли фонарик, пачку коричной жвачки, сложенное вчетверо расписание соревнований по фрисби, книгу, мужскую куртку и бечевку, без очевидных причин привязанную к вентилю рядом с дверью. Дальнейшие поиски обнаружили студента-стипендиата со старшего курса по имени Алессандро Тезорьери, который прятался, обливаясь потом, в неиспользуемом боковом коридоре.

Тезорьери отказался говорить, что он делает в тоннелях, однако охрана предположила, что он был виновен в совершении различных проступков так называемого «Общества освобождения рыб», а также «Общества защиты и распространения овощей». Кроме того, Тезорьери был заподозрен в организации других недавних нарушений школьного распорядка – а именно кампании «Дамская гордость» (включая «Гордость библиотеки»), «Ночи тысячи псов» и события, которое получило название «Песики в окне».

Он был обвинен в воровстве, вандализме в отношении собственности школы, нарушении неприкосновенности частной собственности и нарушении спокойствия.

Директор Ричмонд вместе с начальником службы безопасности кампуса допросил Тезорьери, пытаясь получить сведения о значении изображения собаки, которое объединяло все недавние розыгрыши.

Тезорьери пожал плечами и сказал, что Снупи никогда ему особо не нравился.

Перед тем как отпустить его, служба безопасности провела обыск в комнате Тезорьери и исследовала его ноутбук. Ни в первом, ни во втором случае не было обнаружено каких-либо улик (в соответствии с указаниями Фрэнки он удалил всю переписку), но в конце концов охранник раскрыл книгу, найденную рядом с курткой подозреваемого в тоннеле, хотя подозреваемый отчаянно отрицал какую-либо связь с ней, указывая также, что он не жевал коричную резинку и не играл во фрисби.

Книга, как выяснилось при дальнейшем рассмотрении, называлась «Бесславная история «Верного ордена бассет-хаундов». Ее наличие рядом с курткой подозреваемого было признано доказательством вины.

Наконец охрана позволила Тезорьери отправиться спать, пообещав, что его дело будет слушаться школьным Дисциплинарным комитетом в ближайшие сроки.

* * *

Фрэнки на следующее утро сходила на два первых урока, но накануне она почти не спала, и ее рука начала распухать и сочиться гноем, так что к третьему уроку она оказалась в кабинете медсестры, рассказывая ей что-то о горячей трубе в прачечной общежития. Ей прописали антибиотики.

В обед ее навестил Мэттью. Фрэнки лежала на кровати в лазарете, с тремя упаковками льда, примотанными бинтом к ее руке. Медсестра была в своем кабинете.

Мэттью придвинул стул к ее кровати и сел.

– Как ты узнал, что я здесь? – спросила она.

– Триш мне сказала.

– Я просила ее не говорить.

– Вчера вечером ты убежала, как будто злилась на меня.

Она едва помнила. Ах да. Он не слушал, когда она говорила о Гуппи, он поправлял ее, а потом он предложил ей потрясти его. У него были от нее секреты, которые он не собирался раскрывать. Они встречались уже три месяца. Почему она не может сказать ему, что она злится?

– Мы с тобой почти не разговариваем, – пробормотала она.

– Мы разговариваем, – сказал он, закатив глаза. – Мы все время разговариваем.

– Я… мне кажется, ты меня недооцениваешь.

– Это неправда.

– Да, – сказала Фрэнки. – Это правда. Ты меня недооцениваешь.

Мэттью не понимал, что она имеет в виду.

– Я считаю, что ты классная, Фрэнки. Ты очаровательная, у тебя есть чувство юмора и – обычно – ты очень милая. Как я могу тебя недооценивать?

– Но это так, – сказала она. – Я знаю, что это так.

– Почему ты так думаешь?

– Мы мало о чем рассказываем друг другу, верно?

Он встал и заходил по комнате:

– Я не знал, что мы будем обсуждать наши отношения. Вообще-то, я пришел спросить, как ты. И рассказать тебе об Альфе.

– Это не разговор об отношениях.

– Нет? А что это тогда?

– А что случилось с Альфой?

– Ты знаешь историю с похищением Гуппи? Помнишь бассетов в окнах старого спортзала?

– Да.

Он собирался рассказать ей? Собирался. Должен был. Он собирался наконец рассказать ей.

– И историю с салатным баром, и лифчики на Хэллоуин? – продолжил Мэттью.

– Ага.

– Судя по всему, за всем этим стоял Альфа. Он никому ничего не говорит, но вчера они поймали его в тоннелях под школой, и они знают, что именно так Гуппи и перенесли в бассейн – по тоннелям. Еще они нашли у него записную книжку, которая все доказывает.

– У него?

– Ну, на полу рядом с остальными его вещами. Он говорит, что это не его. Но чье же еще, с другой стороны?

Так в тоннелях был Альфа.

Отчасти Фрэнки радовалась. Не тому, что Альфу поймали – а тому что она заставила его беспокоиться об общем деле. Что это он сматывал бечевку в тоннеле. Жаль только, что это не оказался Мэттью.

– И что теперь? – спросила она.

– Дисциплинарный комитет собрался сегодня утром. Все они проголосовали за его исключение.

– Нет! – У Фрэнки закружилась голова. Она не хотела этого, не собиралась ломать его жизнь.

– Вероятно, кого-то другого они бы не исключили, – продолжал Мэттью. – Пригрозили бы, но на самом деле бы этого не сделали. Но от Альфы они действительно могут избавиться, так что собираются сделать его случай прецедентом. По их мнению, его можно пустить в расход.

– Почему?

– У него нет денег. То есть у его матери нет. Если бы это был бы кто-то другой, Дисциплинарный комитет бы просто пригрозил. Потом семья бы сделала огромное пожертвование, и все бы обо всем забыли.

– В моем случае вряд ли, – сказала Фрэнки. – У моего отца нет таких денег.

Мэттью пожал плечами:

– Ну, почти у всех тут есть. И твой отец бывший выпускник, у него есть связи. Но у Альфы нет и такого. Его мать даже университет не закончила.

– Она ведь возила его в какой-то центр йоги? Это же вроде дорогой способ отдыха?

– Она совершенно безумная женщина. Она тратит деньги от сдачи их пентхауса в аренду так, будто завтра умрет. У нее нет сбережений, она ничего не зарабатывает. А Альфу принимают в Гарвард.

– Правда?

– Письмо пришло на той неделе. Но если его отчислят, он потеряет эту возможность.

– Ты знал об этом? – спросила Фрэнки.

– О чем?

– О том, что Альфа устраивал все эти розыгрыши? («Скажи мне, – подумала она. – Пожалуйста, скажи мне».)

Мэттью покачал головой.

– Я и понятия не имел.

– Но он твой лучший друг.

– Ну, у него блестящая голова – и он всегда нарушает правила и придумывает новые идеи, так что не могу сказать, что я удивлен. Но в этом году он превзошел сам себя. Там была и политика, и даже искусство в некотором роде, понимаешь? Так что я не знал точно. И странно, что он мне не сказал.

– Ну да.

– Ричмонд вызвал меня и других ребят – пытался выяснить, кто помогал Альфе все это делать, но нам сказать было нечего. Мы ничего не знали.

Он ей лгал.

Даже сейчас, когда она лежит в лазарете. Даже после того, как она сказала, что они почти не разговаривают. Даже когда Альфу вот-вот исключат из школы.

– Он ни слова не сказал о том, как все это делалось, – продолжил Мэттью. – Я думал, что, может быть, ему помогала Элизабет, но похоже, что это был кто-то из его знакомых со второго курса.

– Кто?

– Твой бывший парень. Портер Уэлш. Он испугался и показал Ричмонду кое-какие письма, отправленные Альфой по электронной почте. Письма, в которых Альфа поручал ему купить садовые украшения и собачьи маски в интернете. А также влезть на купол библиотеки с парашютом.

– Портер работал на Альфу и показал переписку Ричмонду?

– Похоже на то. В любом случае мы все напишем письма, свидетельствуя, что Альфа – законопослушный гражданин, ценный ученик Алабастер и так далее, но я очень сомневаюсь, что это поможет. Ричмонду нужен козел отпущения.

Мэттью никогда ей не расскажет, Фрэнки это поняла. Хуже того, он никогда не заподозрит ее. Для него, как и для ее семьи, она оставалась Заинькой. Пусть он никогда ее так и не называл. Она всегда будет для него безобидной.

– Посмотри на мою руку, Мэттью. – Фрэнки приподнялась на здоровом локте и сдвинула лед, так чтобы он мог видеть ожог.

– Ого! – Он придвинулся поближе и взял ее за руку. – Что случилось? Прости, я должен был сразу спросить.

Фрэнки посмотрела ему в лицо. Она ему действительно нравилась. Может быть, он даже любил ее. Только до определенных пределов.

Он любил ее, когда она нуждалась в помощи.

Он любил ее, когда мог устанавливать границы и устанавливать правила.

Он любил ее, когда она была меньше, младше его, когда у нее не было никакого влияния на общество. Когда он мог любить ее за юность и очарование и защищать ее от проблем.

– Я обожглась.

– Но как?

– А ты как думаешь?

Он долго смотрел на ее забинтованную руку. На пакеты со льдом.

– Нет. А должен?

Фрэнки сделала глубокий вдох и сказала правду.

– Я обожглась в тоннелях.

– Что?

– Ты рассказываешь мне о том, что Альфу поймали в тоннелях, в которых ты сам провел половину вчерашнего дня, ты смотришь на мою обожженную руку, и тебе даже не приходит в голову, что я тоже могла быть там с вами?

Мэттью отпустил ее руку.

– Ты следила за нами?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Почему ты меня не видишь, Мэттью? Почему тебе кажется невозможным, что это я отправила вас туда? Что это я написала письма?

Он молча смотрел на нее.

– Нетрудно зарегистрировать электронный адрес, который заставит всех думать, что это не ты, – сообщила она. – Это может сделать абсолютно каждый.

– Но зачем это тебе? – прошептал он.

– Я не хотела, чтобы кого-то исключили, поверь мне, это правда. Я хотела, – Фрэнки пыталась найти правильные слова. – Я хотела доказать, что чего-то стою. Хотела влиять на то, что происходит. Хотела показать, что я не глупее вас, что я могу быть даже умнее, хотя вы считаете меня просто миленькой.

Мэттью покачал головой.

– Я не хотела оставаться в стороне, – продолжала она. – Ты и этот твой клуб. Вы настолько закрыты, Мэттью, что это сводило меня с ума. Все это время я была твоей девушкой, и ты никогда ничего не рассказывал. Никогда не впускал меня внутрь. Как будто думал, что я этого не заслуживаю.

– Откуда ты узнала про «бассетов»? – напряженно спросил он.

– Пошла за тобой. В старый театр. Это не ядерная физика.

Он вздрогнул:

– Ты сумасшедшая.

– А что, мне надо было попроситься с тобой?

– Может быть.

– Не говори глупостей. Ты даже не дал мне потрогать ту дурацкую фарфоровую собачку. Ты не собирался рассказывать мне обо всем, что происходит.

– Мы сказали Элизабет.

– Ровно столько, чтобы она сделала симпатичные приглашения на вечеринку! Она все равно ни в чем больше не участвовала.

– Но мы же ей рассказали. И может быть, я бы рассказал и тебе, – защищался Мэттью.

– Но ты этого не сделал, Мэттью. У тебя была куча возможностей, но ты так этого и не сделал. – У Фрэнки перехватило дыхание. – Я хотела показать тебе, на что способна, но у меня не было иного способа. Я вообще думала, что ты должен был обо всем давно догадаться, но самое обидное, тебе это даже в голову не пришло.

Она так надеялась, что он поймет. Что он оценит ее, как ценит Альфу. Что он будет восхищаться ее умом, ее амбициями, ее идеями. Что он признает ее равной или даже лучшей и будет любить ее за то, на что она способна.

Она так надеялась, что он поймет, как ей хотелось стать частью его мира, пробиться сквозь разделявшую их преграду, что она этого заслуживает.

– Ты действительно ненормальная, – наконец проговорил Мэттью. Его слова повисли в воздухе.

Он развернул пластинку жвачки, с яростью запихнул ее в рот и смял обертку в крошечный шарик.

– Не могу поверить, что ты врала мне все это время.

– Но ведь и ты врал мне! – воскликнула Фрэнки. – Ты врал о том, куда ходишь. Ты врал, что не знаешь Портера. Ты делал вид, что не имеешь никакого отношения к происходящему. Каждый день с тех пор, как мы познакомились, ты врал мне.

– Я был верен. – Мэттью встал и отошел в дальний конец палаты. – Верен компании своих друзей, которых я знаю уже четыре года, если не с самого детства. Обществу, которое существует более пятидесяти лет. А чему была верна ты? Или ты просто дергала людей за ниточки, чтобы почувствовать свою власть?

– Я…

– И что ты имеешь против Альфы? Зачем тебе понадобилось так подставлять моего лучшего друга? Его исключают из-за тебя.

– Я не хотела этого! И разве он сам этому не поспособствовал? Он мог в любой момент заявить, что не он писал эти письма. И кроме того, ты тоже не то чтобы совсем ни при чем! – воскликнула Фрэнки. – Ты украл Гуппи. Ты ставил печати на все эти письма. Ты покупал лифчики, игрушечных бассетов и рождественские фонарики. Я знаю, что ты все это делал. Почему ты не расскажешь все, если тебя так беспокоит судьба Альфы?

– Я бы рассказал! – рявкнул Мэттью. – Но он не хочет, чтобы я это делал. Это у него нашли «Бесславную историю», это его имя во всех письмах, это его сдал Портер. Если я признаюсь, что тоже вхожу в «Верный орден», это ничего не изменит, разве что мой отец будет вынужден выложить кучу денег.

Фрэнки старалась не расплакаться.

– Если бы ты дал мне все объяснить…

– Мне кажется, ты уже все объяснила, – сказал он.

Он стоял в другом конце палаты. Нечестно, что Мэттью может уйти сейчас, когда она лежит в постели, слабая и полуодетая.

– Ты ненормальная, ты понимаешь это? – продолжал Мэттью, меряя палату шагами. – То, что ты сделала, – это ненормально.

– Почему, если это делаю я, я ненормальная, а если это делает Альфа, то он гений?! – взвыла Фрэнки. – Это несправедливо. Это двойные стандарты.

– Его исключают из школы! Ты врала мне! – Мэттью схватил со стола медсестры маленькую металлическую миску и швырнул ее в стену. Она со звоном упала на пол.

– Не кидайся вещами! – закричала Фрэнки. – Нельзя кидаться вещами!

– Я кидаюсь из-за тебя! – крикнул Мэттью в ответ.

– Тогда перестань, – как можно убедительнее попросила она его.

Мэттью еще немного походил взад-вперед, но больше ничего не швырял.

Оба они молчали.

– Я сдам тебя, – наконец сказал Мэттью. – Я иду к Ричмонду.

Он вышел, громко хлопнув дверью.

– Не хлопай на меня дверью! – закричала Фрэнки. – Вернись!

Она спустила ноги с кушетки и неуклюже бросилась к двери, путаясь в хлопковой рубашке, которую выдала медсестра.

Она остановит его.

Она все объяснит. Он поймет, что неправильно о ней судил.

Но к тому моменту, когда она открыла дверь, его уже не было в здании.

Письмо, снова

Мисс Дженссон, преподававшая «Города, искусство и протест», сделала копию работы Фрэнки, посвященной деятельности «Клуба самоубийц» и «Общества какофонии». Когда Ричмонд потребовал от учителей и учеников предоставить улики, проливающие свет на недавние события, мисс Дженссон отдала ему эту копию. В работе содержалось множество мыслей, которые можно было счесть идейным началом проектов «Верного ордена», и мисс Дженссон (желавшая как можно больше дистанцироваться от виновницы, чтобы сохранить новую работу) составила примечания, чтобы директор не пропустил никаких связей и ассоциаций.

На следующий день после доноса Мэттью Ричмонд вызвал Фрэнки к себе в кабинет и потребовал написать признание. В ответ она написала письмо, которое вы, вне всякого сомнения, помните – мы приводили его в самом начале нашей хроники.

Я, Фрэнки Ландау-Бэнкс, настоящим признаю, что была единственной зачинщицей так называемых проделок «Верного ордена бассет-хаундов».

Я беру на себя полную ответственность за все совершенное «Орденом», включая «Дамскую гордость», «Песиков в окне», «Ночь тысячи псов», «Свекольное восстание» и похищение Гуппи.

Это означает, что я написала все инструкции и указала всем участникам, что им делать.

Я и только я.

Неважно, что в своем заявлении сообщил Портер Уэлш…

В тот же день началась сессия, и Фрэнки была этому рада. Занятия семестра закончились, и обычный ритм жизни – завтраки, обеды, ужины, тренировки, отбой – уступил место расписанию экзаменов.

Фрэнки, с перевязанной рукой и рецептом на антибиотики в кармане, оставила письмо в кабинете Ричмонда и пошла на «вдовью площадку» позвонить Зеде. Она рассказала ей все.

– Фрэнк-старший с ума сойдет, – сказала Зеда, дослушав.

– Знаю.

– Но почему тебе захотелось попасть в этот его дурацкий старый клуб?

– Не знаю.

– Не думаю, что он станет злиться из-за того, что тебе захотелось туда попасть, – продолжала Зеда. – То есть он, наверное, мечтал, чтобы ты пошла по его стопам. Но он будет в ярости, что из-за тебя тайна раскрылась, и ты потеряла «Бесславную историю». Он решит, что ты продемонстрировала неуважение к священному «Ордену» и подвергла клуб опасности.

– Как думаешь, он заберет меня из школы, если меня не отчислят? – спросила Фрэнки. – Ну, откажется дальше за нее платить?

– Может быть. Но ты уверена, что хочешь дальше учиться в Алабастер?

Фрэнки хотела и… не хотела. Ей хотелось получить хорошее образование, хотелось влияния, которое она могла получить как выпускница Алабастер. Она хотела, чтобы перед ней открылись двери, которые могли открыться только через Алабастер.

Она была амбициозна.

Но при этом она ненавидела паноптикум, патриархальность и изолированную, полную привилегий жизнь. Кроме того, ей даже думать не хотелось о том, чтобы провести еще полгода в компании Мэттью и Альфы – только не после того, что произошло. Какая-то часть ее желала, чтобы Ричмонд исключил ее, так же как он собирался исключить Альфу. Или чтобы Фрэнк-старший отказался платить, и выбор для нее был сделан.

– Можешь напустить на него Рут, если он попытается забрать тебя из школы, – снова заговорила Зеда, не дождавшись ответа. – Если она накинется на него, он оставит тебя в покое. Он не может отказать ей, о чем бы ни шла речь.

– Я знаю, – сказала Фрэнки.

– Зайка, может, тебе попить лекарства? – внезапно произнесла Зеда.

– Что?

– В смысле, может, тебе поговорить с психологом? У меня такое чувство… что у тебя какая-то навязчивая идея.

– Мне не нравятся навязанные ограничения.

– Я не говорю о том, чтобы тебя в чем-то ограничивать. Просто сходи к психологу.

– Нет, я имею в виду, что дело в навязанных ограничениях, – пояснила Фрэнки.

– Ты имеешь в виду Алабастер?

– Я пыталась с этим справиться.

– Зайка, пойди и поговори час с психологом. А я помогу тебе договориться с Фрэнком-старшим.

– У меня контрольная по геометрии, – ответила Фрэнки. – Мне пора.

* * *

Выходя из Дома основателя, Фрэнки наткнулась на Портера.

Он ждал ее.

– Давай я провожу тебя на геометрию, – сказал он, ступая на газон. – Ты готова к контрольной?

Фрэнки покачала головой.

– Я лежала в лазарете. Там много не выучишь.

В последний раз, когда они виделись, Фрэнки накричала на него в «Крыльце», но Портер вел себя так, будто у него и мысли об этом не было.

– Я не знал, что это ты, – сказал он. – Когда я показал Ричмонду ту переписку, я не знал, что это была ты.

– Ясно.

– Я думал, что это Альфа. То есть да, мы с тобой не соглашались по разным поводам, а в прошлом году я был скотиной, но я никогда не сдал бы тебя Ричмонду. Я понятия не имел. Я не прошу себе, если тебя из-за меня исключат.

Он все еще стремился ее защитить. Он, тот, кто нанес ей больше вреда, чем все остальные.

– Но почему ты вообще отнес их Ричмонду? – спросила Фрэнки. – Разве ты не был членом «Верного ордена»?

Портер покачал головой.

– Не совсем.

– Как это?

– Я шпионил, – не без гордости заявил он. – В прошлом марте, когда Ричмонд позволил Альфе вернуться в Алабастер на старший курс, он знал, что впускает в дом проблемы. В первые два года Альфа нарушал все возможные правила: его ловили с алкоголем. С сигаретами. Он сбегал из кампуса. Ну, ты знаешь.

– Да, я знаю.

– В любом случае, – продолжил Портер, – Ричмонд хотел дать Альфе шанс закончить Алабастер, но чтобы при этом кто-то из учеников следил за ним, потому что Альфа пользуется авторитетом среди парней старших курсов.

Фрэнки опустила взгляд на собственные ноги, топтавшие грязный исхоженный снег тропинки.

– Зачем ты за это взялся?

– Ричмонд знал, что у меня проблемы с биологией.

– А они были? – Фрэнки не знала.

– Я забил на домашнюю работу в начале семестра и так и не смог нагнать остальных. Пафферт грозился, что мне придется заново прослушать курс, но Ричмонд вызвал меня и сказал, что он может решить проблему, если я кое-что для него сделаю. Он знал, что я дружу с Каллумом и Тристаном, и спросил, не захочу ли я, как бы это сказать, присоединиться к стае. И сообщать ему, если будет затеваться что-то серьезное.

– Ричмонд знал о «бассетах»?

– Нет. Он понятия о них не имел, пока в этом году собаки не начали появляться по всей школе. Просто сказал, чтобы я попытался поближе подобраться ко всем этим ребятам и смотрел в оба. Я знал, что это означает стать «бассетом», но для меня это было просто, достаточно только правильно себя вести.

– Почему?

– Мой отец состоял в «Ордене», и мой старший брат тоже. Как-то так. Я, можно сказать, наследник. Так что я знал, что меня пригласят, если я сумею понравиться этим ребятам.

– Ты не думал, что расстроишь семью, предав «Орден»?

Портер горько рассмеялся.

– Ага, я об этом думал.

– Тогда как же ты мог это сделать?

– Фрэнки, последнее, чего я хочу в этой жизни, это стать похожим на моего отца. – Портер покачал головой. – Или на брата. Ты должна это помнить. Я ненавижу все, что они собой представляют.

– Так значит, ты согласился?

Он пожал плечами.

– Да. Конечно, я все обдумал. Не могу сказать, что это было легко. Но Ричмонд спасал меня от повторения биологии, я получил возможность послать к черту отца и, кроме того, шанс спихнуть Тезорьери с его пьедестала.

– Угу

– Я купил новую одежду, прикалывался вместе с ними в раздевалке, появлялся на вечеринках, даже если меня туда не звали. И наконец меня пригласили в «Орден». Это было не так уж трудно, правда.

– Почему ты имел зуб на Альфу? – спросила Фрэнки.

– На втором курсе он встречался с моей сестрой Джинни. Ты не знала?

Нет, Фрэнки не знала.

– Он разбил ей сердце. Однажды он просто перестал с ней разговаривать. Без предупреждения, даже не сказал, что они расстаются. В итоге она впала в жуткую депрессию и все следующее лето провела, запершись в своей комнате с бутылкой и записями «Смите». Печальное зрелище.

– Ох.

– Ага. Родителям пришлось отправить ее к психиатру.

Портер снял шарф и аккуратно сложил его.

– Так что он мне никогда не нравился, – продолжил он. – А потом я оказался в «Ордене» и увидел, насколько он самовлюбленный. Да, я был вынужден восхищаться его идеями – ну, это были твои идеи, – но меня бесило, что он как будто считает нас своей собственностью. Вожак стаи. Как же меня это раздражало.

– А что насчет Каллума и Тристана? Ты не переживал, что предаешь их?

– С ними хорошо играть в лакросс. Но они, как сказать, они за эту элитарность. Они очень старомодные. Я – гик, Фрэнки. Мои настоящие друзья совсем не такие.

– Мэттью заставил тебя передо мной извиниться, да? – предположила Фрэнки.

– Я бы извинился в любом случае.

– И он заставил тебя отдать ему распечатку.

– Ну да. Правда. Ты знала об этом?

Фрэнки кивнула.

– Я нашла ее.

– Он не совсем такой, каким кажется, Фрэнки. Я пытался предупредить тебя тогда в «Крыльце», но я не мог сказать больше. Потому что он был зол на меня из-за того, что я тебя пригласил. И еще более обозлился, когда узнал, что мы с тобой спорили.

– Правда?

– Да, он еще долго каждые несколько дней присылал мне записки, сомневаясь в моей верности и предупреждая, что если я не буду придерживаться правил «Ордена», то потеряю свое место. Так что я не мог ни о чем сообщить Ричмонду или сделать что-то еще – я мог только следовать инструкциям Альфы, которые он мне отправлял. Или «бассеты» выкинули бы меня, и вся эта шпионская затея на этом бы и закончилась.

– Только инструкции отправлял не Альфа.

– Нет. – Он посмотрел на Фрэнки и плотнее натянул на голову шапку.

Они стояли перед зданием точных наук. Ученики собирались на экзамен к одиннадцати.

– В любом случае, – проговорил Портер, – я хотел сказать, что не знал, что подставляю тебя, показывая Ричмонду переписку. Мне жаль, что у тебя из-за меня столько проблем.

– А в чем разница? – спросила Фрэнки.

– То есть?

– В чем разница между мной и Альфой? Почему ты бы сдал его, а не меня, если твоей задачей было найти виновника?

Портер нахмурился, задумавшись.

– Мне кажется, что нас что-то связывает. Из-за того, что мы встречались. Я думаю, что какая-то верность человеку, с которым у тебя были отношения, всегда остается.

– А как насчет верности друзьям? Тристану? Или Каллуму?

Он пожал плечами.

– Я никогда по-настоящему не был частью компании, понимаешь? Я просто делал вид, что я с ними.

С минуту никто не знал, что сказать.

Фрэнки ковыряла снег носком ботинка.

– Но зачем ты все это делала? – спросил Портер. – То есть да, это было гениально. Все, что ты делала, все, что ты заставляла нас делать, это было гениально… но зачем? Я никак не могу понять.

Фрэнки вздохнула.

– Ты знаешь, что такое паноптикум? – спросила она.

Портер покачал головой.

– Ты когда-нибудь был влюблен?

Он снова покачал головой.

– Тогда я не смогу объяснить, – сказала Фрэнки.

Они вошли в здание и сели писать контрольную по геометрии.

Еще письмо

В некотором смысле мы можем счесть Фрэнки Ландау-Бэнкс забытым положительным. Погребенным словом. Словом внутри другого слова, которому достается все внимание.

Разумом внутри тела, которому и доставалось все внимание. Разум Фрэнки— это слово, о котором забыли, но которое, будучи открытым – при помощи воображения или памяти, – обладает удивительной и запоминающейся силой.

Верно, что у ученика из богатой семьи меньше шансов вылететь из дорогой закрытой школы, чем у того, кто учится на стипендию. Но также верно, что милая девушка, не имевшая в прошлом проблем с администрацией, получит более мягкий приговор (даже сознавшись во всем в письменном виде), чем мальчик со старшего курса, которому приходилось регулярно посещать кабинет директора.

Директор Ричмонд и Дисциплинарный комитет согласились оставить Фрэнки и Альфу в школе на испытательный срок. Ее известили об этом за два дня до конца зимней сессии.

Фрэнки поняла, что хочет остаться. Или, скорее, она решила остаться, несмотря на то, что ей было страшно. Оставшись в Алабастер, она получала в перспективе больше шансов добиться того, чего хотела. Чем бы оно ни было. Образование, связи, репутация школы – все это того стоило. Даже несмотря на то, что Мэттью и его друзья были навсегда потеряны для нее.

* * *

Зимние каникулы. Ханука. Рут, свора отвратительных мальчишек, Зеда с чемоданом, полным хипповской одежды и феминистской литературы. Не буду утомлять вас деталями, просто скажу, что положение Фрэнки в семье несколько изменилось.

Она застала всех врасплох.

Никто не знал, как теперь к ней относиться. Если она не Заинька, как они наконец поняли – то кто же она? Фрэнк-старший, навестивший семью, не смотрел ей в глаза. Рут часто клала руки ей на плечи, но почти ничего не говорила. Дядя Пол и дядя Бен не задавали ей своих обычных вопросов о мальчиках и школе, предложив вместо этого сыграть в «монополию». Фрэнки с легкостью обставила их обоих.

Двадцать второго декабря, после большого семейного ужина, состоявшего из картофельных оладьев с яблочным соусом, который дополнил Поли-младший, выкинув из окна второго этажа горшок с цветком и заплатив самому младшему из мерзких кузенов за то, чтобы он снял рубашку и обежал в таком виде весь квартал, Фрэнки закрылась в своей комнате и включила ноутбук.

Наверху экрана горела иконка Gmail. Одно новое сообщение. На этот адрес никто не писал с тех пор, как Мэттью донес на нее.

От: Алессандро Тезорьери

[atll4@alabasterpreparatory.edu]

Кому: thealphadog@gmail.com

Тема: Похвала, веришь или нет

Я много раз собирался написать тебе, но потом передумывал.

Я не считаю, что ты этого заслуживаешь, правда.

Но, с другой стороны, я постоянно вспоминаю, что мы делали.

Планы, ключи от зданий, письма, объявления.

Даже походы по магазинам.

И то, как ты заставила всех Псов делать, что ты хотела. Я помню, что ты заставила Мэттью и остальных – всю школу – считать меня гением. Тем человеком, которым я бы хотел быть. И которым я не являюсь. Тем, кто устраивает петушиные бои и гонки на выживание.

Наверное, у тебя ушла на это прорва времени.

Наверное, ты психопатка.

Я присвоил себе все заслуги. Потому что это было гениально, а мне иногда приходят гениальные идеи, но я не всегда воплощаю их в жизнь.

Я никогда не воплощаю их в жизнь.

Я пожалею о том, что отправил. Сейчас поздно, и я напился. Моя мать совсем свихнулась. Она хочет переехать в Калифорнию, чтобы сниматься на телевидении.

Ей сорок три.

Не подумай, что я хочу с тобой дружить,

Фрэнки. Даже не заговаривай со мной, я просто не могу тебя видеть. Я пишу, чтобы сказать, что я тебя недооценивал.

Я серьезно тебя недооценивал.

Честно говоря, не думаю, что тебя вообще можно переоценить.

Хотя тебя не назовешь хорошим человеком.

Альфа.

Сердце Фрэнки радостно забилось от ощущения победы и надежды. Она впечатлила Альфу. Заслужила его восхищение.

Может быть, это она и пыталась сделать с самого начала?

На мгновение она подумала о том, чтобы ответить. Несмотря на то, что он сказал, несмотря на все, что произошло, может быть, они могут быть друзьями? Может быть, даже больше чем друзьями? Они ведь во многом похожи. И теперь он наконец узнал себя в ней, или ее в себе.

Разве нет?

Но она хотела получить больше, чем просто Альфу Она действительно хотела намного большего.

Так что она не ответила. Как мы помним, Фрэнки была стратегом. Она предпочла не отвечать и тем самым сохранить власть за собой.

За осенью весна

Вернувшись в Алабастер в начале зимнего семестра, Фрэнки обнаружила, что стала своего рода знаменитостью. Стелла и Клаудия осуждали ее за то, что из-за нее у Альфы и его стаи начались проблемы, так же как Элизабет и многие другие старшекурсники, но Триш твердо стояла на ее стороне.

Дискуссионный клуб и остальные клубы Федерации гиков считали ее легендой и просили сесть с ними за столик в столовой. Члены студенческого самоуправления, что удивительно, хотели обсудить с ней стратегии социальных перемен, а ребята из клуба аудиовизуальных технологий вдохновились ее примером и начали регулярно пробираться ночью в новый театр (поскольку у них были ключи) и демонстрировать фильмы своим друзьям.

Фрэнки одинаково радовалась любой реакции. Негативная или положительная, она значила, что Фрэнки не осталась незамеченной. Она не столько нуждалась в общественных симпатиях, сколько хотела пользоваться неоднозначной славой.

В качестве условия для возвращения в Алабастер Рут и Зеда настояли на том, чтобы Фрэнки пошла к психологу. Каждую неделю она говорила со школьным специалистом, чтобы «разобраться с агрессией» и научиться направлять свои импульсы в более социально приемлемое русло. Психолог предложил спорт в качестве хорошего выхода и вынудил Фрэнки вступить в женскую команду по хоккею на траве. Не самое продуктивное решение.

Это была женская команда. Парни вообще не играли в хоккей на траве. Они не считали его чем-то серьезным. Фрэнки не хотела заниматься спортом, на который обладающая властью часть населения смотрит сверху вниз.

Кроме того, психолог предложил ей медитацию. Предложил каждый день находить немного времени, чтобы глубоко подышать и принять жизнь в том виде, какова она есть. Это тоже было плохим решением. Фрэнки не принимала жизнь как она есть. Это составляло основу ее характера.

Жизнь как она есть была для нее неприемлема. Если она расслабится – разве она не станет послушной? Разве она не останется на аккуратно выложенной кирпичами дороге, бегущей впереди нее?

От психолога оказалось не так уж много пользы.

Фрэнки Ландау-Бэнкс рождена для бездорожья. Она, честно говоря, может и сойти с ума, как случается с тем, кто нарушает правила. Не с теми, кто играет в бунтовщиков, но на самом деле только укрепляет свое и без того прочное положение в обществе – как Мэттью и большая часть «бассетов», – но с теми, кто нарушает социальный порядок. Кто пытается пройти в двери, обычно закрытые для них. Иногда они действительно сходят с ума, потому что мир запрещает им хотеть то, чего они хотят. Может показаться, что сдаться было бы разумнее, – но они сходят с ума, сдаваясь.

С другой стороны, жизнь Фрэнки проще, чем жизнь других людей с подобным образом мышления и подобными желаниями. Она обладает приятной внешностью и получит хорошее образование. У ее семьи есть деньги, пусть и не так много, как у других. Многие двери с легкостью откроются для нее, а другие она сможет открыть без чрезмерных потерь и усилий.

Так что другая возможность – на которую я всей душой надеюсь – заключается в том, что Фрэнки Ландау-Бэнкс сумеет открыть двери, в которые хочет войти.

Она вырастет и изменит мир.

* * *

Сейчас, когда мы покидаем ее, Фрэнки заканчивает второй курс старшей школы. Со стороны кажется, что у нее все хорошо.

Она ведет себя так, как хотят все остальные. Но ожог на ее руке оставил ужасный шрам от локтя до запястья, и она даже в жару носит длинные рукава, чтобы скрыть изуродованную кожу от любопытных глаз. Она все еще занимается современными танцами, все еще состоит в дискуссионном клубе, все еще живет в комнате с Триш, которая предпочитает рассматривать поведение Фрэнки во время «бесславной осени» как следствие «стресса из-за неудачных отношений».

Фрэнки рада, что у нее есть такая верная подруга, но она не может не замечать, что эта верность основана на непонимании. Если бы Триш могла как следует понять образ мыслей Фрэнки, темы, на которые она размышляет, когда тихо делает домашнюю работу – ее ярость и ее жажду перемен, – она бы отдалилась от подруги. Для Триш она все еще остается обычной девочкой, которая держит дома песчанок, только теперь она более меланхоличная и нуждается в том, чтобы ее подбадривали, – шутка ли, второй неудачный бойфренд подряд.

* * *

Вот Фрэнки сидит со своим ноутбуком на скамейке перед библиотекой теплым весенним днем. Суббота. Большинство учеников уехали на одном из автобусов Алабастер в город и кампус опустел.

Триш играет в гольф с Арти.

Мэттью, Дин и Каллум выбегают из библиотеки и несутся вниз по лестнице, а потом останавливаются поговорить примерно в четырех метрах от Фрэнки, прежде чем разойтись в разные стороны.

Они не здороваются.

Они как будто ее вообще не видят.

– В этом году команда по гребле без меня не обойдется, – говорит Каллум.

– Обойдется! – откликается Мэттью, пихая его в бок. – Если не обойдется, то значит, ты там нужен и ты туда пойдешь.

– Пес, я в курсе. Ты мне уже говорил. Мне просто все равно.

Мэттью смеется.

– Но ты же знаешь, что каждый раз как будто проводишь железом по стеклу и это стекло у меня в мозгу. Ты не можешь говорить нормально? Хотя бы только ради меня.

– Пес, – смеется Кал лум. – Ночью я проберусь в этот твой мозг и устрою резню твоему внутреннему редактору. Неудивительно, что у тебя нет девушки.

– Ты опять это сделал! – восклицает Мэттью, хихикая и толкая Каллума плечом.

– Что?

– Ты не можешь устроить ему резню. Резня – это когда убивают много народу, – поясняет Мэттью. – Тебе придется убить его. Или прикончить. Потому что он только один.

Каллум улыбается.

– Пес, всем ясно, что у тебя там множество редакторов.

– Туше.

Дин вмешивается в разговор:

– Ребят, хотите поиграть вечером в гольф?

– Разумеется, – отвечает Мэттью. – Я дам всем знать. Я и мои внутренние редакторы.

Фрэнки едва удерживается от того, чтобы расхохотаться, вовремя вспомнив, что она, по идее, не слушает.

И разумеется, по ночам никто не играет в гольф. Во всяком случае, без инфракрасных очков.

Они собираются на вечеринку.

Неожиданно броня Фрэнки исчезает, и она больше ни на кого ни за что не сердится. Она смотрит на Мэттью и видит только красивого мальчика, который считал ее очаровательной. Который любит слова, который может ее рассмешить. Она видит его понимающую улыбку, широкие плечи и россыпь веснушек на носу. Его футболка все еще лежит на дне комода Фрэнки, и сейчас она видит только парня, чей мир полон приключений и уверенности в себе и других, смеха и дружбы. Это мир, в котором она когда-то была – почти – своей.

Фрэнки хочется пойти на вечеринку на поле для гольфа. Ей жаль, что все так вышло. Она сожалеет о том, что проникла в «Орден». Она жалеет, что не оказалась другой девушкой – простой и милой, без лишних амбиций.

Может быть, она может стать такой? Может быть, еще есть шанс?

– Мэттью, – окликает она его.

Он напрягается – он ее услышал. Но он не отвечает.

– Мэттью! – снова кричит она. – Послушай!

Он оборачивается.

Интересно, он все еще считает ее красивой?

Он помнит, как они целовались на его узкой кровати в общежитии? Как они держались за руки в темноте?

Мэттью галантен. Он хорошо воспитан и noblesse oblige[21]. Он не смотрел Фрэнки в глаза с той самой встречи в лазарете, но сейчас, когда она с ним заговорила, он смотрит. Гримаса отвращения появляется на его лице, но он сразу справляется с ней.

– Да?

– У меня осталась твоя футболка. Хочу вернуть, – сообщает Фрэнки.

Может быть, он придет забрать футболку? Может быть, он сейчас пойдет с ней в ее комнату, они останутся одни, и все плохое просто исчезнет?

– Не помню, – небрежно произносит он. Но разумеется, он помнит. Фрэнки знает эти игры.

– С Суперменом, – поясняет она. – Футболка со знаком Супермена.

– О, я и забыл. – Он делает вид, что смеется. – Оставь ее себе, – говорит он. – Я не забираю подарки назад.

Мэттью скорее готов оставить Фрэнки эту футболку, чем иметь с ней дело лишнюю секунду, так он ее ненавидит.

Он уходит. Псы следуют за ним.

Фрэнки глотает слезы. Ей не нужна футболка.

* * *

«Бассеты» удаляются, и Фрэнки напоминает себе, почему ей не нужен Мэттью. Почему он в любом случае ей не нужен.

Лучше быть одной, думает она, чем с кем-то, кто не видит тебя такой, какая ты есть. Лучше вести, чем следовать. Лучше говорить, чем молчать. Лучше открывать двери, чем захлопывать их у других перед носом. Она не будет простой и милой. Она не будет такой, какой ее все хотят видеть. Заинька мертва.

Она провожает взглядом парней, которые расходятся в разные стороны и скрываются из виду.

Ей больше не хочется плакать.

Несколько комментариев к тексту

Своими представлениями о школе-интернате, мужских клубах, розыгрышах, интервенционизме, городских исследованиях и так далее, я обязана множеству книг. В первую очередь я пользовалась книгами: «Беглецы и бродяги» Чака Паланика, «Интервенционисты: руководство для творческого нарушения повседневной жизни» под редакцией Нато Томпсона и Грегори Шолетта, «Подготовка к власти: американские элитные школы» Питера У. Куксона-младшего и Кэролайн Ходжес Перселл, «Если возможно, используйте корову: книга университетских приколов» Нила Стайнберга, «Университет розыгрышей: полный путеводитель по величайшей университетской традиции» Джона Остина, «Кодекс чести Вустеров» и рассказы о клубе «Трутней» П. – Г. Вудхауса, «Возвращение в Брайдсхед» Ивлина Во и «Клуб самоубийц» Роберта Льюиса Стивенсона.

Кроме того, я искала информацию в интернете на таких сайтах, как santarchy.com, museum-ofhoaxes. com, actionsquad. org, la. cacophony, org, bridesofmarch.org и множестве других, посвященных городским исследованиям или университетским розыгрышам.

Данные в работе Фрэнки о «Клубе самоубийц»/ «Обществе какофонии» соответствуют реальности, как и сведения о паноптикуме, теоретическая интерпретация которых основана на книге «Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы» Мишеля Фуко.

История похищения Гуппи основана на произошедшем в 1933 г. похищении студентами Гарварда Священной трески Массачусетса. Это один из самых знаменитых университетских розыгрышей всех времен. Все ошибки в описании этих безумных тем остаются на моей совести.

* * *

Сведения о тайных обществах полностью вымышлены – и, вероятно, не соответствуют действительности. Бассет-хаунд из овощей вдохновлен поступком моего друга Пола Зелински, который однажды сделал Рапунцель из сыра.

Спасибо Донне Брей за ее снисходительность и редакторское мастерство. И за ее веру в то, что я могу написать что-то приличное на основе идеи, которая представляла собой два абзаца глупостей. Все в издательстве «Гиперион» поддерживали меня и творчески подходили к процессу, в особенности Эмили Шульц, Элизабет Кларк, Дженнифер Заторски, Скотти Боудитч и Ангус Киллик. Не знаю, как бы я обходилась без своего агента Элизабет Каплан. Я очень благодарна ей за помощь.

Спасибо Бену Файну за его рассказы о жизни закрытой школы, и моим друзьям из университета, которые устраивали ночные вечеринки на поле для гольфа. Мой муж поделился со мной своими шутками и прочитал черновик. Жюстин Ларбалетье, Мэрироуз Вуд, Лорен Майрекл и Сара Млиновски так забрасывали меня советами по поводу фотографии для обложки, что мне казалось, будто у нас пижамная вечеринка, и они заставили меня вернуться и сфотографироваться еще раз в макияже – спасибо вам всем. Хизер Уэстон (heatherweston.com) сделала множество фотографий и взяла с меня только восьмую часть их цены.

Сара Млиновски прочитала черновик и невероятно помогла мне, когда эта книга была в ужасном полусыром виде. Кроме того, я благодарна членам рассылки YA Novelists за помощь с названием и поддержку. Спасибо моим товарищам Скотту Уэстерфилду, Морин Джонсон и Джону Грину за то, что они не давали мне страдать от одиночества во время редактуры и за ответы на бесконечные вопросы вроде «Как называется этот маленький мультик в «Мисс Пэкмен», когда ты заканчиваешь две этих штучки?» (интерлюдия между уровнями) или «Какую группу вы слушаете, когда вам действительно плохо?» (Смите) – когда бы я ни спросила.

Примечания

1

Васп (W.A.S.P., White Anglo-Saxon Protestant) – белый англосаксонский протестант. Понятие, включающее в себя в широком смысле всех потомков англосаксонских протестантских колонистов, проживающих на территории США, в узком – самых богатых и привилегированных членов американского общества. Поэтому W. в слове W.A.S.P. часто трактуется не как white – белый, а как wealthy – богатый.

2

Атлантик-Сити – город на северо-востоке США, известный своими казино, один из центров азартных игр.

3

Непотизм (от лат. neros – внук, потомок) – вид фаворитизма, предоставляемый родственникам или друзьям, вне зависимости от их профессиональных качеств (например, при найме на работу). Русский аналог – кумовство.

4

Алтимат-фрисби – командный неконтактный вид спорта с использованием летающего диска.

5

Джеймстаун (англ. Jamestown) – первое поселение англичан на территории современных США.

6

«Бунтаръ без идеала» (1955) – американский художественный фильм Николаса Рэя, молодежная драма, в главной роли Джеймс Дин (1931–1955).

7

Винъярд (Мартас-Винъярд) – остров в 6 км от мыса Кейп-Код на юго-востоке штата Массачусетс, любимое место отдыха ньюйоркцев и бостонцев, а также голливудских звезд и политиков.

8

Крамбл – классический английский десерт из фруктов, запеченных под корочкой из крошек песочного теста.

9

Сну́пи – вымышленный пес породы бигль, популярный персонаж серии комиксов, созданный художником Чарльзом М. Шульцом в 1950 г.

10

М-80 – боевая машина пехоты, созданная в Югославии.

11

Эгалитарист – сторонник эгалитаризма (от франц. égalité – равенство). Концепция, в которой проповедуется необходимость равенства как принципа организации общественной жизни.

12

Вудхаус, Пелам Гренвилл (1881–1975) – популярный английский писатель, драматург, комедиограф.

13

Роман П. – Г. Вудхауса (1915).

14

«Куриный бульон для души» (англ. Chicken Soup for the Soul) – серия книг, представленная коллекцией короткими и информативными вдохновляющими рассказами и мотивирующими эссе.

15

Рекурсия – зд.: изображение объекта внутри самого объекта, то есть ситуация, когда объект является частью самого себя.

16

На демонстрацию фильма допускаются зрители всех возрастов.

17

Вдовья площадка – огражденная платформа на крыше дома, стоящего на берегу, где жены моряков ожидали мужей из плавания.

18

Балконет (англ, «открытые чашечки») – модель бюстгальтера с широким корсажем, вшитыми косточками и чашечками, верхний край которых образует практически прямую линию.

19

Объективация – опредмечивание, превращение в объект; мыслительный процесс, посредством которого ощущение, возникающее как субъективное состояние, преобразуется в восприятие объекта.

20

Хикама – травянистая лиана семейства бобовых, происходящая из Центральной Америки, культивируемая ради крупного съедобного корнеплода.

21

Noblesse oblige (франц.) – выражение, буквально означающее «благородное (дворянское) происхождение обязывает». В перен. смысле – «честь обязывает» или «положение обязывает» – власть и престиж накладывают ответственность.

Content

Эмили Локхарт
Это моя вина…

Улика

Лебедь

Случайная встреча, которая принесет плоды

Старик

Алабастер

Федерация гиков

Мэттью

Альфа

Прелести

Паноптикум

Приглашение

В лесах

Поле для гольфа

Чесночные узелки

Треугольник

Забытое положительное

Картошка с сыром

Футболка

Клуб самоубийц

Чудовище

Верный орден

Морской конек

Стелла

Сорванное свидание

Старый театр

Клятва

Корона Алабастер

Смотрите на запад, парни

Упакованная в пластырь

История

Маффины

Как воити в закрытую дверь

Хэллоуин

О маскараде на Хэллоуин

Импровизатор

Последующая переписка

Сколько стоит этот песик в витрине?

Бесславная осень

Свекольное восстание

Возвращение заиньки

Общество освобождения рыб

Бечевка

Преступник

Письмо, снова

Еще письмо

За осенью весна

Несколько комментариев к тексту

Примечания