Анна Климова

Осенняя женщина

«Я попрошу ее. Сегодня. Она должна мне их отдать», — подумала старуха, приподнимаясь на постели.

— Зоя, Зоя! Зоюшка! Поди ко мне, хорошая! Пожалуйста.

Старуха чутко прислушалась к звукам, доносившимся из кухни.

Там по-прежнему гремела посуда. Неприятно гремела. Значит, Зоя снова чем-то недовольна. За столько лет Анжелика Федоровна научилась определять настроение Зои даже по шарканью тапочек. А уж по звуку моющейся посуды и подавно.

Нет, не вовремя. Но если не попросить сейчас, тогда уж забудется или решимости такой недостанет.

— Зоя! — снова позвала старуха. — Подойди же, бога ради.

Минут через пять на пороге выросла знакомая грузная фигура.

— Ну чего опять? Если обделалась, будешь так в мокром и лежать. Я только все простыни перестирала.

— Зоя, можно без этих твоих вульгарностей? — поморщилась старуха, скрывая за смелым выпадом собственную беспомощность.

— Это раньше было можно, — четко, со злобной угрозой в голосе ответила Зоя, рука которой как бы сама собой нырнула под одеяло старухи. — Ну вот, вижу, что сухая. Чего звала? Позавтракать барыня изволила, пить — вон под рукой на тумбочке стакан. Я ж не молоденькая летать туда-сюда. Как ты думаешь? Молоденькая я или нет? Лежала бы себе спокойненько, сил набиралась.

— В мои годы сил не набираются, — презирая себя, льстиво вздохнула Анжелика Федоровна. — Вышли все силы, Зоюшка.

— Вот и помнила бы об этом. Экая ты беспокойная, просто удержу нет никакого. Так чего звала-то?

— Дай мне мои фотографии, Зоя, — твердо попросила старуха.

— Счас, — саркастично кивнула та. — Спешу и падаю.

— Разве я требую чего-то невозможного?

— Ага, попробовала бы потребовать. Как же!

— Зоя, мне не нравится твой тон.

— Другого нету. Не прикупила.

— Ты просто невыносима.

— Это еще неизвестно, кто из нас невыносимее.

— Я просто попросила свои фотографии. Зачем ты их у меня отняла?

— Затем, что будет как в прошлый раз. Опять разревешься, карточки эти перебирая, и опять чего-нибудь прихватит. Ведь разревешься как пить дать.

— Ты жестокая баба, — ворчливо констатировала старуха.

— Я дура. Круглая и беспросветная, что вожусь с тобой с утра до ночи. Вот кто я такая. А ты — неблагодарная старая карга, — толстый палец Зои по-прокурорски уставился на лежавшую в постели пожилую женщину. — И хренушки ты у меня увидишь свои карточки. Вот так вот. Доктор что велел? Велел меньше беспокойства. Вот и будешь лежать у меня мумием.

— Мумией, — инстинктивно поправила ее Анжелика Федоровна, понимая всю абсурдность спора с этой гнусной тенью своего прошлого, которая тащится за ней более тридцати лет.

— А по мне хоть бревном, — донеслось из темного коридора.

— Мне следовало бы выгнать тебя еще в шестьдесят пятом, — каркнула из своей постели старуха. — Уже хотя бы за то, как ты вертела бедрами. Конечно, Михаил Степанович не мог устоять. Но он мне признался, слышишь? Признался почти сразу. Я всегда подозревала, что ты падшая женщина.

— И чего ж не выгнала? — хотя такие разговоры возникали довольно часто, Зоя всегда живо на них реагировала. Даже, казалось, одобряла их.

— Детей твоих пожалела. Куда бы ты пошла? На завод? Или фабрику? На 120 рэ! И это с двумя детьми!

— Уж не пропала бы, небось.

— Представляю, какой ты вкладываешь в это смысл! — саркастично отозвалась старуха.

— А тут и смысла никакого не надо. Не пропала бы — и все. Государство было другое. Да и сам Михал Степаныч не оставил бы на бобах. Старшенький-то у меня от него. — Свое «открытие» Зоя преподносила с неизменной злорадностью, всякий раз с любопытством ожидая реакции старухи.

— Бессовестная лгунья! — выкрикнула Анжелика Федоровна. — Ты говоришь так потому, что Мишенька сам не сможет уже сказать правду. И говоришь мне назло! Мне ли не знать все твои шашни!

— Куда уж тебе! Ты за Мишкой своим уследить не могла, а уж обслугу-то и вовсе не замечала, — в коридоре снова зашаркали тапочки. — Мы же для тебя будто место пустое были. Выйдешь, бывало, к обеду, а глазки — как холодец подтаявший. Мол, вы — быдло, и чего вы тут крутитесь возле меня, мне до высокой лампочки.

— Что ж я, по-твоему, целоваться с вами была должна?

— Не знаю. А только я всегда себе говорила: отольются кошке мышкины слезы. Ну и кто ты теперь такая есть? Старуха. Два инфаркта, три инсульта. Челюсть вставная, вон в стакане отмокает. Где теперича Фифа? Нету Фифы. Лежит, гадит под себя.

— Пошла вон, дура!

— Пойду. В булочную зайду. Батон для беззубой Фифы куплю. Молока опять же нету. Кашку ей не на чем сварить.

Дверь щелкнула старым английским замком.

Зоя, вероятно, сейчас спустится вниз и пойдет по свежим октябрьским тротуарам. Эта дура даже не оглянется вокруг, не восхитится бодрящей осенней погодой, не вздохнет радостно. Эта тупая корова направится прямиком в булочную. А если и задержится, то только ради того, чтобы поболтать с кем-то из соседок.

Анжелика Федоровна крепко зажмурилась, подавляя слезы.

Слезы, слезы… Сколько она пролила их попусту, не из-за обиды, не из-за боли. Просто потому, что хотелось плакать. А теперь плакать не хотелось, но плакалось. Гнусными, раздражающими окружающих старческими слезами. Слезами, не вызывавшими сочувствия. Старческие слезы сродни детским. Они никого не трогают, их почитают за неразумную блажь, за каприз.

Старуха быстро вытерла глаза и, перекатившись к краю огромной двуспальной кровати из дефицитнейшего когда-то ГДРовского гарнитура, с трудом свесила худые с отекшими венами ноги. В свое время эти ноги увлекали. Манили, что уж тут скрывать. Прехорошенькие были ножки. А теперь они все равно что в могиле. Непослушные и страшные.

Она надернула на них ночную рубашку. Там им и место. Опираясь о резной столбик кровати, встала и, преодолевая мимолетное головокружение, мелкими шажками добралась до окна.

— Давай закурим, товарищ, по одной. Давай закурим, товарищ мой, — пропела она дребезжащим голосом, продираясь к оконному стеклу сквозь мещанские горшки с геранью, которые Зоя разводила прямо-таки с маниакальной страстью. На улице моросил мелкий дождь. Это было видно из окна ее квартиры, располагавшейся в когда-то престижном сталинском доме. Анжелика Федоровна очень надеялась, что корова не взяла с собой зонтика. Пусть она промокнет до нитки. И заболеет. Тогда хоть станет понятно, что в ней есть что-то живое. За все тридцать восемь лет Зоя ни разу не чихнула. Все они, деревенские, такие. Ничем не проймешь. Завидная кулацкая порода. Крепкое кулацкое семя, не истребленное даже к шестьдесят четвертому году. Именно тогда у них появилась Зоя Климова. Зойка…

— Чай-то подавать цi як? — Зойка, двадцатилетияя пышка, заглянула в гостиную, где в полном молчании все слушали официальный и немного негодующий голос политического обозревателя «Маяка», клеймившего американскую военщину, расстрелявшую демонстрацию в Панаме.

Анжелика Федоровна тихо встала и вытолкнула ее за дверь.

— Зоя, совсем излишне врываться так. Вы могли бы подойти ко мне и тихо спросить.

— Я и спросила, — шмыгнула та носом. Полное веснушчатое лицо деревенской девицы, над которым парил крахмальный чепчик, вызывало у Анжелики непозволительное для советской певицы и жены партийного деятеля желание крепко приложить к нему руку.

Анжелика уже не помнила, кто рекомендовал Зойку. Девица попалась на редкость неотесанная. И своевольная. Ну да это ничего. Именно из таких получались отменные домработницы.

— Вы не спросили, вы протрубили это, как слон в зоопарке, — выговорила ей Анжелика, поправляя прическу у огромного зеркала.

— Я жа не виноватая, што у мяне голос таки.

— Господи, когда ты научишься говорить по-человечески! — в минуты особенного раздражения Анжелика не замечала, как переходила на «ты». — Все, хватит со мной препираться. Пирог готов?

— Ужо дауно стыне.

— Подай через минут десять. Только без этих твоих трубных звуков. Принесла приборы, поставила и свободна. Ни звука. Чашками не грохотать.

— Лика! Послушай! Каковы мерзавцы! Что делают! — в дверях появился Михаил Степанович. — Эти янки захватили Панамский канал и имеют наглость стрелять в безоружных людей! Безобразие какое! Зоечка, что это вы тут? Идите к нам, послушайте. Вам это тоже будет полезно.

— Мишенька, у Зои много дел, — с деревянной улыбкой Анжелика оттерла горничную в сторону.

— Сделает она свои дела. Сделает. Идемте.

Хозяин сам втащил Зойку в комнату и усадил в кожаное кресло рядом с председателем городского партийного комитета. Зойка краснела, комкала кончиками пальцев краешек передника и стреляла влажными телячьими глазами в собравшихся мужчин.

«Выгоню, — уже не впервые подумала Анжелика, нервно покусывая внутреннюю часть губы. — А мой тоже хорош! Притащил эту корову прямо к гостям».

— Где вы нашли это непосредственное чудо? — осведомилась потом жена одного из Мишиных друзей-писателей.

— О, она у нас не надолго, — сухо рассмеялась Анжелика. Она сама в это тогда верила.

Зойка же словно чувствовала намерения хозяйки, старалась по дому еще больше. Изгнать ее никак не получалось. Решительно невозможно было выставить эту особу, которая так быстро справлялась и со стиркой, и с готовкой, и с уборкой квартиры. Да еще дачу успевала привести в порядок к летнему сезону. Этого у Зойки было не отнять. Работала за троих. А потом уж недосуг было следить за ней. А следовало бы.

— Ох, следовало… — проскрипела старуха, качая головой. — Обленилась. Обнаглела. Гадости в лицо не стесняется говорить. И герань эта… Знает же, что не люблю мещанство. Все равно разводит, дура деревенская.

Анжелика Федоровна принялась методично обрывать с цветка листья, с отвращением вдыхая приторный запах.

Уже приступая к третьему горшку, она вдруг вспомнила, зачем рискнула подняться. Фотографии! Сотни фотокарточек — единственные свидетельства того, что когда-то она была не такой, как сейчас. И жизнь была другой, и люди. Зоя — вот уж садистка! — отняла эти свидетельства, чтобы Анжелика Федоровна не помнила себя другой, чтобы и дальше можно было издеваться над ней, ежеминутно подчеркивая ее старческую немощность.

— Ты еще меня не знаешь, корова! Еще не знаешь, — довольно прошамкала Анжелика Федоровна и, держась за стулья, направила свои голые иссохшие ступни в темный коридор.

Удивительно, но когда Миша получил эту квартиру, коридор не казался ей таким длинным.

Она вошла сюда элегантная, стройная и счастливая, держа в руках только ридикюль. Они не были первыми владельцами, поэтому в воздухе, несмотря на гулкость пустых комнат, еще витал запах чужой жизни. Миша без конца болтал о «важном партийном человеке», который жил здесь раньше, но отправился на повышение в Москву, о влиятельных соседях… Она его не слушала. Она прислушивалась к себе и своим ощущениям. Была ли она счастлива? Скорее, довольна. Ставка, которую она сделала на комсомольского вожака Михаила Заболотского, вполне оправдала себя. Несмотря на весь скептицизм родителей.

«Да, редко кто может лизать задницы так, как этот твой Миша», — говорил отец, с отвращением отбрасывая на середину стола республиканскую газету, в которой напечатали очередную статейку комсомольского вожака. — Трескучие фразы, пыль в глаза и тонны елея — вот чем пользуется твой муженек».

«Зато он подает надежды, — вступилась за зятя мать. — А ты как был преподавателем консерватории в тридцать лет, так им и просидишь до пенсии».

«И просижу. Но зато мне не будет стыдно за себя и за то, что я делал!»

Анжелика не спорила и не возражала, как поступала все свои девичьи годы. Потому что так ее воспитали. Но она сделала свой выбор, тем более что в ее возрасте девушкам вредно было привередничать. Все-таки тогда ей уже исполнилось 27 лет, а замужем она еще не была. Все как-то не получалось с этим.

Миша увидел ее на одном концерте после какого-то там по счету партийного съезда в январе пятьдесят шестого. Она даже помнила ту песню, которую исполняла тогда. Она пела арию Кармен. Пела на французском, так как организаторы концерта сочли, что слова «У любви как у пташки крылья» на таком высоком и важном мероприятии звучали бы весьма фривольно. А французский был безопасен. Язык Наполеона и де Голля высокое собрание функционеров не ведало.

«Eamour est un oiseau rebelle», — нежно выводила Анжелика, глядя на молодого, но уже с проседью на висках зрителя во втором ряду, избрав его в качестве спасительного маяка в безбрежном море скучающих лиц. Своим почти вдохновенным вниманием он выгодно отличался от стариков в первом ряду, ожидавших более понятных им песен про Катюшу и клен кудрявый. После концерта молодой человек нашел ее за кулисами, застенчиво представился и выразил ей свое восхищение. И хотя их не постигла киношная романтика с запрокидыванием головы и жадным поцелуем, но…

— Он меня любил, — усмехнулась беззубым ртом старуха, медленно двигаясь к своей цели в конце бесконечно длинного коридора. — А тебя, корова, нет. Ты была его слабостью. Мимолетным увлечением. У мужчин всегда есть слабости и увлечения. На то они и мужчины. А любил он меня. Слышишь, корова? Я могла бы тебя выгнать сразу. Могла бы. Но тогда ты не чувствовала бы себя виноватой. А ты должна была чувствовать свою вину постоянно. Смотреть мне в глаза каждый день и молча просить прощения. Но терпению моему приходит конец. Ты вылетишь отсюда, как пробка, корова! Дай мне только добраться до моих фотографий.

При мысли о фотографиях на душе у старухи стало тепло. Ничто в отвратительно стареющем организме не вызывало такого волнения, такого трепета, как желание снова завладеть драгоценными отпечатками ее прошлого. Ей казалось, что в этих черно-белых снимках заключена вся ее сила, вся воля, весь оптимизм, все упорство и окончательная, чистая радость. Долгими бессонными ночами, когда менялась погода и ее старые кости устраивали громкую армейскую перекличку, она думала о фотографиях. Она почти не помнила деталей сотен снимков. Зойка спрятала их все до единого три года назад, после первого инсульта Анжелики Федоровны. Даже из рамок, висевших на стенах, посрывала, проклятая корова. И потому желание снова увидеть свои фотографии заставляло ее каждый раз унижаться перед домработницей. Да, ее ждало открытие. Она увидит эти снимки так, словно раньше никогда их не видела. Ваши собственные лица и лица друзей, выпавшие из времени, из ежегодного ритуала просмотра семейных альбомов, вызвали бы прилив радостного удивления. Посмотрите только, какая у меня прическа! Боже, а эта жуткая кофточка! Как сейчас помню, она была ослепительно оранжевая, и я ее с трудом достала в ГУМе. А это кто? Валечка? Мама дорогая, я не видела ее сто лет!

Старуха, дрожа от усталости и нетерпения, прислонилась к книжному шкафу, такому же старому, как сама. До конечного пункта оставалось совсем немного. Старуха вдруг подумала о том, что проклятая Зойка скоро может вернуться и застать ее в коридоре. И тогда снова ожидание и унизительная необходимость каждый день требовать вернуть свои фотографии. Мерзкая, мерзкая бабища! Прилипла, как пиявка. Говорит гадости. Грубит без конца. Кормит отвратительно. Гулять не дает. Господи (если ты есть), дай только найти свои фотографии! Найти и вспомнить, какой она, Анжелика Федоровна, была…

— Я знаю, какая была я и какая была ты, корова, — погрозила старуха пальцем в сторону входной двери. — Неотесанная деревенская баба. Что бы ты делала, если бы не мы с Мишей? Работала бы дворничихой, спилась и подохла в нищете и грязи. Погоди, погоди, я тобой займусь.

Анжелика Федоровна оттолкнулась от шкафа, как океанский лайнер от причала, и поплыла дальше.

Комната Зойки сразу за столовой. Там раньше была комната сына. Вот еще одно преступление тупой коровы — она куда-то выселила сына. Ее, Анжелики Федоровны, родного сына, позднего и самого любимого ребенка. Скорее всего, она просто не пускает его в квартиру. С нее станется. Безумная баба! Надо будет на обратном пути открыть дверь. А еще лучше сделать это ночью, пока корова спит. Сын придет, дернет за ручку, а дверь-то и не заперта! Только бы хватило сил после сегодняшнего похода за фотографиями.

Вот и дверь комнаты.

Старуха решительно толкнула ее от себя. Ожидая увидеть там, по меньшей мере, притон, она с неудовольствием обнаружила в полусумерках дождливого дня, что почти ничего в комнате сына не изменилось. Тахта в углу, платяной шкаф, письменный стол у окна, книжные полки с Купером, Лондоном, Сервантесом и Полным — собранием сочинений Пушкина. На то, что здесь обитала корова, указывали лишь горшки с вездесущей геранью да огромный лифчик, перекинутый через дверцу шкафа и напоминавший две сшитые вместе детские панамки.

— Бесстыжая дрянь! — заключила старуха, с отвращением сорвав лифчик и бросив его в угол, туда, где стояла ваза с камышами. — Куда ты их спрятала, а? Куда? Думаешь, не найду? Еще как найду. Я у себя дома. А ты несчастная приживалка.

Она принялась с азартом обследовать территорию. Выдвигала ящики, усердно рылась в старых журналах и газетах, не обращая внимания на то, что они огромными желтыми хлопьями летят на потертый ковер; перебирала непослушными костлявыми пальцами какие-то толстые тетради и папки с рукописями. С началом поисков, казалось, силы ее удесятерились. Она отнесла это на счет близости вожделенных фотографий. Они давали ей силу. А как только снимки окажутся в ее руках, корове не поздоровится.

— Будь уверена, я укажу тебе на дверь. Давно пора. Я была к тебе слишком добра. Даже чересчур добра. Одежда для твоих детей, деньги, продукты… Что, забыла, как клянчила у меня все это в свое время? Так ты теперь платишь за мою доброту: издеваешься надо мной в моем же собственном доме. От гнусных тварей ничего другого ждать не приходится. Им даешь палец, они кусают всю руку. Их жалеешь, а они тебе же хамят в лицо. Я тебе покажу «обделалась». Я тебе покажу «фифа». Я тебе покажу «чего надо»! Десять минут на сборы. Манатки в руки — и вон из квартиры. Присосалась… Ни днем ни ночью покоя нет. Видит же, что не люблю. Такой скандал каждый раз. Нет, сидит, паскуда такая, и ни с места. Куда спрятала фотографии, мерзавка, а? — гневно вопрошала старуха, словно сама Зойка стояла перед ней, виновато опустив голову. — Где фотографии, корова? Куда девала, я спрашиваю? Ты, видно, забыла свое место? Забыла? Так я напомню.

Фотографий нигде не было. Но они здесь, где-то рядом. Анжелика Федоровна это чувствовала.

— Ты что, старая? У тебя совсем крыша поехала?

В пылу поисков Анжелика Федоровна и не услышала, как Зойка вернулась. На ней был мокрый платок и старенький плащ, в котором она выбегала в гастроном внизу.

Длинная острая игла страха пронзила старуху. Страха и неожиданного стыда. Но запал решимости был еще велик.

— Я хочу получить свои фотографии. Изволь мне их вернуть. Слышишь? Немедленно.

На какое-то мгновение можно было подумать, что беспомощная старуха превратилась в прежнюю хозяйку дома. Спина распрямилась, голова надменно вздернулась, в глазах читалась непреклонность.

Зойка вошла в комнату, стягивая мокрый платок.

— Что ж ты, дура старая, никак не уймешься? — с суровой усталостью сказала она. — Что ж ты мне кровушку пьешь, а? Сказано же: лежи тихонько в кроватке своей и сопи в две дырки. Что ты тут мне устраиваешь?

С каждым произнесенным словом старуха все больше горбилась. Глаза ее тускнели. Руки беспомощно пытались натянуть на зябкое тело ночную сорочку.

— Что ты мне тут воюешь, а? Не отвоевалась, да? Не отвоевалась?

Зоина фигура с каждым мгновением тяжелела, наливалась отчаянной, истерической мощью. Скрученная на ходу газета хлопнула Анжелику Федоровну по плечу. Та пискнула и зажмурилась.

— Просила же человеческим языком — не ползай по квартире! Просила человеческим языком! — все повышала голос Зоя. — Ноги бы тебе твои переломать! Грохнулась бы башкой своей посреди коридора! А мне тебя каждый раз таскать? И убирать за тобой по всей квартире?

— Перестань! — взвизгнула надтреснутым фальцетом Анжелика Федоровна, не замечая своих слез. — Прекрати немедленно! Как ты можешь со мной так? Я хочу свои фотографии! И все. Отдай их мне!

Зоя молча подхватила ее под мышки и ловко поволокла обратно в спальню.

— Пошла прочь! Прочь! Прочь! — причитала Анжелика Федоровна.

Устало бросив хозяйку в постель, Зоя поправила растрепавшуюся прядь и погрозила пальцем:

— Только попробуй, пикни мне еще раз! Ни челюсти своей не увидишь, ни телевизора. И радио заберу. А цветы тронешь — руки пообрываю, как эти листья. Так и знай.

Дверь спальни захлопнулась с загробным звуком. Анжелика Федоровна, сжавшись в комочек, плакала безутешными слезами.

«Как глупо, как глупо! И ведь ничего сделать не могу», — думала она, вдруг увидев себя отчетливым, ясным, не затуманенным старостью взглядом. Каждый ее день был шагом назад. И каждый раз она боялась себе признаться в этом. Придумывала разные оправдания для своих немощей. Только Зойка ничего не придумывала. Дождалась она своего часа. Дождалась.

* * *

Подъезжая к Минску, Кристина всеми силами старалась удержать переполнявшую ее радость. Будь она в вагоне одна, закричала бы и запрыгала, как сумасшедшая дурочка Миа на Рипербан напротив рок-пивной «Гроссе Фрайхайт, 36», исполнявшая свои ненормальные пантомимы в любую погоду. Хотя если уж на то пошло, человек, умеющий просто радоваться жизни, не такой дурак, как это могло бы показаться со стороны.

Милая Миа! Возможно, ты была единственным счастливым человеком в том проклятом городе. Каждый мог быть счастлив, если не осознавал своего несчастья. Кристине только и оставалось, что брать с нее пример — запереться в собственном мире и отгородиться от невыносимого зловония реальности. «Я верю в бабочек, — говорила Миа. — Они ангелы. А отец Вилли говорит, что это не так. Иногда он бывает таким глупым!»

«Поделом вам, добрый священник Вилли! — думала Кристина. — На вашем месте я приложила бы максимум усилий, чтобы изменить о себе мнение Миа в лучшую сторону. Потому что истина принадлежит детям и сумасшедшим».

Кристина ловила себя на том, что мысленно продолжает обращаться к Миа. Наверное, потому что завидовала умственному «водоразделу», позволявшему Миа быть счастливой, не имея при этом никаких оснований для счастья.

Но теперь Кристине не надо сходить с ума, чтобы примириться с жизнью!

Три страшных года съедены, прокляты и забыты. Все осталось позади. По крайней мере, Кристине казалось, что позади. Несколько последних дней она просыпалась в федеральной тюрьме города Айзенхюттенштадт с криками, потому что видела совсем не то, что хотелось бы видеть.

Кристина уткнулась чуть ли не носом в окно, пытаясь разглядеть за пеленой мелкого дождя очертания родного города.

— Прибываем, — остановившись рядом, доброжелательно сказала проводница Нина, почему-то выделившая Кристину из всех пассажиров и бескорыстно поделившаяся с ней повествованием о своей нелегкой жизни. Да и не обратить внимания на Кристину было нельзя. Та ехала с одной сумкой, в странной широкополой кружевной шляпе, на тулье которой примостились давно выцветшие искусственные незабудки, и в пальто, похожем на бесформенное и безвкусное пончо, особенно любимое парижанками в холодную пору года. Все эти вещи Кристина выбрала сама в тюремном складе, никогда не пустовавшем благодаря Армии спасения. Наряд можно было бы назвать даже по-европейски элегантным и легкомысленным. А Кристина жаждала такой казаться — элегантной и легкомысленной. Как когда-то.

Сама Нина с расспросами не приставала. Как чувствовала, что не стоит. Впрочем, Кристина и не сказала бы правды. Как в той песне: «Начнет расспрашивать купе курящее про мое прошлое и настоящее. Навру с три короба, пусть удивляются. С кем распрощалась я, вас не касается».

— Поехать-то есть к кому? — Нина-проводница впервые спросила ее о чем-то личном.

— У меня родители в Минске, — ответила Кристина, едва улыбнувшись.

— А, ну смотри тогда… Если что, телефон мой у тебя есть.

Да, баба бабье горе за версту чует. Нину не обманул ни легкомысленный вид Кристины, ни ее счастливое щебетание о том, как она хорошо провела время за границей. За суетливостью и беззаботностью Кристина спрятала правду, как прячут небрежно разбросанное белье при появлении нежданных гостей. И еще она прятала тревогу. Нина видела слишком много людей, чтобы не почувствовать этого.

Поезд плавно изогнулся и покатился медленнее. Кристина увидела, что подъезжают они к большому зданию нового вокзала. По-европейски крытые переходы тянулись куда-то вверх. Но Европа в Беларуси приживаться, видимо, не хотела. Некоторые окна переходов были разбиты. Кристина усмехнулась, осматривая грязные перроны и переполненные мусорные урны. Теперь стало вполне очевидно, что она на родине. Такая милая сердцу домашняя простота и вечная неустроенность.

Попрощавшись е Ниной, Кристина с толпой пассажиров вышла из мраморной внутренности нового вокзала к двум башням на противоположной стороне привокзальной площади. Часы на башне показывали 8:50.

— Я приехала, — прошептала она, потому что обещала себе сказать это как только вернется. — Я приехала. Я приехала…

Минск поздней осенью всегда тосклив. Как и любой другой город, наверное. Но она любила его даже таким, потому что знала все его метаморфозы. Деревья несколько недель стоят голые и неприкаянные, открытые всем ветрам. А потом приходит декабрь и наряжает их в белые шубы. А там апрель не заставит себя ждать и в несколько дней оденет все озябшие городские деревья в живую и теплую зеленую дымку, похожую на мечты ребенка.

Кристина улыбнулась. Всего неделю назад она не позволила бы себе этого. И все из-за отсутствия нескольких передних зубов, которые сломались под кулаком душки Хайнса года два назад, когда она во второй раз попыталась сбежать. Те свои зубы она выплюнула по дороге в туалет, куда два мордоворота тащили ее освежиться после «воспитательной» беседы с Хайнсом. «Так ты будешь даже привлекательнее», — заметил он ей вдогонку. В тот момент она думала о том, что ему следовало бы открыть второе свое дело под вывеской «Удаление зубов — быстро и с гарантией». Наверняка его ждал бы успех.

Неделю назад тюремный дантист поставил ей временный мост. Зубы хоть и были инородным телом во рту, но это все же лучше безобразной щербатости. И вообще она выглядела и чувствовала себя сейчас намного лучше. Попав в тюрьму, она первым делом долго и тщательно терла себя мочалкой под душем. Регулярное и вполне приличное питание отогнало худобу.

Да, вот еще один скрытый талант доктора Хайнса: «Хотите похудеть? Спросите меня как». Вообще-то она много порассказала бы о способностях Хайнса, если бы кто-то поинтересовался, но в полиции ей задали всего несколько стандартных вопросов, заставили расписаться в какой-то бумаге, объявили ее незаконной мигранткой и переправили в тюрьму до начала окончательной депортации. Кристина тешила себя надеждой, что о Хайнсе расскажут другие. Было очевидно, что Хайнс крепко вляпался, если полиция так плотно села на него. Ну да это теперь не ее проблемы.

— Девушка, вам куда? — подскочил к ней нагловатого вида парень.

— Что? — не поняла она.

— Такси, — кивнул он на машину. — Куда надо?

— Нет, спасибо. Я как-нибудь сама.

— Не передумаете? Можете заблудиться.

— В Нью-Йорке или Берлине, может быть, я и заблудилась бы, — искренне рассмеялась она, — а здесь вряд ли. Но все равно спасибо, что предложили.

— Да не за что, — хмыкнул таксист и поспешил обратно к машине.

Кристина спустилась в метро и поехала в сторону станции «Уручье». Она исподволь наблюдала за людьми и все больше чувствовала перемены. Ее сограждане стали одеваться богаче и вели себя более раскованно. Особенно молодежь. Невольно она себе показалась гостьей в своем доме. Теперь в нем жили другие люди с другими проблемами и интересами.

Придерживая сумку рукой и стараясь не запутаться в полах своего нелепого пальто, Кристина вышла на станции «Парк Челюскинцев» и направилась в тихие, печальные дворики, образованные малоэтажными домами в глубине квартала. Почти всегда пустынные, знакомые с детства дворы сейчас казались неприкаянными и необитаемыми, только у тротуаров стало побольше иномарок. Но все равно вернуться сюда было приятно.

С бешено бьющимся сердцем Кристина подошла к подъезду и нерешительно замерла перед металлической дверью с домофоном. В какой-то момент ей захотелось оказаться в другом месте, где угодно, но только не здесь, не у закрытого подъезда. Чуть-чуть еще отдышаться, осмотреться, подумать немного…

«Подумать о чем? О чем сейчас можно думать? Наверное, только о том, что все будет хорошо. За три года можно забыть плохое. Ведь можно, правда?» — спросила она у себя и, высвободив руку из-под полы своего пальто-пончо, набрала на пульте номер квартиры. Внутри прибора прозвучало что-то глухо-переливистое, а потом раздался голос матери:

— Да, кто это?

У Кристины перехватило дыхание:

— Мам! Мамочка! Слышишь? Это я. Я приехала. Открой… Втайне она ждала удивленно-радостного вскрика или хоть какого-то подтверждения, что ее услышали и, возможно, хотят видеть. Но ничего этого не последовало. Голос матери пропал. Дверь не открылась. Все вернулось на круги своя: Кристина отдельно — родители отдельно.

Если бы рушившиеся сооружения, которые выстраивала в душе надежда, могли убивать, Кристина умерла бы под их обломками.

Она не стала набирать номер снова и пошла по дорожке к проспекту — просто потому, что ничего другого не оставалось. Но идти по сути было некуда.

Чего же она ждала? Некоторые вещи имеют обыкновение не меняться. Они застывают, мертвеют и превращаются в ледяную глыбу. Именно такую ледяную глыбу Кристина оставила после себя. Она обманывала себя, стараясь делать вид, что ничего такого не случилось.

Что посеешь, то и пожнешь.

Уже сворачивая за угол дома, Кристина услышала свое имя.

— Кристиночка! Кристина!

За ней, растрепанная, в одних тапочках и плаще, накинутом на плечи, бежала мать. Она обхватила ее руками, прижала к себе.

— Девочка моя! Вернулась! Господи, ты не представляешь, как я молилась, чтобы все было хорошо. Чтобы с тобой ничего не случилось. По сто раз на дню вспоминала! Каждый день! Дай хоть посмотреть на тебя, родненькая. А похудела-то как! Где щечки-то наши? — сквозь слезы почти причитала мать, прижимая ладони к ее осунувшимся щекам. — Боже мой, какая же ты у меня стала страшненькая.

— Ничего, ничего, все хорошо, — пролепетала счастливо Кристина. — Видишь, какая я теперь мадам? — Она повернулась, демонстрируя себя, словно фотомодель. — Мам, не плачь, а то и я тут с тобой разревусь.

— А и поревем если, не велика беда…

— Может, пойдем домой?

— Так где же ты пропадала? Почему не звонила? — словно не расслышала этих слов мать.

— Не могла я звонить. Так получилось.

— Ну да. Ну да. Я так тете Вале и сказала: раз не звонит, говорю, значит, не может. Да и дорого звонить-то из-за границы.

— Мам, отец дома, да? — тихо спросила Кристина.

— Дома, дома. Сегодня на ночное дежурство выходит, — отводя взгляд, ответила она. — Ну, ну, расскажи, как ты? Что?

— Он очень сердится? — продолжила Кристина неприятную тему.

— А! Ворчит все, ворчит…

Радость Кристины все тускнела и истончалась, словно жемчужина в уксусе.

— Просто ворчит? Ты потому в тапках выбежала? И по домофону не ответила?

— Ой, деточка, я уж его и так и этак, а он заладил, как попугай: «Пусть только явится! На порог не пущу». Во как! Так вызверился, что я уж боялась, как бы и в самом деле не натворил чего. Ты же его, осла упрямого, знаешь. Так я потихоньку вниз сбежала.

Сказала, что к соседке за ванилином. Пироги печь надумала, как чувствовала. Тесто поставила. Ты вечером приходи, доченька. Когда он на работу уйдет. Мы с тобой наболтаемся, пирогов накушаемся. А когда вернется, уж мы как-нибудь… Понимаешь?

— Я понимаю, — с готовностью кивнула Кристина. — Знаешь, я сюда прямо из гостиницы. Даже вещи не распаковала. Хотела тебя увидеть. А ты иди домой. Холодно ведь.

— Ага, ага, прохладно, — поежилась мать. — Так ты поняла? Вечером и приходи. Часов в девять. Я котлеток куриных наделаю. Слышишь, доченька? Уж мы его уломаем, отца…

— Хорошо, мама. Иди. Со мной все будет в порядке, ты же знаешь. Иди же, а то простудишься.

— А пошли сейчас! — с не свойственной ей решительностью мать схватила Кристину за рукав куртки. — А? Пошли!

Ничего он не сделает. Моя дочь приехала. И его дочь, кстати, тоже. Пусть только попробует выгнать! Мы…

— Нет-нет, мама, я пойду, — покачала головой Кристина с самой беззаботной улыбкой. — Я же приехала, правда? Остальное потом.

Она знала отца и меньше всего хотела именно сейчас нарваться на семейный скандал. Может быть, в другой раз, но не сейчас.

В глазах матери читалось облегчение. Значит, расстановка сил осталась прежней. Двадцать пять лет назад она вышла за молоденького морячка, не терпевшего никаких бунтов на корабле. Он — капитан, все остальные — зеленые салаги. Кристину, несмотря на всю ее хрупкость, эта роль совершенно не устраивала.

— Обязательно приходи, доча, — жалобно попросила мать, смахивая слезу. Кристина только кивнула в ответ, боясь выдать себя дрогнувшим голосом. Нет, она не станет плакать. Не здесь и не сейчас.

Но как же все дурно получалось! Как стыдно за себя и свою нерешительность. Как тяжело и горько на душе от грязи этих лет. И бесконечно жаль себя и тех, кого она заставила страдать.

Кристина шла по родным улочкам и пыталась вспомнить то, чему так радовалась в поезде. Пыталась вернуть чуть-чуть тревожное, но теплое чувство, которое всегда сопровождало возвращение туда, где было хорошо когда-то… Пыталась и не могла.

В какой-то миг решила сегодня не идти домой. Разумеется, легче от этого не стало, но она успокаивала себя: так будет лучше. Неправильно, но лучше.

Чем сильнее боль, тем приятнее жалеть себя. На взрослых тоже нападает эта жажда душевредительства, от которой страдают полудети. Но никто не признал бы себя заблудившимся в детстве. Не признала и Кристина.

Она подумала о матери. Мать боялась, потому и не открыла дверь. Она всегда боялась. И Кристину пыталась приучить к тому же страху, что преследовал ее всю жизнь. Тайком от мужа покупала себе новые духи или кофточку, ибо знала: любая покупка вызовет море упреков в неразумном расходовании семейного бюджета. Потихоньку общалась с теми подругами, которые ему не нравились. Мать научилась жить втихомолку, вприкуску, полуправдой, используя удобную философию маленьких людей: живи, пока никто не видит.

Кристина так не могла. Не хотела. Для нее не было ниче: го хуже, чем молча терпеть унижения, как физические, так и моральные. А вот мать терпела. Один Бог знает, откуда она черпала силы. Нет, отец, насколько Кристина знала, никогда не поднял на нее руки, но умел довести до исступленных рыданий, буквально до истерики своими придирками. Он умел бить словами так, как не каждый мужчина может это сделать кулаком.

«А почему мама плачет?» — спрашивала Кристина, когда была маленькой девочкой.

«Потому что она дурочка безмозглая», — ласково отвечал отец.

Она помнила и знала, что ничего не изменилось. Ни-че-го. И она сама уже не в силах что-то исправить.

Кристина отрешенно шла через голые, неуютные дворики и никак не могла заставить себя остановиться. Она помнила эти дворики летними, зелеными и веселыми. На дорожке возле одного из подъездов отчетливо белела надпись «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ДЕТКА!» Надо же, в этом мире кто-то кого-то любит! Скорее всего, выходка слишком нетерпеливого юнца. А сколько гнусной покровительственности в этом слове «детка»…

«Ich will sehen, wie du es machst, das Mädchen. Ja, ja, ja…»[1]

Предательская память все же выудила из своих тайников то, что Кристина обещала себе забыть. Наверное, это маленькая месть за то, что Кристина сама с собой делала и продолжала делать.

— Кристина? — услышала она вдруг неуверенный оклик. Она оглянулась и увидела за низким сетчатым забором ту, кого хотела бы встретить на своем бесцельном пути. Не узнать бывшую школьную подружку пухлую хохотушку Надьку было невозможно даже по прошествии многих лет.

— Кристинка, это ты?

Может, покачать головой и отправиться дальше? Кристина так и сделала бы, если бы заметила Надю раньше. Но сейчас это было бы глупо.

— Привет, Надь, — заставила себя улыбнуться Кристина, подходя ближе к забору За ним виднелись небольшое типичное для городских детских садиков здание, детская площадка с песочницами, беседками и какими-то железными конструкциями различных видов. Дети уныло бродили среди этих конструкций, отбывая повинность обязательной прогулки.

— Ой, неужели это ты? Какая! Похудела-то как! Прям завидки берут! Заходи, посидим вон в беседке, поболтаем. Сто лет тебя не видела! — Надька мимолетно оглянулась: — Леночка Викушина и Сашенька! Не ходите к воротам! Давайте поближе к остальным! — Потом снова по-дружески повернулась к Кристине: — Не успеешь оглянуться, как чего-нибудь натворят.

Надька, весело тараторя, шла за Кристиной вдоль забора, словно опасаясь, что та исчезнет, не дождавшись ритуала взаимных вопросов и ответов.

Но уже через минуту они сидели в добротной беседке, построенной в те времена, когда на благо детей не жалели ни цемента, ни кирпича.

— А я смотрю — ты или не ты? Дай, думаю, позову. Точно — ты! Мы ж с тобой со школы не виделись. Я думаю, где это наша Кристинка пропала? Помнишь Генку? Ну, лохматый такой ходил! Вечно с нашей математичкой собачился. Представляешь, в капиталисты подался! Важный, стриженый и толстый теперь. Встретишь на улице — ни за что не узнаешь. А Алка! Ну и умора! Салон красоты открыла. Мы с девчонками однажды намекаем ей: мол, не заявиться ли к тебе в салон по старой дружбе? А она смеется, гадюка: «Ой, девочки, только не забудьте взять с собой толстые кошельки. Или кредитки на крайний случай». Представляешь! Она и в школе такая была гадина. Помнишь, как ты ей юбку порвала? — хохотала Надя, не замечая, что ее радостный энтузиазм никак не передается старой школьной подруге.

Кристина рассеянно закурила и, казалось, ничего не слышала.

— А я вот, как видишь, воспитателем работаю. Ты не представляешь, какие грамотные сейчас детки. Вымотают за день так, что еле живая домой прихожу. И деньги не ахти, конечно. Если бы не муж, зубы на полку положила бы.

— Замуж вышла? — без интереса спросила Кристина, лишь бы Надька поскорее удовлетворилась нечаянной встречей.

— Ага, — со счастливой улыбкой она кивнула на детскую площадку. — Вон чудо мое бегает. Такая шустрая, замучилась с ней. А ты как, замуж вышла?

— Холостая я вся как есть дама, — засмеялась Кристина.

— А где ты была-то все это время? Мы тебе домой звонили, на вечера выпускников приглашали, только папаша твой трубку все бросал. Нет ее, говорит, уехала.

— Я, Наденька, была в заграничном турне. Прожигала жизнь на Лазурном побережье. Пила каждый день шампанское и развлекалась напропалую. Короче, Наденька, будет что вспомнить в старости. Заработала много-много денежков, теперь вот присматриваю себе виллу попросторнее. В Европе, знаешь ли, люди живут широко. Денег на дома не жалеют. Вот и я не пожалею.

— Кристин, ты чего, серьезно? — изумленно уставилась на нее подруга, интуитивно чувствуя какой-то подвох.

Кристина дрожащей рукой отбросила недокуренную сигарету. Откуда-то из душевной глубины накатили слезы отчаяния.

— Конечно, нет, Наденька! У меня в последнее время что-то не в порядке с чувством юмора. В КВН меня точно не возьмут.

— У тебя неприятности, да? — с тревогой всматриваясь в ее лицо, спросила Надя.

— А что, ты разве не в курсе занятной истории Кристины? Разве вы не рассказываете эту историю друг другу на ваших встречах выпускников? Как она, закончив иняз, поработала в школе годик. И как ушла из школы, потому что ее не устраивало, как государство оценивало ее судорожные попытки научить детей немецкому языку. И как она однажды поверила человеку, которого считала своим другом, и поехала с ним в Германию, чтобы работать там в простой немецкой семье. И как этот человек… Впрочем, не будем о грустном, Наденька. Тем более, что уже все позади. Я решила, что все теперь у меня будет замечательно.

— Конечно, — растерянно согласилась школьная подруга, пораженная поведением Кристины. От природы добродушная, она мало прислушивалась к тем сплетням, которые передавались тихим шепотком на вечерах встреч одноклассников. А с Кристиной действительно произошло что-то нехорошее.

— Если я могу тебе чем-то помочь…

«Господи, столько жалости за один день мне не вынести», — подумала Кристина.

— Помочь? Хм… — она задумалась на мгновение. — Вот только чем, никак не соображу. Может быть, взмахнешь волшебной палочкой и вернешь меня обратно? Правда, дети?

Неожиданно для себя Кристина вскочила и бросилась к детям, собравшимся возле беседки.

— Кто хочет в, хоровод? — весело завопила она.

— Мы!

— Я!

— И я! — завизжали малыши.

Через несколько минут, внеся сумятицу и веселье в ряды скучающих детей, хохотавшая Кристина остановилась и посмотрела на удивленную подругу.

— И так мы тоже умеем. Потому что не хотим вешать нос. Да, дети? Мы ведь не хотим вешать нос?

— Не хотим! — хором согласились те.

— Вот и отлично! Пока, разбойники! — усмехнулась она, подбирая с земли свою сумку и поправляя пальто-пончо.

Ответом ей было полное восхищение детей, очарованных этой странно одетой незнакомой тетей.

Она уже выходила из беседки, но чувство вины заставило ее обернуться.

— Извини, Надя. Правда, извини. Не хотела обидеть. Я действительно идиотка. Сказочная. Помнится, в школе ты это слово втыкала во все фразы…

Не сговариваясь, они бросились друг к другу и крепко обнялись.

— Я всегда, всегда тебе помогу, Кристиночка. Что бы ни случилось! Так и знай. Все-таки школьные подруги, — радостно повторяла Надя и вдруг заметила, что дети слишком пристально на них смотрят.

— Так, — звенящим голосом скомандовала забывшаяся воспитательница, — прогулка закончилась. Все построились парами — и обратно в садик. Быстренько, быстренько! Саша! Аня! Я кому сказала! Ну, живенько! Вот так.

Дети, переговариваясь и поминутно оборачиваясь, дружно потопали к зданию.

— Ловко ты с ними! — усмехнулась Кристина.

— Иначе никак. У нас тут работает такая Галина Захаровна, так они такое с ней вытворяют, просто жуть. А все потому, что прикрикнуть не может.

В этот момент в Кристине пробудилась слабая, но оттого еще более дорогая сердцу надежда, что в жизни может появиться светлый лучик. Может быть. Надо только самой приложить усилия.

— Кстати, Надюша, насчет работы. У вас тут не найдется что-нибудь для меня?

— Не знаю даже. Кажется, немецкому их обучать еще рано, — засмеялась подруга.

— Нет, нет. Мои документы… Короче, не важно, какая работа. Я соглашусь на любую. Нянечкой там, уборщицей.

— Ой, это сколько угодно! Только там оклад — кот наплакал. Зачем тебе это?

— Надо, Наденька. Надо.

— Ладно. Поговорю с заведующей, — неуверенно ответила Надя. — Приходи завтра. Что-нибудь придумаем. Ну, пока. А то мои натворят дел.

«Завтра, — счастливо вздохнула Кристина, глядя ей вслед. — Завтра».

* * *

С некоторых пор он полюбил наблюдать за малышами в детском саду, что был прямо напротив его дома. К тому же третий этаж давал некоторое преимущество в обозрении, так сказать, всей панорамы. Иногда, когда тело от сидения за компьютером буквально каменело, а мысли судорожно кружили по замкнутому циклу, словно зависшая программа, он вставал, доставал из стола бинокль и подходил к окну. Обычно это случалось утром или после работы. И если дети гуляли в своем искусственном загончике, он отдавался созерцанию их незамысловатых игр со страстью завсегдатая ипподромов.

Дети забавляли.

Почти всех он знал по именам: они их слишком громко выкрикивали. Одежда и машины родителей, привозивших и отвозивших своих чад по домам, дополняли картину. Перед ним словно разворачивалось полотно «Общество в миниатюре». Маленькая модель большого мира со всеми противоречиями. От него, в отличие от невнимательных и небрежных воспитательниц, не укрывались истинные побуждения и мимолетные поступки детей.

В этом несмышленом табунке имелся свой лидер — хорошо одетый малыш, которого каждое утро привозил на серебристом «мерседесе» отец. Вокруг малыша образовался альянс почти из таких же, как он сам, счастливых отпрысков более-менее состоятельных родителей. Правда, элитные дети часто забывались и беззаботно возились с остальными детьми. И тогда их отличала только одежда.

Их конфликты смешили его. Он почти угадывал их разговоры во время игр.

— Чик, чик! А мой Покемон успел спрятаться в пещере и закрыться!

— В пещерах дверей не бывает!

— Он их построил.

— А вот и нет.

— А вот и да!

Будущая мама не выпускала из рук куклу и самоотверженно кормила ее состряпанными тут же восхитительными песочными пирожными.

Будущий ловелас подкатывал к воспитательнице:

— Галина Захаровна, а вас кто-нибудь целует?

— Нет, Дениска, не целует.

— А хотите — я вас поцелую? Я умею: я уже Таньку в деревне у бабушки целовал!

Он им завидовал. У каждого человека есть время, когда все ему кажется простым и незамысловатым, но вместе с тем удивительно многообразным. Как калейдоскоп. В этой детской игрушке ведь только с виду все просто — ненадежная трубка из папье-маше, зеркала и разноцветные стеклышки. А что делает калейдоскоп таким сложным? Самообман, которому попустительствует чувство, официально не описанное физиологами, но знакомое всем, — чувство прекрасного. Самообман, доставшийся нам от детства, когда можно всерьез верить тому, что станешь невидимкой, стоит лишь закрыть глаза. Когда не хочется «смотреть правде в глаза», потому что правда в детстве — это призрак взрослого мира, скучного и непонятного, как умные телепередачи или фильмы, в которых много говорят. Прекрасного во взрослой правде мало. Она страшна, как темные углы в полумраке комнаты.

От этой правды не спрятаться за яркой и мгновенной выдумкой, подаренной детством, не скрыться за опущенными веками, не спастись за чувством собственной незначительности, оберегаемой заботами родителей. Правда настигала с уходом детства. И в конце уже ничего не оставалось от того громадного, до перебоев в дыхании, чувства собственной свободы. Несвобода коварно нападала лет в тринадцать-четырнадцать. Калейдоскоп переставал восхищать еще раньше. Правда открывает глаза на многое. Она учит снисходительно улыбаться. Она видит то, что видит, а не строит воздушные замки и призрачные двери, за которыми можно спрятаться.

Лишь изредка правда сдает свои позиции. В короткие мгновения взрослой жизни маленькие восторги, оброненные далеким детством в душе, напоминают о себе, принимая очертания непонятного оптимизма, возникающего на ровном месте. Иногда что-то неожиданно легкое всколыхнется в сердце после удачного фильма или от вида ослепительно цветущего дерева в самом начале весны. Или же радость спровоцирует правильно угаданное слово в сложном кроссворде, которое до тебя и так и этак примеряли на клетки другие. И как знать, что ценнее — эти крошечные всплески растерянного по дороге из детства самообмана, когда вам кажется, что мир не так уж плох и в нем скорее больше хорошего, чем плохого, или же монументальная, полная суетных забот взрослая правда, лишающая вас благословенного неведения.

Он знал ответ. Вернее, ответ воочию представал перед его окнами, радуясь жизни и не осознавая своего счастья.

Он наблюдал за миром детей, потому что хотел понять, научиться видеть то, что видели они.

Зачем? Вероятно, чтобы найти забытое, утерянное, растраченное щедрой взрослой рукой, уверенной в том, что всего впереди еще вдосталь — и любви, и ласки, и счастливых дней. Но если бросаешь пригоршнями, будь уверен — вскоре рука наткнется на пустоту.

Он это понял, как очень надеялся, не слишком поздно. Потому что время — субстанция обманчивая. Это только стрелки часов вертятся по кругу, производя ложное впечатление «бега на месте». Великий вымысел хитроумной механики!

Взглянув на часы, Тимофей спохватился.

Время, время! Как просто забыть о нем, А ведь у него было Дело.

Он хотел уже было отложить бинокль, но его внимание привлекла девушка, с которой вдруг заговорила полная воспитательница, выгуливавшая детей этим промозглым утром. У Тимофея вызвали невольную улыбку ее странное бесформенное пальто, нелепая шляпа совсем не по сезону, из-под которой выглядывали рыжеватые кудри, и еще более нелепый портплед в руках, очень смахивавший на тот, что всюду таскала с собой Мэри Поппинс.

Между ними что-то происходило. Они явно давно не виделись. Толстуха радостно болтает, а вот лицо ее знакомой..: Неуловимо. Неуловимо, как очертания предметов в тумане. И дело не в резкости объективов и не в широкополой шляпке. Это внутренняя неуловимость, некий двойной смысл, который можно истолковать совершенно по-разному.

Странная…

После короткого разговора девушка вдруг вскочила и организовала детей в шумный хоровод. Вот чудачка!

Время, время…

Тимофей все же отложил бинокль и через минуту уже забыл о существовании знакомой толстухи-воспитательницы. Дело требовало полной сосредоточенности.

Одевшись и прихватив кейс, он вышел из квартиры, спустился вниз, настороженно осмотрелся по сторонам и запрыгнул в не новый, но выдраенный до блеска «москвич», который несколько дней назад одолжил у своего товарища. Вернее, обменял. Друг получил взамен его вполне приличный «форд». Димка против такого обмена возражать не стал, так как машина большую часть времени пребывала в гараже в связи с патологическим отсутствием денег на бензин, «москвич» Димке достался от отца с матерью, занимавшихся на заре новых демократических времен крупнооптовым бизнесом, но вдруг подавшихся в секту. Так Дима и остался со старенькой бабкой, стареньким «москвичом» и старенькой квартиркой в хрущевке, потому что все ценное родители пожертвовали своему духовному учителю Амрасаяме. «Повесить его мало!» — говорил Дима, сожалея об утраченных возможностях, которые мог иметь при состоятельных родителях. А в том, что они стали бы состоятельными, если бы не Амрасаяма, он не сомневался.

Обмен его не удивил, потому что Тимофей частенько брал «москвич» и возвращал всегда с полным баком бензина. Этого Диме было достаточно.

Старое доброе советское железо выкатилось из двора. Машин у тротуаров стояло не много, и они мало отличались от той, на которой ехал Тимофей. Маленькая улочка пробегала мимо детского садика и трехэтажного здания, в котором размещалось какое-то таинственное учреждение. Учреждение окружал старый парк, облюбованный владельцами собак из всех близлежащих домов. Они упрямо выгуливали там своих питомцев, не обращая никакого внимания на большой щит с добротной надписью — результат творческого надрыва учрежденческого завхоза: «Выгуливать собак строго запрещено! Администрация». Но так как учреждение открывалось в девять утра, против собачников, зябко бродивших по запретному парку в шесть, администрация и завхоз были бессильны. Три часа безусловной и ничем не компенсируемой форы. Безнадежная борьба.

Откуда-то из глубины карманов пальто, лежавшего на сиденье, раздалась телефонная трель. Тимофей не спеша достал сотовый.

— Да.

— Тимон, надо думать, мне и сегодня тебя отмазывать перед Кузей? — безо всякого приветствия начал его друг Дима.

— Есть проблемы? — спросил тот спокойно.

— Кузя только что заходил. Оплевал меня с ног до головы. И тебя заочно. Сказал, что мы оба бездельники, сидим на его шее и пьем его кровь. Потом кратко обрисовал наше с тобой падение в какую-то канаву и под какой-то забор, если только он нас выгонит. Картина получилась душераздирающая.

— Что случилось?

— Наши тетки притащили целый диск с компьютерными вирусами. «Мы думали, что на нем игры», — зло пропищал Дима, по-видимому, передразнивая теток. — Теперь весь этот зоопарк позавтракал антивирусными программами и принялся за текущую отчетность. Так как?

— Что — как?

— У меня запарка, Тимон. Заколебался пыль глотать. Появишься в офисе?

— Перебьешься. У меня отгул.

— Слушай, а почему бы нам не послать домовенка Кузю куда подальше, а? Откроем свою компьютерную фирму, развернемся! Я — генеральный директор, ты — ответственный и незаменимый работник. Представляешь, твой босс у тебя в лучших друзьях ходит! Перспектива! Наймем какую-нибудь Диану прямо с бухгалтерских курсов. И потекут у нас молочные реки, Тимка, в кисельных берегах!

— Эффективность темы равна нулю. Мы с тобой это уже обсуждали. Не хочу тратить время на бюрократию.

— Бюрократию обещаю взять на себя, — поспешно заверил его Дима.

— Это еще полбеды. Твои способности в бизнесе вызывают у меня большие сомнения. Напомнить, как ты всех знакомых и соседей закормил «Гербалайфом», а потом они шарахались от тебя, как от пациента психбольницы?

— Гнусные мещане, тормоза прогресса! — возмутился Дима, и Тимофей представил, как покраснели его лопухообразные уши. — Они не понимают идеи агрессивного маркетинга.

— А твои щетки для массажа? Сколько ты на них потерял? Кажется, триста баксов?

— Джордано Бруно тоже сожгли на костре, но истинность его идей подтвердила сама история.

— Мученическое сожжение тебе не грозит, а вот уши твои, боюсь, пострадают. Их когда-нибудь отрежут угрюмые парни, которые поставят тебя «на счетчик». А заодно эту операцию проделают и со мной, если примажусь к твоим авантюрам.

— Нет, не выйдет из тебя простого белорусского миллиардера, — вздохнул Дима. — Ты живешь с оглядкой. Нет в тебе широты. Куража нету. Тебя буржуи испортили, что бы там ни говорили про их буржуйский капитализм. Оттого и мозги стали набекрень.

Тимофей улыбнулся и выключил телефон. Болтать Дима мог до бесконечности. Этим и раздражал иногда. И не только этим. Его отличали несколько неприятных свойств: тяга к порнографическим сайтам в Интернете, пустое словоблудие, обширные и часто бесполезные знакомства, излишняя самоуверенность, пренебрежение к деталям и неумение сосредоточиться на чем-то одном. Вкупе с забавной привычкой продавать знакомым бесполезные вещи Дима приобретал все типичные черты среднестатистического современного молодого человека, мечтающего о ШАНСЕ, но ищущего глазами только новенький бумажник на углу под водосточной трубой, словно некий потомок славного Корейко. Вожделенная труба и требуемый бумажник не находились, а посему он жил, как король в изгнании, — не по средствам широко и мягко презирая окружающих за скупость вне зависимости от их достоинств.

Почему же Тимофей считал его своим другом? Сложный вопрос. Наверное, потому что каждому Шерлоку Холмсу нужен добрый и не слишком сообразительный доктор Ватсон. Хотя нет. Сообразительность тут ни при чем. Скорее, большую роль в их отношениях играла некая молчаливая договоренность не лезть в дела друг друга, не мешавшая им проводить свободное время вместе.

Через полчаса Тимофей припарковался возле одного из огромных зданий на улице Сурганова. В нем до сих пор размещался нужный стране институт, но из-за свалившихся финансовых проблем научное учреждение вынуждено было сдавать свои площади разным фирмам, издательствам и иным ООО.

Там Тимофея совсем не ждали.

Взглянув в зеркальце, он поправил свой шикарный галстук и вышел из машины, захватив пальто и кейс.

* * *

В это самое время на восточном побережье США, в городке Джерси-Сити, в доме 499 на Логан-драйв, в своей спальне молча, но без сна лежали супруги Периш. Было темно, только в окне отражался призрачный отблеск близкого и огромного Нью-Йорка да пронзительные сирены катеров береговой охраны нарушали покой глубокой ночи. Бессонница терзала супругов уже несколько недель. Оба не признавались в этом друг другу, но чувствовали: ни один из них глаз не смыкает, прислушиваясь к ночным звукам.

Для начала миссис Периш решила, что это из-за надоевших штор на окнах. Она их поменяла, но покой не приходил. И в глубине души она отлично понимала, почему.

Мистер Периш в свою очередь принимался мысленно считать баранов, как его учила в детстве мать. Примерно на пятитысячном баране он останавливал себя — так можно было продолжать до самого утра. А ведь ему надо рано встать, чтобы успеть к парому на 7:50, курсировавшему между Либерти Парком в Джерси-Сити и Бэттери Парком в Манхэттене. А там на такси до работы. Хорош же он будет, если станет клевать носом в офисе вместо того, чтобы думать о новых направлениях в рекламе. Зевающие клерки всегда раздражают начальство. Тогда мистер Периш переворачивался на другой бок с решительным намерением заснуть. Но сна не было. В глубине души он, как и его супруга, отлично понимал, почему.

У четверых детей четы Периш сон был получше, но они тоже все понимали и ждали чего-то, как ждут грозы после невыносимо душного дня.

— Джон, — тихо позвала мужа Дебора Периш. — Джон, я больше так не могу. Я боюсь его.

Мистер Периш молчал, но она знала, что он ее слышит.

— Видит Бог, Джон, я очень старалась. Старалась, как могла. Но у меня больше нет сил постоянно ждать от него пакости.

Она всхлипнула.

Они оба думали об одном и том же.

— Три дня назад он проколол шины велосипеда Сьюзи. Я ее еле успокоила. На прошлой неделе он привел в дом кучу маленьких латиносов из Бронкса. После них я не досчиталась ложек из сервиза, а у Питера нашла вшей! Вшей, Джон! Я чуть со стыда не сгорела, когда привела его к доктору. Он просто чудовище!

— Ты преувеличиваешь, Деб, — мистера Периша словно окатило жаркой волной раздражения. Он был согласен с женой, но самое ужасное, что выход из сложившейся ситуации без удручающих последствий не просматривался.

— Я преувеличиваю?! — как от электрического тока, подскочила на своем месте Дебора Периш. — Я постоянно застаю его за просмотром эротических каналов. За обедом он ковыряет в носу, а потом вытирает пальцы об одежду Тейлора. Его вещи и вещи остальных детей пропадают. В школе он рассказывает про нас жуткие небылицы. Мне трижды пришлось беседовать с учителями. И они убеждены, что мы издеваемся над ним! А вчера Питер, когда я его отругала за разбросанные книжки, сказал что-то по-русски. Я уверена, что это какое-то грязное слово! И если это так, то не трудно понять, кто его научил этим словам! А ты? Разве ты не мучился животом на пароме позавчера? Я нашла упаковку со слабительным у него в комнате. Совсем не удивлюсь, если это он добавил его тебе в кофе.

— Парень, который работал все лето на стройке, может исправиться, — не веря своим словам, глухо произнес мистер Периш.

— О да! Конечно! Я и забыла! Только потом он всем встречным и поперечным рассказывал, что это мы заставили его подрабатывать там, а сами отнимали у него деньги! Джон, я схожу с ума, когда думаю о том, что он вытворит в следующий раз.

— Мы покажем его психологу и…

— Не думаю, что психолог что-то исправит в его мозгах. Просто он другой, Джон.

— Давай поговорим об этом в следующий раз. Я пытаюсь уснуть, если ты заметила.

— Мы должны принять решение, — сказала она, пытаясь найти в прикроватной тумбочке салфетку. — Мы должны что-то сделать.

— Что ж, давай вытащим его из постели, притащим на церковную паперть на Окленд-стрит и распнем твоими кухонными ножами. Обещаю залепить ему рот скотчем.

Она зло толкнула его рукой в темноте.

— Прекрати немедленно, Джон Эшли Периш! Мне не до шуток! Совсем не до шуток. Это не тебе приходится иметь с ним дело все 24 часа в сутки. Это не ты убираешь за ним всюду. Не ты вкручиваешь лампочки в подвале, разбитые им. Не ты цепенеешь всякий раз, когда он выходит из своей комнаты с явным намерением совершить пакость. Ты бормочешь что-то про психолога, с милой улыбкой спрашиваешь у него: как дела в школе, Виктор? — и убегаешь вечером в бар с Гарри и Ллойдом. Когда же нам говорить об этом, как не сейчас, Джон? Джон?

Муж не отзывался. «Я должен уснуть. Я должен уснуть», — мысленно твердил он, плотно сцепив зубы. Джон Периш, тридцативосьмилетний клерк в крупном рекламном агентстве и глава семейства, почти наяву видел, как опаздывает на паром, а потом застревает в пробке на Джексон-авеню. Позавчера он тоже опоздал из-за того, что вынужден был искать аптеку, а потом сидел в туалете, проклиная жену за прокисшие сливки в кофе. Но он со всей очевидностью понимал, что ему не укрыться за молчанием. Во всяком случае, ненадолго. С Белобрысой Проблемой придется что-то делать. Так или иначе. И со сливками, скорее всего, все было в порядке.

Дебора, к его облегчению, тоже замолчала. Всхлипывала, но молчала. Она думала о том, как ошиблась два года назад. Как жестоко ошиблась, из лучших, правда, побуждений.

Дебора Джон Периш, в девичестве Дебора Клейн, любила детей. Если у других девочек в колледже были весьма туманные представления о том, какая жизнь и карьера их ждет в большом мире, то Дебора на этот счет не имела никаких сомнений. В своих мечтах она видела дом с лужайкой и бассейном на заднем дворе, мужа, которого так приятно кормить по утрам свежеиспеченными французскими булочками с кофе, и детей. Много детей. Она была простой американской девушкой, немножко пухленькой, немножко своенравной, немножко наивной, иногда верившей демократам, а иногда республиканцам, привычно гордившейся своей страной и плохо представлявшей себе, где находится Россия, о которой твердила CNN. Но так случилось, что Россия сама пришла в ее дом.

Дебора точно помнила, как все начиналось. Это случилось в кабинете ее гинеколога, доктора Майера. Их с Джоном третьему ребенку Питеру исполнилось два года. Несмотря на горячее желание иметь четвертого, у них так ничего и не получилось. Тогда они решили задать вопрос своему врачу.

Доктор Майер назначил обследование и однажды пригласил их в свой офис. Увидев его печальное лицо, Дебора поняла, что новости их ждут неутешительные.

— Дебора, Джон, я не буду отнимать ни ваше, ни свое время. Деборе больше нельзя вынашивать и рожать детей. Есть некоторые патологии — незначительные в целом, но они могут повлиять на будущий плод. Это во-первых. Во-вторых, у вас, Дебора, я нахожу еще некоторые отклонения со стороны внутренних органов. Рекомендую пройти дополнительное обследование и курс лечения.

Когда человека лишают его мечты, как он должен себя чувствовать? Дебора почувствовала себя ограбленной. Но их священник, отец Харольд, сумел убедить ее в том, что, ропща на Божий порядок, она приближает себя к аду. В семье ее отца привыкли верить священникам, если те не хлестали по вечерам пиво в баре и не выступали за однополые браки. От того же священника она узнала о других детях, нуждавшихся в родительской ласке и заботе. А потом в дело вмешались эти вечные церковные дамы с сиреневыми волосами, непрестанно толкующие о славе Божией и незаметно вымогающие деньги «на бедных». Они с радостью впиваются в вас, если вы им это позволяете, и даже если вы верите, склоняют вас к еще большей вере.

И вот одна из этих дам несколько раз бывала с христианской миссией в далеких славянских странах. Она рассказывала о них, как рассказывал бы просвещенный римлянин о нравах покоренных варварских народов. Так Дебора Джон Периш узнала о бедных русских детях, покинутых живыми родителями. Она и раньше слышала, что таких детей усыновить легче, но теперь эта идея стала для нее поистине маниакальной. Бог посылал ей возможность пригреть сирого, обласкать убогого, накормить голодного, напоить страждущего, дать приют неимущему. Дама с сиреневыми волосами показала десятки фотографий бедных сирот, заключенных в приюты. Вид у русских детей был и вправду самый несчастный. Церковные старушки разглядывали снимки, качали сиреневыми челками, ахали и принимали решение немедленно собирать пожертвования.

Дебора пошла дальше. В глубине души она боялась, но что значит страх перед праведной решимостью осчастливить хотя бы одного несчастного из далекой страны?

С этой мыслью она подступила к мужу.

Вот уж действительно мать была права, когда говорила: если поранил палец, просто лизни ранку, не досаждай мольбами о выздоровлении Тому, Кто Наверху, а то Он и вправду может заняться тобой. А еще она говорила: возжелав многого, будь готов потерять то, что есть.

Что двигало Деборой, когда она впервые заговорила с мужем об усыновлении? Истинное желание совершить христианский поступок? Тогда почему ее христианские чувства молчали, когда она видела из окна машины оборвышей из Гарлема, этих нью-йоркских чертенят, которые, скорее всего, завершат свой жизненный путь с чеком на пособие по безработице в кармане? Нет, нет, тогда соседи и Сиреневые Дамы из церковного комитета не всплеснули бы руками от восхищения и приходской священник не упомянул бы ее поступок в своей воскресной проповеди. Так чего же ей на самом деле хотелось? У нее было трое своих прекрасных, благовоспитанных детей, путь которых, с Божьей помощью, виделся обеспеченным на много лет вперед. Конечно, с ними, как и с любыми другими детьми, бывали проблемы, но ни одна из них не могла сравниться с той, что появилась в их семье чуть больше двух лет назад. Проблема имела белобрысую макушку, рост пять футов и один дюйм, 13 лет от роду, хитрую ухмылку (теперь она казалась Деборе зловещей) и бесподобное умение все ставить с ног на голову.

Но тогда, два с небольшим года назад, когда Проблема еще не переступила порог их дома, Дебора была полна оптимизма и всепобеждающего христианского благочестия. Воистину, благими намерениями дорога вымощена прямиком туда, где вряд ли хочет оказаться кто-либо после смерти.

Джон рассмотрел предложение жены с разных сторон. Во-первых, штат уменьшит им налоги. Во-вторых, об этом напишет местная газета. Возможно, поместят и фотографию. В-третьих, бедняжка Дебора так мечтала о большой, по-настоящему большой семье. В его голове часто возникала одна и та же картина: во главе рождественского стола сидит он, а вокруг — уже взрослые дети, которые всем обязаны ему. Было в этом что-то исконно американское, как чулки над камином, молитва за столом и непререкаемое уважение к традициям". Дебора сразу поняла, что найдет поддержку у мужа. За пятнадцать лет совместной жизни они научились смотреть в одном направлении. Сиреневые Дамы пришли в восторг от решения Перишей. Они поднатужились и собрали им в дорогу ровно 112 долларов и 25 центов. Квотер[2] вложила жена приходского священника, изъяв его из суммы на питание для бездомных. Отказаться от этих денег Деборе показалось неудобным. И хотя их хватило Перишам только на предварительную консультацию у адвоката, Сиреневые Дамы были полны решимости предъявить этот счет на Страшном суде в качестве доказательства своего деятельного участия в благом деле. Итак, после обнадеживающей консультации у адвоката Периши приступили к поискам фирмы, готовой помочь им в этом деле. Фирма нашлась на удивление быстро. Некий шустрый молодой человек откликнулся на их объявление в Интернете уже на следующий день. С этой самой секунды судьба Перишей неуклонно покатилась на встречу с очаровательной Белобрысой Проблемой, как поезд с неисправными тормозами неуклонно катит на встречу с другим поездом. И все это время Дебора ни на минуту не задумалась о том, как все будет на самом деле. Нет, вернее, кое-что она представляла — например, поездку со всей семьей в Диснейленд, отдых на озере Рейни-Лейк, веселые пикники на заднем дворе и бесконечную благодарность нового члена семьи за то, что он получил все это.

Фирма предложила им поехать в Беларусь. Перишам эта страна представлялась неким филиалом одной большой транснациональной корпорации под названием «Россия». Они согласились поехать с условием, что детей им предложат действительно бедных и несчастных. Представитель фирмы дал понять, что несчастнее детей, чем там, они не найдут нигде. В ход шли знакомые слова «Чернобыль», «инфляция», «коррупция», «холод» и «очереди». Периши взошли на борт самолета, как два астронавта, отправляющиеся на незнакомую враждебную планету. Они были преисполнены сознанием своей высокой миссии. В аэропорту их провожали дети и сестра Деборы Клер, согласившаяся присмотреть за ними, Сиреневые Дамы, утиравшие платочками сухие глаза, Итон, сослуживец Джона, и отец Гарольд.

Усевшись на свое место во втором классе, Дебора поблагодарила Бога за то, что Он подвиг ее на такое дело. Рейтинг матери Терезы в ее глазах скатился до рекордно низкой отметки.

Через несколько часов самолет, кусочек старых добрых Соединенных Штатов, возглавляемых придурковатым ковбоем-республиканцем, доставил их в город под названием, похожим на удар хлыста, — Минск. С этого самого мгновения каждый шаг избавлял их карманы и кредитки от честно заработанных денег. Ушлая дама средних лет, бегло говорившая по-английски, похожая на ловкого молодого человека в Нью-Йорке, перехватила их прямо у терминала и сопровождала повсюду Периши только спать ее не укладывали в своем номере в отеле «Юбилейная».

Супруги, устилая себе дорогу купюрами со своими же президентами, двинулись к намеченной цели. Юркая дама по имени Юля наняла микроавтобус, и они разъезжали на нем по городу. Но не с целью познавательных экскурсий, а по различным государственным учреждениям. Дебора Периш и не подозревала, что их может быть так много и что все они так необходимы. Дома с государством они сталкивались только тогда, когда заполняли декларацию о доходах, нарушали правила парковки или голосовали на выборах. Здесь же, прежде чем им показали детей, пришлось «мотаться» (весьма познавательное слово из лексикона их водителя) из одного напыщенного здания с красно-зеленым флагом в другое. А уж сколько они вынуждены были томиться в коридорах, заполненных нервными старушками, ожидая, пока юркая дама с кипой бумаг в папке обежит все кабинеты! Потом вновь совершать вояжи по странному городу, власти которого предпочитали тратить электроэнергию не на рекламу, а на бесполезную подсветку домов на центральном проспекте. Поразительная расточительность при их-то бедности!

Вечерами Периши играли в своем номере в карты или смотрели шоу по спутниковому каналу. Незнакомая и непостижимая страна за окном начала утомлять. Смотреть здесь было решительно не на что. Кафе и рестораны не могли поразить ни разнообразием, ни оригинальностью блюд, ни хоть какой-нибудь развлекательной программой. Здесь не было ни национальных карнавалов, ни уличных концертов. Только серые дома с монументальными фронтонами и толпы бегающих по магазинам людей. Периши попытались найти парк развлечений, но их взору предстали убогие аттракционы, в большинстве своем не работавшие. Разочарованные, они плелись по асфальтированным дорожкам среди огромных деревьев, вдоль замусоренной пластиковыми бутылками реки, что протекала через парк. Местные жители делали то же самое, видимо, не предъявляя к своему отдыху слишком больших требований.

Дебора, несмотря на горевший в ней благочестивый огонь, почувствовала усталость. Она волновалась и скучала по детям, а конца кабинетным лабиринтам не было видно, хотя Юля каждый день убеждала, что все идет просто прекрасно. Именно тогда в ней шевельнулся первый червь сомнения. Но поздно. Тот, Кто Наверху, уже обратил на них свой пристальный взор.

И вот однажды Юля позвонила им и сказала, что они наконец-то едут в детский дом за город. Дебора запаниковала. Ей вдруг показалось, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Но через какое-то время она вспомнила о Сиреневых Дамах, с нетерпением ждавших, когда их 112 долларов и 25 центов принесут дивиденды. Деборе никак не хотелось обмануть их ожидания. Да и вообще отступать было поздно, если учесть, сколько грантов, Вашингтонов и Джефферсонов угрохано в эту миссию.

Рано утром они уселись в микроавтобус, и русский водитель Гена повез их навстречу судьбе. По дороге она невольно отметила, что в местных пейзажах тоже не было ничего экзотического. Точно таких же полно в Новой Англии, под Преск-Айлом или Хоултоном. Только вот дорожные службы штата Мэн работали получше, нежели в этой скучной стране.

Вскоре они подъехали к двухэтажному кирпичному зданию. В его огороженном дворе стояли жуткие металлические конструкции, на которых еле угадывалась облупленная краска. Скорее всего, среди этого футуристического лома детям было положено играть, но малышей нигде не было видно. Ни одного ребенка. «Вполне возможно, что их выпускают из своих камер на прогулку в определенное время», — подумала Дебора, и сердце ее сжалось от безумной жалости к маленьким страдальцам.

На пороге здания их встретила улыбчивая женщина в белом халате, не перестававшая тараторить так громко, словно Периши были глухими и только так до них мог дойти смысл ее речи.

— Она очень рада видеть в их доме таких гостей, — переводила ее крики их верная Юля. — Все дети у них прекрасные, общительные, хорошо учатся, мастерят поделки.

Но Дебора уже не слушала. Ее со всех сторон обступили мальчики и девочки различных возрастов. Дети постарше с любопытством разглядывали Дебору, а малыши смело трясли ее за подол юбки и что-то чирикали.

— Что, что они говорят? — растрогавшись, спросила Дебора у Юли.

— Они просят взять их с собой, — с чувством перевела та, хотя дети галдели: «Тетя, тетя пришла. Как тебя зовут, тетя?».

— О, милые, милые дети, — запричитала Дебора, гладя их по головкам и про себя прикидывая, какому ребенку подошла бы та миленькая кроватка, в которой спала Сьюзи, давно пылившаяся на чердаке.

— А что ты нам принесла, тетя?

— I am glad to meet you![3] — сюсюкала она, хватая за щечки самых симпатичных малышей.

— А у меня Колька сегодня конфету отобрал! — осторожно пожаловался один, ожидая сочувствия и, возможно, возмещения убытков.

— How do you do![4] — надрывалась Дебора, не ожидавшая найти здесь столько красивых и общительных детей.

— Она толстая и с очками, — заявила другая кроха, хмурясь. — А моя мама красившее.

— How are you?[5] — пропела Дебора, присев возле нее.

— Отойди! Ты не моя мама! — в голос заревела кроха, и гостья почувствовала себя неуютно. Ей вдруг расхотелось искать здесь будущего члена своей семьи. От маленьких детей много шума и грязи. Уж кто-кто, а она, Дебора Джон Периш, мать троих детей, знает это не понаслышке. Надо было присмотреть кого-то постарше. Своей мыслью она успела поделиться с мужем, пока они шли по коридорам вслед за Юлией и дамой в белом халате. Джон промолчал, предоставляя решать этот вопрос жене.

И вот в одной из комнат Дебора увидела очаровательного мальчика лет десяти-одиннадцати. Прижав колени к подбородку, он сидел на подоконнике и меланхолично смотрел в даль за окном. Деборе потребовались считанные секунды, чтобы в ее воображении судьба мальчика была устроена. Вот он уже знакомится с ее детьми, вот они играют вместе в мяч. Вот его представляют восхищенным Сиреневым Дамам. Вот он идет в школу, а потом в колледж. Дальше — университет. Ее мальчик, сильный красавец-блондин — адвокат, или врач, или что-то в этом роде. Вот он приводит к ним свою девушку и говорит: «Мама, папа, познакомьтесь… Это моя будущая жена».

Когда дама в белом халате пригласила их в свой офис, Дебора уже приняла решение.

«Возжелав многого, будь готов потерять то, что есть», — с горечью думала она спустя два года, лежа в темной спальне своего дома и чутко прислушиваясь к ночным звукам. Муж, судя по его ровному похрапыванию, давно уже спал, а к ней сон не шел. Она думала о потерянном покое, о том, какое наказание понесла за свою глупость и самонадеянность и как ее бедная мамочка была права. А еще пыталась угадать, что на этот раз замышляет Белобрысая Проблема за дверью своей комнаты в конце коридора. И когда Дебора Периш думала обо всем этом, то попутно искренне проклинала и Сиреневых Дам с их комитетами, подписками и дутым христианским милосердием. Если уж говорить начистоту, то Сиреневые Дамы — просто шайка мерзких старух, которые ловят в сети своей мнимой добродетельности настоящих дочерей Америки и сбивают их с истинного пути. И пусть отец Гарольд катится ко всем чертям со своими призывами к долготерпению. Сам то он небось не усыновил Белобрысую Проблему из России. У него с этой его кислой ирландкой и своих-то детей никогда не было. Пусть они теперь говорят все, что им вздумается, а она поступит по-своему. Она все исправит. Ради семьи…

Всхлипнув еще пару раз, Дебора провалилась в сон, как в бездну.

Через несколько минут дверь приоткрылась, и в спальню проскользнула маленькая тень. В руках эта тень несла теплый тюбик детской зубной пасты, рекомендованной к применению лучшими дантистами США. Правда, им никогда и в голову не пришло бы рекомендовать то, что тень выделывала с пастой над лицом Деборы, а потом Джона Периша. Нет, таких рекомендаций дантисты явно не давали.

* * *

Колька ненавидел в своей жизни всего три вещи: мужика по имени Олег, подбивавшего клинья к его матери; вопрос «где ты был так поздно?» и учительницу алгебры, такую же сухую и занудную, как и ее интегралы.

Правда, в разные периоды жизни Колькины «ненависти» менялись, но оставалось неизменным только число три. В пятилетием возрасте (а счет он вел именно с этого времени, когда начал осознавать себя личностью с воспоминаниями) он ненавидел яичную запеканку, походы в парикмахерскую и мамину подружку тетю Таню. Та как-то имела несчастье пообещать подарить памятливому малышу старый маузер своего деда и, конечно же, не подарила. Уж есть на свете такие тетки, обещающие всякие привлекательные вещи и со спокойной совестью обещания не выполняющие. За это, будучи в детском непосредственном возрасте, он стал называть ее просто Танькой, хотя неоднократно получал от матери увесистые шлепки, когда за предметом раздора захлопывалась дверь. «Сколько раз повторять, чтобы не было у меня «Таньки»! Сколько раз! Ишь, нашел ровню!» — приговаривала мать, опуская карающую длань на то место, которое считала наиболее подходящим для наказания. Место болело, но Коля все сносил: обманщица Танька не заслуживала слез. Много позже она превратилась в Татьяну Алексеевну, но даже в это уважительное обращение Коля привносил столько сарказма и скрытого ехидства, что мать всякий раз бросала на него укоризненные взгляды. Она могла бы, конечно, дать подзатыльник, но пятнадцатилетний сын достиг такого юридического совершенства в обращении с предметом своей неприязни, что формально придраться к нему не представлялось никакой возможности.

Вот и сейчас две старые подруги заперлись на кухне и уже час шушукались под аккомпанемент очередного бразильского «мыла». Иногда оттуда доносилось словечко-другое, сказанное погромче, но Колька мог и не прислушиваться. Он и так отлично знал, о чем болтали Танька с матерью. Тема в последний месяц не менялась — Олег, Олежек, Олененочек. Наглый молодой мужик, слишком молодой для матери, свалился на маленькую семью Захаровых как снег на голову Мать, выгнавшая отца Кольки из-за баб еще в бытность Татьяны Алексеевны Танькой, изменилась за этот месяц кардинальным образом. Первым делом отставку получили старенькие тапки и домашний халат с заплатой на локте. Во вторую очередь жертвой пала ее обычно непритязательная функциональная прическа. Стараниями девчонок в парикмахерской, где работала Валентина Ивановна, голова ее начала сильно напоминать клумбу перед домом «нового русского». Далее следовали еще более впечатляющие изменения в укладе жизни, что свидетельствовало о нешуточном обороте дела. Взгляд матери стал пристальнее, жестче и нетерпеливее. Возникли вопросы о Колькиной учебе и планах на будущее, а это уже недвусмысленный намек на недопустимость его разгильдяйского отношения к жизни. Вольной вольнице, когда мать интересовалась только тем, обедал ли он и заплатил ли за телефон, приходил конец. Скорее всего, материнские инстинкты проснулись в ней вместе со всеми остальными из-за этого скользкого козла, возникшего откуда-то из недр огромного города с неизменными букетами похабных цветов (из больших белых кульков-соцветий выглядывали неприличного вида желтые пестики) и подозрительной для мужика любовью к театру оперы и балета. Раз в неделю белобрысый заезжал за матерью на «ауди» и вез ее смотреть на парней в колготках.

Из-за всего этого Колька исполнился к кавалеру матери чувствами, не имевшими ничего общего с благодарностью. Особенно после того, как этот наглый тип однажды фамильярно потрепал его по затылку и, между делом перекатывая во рту «Орбит» без сахара, весело осведомился: «Ну, как дела, пацан?». Колька, сам охотно соглашавшийся, что выглядит моложе своих лет, дернулся в сторону и процедил первое, что пришло в голову: «Сам ты… пацан!». Дело происходило в узкой прихожей, где кавалер дожидался, пока мать соберется с ним на очередную премьеру в очередном культурном заведении. В один миг белобрысый прижал его к шкафчику и задышал концентрированным ментолом в лицо. Понизив голос и опасливо покосившись на дверь спальни, кавалер пропел, улыбаясь на все 32 зуба: «Паря, взрослых надо уважать. Что, папка не научил в свое время? Так мы это исправим. Не ерепенься, пацанчик».

«Отвяжись, урод!» — выдавил из себя Колька, тоже косясь на дверь спальни в надежде, что мать в эту самую секунду выйдет оттуда и увидит, как этот театрал обращается с ее единственным отпрыском.

Но дверь комнаты оставалась закрытой, а урод продолжал гнусно улыбаться ему в лицо: «На первый раз прощаю, сынок. Из нас двоих мужик тут я. И мне надо, чтобы ты это усек раз и навсегда. Будешь бухтеть — получишь по мозгам. Захочешь жить мирно — не пожалеешь. Мать твоя мне нравится. Понял?».

Речь театрала была убедительной и предельно лаконичной. Очевидно, что он привык расставлять все точки над «i», даже если это приходилось делать среди старых плащей и пальто в узкой прихожей незнакомой квартиры, половина обитателей которой питала к нему откровенную враждебность.

«Иди учи уроки», — он ласково оправил на груди Кольки свитер. Колька запоздало отпихнул его руку и скрылся в своей комнате. Мир вокруг явно изменился.

Поняла это и Валентина Ивановна, чутко приникшая ушком к двери и слышавшая весь диалог кавалера с сыном. «Боже, наконец-то! Мужик в доме!» — радостно запрыгало сердце в ее груди. Во-первых, личная жизнь разведенной женщины далека от идеала, как ни крути. А ведь буквально на расстоянии вытянутой руки маячил неприятный юбилей с цифрой 45, и душу точила тоскливая уверенность в том, что все у нее могло быть по-другому, если бы не замужество с отцом Кольки, бабником, каких свет не видел. Во-вторых, она уже давно сама себе призналась в том, что боится сына, не понимает его увлечений, не может уловить смысл его телефонных разговоров (типа «эмпег четыре не катит на четырехсотом камне») и смутно догадывается, из-за чего он так надолго запирается в ванной. И это ее родное чадо, которое всего каких-то десять лет назад читало понятные стишки про Винни Пуха, писало по ночам в кроватку, боялось принести двойку в дневнике и с увлечением рассказывало обо всем, что происходило за день! Разве она могла представить себе, что через такое короткое время чадо превратится в курящее, говорящее на незнакомом наречии, слушающее бессмысленную музыку и вечно пропадающее куда-то по вечерам таинственное существо. Это существо повесило на дверь своей комнаты жуткую надпись «ВСЕ СООБЩЕНИЯ ПРИНИМАЮ ПО ЕМЕЛКЕ» и двигалось по жизни само по себе, не посвящая мать в детали. Если сын чего-то хотел теперь от своей матери, то только чтобы она «не учила его жить». Да еще это уничтожающе-снисходительное выражение на его лице, когда она пыталась говорить с ним о чем-то, кроме бытовых мелочей. Как только возникала эта его ухмылочка, она сама себе казалась непроходимой идиоткой. Коленьке не помешали бы удила. Без них он гарцевал по своей воле и прихоти, и это, как она чутко угадывала своими материнскими инстинктами, не привело бы ни к чему хорошему. Такие удила имелись у Олежека. И она была совсем не против того, чтобы он ими воспользовался.

Вот только Кольке это не нравилось. Наглость и сила мамочкиного кавалера вызывали у него даже не раздражение (потому что раздражение — это привилегия взрослых, склонных трезво оценивать возможности и готовых пойти на компромисс с собственным деятельным нетерпением), а дикое, загнанное внутрь чувство протеста, не имевшего иного выхода, как изливаться в едких, вполголоса, замечаниях, бурчании и необычайной угрюмости. Но, казалось, Олега совершенно не беспокоили все эти признаки антипатии. Напротив, он их втайне от Валентины подогревал, потешаясь над бессилием подростка, полагавшего себя пупом земли.

«Что тебе надо?!» — мысленно с яростью вопрошал Колька, представляя своего новоявленного врага. А враг только ухмылялся, все больше овладевая вниманием матери. Их отношения представлялись ему такой неравной гнусностью, что он удивлялся, как этого не замечают другие. Дошло до того, что домой идти не хотелось. Он стал охотнее отзываться на приглашения школьных приятелей выйти в город попить пивка или отправиться к кому-то на «хату» смотреть футбол на огромном экране домашнего кинотеатра — гордости состоятельных родителей. Или допоздна играл в волейбол. Или просто шатался по улицам, лелея свою упрямую ненависть, как иной заботливый садовник лелеет прихотливые розовые кусты, с той лишь разницей, что Колькина ненависть плохо пахла. Она отравляла своим запахом все его существование. Она колола и не давала нормально жить. Жить, как раньше, без злобно стиснутых зубов и невольно сжимающихся кулаков. Ведь ненависть — дамочка, любящая постоянное внимание к себе, вечное, зацикленное самокопание и еще вопросы, ответы на которые никто никогда не даст.

А иногда ему казалось, что он мог бы понять и простить мать и ее Олега. Что-то подсказывало ему: люди не всегда обязаны делать именно то, чего от них ждут.

Такая снисходительность посетила Кольку на одной вечерней прогулке по городу. Он гулял со своей подругой Веркой. Она вообще умела умиротворять уже одним своим присутствием. Между ними пока не было никаких преград. Они часто встречались — иногда в городе, иногда у друзей. Учились они вместе, но до последнего времени как-то не замечали друг друга. И хоть в любви до гроба не клялись, однако чувствовали себя комфортно друг с другом. Не счастливо, но комфортно. А это иногда важнее какого-то призрачного счастья, вымышленного истеричными романистами. В этом поганом изобретении, придуманном в угоду домохозяйкам, они еще не нуждались, как десятилетние девочки не нуждаются в губной помаде и в туши для ресниц. Комфорт — вот что ценили пятнадцатилетние. Время романтиков рождало тринадцатилетних Ромео и Джульетт, готовых любую взаимную приязнь раздуть до невообразимых масштабов. Время циников рождало тинейджеров, целующихся, не вынимая жевательной резинки изо рта. Бедняга, вскричавший: «О tempora, о mores!»[6], и не подозревал, насколько его восклицание окажется актуальным. При любых временах.

Они с Веркой набрели на группу девчонок и пацанов, расположившихся на темном пятачке перед куском бетонного забора, обязанного своим существованием верным фанатам Виктора Цоя. Об этом свидетельствовали многочисленные надписи типа: «Ты знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро». Двое энтузиастов бацали на гитаре и барабане какую-то странную мелодию, оказавшуюся чем-то средним между негритянскими боевыми плясками и испанским фламенко. Стоял довольно прохладный октябрьский вечер, но компания излучала нездешние тепло и страсть. Возможно, в этом был виноват виртуозный барабанный ритм, рождавшийся под пальцами сосредоточенного паренька в вязаной шапочке. И в этой компании было явно веселее, чем в шикарно-буржуйской «Журавинке» с ее охраняемой стоянкой, с ее фитнес-центром, казино, рестораном и гостиничным комплексом, напротив которой располагалась хипповатая «стена памяти». Какое казино могло сравниться с этой безыскусной общностью пацанов и девчонок, подтанцовывающих под неудержимый ритм? За какие деньги можно устроить такой маленький праздник для молодой души, еще не знавшей поражений и страха, верившей, отчаянно желавшей верить в непременно светлое и радостное будущее? Да и что эти взрослые понимали в праздниках? Что они знали о таких вот стихийных сборищах у какой-нибудь неформальной городской достопримечательности, наполнявших сам воздух вокруг чувством свободы, необъяснимой приязни и симпатии ко всем? А ведь всего-то и нужны были для этого гитара, барабан и ловкие руки, чувствовавшие ритм.

Именно в этой совершенно незнакомой компании сверстников Колька ощутил слабое, еле уловимое желание дать зачахнуть своей ненависти, перестать удобрять ее полудетской ревностью и недетской обидой. Звезды, взошедшие на бесконечно сиреневом вечернем небе, говорили ему об этом. Барабанный ритм убеждал его в этом. Даже Виктор Цой с фотографии на стене среди надписей поддерживал его робкое желание. Этим вечером дела взрослых, их кичливость, их странное и избирательное чувство ответственности, их нотации и их самоуверенность утратили силу, растворились в чуть грубоватых аккордах гитарки, истончились, словно закатные разводы на самом последнем краешке вечернего неба. Чем была для него жизнь в тот момент? Теплой курткой с карманами, где грела руки Верка, прижавшаяся к нему сзади и выглядывавшая из-за его плеча; ядовито-оранжевыми городскими фонарями, свет которых не достигал их компании; глыбой Дворца Республики справа, подсвеченной так, что тот казался одним большим куском драгоценного розового мрамора. Осознание простоты жизни крылось и в спешащих по своим делам прохожих, и в шуршании бегущих машин, и в приятной прохладе, намекавшей на скорую перемену в погоде. Все остальное не имело большого смысла.

Так Кольке показалось. Ему было хорошо в тот короткий момент, когда ненависть будто смирилась с перспективой быть осмеянной и изгнанной из его души. Он сжимал теплые руки Веры в своих карманах, слушал уличную музыку и уже смутно решил, что перестанет постоянно думать о матери и ее Олежеке.

— Классно! — шепнула ему на ухо Вера. — Что-то похожее я на Кипре слышала.

— Где? — переспросил Колька.

— На Кипре. Мы там с мамой в прошлом году отдыхали. Было здорово!

— Ты не рассказывала, — с притворной обидой повернулся он к ней.

— Не было случая. Да и неинтересно рассказывать. Там самому надо побывать.

— Не все это себе могут позволить, — заметил он, пожав плечами и почувствовав, как на разведку его души осторожно выступили пажи и верные слуги изгнанной ненависти — мелкая язвительность и обидчивая провокационность, готовые затеять маленькую гнусную ссору на ровном месте.

Вера промолчала, и ее молчание вполне определенно свидетельствовало, что она рассчитывала на другую реплику. А эту и замечать не стоило.

В который раз он ощутил, насколько она права, когда обходит вниманием такие вот реплики, выпадавшие из него в последнее время все чаще.

Даже не дав ему пожалеть о своих словах, Вера неожиданно вытащила его руку и всмотрелась в циферблат часов. После чего ровным голосом попросила:

— Проводи меня до метро.

— Да ну! Вер, не тормози! Погуляем еще, — оживился Колька, смутно обеспокоившись тем, что день закончится на такой ноте.

— Нет, не могу. Я маме обещала быть дома пораньше.

С этим он никак не мог поспорить. Вера относилась к данному слову очень серьезно. Если уговаривались выйти на пробежку в семь утра, то никакой дождь или град не заставил бы ее прийти позже. Так уж ее воспитали.

Но сейчас Колька был бы рад, если бы она нарушила слово. Ради него. Ради этого вечера, который мог излечить его от ненависти. Он смог бы оценить это. Он, возможно, смог бы рассказать ей, что его так терзало. Рассказать девчонке. Впервые девчонке, а не парням-приятелям. Что-то подсказывало ему: Вере многое можно доверить. Но она уходила. А с ней уходило и чувство покоя. Колька снова оставался один на один со своим уродливым розовым кустом в душе. Никто ничего не хочет понять. Все те же взрослые игры. Взрослые… Иногда они просто не могли позволить забыть о себе, даже если находились далеко-далеко. И она вот тоже строит из себя обязательную.

— Так ты идешь? — мягко спросила она и вытащила вторую руку из кармана его куртки.

— Иду, — недовольно буркнул Колька.

— Только одолжений мне не надо. И губы тоже не стоит надувать. Ты сразу становишься похожим на трехлетнего ребятенка.

Вера умела смутить его. Возможно, только она и умела. Колька, давно научившийся отражать всякие нападки сверстников и ребят постарше, иногда ничего не мог противопоставить Веркиной правдивости и ее же способности излагать эту самую правду не обидно, а с легким подтруниванием. Время от времени он просто не мог понять ее, хотя с самого первого класса считал, что в девчонках нет и не может быть ничего таинственного. Все они носили косы, аккуратно вели дневники и обклеивали их всевозможными артистами и вырезками из журналов мод, вели меж собой глупые разговоры, боялись мышей, дома после уроков играли в «школу» (ну не дуры ли?), интриговали, подлизывались к молоденьким учительницам, не давали списать и могли строить из себя невесть что. Все они были как на ладони. Никаких тайн. Все их чувства, все их слезы, все их таинственные (как им казалось) улыбки читались с легкостью. Все их вздохи и раздаваемые удары учебником по голове, все их шептания и альянсы расшифровывались без труда. В этой праведной уверенности Колька пребывал до встречи с Верой. На Вере он споткнулся. То, что раньше было открытой книгой, вдруг окуталось туманом из полунамеков и улыбчивости, в которой скрывались слова. И эти слова хотелось слушать. Глаза, обычные девчоночьи глаза, не трогавшие ранее ни одной душевной струны, неожиданно обрели притягательную силу. В них хотелось заглядывать. Вопросы сверстниц стали неожиданными и могли вогнать любого пацана в краску (хотя ни один пацан в этом ни за что не признался бы). Их познания в различных сферах начали неприятно поражать. Их фантазия в одежде стала подобна прорвавшему плотину мощному потоку. Даже самая неказистая Женька Смирнова из его класса, по-воловьи смотревшая на мир сквозь линзы неуклюжих очков чуть ли не с самого детского сада и вечно пачкавшая форму повидлом от бабушкиных пирожков, постепенно превратилась в неприступную девушку Женечку, появлявшуюся на публике в стильных очечках и в строгих костюмах.

Они умудрялись всегда иметь при себе деньги.

Они смеялись, и тебе казалось, что этот смех предназначен именно тебе.

Их настроение менялось, и тебе почему-то нравилось лавировать в неспокойном море их изменчивой натуры. Частенько это получалось плохо, но тебя уже не оставляла надежда стать ассом в этом непростом деле.

Именно Вера заставила Кольку взглянуть на девчонок с иной стороны, с нового фасада. И старый, самоуверенный взгляд стал недоступен.

Конечно, все мальчишки напоказ продолжали выставлять свое якобы жизненное кредо — мол, курица не птица, а женщина не человек, но тогда какого дьявола они так настойчиво добивались у предмета своего нарочитого презрения толики расположения, внимания, слова, взгляда? И куда девается это презрение потом?

Непостижимо.

Необъяснимо.

Непознаваемо.

Он шел с Верой к станции метро и не мог избавиться от чувства вины. Своей вины, вот в чем курьез! Не мать, а простая пятнадцатилетняя девчонка заставила его чувствовать себя ребенком. Трехлетним пацаном с надутыми губами, не получившим то, что хотелось.

Колька не смог сдержать улыбку.

— Ты чего? — тут же спросила она, толкнув его в бок.

— Ничего. Так. Подумалось…

— Надо же. Ты думать умеешь? Какое открытие. Научи и меня.

В ответ послышался скупой, ломкий юношеский смешок:

— Прикалываешься, да?

— Может быть да, а может и нет, — загадочно улыбнулась она.

Всю дорогу до метро они перебрасывались беззлобными репликами, стараясь сгладить неприятную минуту.

На этот раз вечер удался.

Последний беззаботный вечер навсегда ушедшего детства.

* * *

Устроившись в тесной телефонной кабинке на Главпочтамте с газетой «Из рук в руки», Кристина уже полчаса пыталась найти хоть один номер, по которому не ответила бы какая-нибудь девица из агентства по сдаче квартир. Судя по всему, эти самые агентства со своими хитрыми уловками заполонили весь город и, вопреки рекламе, совсем не обещали быстрого вселения. По крайней мере, за приемлемую для Кристины цену. Везде предлагали заплатить вперед, подписать какой-то туманный договор и только после этого получить список сдаваемых квартир. Кристина каждый раз вынуждена была бросать трубку. Оставалась еще примерно треть телефонов, но она сильно сомневалась, что найдет на другом конце провода тех, кто не хочет почистить ее и без того не набитые купюрами карманы. Хайнс, когда его брала полиция, как-то не позаботился выдать ей выходное пособие. Не пришла ему в голову такая светлая мысль.

Набрав очередной номер, Кристина долго слушала гудки и хотела уже положить трубку, как ей ответили…

Телефон в прихожей все звонил и звонил. Анжелика Федоровна подняла голову с подушки, прислушалась. Нет, грузного шарканья Зойкиных шагов не слышно. Только телефон надрывается. Проклятая корова решила, вероятно, вздремнуть после обеда. А может, опять ушла куда-то. Не докладывает же.

И тут Анжелика Федоровна вдруг подумала: как давно в этой квартире молчит телефон. Иногда звонила сама корова, но вот такое радостное треньканье телефона почти забылось.

Телефон все звонил и звонил. Значит, коровы нет дома.

Она потянулась и сняла трубку.

— Да, слуфаю ваф, — произнесла Анжелика Федоровна и почувствовала неловкость от того, что безбожно шепелявит без протезов во рту.

— Простите, вы… — послышался девичий голосок.

— Секундофку, секундофку, — сдерживая нахлынувший смех, пролепетала Анжелика Федоровна, выуживая зубы из стакана. — Вот теперь говорите. Кто это?

— Простите, вы сдаете квартиру? — с усталой надеждой осведомился голосок.

— Квартиру? — переспросила старуха. — Нет, деточка, квартир я не сдаю. По какому номеру вы звоните?

— Извините, я, кажется, ошиблась.

«Нет, не ошиблась!» — подумала Анжелика Федоровна, вдруг испугавшись, что этот свежий, ясный голосок навсегда исчезнет, замрет, сгинет, снова оставив ее один на один с ненавистной коровой.

— Подождите, деточка! — успела выкрикнуть в трубку старуха, при этом чуть не выплюнув зубы. — Подождите! Знаете что… приезжайте. Приезжайте, мы что-нибудь придумаем, деточка.

— Вы уверены? — с сомнением спросила девушка.

— Пишите адрес. Надеюсь, название улицы не поменялось. Будет глупо, если вы заблудитесь потому, что одна старуха слишком давно не выходила из своей комнаты и только догадывается, что творится за стенами квартиры.

— Мне кажется…

— Ничего вам, деточка, не кажется! — непререкаемо, как когда-то умела, оборвала ее Анжелика Федоровна. — Это мне по старости все что-то кажется. Кажется, что дней впереди много, что есть еще здоровье. Кажется, что мир все еще крутится вокруг тебя. А посмотришь — ничего-то и нет. Ну да что это я? Сию минуту жду вас. Дверь будет открыта. Так что не звоните.

Телефонную трубку она положила, словно величайшую драгоценность.

Девочке негде жить. Возможно, девочка просто студентка. Но это не важно. Девочка будет здесь жить. Не за деньги, разумеется. А назло корове. Пусть корова злится сколько влезет. Но даже это не так важно. Важнее всего, что с этой девочкой у Анжелики Федоровны появится союзник.

Старуха со всей бодростью, на которую была способна, поднялась с постели, сунула ноги в старые тапки, нашарила на стуле халат и поплелась в коридор. Скоро придут гости, и надо быть готовой.

* * *

Все началось с электронного письма, которое Тимофей получил несколько недель назад.

Он решил заглянуть в свой старый интернетовский почтовый ящик, хотя давно обещал себе удалить его и забыть о том, что он когда-либо существовал. Он и сам не мог сказать, почему оставил его. Наверное, по совокупности разных причин, в которых присутствовала тайная, неосознанная логика. Возможно, тут сыграли роль любопытство и нежелание порывать все ниточки с прошлым, потому что прошлое — часть жизни, и избавиться от него никак не получится.

Последний раз вы пользовались нашим сервисом

25 февраля, 2010,20:01:10 с IP-адреса 184.158.215.62

Список папок вашего почтового ящика Fey@mail.ru

Sat Oct 26,2010,09:21:26[7]

Папка Всего писем Новые письма Непрочитанные Размер

Входящие 5 1 1 206.3 Kb

Всего: 5 1 1 206.3 Kb

Сообщение о новом письме насторожило Тимофея. Очень немногие знали этот электронный адрес. А те, кто знал, уже давно перестали писать, потому что Тимофей больше никому не отвечал.

Он подвел курсор к надписи’ «Входящие», которая тут же окрасилась в синий цвет, показывавший готовность открыть ссылку на адрес отправителя, но почему-то замер в нерешительности.

«Вполне может быть, что это простая рекламная рассылка или что-то вроде этого», — подумал Тимофей, потирая пальцы над кнопкой «мыши».

«Мне любопытно», — пришла другая мысль.

«И я никому не собираюсь отвечать. Просто посмотрю, кто это вспомнил о Большом Фее?»

«Может, хватит уговаривать самого себя? Открой это письмо и прочти. Что за сложности?»

«Не хочу».

«Тогда какого черта размышляешь?»

Тимофей улыбнулся и покачал головой. Он называл эту внутреннюю разноголосицу «диалогом маньяков-близнецов». Иногда к этим двум присоединялся его собственный голос, словно приговор верховного арбитра на некоем бестолковом собрании людей, готовых броситься друг на друга с кулаками.

«Я все-таки посмотрю», — сказал себе Тимофей и «кликнул» курсором по верхней надписи «Входящие».

Экран компьютера на несколько мгновений очистился, явив взору девственное окно обозревателя Интернет-эксплорер, после чего снова ожил, открыв адресную таблицу.

Четыре письма, судя по адресам, действительно оказались старыми рассылками новостей. Пятое было получено несколько дней назад, и адрес отправителя Тимофею ничего не говорил. Одним нажатием кнопки он открыл письмо:

«Здравствуй, Тимофей!

Как видишь, я пользуюсь привычными для тебя средствами общения и очень надеюсь, что ты прочтешь это письмо.

Ты должен вернуться. Ты мне нужен. Не время дуться. Три года — слишком большой срок для любых обид. Если хочешь, скажу даже, что в некоторых случаях, я был неправ. С каждым такое случается. Разве нет? Но я не хочу, чтобы из-за старого дурака ты подтвердил изречение Бергсона, будто наш жизненный путь усеян обломками того, чем мы начинали быть и чем мы могли бы сделаться.

Каюсь и кладу свою седую голову на плаху твоего осуждения. Руби ее смело, но не губи себя. Твоя беда в излишней восприимчивости, впечатлительности. Увы, ни один талант не может преодолеть пристрастия к деталям.

Позвони мне. Мой номер не изменился».

Тимофей немедленно прервал модемное соединение и откинулся на спинку кресла, по привычке сцепив руки в замок на затылке.

Вот черт!

Старик в своем репертуаре. Кается, журит, снова кается, поучает, льстит и сыплет умными изречениями (откуда он их только берет?). Человек, называющий себя старым дураком, никогда себя таковым не считал. Тимофей это отлично знал. И голову свою «седую» никому и никогда не подставлял. Головы других — это пожалуйста. Но только не свою!

Все, что надо было сделать, так это удалить письмо и любые другие корреспонденции на эту же тему. То есть не отвечать на подергивание последней ниточки, связывавшей его с прошлым. Но в том-то и дело, что это была не просто ниточка, а толстый канат, брошенный прямо ему в руки. Соблазн последовать за канатом был так велик, что Тимофей даже испугался. Он подозревал, что внутри него сидит некая предательская по отношению к самому себе сущность, но не думал, что она настолько сильна. Может быть, именно благодаря внутренней «подрывной» деятельности этой сущности он не уничтожил свой старый адрес в Сети, оставляя лазейку в мир, полный адреналина. В мир, который он покинул. Его существо жаждало деятельности, поиска, впечатлений, шума, движения напролом, умственного надрыва, кайфа, который могли подарить его разум и его знания. Он чувствовал, что его бунтарская сущность весь последний год изнемогает от сознания своей бездеятельности, к которой она была приговорена за собственную разрушительную силу. И этот приговор ей вынес сам Тимофей.

Но почему же он сейчас бессилен перед ее позывами? Почему? Неужели он ошибался в отношении самого себя?

С другой стороны его атаковало жгучее любопытство. Настырное малоконтролируемое чувство, очень похожее на любовное томление, противостоять которому, как известно, удается не каждому.

С чего вдруг появилось это письмо? Тимофей же все объяснил им три года назад. Неужели они полагали, что он вернется, словно ничего не случилось? Заставить они его не смогут. Да и чем, если уж на то пошло? Пригрозят выдать властям? Глупо. Откроется одно — и все поползет, как неудачно связанный свитер.

В любом случае Тимофей не имел ни малейшего понятия, какие причины заставили Старика отправить ему письмо и какие последствия это могло повлечь. Теперь его это не интересовало. Ни в малейшей степени.

Он снова соединился с Интернетом и написал ответное письмо:

«Привет, Старик.

Боюсь, я не изменился, как и твой номер.

Пока!

И еще. Не лезь в мою жизнь. В ней нет больше ничего для тебя интересного».

«ПИСЬМО УСПЕШНО ОТПРАВЛЕНО»

После этого Тимофей удалил свой почтовый ящик. Но не забыл о письме.

Целью Тимофея была фирма «Органа-Сервис», арендовавшая целый этаж в здании забытого всеми института. Он нашел ее сразу после письма от Старика. Тимофей знал, что такая фирма должна существовать. Почему знал? Наверное, потому что довелось в свое время поработать под руководством Старика, предпочитавшего проверенные трюки с фирмами-однодневками и конторками из разряда «Рога и копыта». У старого мошенника имелись излюбленные методы, которые он использовал при каждом удобном случае.

Однако на этот раз все выглядело гораздо серьезнее… Судя по размаху предприятия, можно было догадаться, что у Старика грандиозные планы. И если уж он взялся за него, Тимофея, то дело, видать, пахло ба-а-а-лыними денежками! Уж кто-кто, а Тимофей хорошо чуял этот запах.

Фирма «Органа-Сервис» являлась дочерним предприятием некоей компании «Ориджн Компьютинг», офис которой располагался в Москве. «Ориджн Компьютинг» — весьма странное дитя, рожденное полтора года назад человеком с сакраментальной фамилией Петров И. И. и английской компанией «ИТФ Компьютере Лимитед».

Первым пунктом в обширной программе Тимофея по сбору сведений обо всех этих замечательных предприятиях стало, конечно же, посещение Интернета. Там он обнаружил несколько официальных веб-сайтов, рассказывавших о деятельности фирм по продвижению компьютерных технологий на рынок СНГ На помещенной фотографии высокий сухопарый англичанин со счастливым лицом демонстративно пожимал руку своему славянскому партнеру Петрову И. И. Его Тимофей никогда раньше не видел. Впрочем, Старик никогда не брезговал пользоваться услугами зицпредседателей, знавших о своих чисто представительских функциях и о риске таких функций. А иногда нанимал на работу средней руки бизнесмена, перебивавшегося с хлеба на воду, и тот был рад предложенной работе, солидной на первый взгляд. Потом же Старик без зазрения совести скармливал его компетентным органам, когда приходило время платить по счетам, а счета оказывались пустыми.

Тимофей бродил по коридорам фирмы с видом озабоченного солидного клиента и тщательно изучал рекламные проспекты. Он прислушивался к разговорам, доносившимся из легкомысленно открытых дверей с табличками «Отдел программных разработок», «Креативный отдел», «Рекламный отдел», «Отдел маркетинга», «Бухгалтерия», «Администраторы», «Ксерокопия», «Технический отдел». Он запоминал, кто кого и как называет, как часто и кто покидает свое рабочее место. И был даже вынужден выкурить пару-тройку сигарет в небольшом загончике у окна в конце коридора.

Там стояли кресла, на которых сотрудники отдыхали от работы. Трудно даже представить, как много говорят сотрудники в минуты отдыха. Все могло пригодиться.

Для Тимофея это была не слишком сложная работа. Главное на этом этапе — не примелькаться, ухитриться не задать ни одного вопроса и самому на них не нарваться.

Филиалом компании в Минске руководил господин Бархатов. Вот тут Тимофей насторожился. Никто из их команды никогда не возглавлял фирму, на которую могла пасть тень подозрения. Да и сам Олежек Бархатов ни за какие коврижки не согласился бы оказаться в черных списках Интерпола и других организаций, не желавших мириться с международными воришками. Насколько Тимофей знал, Олежек всегда очень трепетно относился к Уголовному кодексу. Почти как Остап Бендер.

Странная получалась цепочка — крупная, вполне уважаемая английская компания «ИТФ Компьютере Лимитед», российская «Ориджн Компьютинг» и белорусская «Органа-Сервис», возглавляемая Олежеком.

Олежек! Вот самое непонятное звено в этой цепи. Если бы не он, все выглядело бы как обычно. Олежек был полной гарантией того, что на возглавляемую им «Органу-Сервис» не падет подозрение. Тогда зачем она нужна Старику?

Без дополнительной информации ломать над этим голову не имело смыла, поэтому Тимофей решил пока остановиться. Он узнал все, что хотел знать на данном этапе. Правда, на руках у него еще не было никаких карт, но кое-что удалось подсмотреть. А именно — Старик начал новую игру. Более запутанную, но явно более прибыльную.

* * *

Кристина быстро нашла улицу имени одного из основоположников революционных идей (да не к вечеру все они будь помянуты!), расположенную в центральной части города. Дома в этом районе строились явно не в расчете на простых граждан когда-то великого и могучего. Сейчас же здесь обитали потомки тех, кто стоял у руля социализма. Эта мысль несколько обеспокоила Кристину. Неизвестно, сколько хозяева потребуют за комнату. Впрочем, она всегда говорила себе: не попробуешь — не узнаешь.

Поднявшись на нужный этаж, она нашла квартиру и тихонько приоткрыла дверь. Прихожая встретила ей полумраком и тихим старушечьим напевом какого-то романса, звучавшим, судя по стуку посуды, где-то на кухне. Ориентируясь на этот звук, Кристина двинулась вдоль высоких старых шкафов, получивших, вероятно, полную отставку у хозяев, но все еще занимавших место в квартире. На огромной кухне, обставленной, возможно, для семидесятых просто шикарно, хозяйничала очень пожилая дама Седые волосы ее были уложены с той тщательностью, какая только возможна для человека, ограниченного своим отражением спереди. На ней был аккуратненький халат с кружевными оборками, что делало его немного похожим на пеньюар. С первого взгляда видно, что в свое время эта дама весьма тщательно следила за собой. Но старость кого угодно поставит на колени и заставит отказаться от многих привычек — как от хороших, так и от дурных. Старушка мурлыкала себе под нос «Не уходи, побудь со мною» и что-то пыталась сотворить с мукой.

— Простите, я туда попала? — спросила Кристина, стараясь не испугать своим появлением хозяйку.

Та медленно повернулась и молча взглянула на Кристину. В ее взгляде не было ни испуга, ни вопроса.

— Это зависит от того, куда вы хотели попасть, деточка, — произнесла старуха, опираясь перепачканными в муке руками о стол.

— Я звонила по поводу комнаты.

— А я попросила вас приехать. Значит, вы попали куда надо. Садитесь. Нет, лучше помогите. Человек, ничего не делающий в присутствии того, кто работает, чувствует себя неловко. Достаньте из холодильника яйца и кефир. Уж что-что, а кефир в этом доме никогда не переводится.

Кристина поставила на пол сумку и подошла к холодильнику. Такой, странный прием ее удивил, но ей и в голову не пришло возражать.

— Ничего, что я вас так с порога озадачила, деточка? — неожиданно хитро улыбнулась старуха.

— Нет, но я ожидала, что вы хотя бы поинтересуетесь, как меня зовут, — пожала плечами Кристина.

— В моем возрасте имена уже мало что значат. Иногда нам не к кому обратиться и некого уже звать, кроме Господа Бога. Если Он есть. Нынешние утверждают, что есть. И при этом возникает чувство, словно Он был в длительном отпуске и вышел на работу через семьдесят с лишним лет.

Кристина невольно улыбнулась. Таким чувством юмора не каждый наделен, Это порода. Пусть, быть может, партфункционерская, но порода.

— Меня зовут Кристина, — сказала она, с неожиданно возникшей приязнью посмотрев на эту красивую когда-то женщину.

— Анжелика Федоровна. Похоже, наши с вами, деточка, родители долго ломали голову — как бы выбрать нам имена позаковыристее. Просейте муку вот в эту миску. Уж простите старуху за ее немощь. Боюсь, выдохнусь уже на яйцах. А я хочу их хорошенько взбить.

— Если у вас есть миксер, то все будет гораздо легче, — предложила Кристина.

— Легче? Тогда лучше купить полуфабрикат, залить его водой и сунуть в духовку. Куда уж легче! Запомните, деточка, настоящий пирог должен быть сделан только руками. Пирог любит внимание к себе. Он должен впитать дух того, кто его делает Так мне говорила мама.

Узловатая левая рука, словно корявый сук очень старого дерева, начала почти неуловимо для глаза взбалтывать вилкой яйца. При этом почти мгновенно появилась пена. Менее подвижной правой рукой старуха поддерживала тарелку.

— У вас хорошо это получается! — восхитилась Кристина.

— Уже не так хорошо, как прежде, деточка. Но, к слову сказать, это единственное, что я не позволяла делать никому. Даже повару, который работал у нас десять лет. Михаил Степанович, мой муж, называл мой пирог «Воздушным поцелуем», хотя по маминому рецепту он просто «Весенний». Деточка, вас не затруднит растопить масло? Оно тоже должно быть. Кажется, в морозилке. Зойка всегда кладет его в морозилку, хотя я тысячу раз повторяла ей, что ненавижу каменное масло. А она твердит, что так оно лучше сохраняется. Глупая корова. Масло должно быть мягким, чтобы его можно было легко намазать на бутерброд, а не откалывать топором по кусочкам. Просто невероятно, до чего некоторые люди упрямы.

Кристина видела, как у старухи благодушие сменилось раздражением, и промолчала, решив не уточнять, кто такая Зойка. Возможно, дочь или просто какая-то родственница.

— Ну что же вы стоите, деточка? Зажигайте духовку! Зажигайте, зажигайте! Она должна хорошенько прогреться к тому времени, когда поспеет тесто. Теперь налейте в муку молока и немножко кефира… Могу я спросить, чем вы занимаетесь, деточка?

— Пока ничем. Я была… в отъезде. Довольно долго.

— Где, если не секрет?

— В Германии.

— С какой-то точки зрения вашему поколению повезло, деточка. Мы об этом и мечтать не могли. Я, к примеру, с Михаилом Степановичем была пару раз в Югославии и однажды в Париже. В 81 году, кажется. Тогда победил Миттеран и привел в правительство коммунистов. Здесь казалось, что Франция никогда не была нам ближе. В Париж тогда отпускали едва ли не всех, кто хотел. Вульгарные супруги наших чиновников повалили туда толпами, а возвращались с ног до головы облитые «Шанелью № 5» и увешанные подделками под «Кристиан Диор». Добавьте яйца в тесто и снова взбивайте… Вот так, хорошо. Так вы сказали, что вам нужна комната?

— Да, очень нужна, — кивнула Кристина.

— Как вы уже, деточка, поняли, я не давала объявления о сдаче комнат. Мне это и в голову не могло прийти. Мне незачем держать постояльцев, — старуха подняла руку, уловив тревожный взгляд Кристины. — Но вы можете жить в этом доме столько, сколько надо. Денег, разумеется, я с вас брать не буду. Считайте, что вы моя гостья. Места здесь много. Пять комнат для одной старухи — это слишком. Будете жить в кабинете моего мужа. Покойного. Там уютно, много книг (правда, все больше по марксизму-ленинизму) и есть, помнится, большой кожаный диван. После я вам покажу. А теперь быстро перекладывайте тесто в форму — и в духовку! А то сода отработает свое, и у нас к чаю будет не пирог, а несъедобный блин. Вы, деточка, хотите испечь блин? Я тоже не хочу. У нас есть сорок минут. Идемте. Если вас не затруднит, то поддержите меня немного по дороге. Я давно не практиковалась в приеме гостей. Все мои гости, во всяком случае большинство, переехали на Северное кладбище. Остальные, как и я, мало пригодны для светского общения. Сколько вам лет? Двадцать? Двадцать шесть? Можете мне не верить, но в этом возрасте я не была замужем. Я была гордой девушкой. На всех мужчин смотрела как на поклонников, которые видят только мою красоту и ничего больше. За букетами, которые мне приносили после концертов, не было ничего настоящего. На меня смотрели… знаете, как смотрят на полуголых певичек из кабаре? По-моему, мужчины одинаковы во все времена. Их не могут изменить ни социальный строй, ни условия жизни, ни образование.

«Уж кому, как не мне, это знать», — горько усмехнулась про себя Кристина, ведя старуху по длинному коридору.

— Мой муж оказался точно таким же, как и все, что только подтверждало правило. Полагаю, во всех характеристиках, отсылаемых в Москву, про него писалось «морально устойчив». И все потому, что я пожалела его. Не бросила, хотя вполне могла это сделать. Вот мы и пришли, деточка. Доковыляли, — старуха хихикнула и властно увлекла ее в темную комнату.

Вверху зажглась лампа под приятным зеленым абажуром с бахромой. Здесь все пространство было заполнено книжными шкафами. Оставалось место только для необъятного кожаного дивана в углу перед эркером, в глубине которого стоял большой письменный стол и кресло, накрытое пледом. Окна в эркере были занавешены плотными темно-зелеными шторами. Между шкафами нашли себе место напольные часы в человеческий рост с безжизненным маятником.

В комнате, несмотря на всю аскезу, было действительно уютно. Кристина вдруг подумала, что, будь ее воля, из всех мест на земле она выбрала бы именно это. Книги дарили тепло и создавали ощущение норки, в которой можно спрятаться от всех бед снаружи. Именно таким, вероятно, был кабинет Филиппа Филипповича Преображенского из «Собачьего сердца» — теплота батарей и мещанские ковры как осколок мирной, спокойной жизни посреди холода и разрухи.

Под взглядом старухи она обошла комнату, которая все больше ей нравилась.

— Если у вас нет аллергии на пыль, которую Зойка, по-видимому, не убирала здесь лет пять, то комната ваша, — с улыбкой сказала Анжелика Федоровна.

— Не знаю как и благодарить вас, — покачала головой Кристина, не заметив никакой пыли. — На самом деле в последнее время мне не слишком везло на тех, кто горел бы желанием мне помочь. И потому как-то неудобно пользоваться всем этим без денег…

— Ни слова! — поморщилась старуха, взмахнув рукой и вскинув голову. — Я, как великий Остап, никогда не делала из денег культа. И в отличие от своих сверстниц не собираюсь делать этого сейчас, стоя одной ногой в могиле.

— Ну вы скажете! — счастливо засмеялась Кристина.

— О, все там будем. Срок действия моего проездного билета явно истекает. Отрицать бесполезно. И глупо, деточка. Это весь ваш багаж? — кивнула она на сумку.

— Кажется, — смущенно улыбнулась Кристина.

— Надо полагать, в Европу вы ездили не за покупками.

— По правде говоря, мне хотелось поскорее унести оттуда ноги.

Старуха протяжно захихикала, что в ее возрасте означало искренний и благожелательный смех.

— Поколение меняется на глазах. Для тех, кто чуть моложе меня, вы сказали вещь почти кощунственную. Что ж, деточка, идемте за мной в мои закрома.

Недоумевая, Кристина отправилась вслед за удивительной старухой. Они миновали еще одну комнату и вошли в следующую. Анжелика Федоровна подвела ее к большому гардеробу и настежь распахнула обе створки. Кристина с удивлением и некоторой неловкостью увидела десятки платьев и костюмов. Ей не очень-то улыбалось одевать что-то из этого старья. Как бы там ни было…

Анжелика Федоровна, словно заметив ее сомнения, сказала:

— Что-то из этого действительно не ко времени. Но ведь некоторые фасоны мода просто вытаскивает из прошлого и выдает за новое. Мода — самое лживое из того, что придумал человек. Давайте, деточка, посмотрим, что тут у нас есть.

В следующие полчаса Кристина забыла обо всем на свете. Казалось, то, что уже иссякло в ней, перестало иметь значение, было выброшено за ненадобностью и забыто, вдруг всплыло в памяти и ожило. И эта радость от собственного изображения в зеркале, и кокетство, и осознание найденного покоя… А главное — неистребимая женская страсть к нарядам. Дайте женщине войти во вкус, и она начнет примерять на себя даже старые шторы.

Старуха сама увлеклась. Всевозможные истории, замечания и советы сыпались из нее, как из прохудившегося мешка. Кончилось тем, что они обе переоделись и подкрасили себе губы найденной в пыльной косметичке помадой.

— Надо сказать, в свое время я умела себя подать, — чувствуя усталость, но не подавая вида, бодрилась Анжелика Федоровна. — Боже мой, трудно поверить, что эти ноги когда-то увлекали мужчин. Будь у них воображение, они не стали бы ценить женщину за ноги. Всего каких-то 50 лет — и ими уже можно пугать маленьких детей. Только ум, деточка! — подняла она палец. — Не грудь, не ноги, не, извините, попа. Ум! С годами он не обесценивается. Хотя смотря у кого.

Они обе расхохотались.

— В шестьдесят пятом я чуть было не изменила Михаилу Степановичу Хотя «изменила» — это сильно сказано. Представьте себе лето, Сочи, я в эффектном и довольно смелом сарафане, а кругом полно здоровых мужиков из Заполярного круга. То ли нефтяники, то ли шахтеры. Мужа задержали в Минске какие-то правительственные дела. И вот один из нефтяников начал брать меня приступом. То подкараулит у ворот санатория (в наш санаторий не всякого пускали), то найдет на пляже, то в мою экскурсионную группу запишется. Разумеется, уже тогда я не была молоденькой, все эти глупости отметала одним взглядом. А он не сдается! Потом я думаю: какого рожна? И соглашаюсь идти с ним в кино. Не то чтобы я сама на что-то рассчитывала… Просто хотелось знать, на что этот субъект «запал», как вы теперь выражаетесь. Уже тогда хватало разных профурсеток, готовых на все ради красивых слов. И вот идем мы с ним в кино. Я вся такая воздушная, в шляпке, сандалиях и с сумочкой. А он в пиджаке, при галстуке и в жутких лакированных туфлях. У мужчин, как ты догадываешься, свои странности. Сидим, смотрим фильм. И минут через десять я чувствую оглушительный, густой запах, извините, деточка, потных, немытых ног. Еще через две минуты я понимаю, что аромат, — она произнесла это с французским прононсом, — издает мой кавалер. Он, оказывается, снял в темноте свои туфли и наслаждался свободой. Разумеется, у меня исчезли всякие иллюзии, даже если они и были…

— Кстати, о запахе, — отсмеявшись, посерьезнела Кристина. — Вы ничего не чувствуете?

— Господи, наш пирог горит! Деточка, беги скорее! — воскликнула Анжелика Федоровна, меняясь в лице.

Кристина вскрикнула и помчалась на кухню.

Через несколько суетливых минут, очистив чуть подгоревший снизу пирог от корочки, они пили чай, болтая, как две давнишние подружки.

Кристина чувствовала себя почти счастливой. Во всяком случае она уже не помнила, когда так искренне смеялась.

Через некоторое время Анжелика Федоровна попросила отвести себя в спальню. Выглядела она не очень хорошо, хотя и старалась показать, что это не так.

— Еще одно напоминание о том, как далеко я уехала по своему билету Если честно, деточка, то намного дальше, чем рассчитывала, — старуха улеглась в постель и закрыла глаза. — Идите. Вас в вашей комнате ждет генеральное сражение с бардаком, который там развела Зойка.

Кристина, хотела спросить, кто такая Зойка, но решила, что для таких вопросов еще будет время.

Перемыв и убрав посуду, Кристина осмотрелась в поисках ведра и тряпки. Они нашлись в небольшом чулане. Набрав воды, вошла в свою комнату. На диване лежал скрученный матрац и два комплекта постельного белья, выданные хозяйкой чуть раньше. Она облегченно вздохнула. Пока все складывалось удачно. Под ногами появилась почва, а в душе все еще теплилась надежда.

С этими мыслями Кристина приступила к уборке, словно давно жаждала этой работы, потому что только работа давала ощущение своего места в мире. К тому же можно было обстоятельно обо всем подумать. Иногда есть необходимость навести порядок не только вокруг себя, но и внутри себя, что позволило бы начать жить по-новому. Соскрести прошлые ошибки…

«Думаешь, у тебя это получится?»

Кристина вымыла пол, разогнулась и взглянула на свои пальцы. Грязные, они сейчас казались ей чище, чем в то время, когда она жила милостью Хайнса. Трудно и представить то, что они делали. Значит, представлять и не стоило. Иначе в памяти неизбежно всплыло бы все остальное.

Ах, как было бы здорово, если бы человек мог позабыть то, что очень сильно хотел забыть! Выбросить из головы все ненужное, страшное. Все то, о чем правда упрямо напоминала.

На мгновение, на совсем короткий миг ей захотелось снова стать ребенком, но правда тотчас вытащила на свет божий пыльную книгу ее детства и попыталась предоставить ей доказательства того, что и ребенком она не была счастлива.

«Была», — упрямо заявила ей Кристина.

«Глупости, — сердито ответила правда. — Никто и никогда не бывает счастлив в той мере, в какой это устраивает человека».

Кристина ничего не могла возразить на это, но и не согласилась. Она была счастлива. Именно в то время и именно в своем родном городе, который покинула. Детали не так важны, если дело касается внутреннего ощущения тепла и уюта. Да, именно из-за этого она и хотела вернуться. Вернуться и найти их, эти ощущения, освободить для них местечко в сердце, выбросив оттуда страшный хлам. Не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем. Не хотелось потерять светлую искорку самообмана.

«Разве не ты сама виновата в том, что потеряла? — саркастично осведомилась правда. — И вообще нельзя войти в одну реку дважды. Ты сама себя обманываешь. Как, впрочем, поступаешь всегда, когда надо смотреть мне в глаза. Ты — глупая, одинокая и никому не нужная девчонка. Моешь в чужой квартире чужой пол и не имеешь ни малейшего представления, что с тобой будет завтра. Может быть, у старухи переменится настроение, и она выставит тебя вон. Ты не могла не увидеть за всей ее интеллигентностью и разумностью просто больную, иногда заговаривающуюся старуху. А если кто-то из родственников…»

Мысль Кристины не успела до конца оформиться, как послышался звук открываемой двери. Грузные шаги проследовали по коридору на кухню, замерли там на мгновение и вернулись обратно. Почти сразу открылась дверь, и на пороге появилась женщина лет шестидесяти в темно-сером плаще. Все в ней было крупным, но без чрезмерного жира. Скорее, она походила на крепкую картофелину без единого «глазка» или червоточины. Черные с проседью волосы были собраны в тугой узел на затылке.

Женщина с подозрением уставилась на Кристину, поднявшуюся с колен с тряпкой в руках.

— Добрый вечер, — сказала она глухо, явно не видя в этом вечере ничего доброго. — Вы что, девушка, из соцобеспечения? Почему так поздно?

— Нет, я не из соцобеспечения, — улыбнулась Кристина, бессознательно пытаясь расположить к себе вторую обитательницу этой странной квартиры.

— Тогда что вы здесь делаете? И зачем моете пол? Что вообще происходит?

— Дело в том, что я искала комнату и ошиблась номером, — торопливо принялась объяснять Кристина, чувствуя угрозу, исходившую от этой женщины, — но Анжелика Федоровна попросила меня приехать и пригласила пожить здесь.

— Что? Какая комната? Как вы попали в квартиру? Как вы дверь открыли? — все более возбуждалась незнакомка.

— Дверь была открыта, но Анжелика Федоровна сказала..

— Что? Опять открыта? — выдохнула она, резко повернувшись и ринувшись в глубь квартиры.

Кристина бросила тряпку и побежала за ней, чувствуя растущую неловкость ситуации и тревогу.

Женщина распахнула дверь в комнату старухи. На столике перед кроватью уже горел светильник с матерчатым абажуром, бросавшим причудливые узоры на стены. Сама Анжелика Федоровна, спокойная и как никогда больше похожая на себя прежнюю, полусидела в кровати с книгой в руках. Вероятно, именно так выглядела Екатерина Великая в последние годы своего царствования. Немощная, но все еще могущественная.

Она взглянула на вошедших поверх очков и сказала:

— Зоя, пожалуйста, включи верхний свет, коль уж ты вошла. Я почти ничего не вижу.

— Кто это такая? — Зоя показала пальцем на Кристину.

— Это Кристина. Если ты с ней еще не познакомилась, советую познакомиться. Она будет жить в этом доме.

— Что? — Зоя уперла руки в бока. — Что она здесь будет делать?

— У тебя плохо со слухом, Зоя? Я сказала, что она будет здесь жить.

— Ты что, старая, совсем двинулась?

«О, дело плохо, — с тоской подумала Кристина. — Ночевать мне на вокзале».

— Прошу выбирать выражения, — свела брови старуха. — И сбавь, пожалуйста, этот свой тон.

— Я тебе сбавлю, кочерыжка ты старая! Кого ты сюда притащила? А? Кто она такая?

— Мне кажется, Зоя… как вас по отчеству? — робко улыбаясь, попыталась Вмешаться Кристина. — Вы не должны так разговаривать с Анжеликой Федоровной.

— Ты! — внимание Зои моментально переключилось на нее. — Тебе какое дело? Ты что, не видишь, что это больная сдвинутая старуха? Не видишь разве?

— Это мой дом, Зоя, — спокойно сказала Анжелика Федоровна, как обычно говорят с капризными детьми, — и я вполне отдаю себе отчет в том, что делаю.

— И даже когда ссыш и гадишь под себя, чума ты старая? И тогда тоже? И когда дверь по ночам открываешь? И коща все по квартире разбрасываешь? И когда газ включаешь, не зажигая? И когда чистое белье на улицу выкидываешь? Да? — орала Зоя, нависая над старухой. Но та смотрела на нее так, словно это с Зоей было что-то не в порядке.

Наступила напряженная пауза. Наконец Зоя снова повернулась к Кристине.

— Так, я все поняла. Девушка, давай-ка шмоточки свои в руки — и на выход. Скоренько, пока я участкового не вызвала.

— Она никуда не уйдет, Зоя, — все с тем же спокойствием произнесла старуха. — Оснований находиться здесь у нее столько же, сколько и у тебя.

— Анжелика Федоровна, может, мне действительно уйти? Неудобно…

— Ты останешься, деточка.

— Иди, иди! Собирай манатки и топай! Украсть тут все равно нечего. Старье одно. Так что давай, давай, иди с Богом.

Зоя подошла к Кристине с явным намерением вытолкать ее, но та вдруг почувствовала обиду и злость на эту бесцеремонную бабищу. В один миг неловкость испарилась, уступив место решительности. Однажды в таком состоянии она сломала бутылкой челюсть одному из дружков Хайнса.

— Только троньте меня, — прищурившись, покачала головой Кристина. — Только попробуйте! Я так трону, что мало не покажется.

— Ты что это, шалава, вякаешь?

— Вам же сказано: меня пригласила Анжелика Федоровна. И она просит меня остаться. Я остаюсь. Если у вас есть ко мне вопросы, предъявляйте в письменном виде. Может быть, отвечу. Если будет настроение.

Снова наступило грозовое молчание. Из всех троих только Анжелика Федоровна казалась абсолютно спокойной.

Зоя с откровенной ненавистью и даже недоумением какое-то время изучала противницу, потом процедила:

— Ну погодите, вы обе! Вы у меня еще наплачетесь. А ты, дура старая, особенно! Тьфу!

Картинно плюнув, Зоя потопала в коридор. Дверь одной из комнат оглушительно грохнула.

Кристина облегченно выдохнула.

— Деточка, — слабо позвала старуха и похлопала сухой ладошкой по краю кровати, — сядь-ка сюда. Вот так. Не обращай внимания на Зою. Она простая, грубая, упрямая, но по-своему неплохая женщина. Вы еще подружитесь.

— Да? — иронично удивилась Кристина.

— Иногда не мы выбираем себе товарищей или попутчиков. Это делают за нас обстоятельства. А может, и сама судьба. Потом поди к ней и угости нашим пирогом. Ей будет приятно.

— Боюсь, она им в меня запустит.

— Не запустит Дура она, что ли, продуктами разбрасываться?

Они обе нервно захихикали.

— Ну, расскажи, как устроилась? — прикоснулась к ее руке Анжелика Федоровна.

— Я уже заканчивала мыть пол, когда пришла ваша… дочь.

— Дочь? — засмеялась старуха. — Нет, три раза тьфу, тьфу, тьфу. Она из разряда тех, кого до революции называли компаньонками. Мне, как ты успела заметить, попалась не самая сговорчивая. Ничего, что я по-стариковски на «ты»? Но, как я уже говорила, иногда не мы выбираем себе попутчиков. Это долгая, долгая история. А теперь, деточка, помоги мне устроиться. Эта стычка отняла у меня те силы, которые я приберегла для этого. И ты отдыхай. Ни о чем не беспокойся. Хозяйка здесь я, что Зойка ни говорила бы и ни делала. Ступай.

— Спокойной ночи, — улыбнулась Кристина, чувствуя, как уходит напряженность.

— Покойной, покойной.

Закрыв дверь, Кристина пошла в свою комнату. Мимоходом она увидела из-под одной двери возле кухни полоску света. Скорее всего, там скрылась эта странная Зойка. «Компаньонка», — усмехнулась мысленно Кристина, убирая ведро с тряпкой и прохаживаясь по своему новому жилищу. «Три очень милых феечки сидели на скамеечке и ели булки с маслом, та-та, та-та, та-та», — вспомнился глупый детский стишок. Седьмое чувство подсказывало ей, что еще долго в этой квартире феечки не сядут на одной скамеечке. Если вообще когда-либо сядут. И булка с маслом тут не поможет, не говоря уж о пироге.

Кристина подошла к часам и открыла застекленную дверцу. Ничего страшного. Просто кончился завод. Сверившись со своими наручными часиками, она перевела стрелки на 9:24 и осторожно переместила гири. Потом отклонила маятник и убрала руку. Часы ожили. Клац-клац, клац-клац. Время снова двинулось вперед.

Раскатывая на диване матрац и заправляя его белоснежной, почти хрустящей простынею, Кристина подумала: «А не сходить ли мне в душ, уважаемая компаньонка? Вам назло».

Эта мысль понравилась Кристине. Душ и чистая постель — вот чего она хотела в последние несколько дней. А там будь что будет.

О родителях она нарочно заставила себя не думать.

Все потом. Надо просто прийти в себя.

* * *

В офисе страховой конторы наступили именно те молчаливые минуты, которые ясно показывали, что до конца рабочего дня осталось не так много времени. Все новости о звездах эстрады были на сегодня обсуждены, все сериалы пересказаны, все цены сравнены. Женщины лишь для вида копались в папках и бумагах, ожидая благословенных шести часов, а Дима без всякого смущения играл на компьютере в разноцветные шарики — его экран не виден от входной двери.

Вечно врывающийся Валерий Кузьмич, глава их маленькой страховой фирмы, всегда подозрительно смотрел на Диму, но уличить в безделии не мог. Дима добросовестно сворачивал игру при его появлении и делал очень сосредоточенное лицо. Впрочем, на этот раз Дима счел себя вправе отдохнуть последние несколько минут, так как весь день отлавливал в компьютерной системе фирмы вредоносные вирусы, занесенные неосторожными сотрудницами. И он мог бы даже сказать, кто именно совершил эту подлую диверсию. Подозрение Димы пало на Инессу Михайловну. Стоит отдать ей должное, она стойко держалась на его экспресс-допросе, проводимом в рамках внутреннего расследования по факту вирусной атаки.

Надо сказать, Инесса Михайловна и Тимофей привлекали всеобщее к себе внимание: Тимофей — таинственностью и неразговорчивостью, а Инесса Михайловна — громогласной уверенностью в том, что на земле нет плохих людей, а есть люди, одержимые бесом. Только и всего. Она была весьма своеобычной женщиной бальзаковского возраста. Затянувшееся девичество превратило Инессу Михайловну в воинственную богомолку. Она ездила по всевозможным монастырям, а потом потрясала окружающих историями о святых чудесах исцеления. От нее всегда несло застоявшимся потом, так что приближались к ней только в самых крайних случаях. Она сидела за столом у окна и, как испорченная часовая кукушка, невпопад во весь голос разглагольствовала на религиозные темы. Любое неосторожное слово могло возбудить в Инессе Михайловне проповеднические инстинкты, и никто не мог предположить точно, чем закончится ее речь.

В самом начале, когда Инессу Михайловну только перевели к ним в отдел, женщины по обыкновению без задних мыслей стали обсуждать свои болячки, но сия особа тут же вмешалась и выразила большие опасения за души тех грешниц, которые пренебрегают церковными таинствами. Язычницы в офисе мигом притихли. Но спустя некоторое время в поведении Инессы Михайловны стали обнаруживаться некоторые несоответствия, вызывавшие бурные перепалки между ней и Димой. Инесса Михайловна оказалась большой любительницей денег и сражалась с бухгалтерией за каждый рубль не на жизнь, а на смерть. Во время поста она демонстративно доставала из сумки пластиковые коробочки с нашинкованной морковкой и капустой и с видом скромной Божией послушницы поглощала свой скудный обед. Женщины, частенько баловавшиеся тортиками и домашней выпечкой, чувствовали себя крайне неловко, глядя, как хрустит своими овощами Инесса Михайловна. Однако на следующий день Дима встретил рабу Божью на Комаровском рынке, меланхолично уплетавшую аппетитный чебурек. Насколько он знал, чебуреков с повидлом не бывает, разве что его приготовили по специальному заказу. Узнав от Димы об этом, женщины в офисе, покупая вкусный торт с взбитыми сливками, сладкими голосами наперебой предлагали кусочек Инессе Михайловне, полагая муки искушения достаточным наказанием за ее двуличие.

— А вы знаете, что есть такое существо, как аспид? — вопросительно провозгласила Инесса Михайловна, победоносно посмотрев на присутствующих. Женщины вздрогнули, но видимого интереса не проявили, думая, что очередная проповедь на этом иссякнет. Но Инессу Михайловну было не так-то легко унять.

— Живет он в глубокой пещере на Святой земле и ест людей! — с энтузиазмом ранних христиан продолжила она. — Убить его обычным способом нельзя. И знаете, кто его убивает?

Судя по всему, никто этого не знал и знать в ближайшие сто лет не хотел.

— Семь флейтистов! — радостно взвизгнула Инесса Михайловна, обращаясь к макушкам сотрудниц. — Его могут убить семь флейтистов!

Сцепив зубы, Дима промолчал, так как женщины недавно наперебой умоляли его не приставать к «ней», потому что «она» тогда сразу превращалась из добродетельной христианки в воинствующую амазонку, а вид растрепанной, орущей Инессы Михайловны действовал на женщин крайне угнетающе.

— Семь флейтистов подходят к пещере и выманивают аспида прекрасными звуками флейт. Аспид выходит и не понимает, что это за звуки. А в это время флейтисты осторожно его окружают.

И вот аспид, чтобы лучше расслышать музыку, начинает прочищать ухи кончиком своего хвоста! Понимаете? Нет? — уже просто в экстазе вопила она. — На кончике его хвоста ЯДОВИТОЕ ЖАЛО! Вот! Он отравляет себя своим ядом и умирает. Удивительно, правда?

— Н-да, — тускло произнесла Юля, заведовавшая сектором страхования автотранспорта и отличавшаяся завидным терпением. Она редко вмешивалась в разговоры и уж тем более с Инессой Михайловной. Все дружно полагали, что Инесса Михайловна только ее и побаивалась.

— Вот и я говорю! — думая, что нашла единомышленницу, воскликнула проповедница.

— Жаль, не видела этого зрелища.

— Что вы! Это могут видеть только посвященные! — ужаснулась Инесса Михайловна.

— И большой он? — не выдержал Дима, загоняя на экране в ряд очередной шарик.

Все взглянули на него умоляюще.

— Аспид? — не подозревая подвоха, переспросила раба. — Очень большой. С пятиэтажный дом.

— Да? — искренне изумился Дима.

— Аспиды все такие, — кивнула она с видом профессиональной аспидоведки.

— Может быть, по последней чашечке кофе? — спросила со своего места Нина Францевна, маленькая, остроносая, всегда со всеми соглашавшаяся женщина, не поддавшаяся на агитацию Инессы Михайловны только потому, что большинство в офисе было не на ее стороне.

— Да, Нина Францевна, давайте напоследок попьем кофейку. А то что-то в горле пересохло, — быстро поддержала ее Семеновна, занимавшаяся страхованием в частном жилом секторе и напоминавшая бабушку из рекламного ролика о молоке.

Однако все эти отвлекающие маневры оказались запоздалыми. Инесса Михайловна покраснела и вызывающе уставилась взглядом на Диму. Она жаждала публичных дебатов.

— И он очень опасен, если хочешь знать.

— Даже так? Что ж, не знал, но теперь буду знать. Если увижу такую дуру с пятиэтажный дом и с жалом на хвосте, обязательно побегу за флейтой. А то пылится на антресолях без дела.

— Ты зря шутишь! Пути Господни неисповедимы! Вот!

— Какие уж тут шутки? Только у меня к вам один вопрос, Инесса Михайловна. Вы сами не шутите? Потому что весь ваш бред можно воспринимать только так.

— А Содом и Гоморра тоже шутки? — взвилась она, повысив голос так, что женщины поморщились. — Бог сжег города, потому что там не было ни одного праведника!

— Ну, нашу столицу такая участь минует. Одна праведница на нашем счету имеется. Только вот что же наша праведница за деньгами два раза в месяц топает? Что же она не сыта манной небесной?

— Мир в грехах погряз! Живя среди грязи, испачкаться недолго!

— Среди грязи? — иронично засмеялся Дима.

— Да, да! Среди грязи! Особенно вы — молодежь! Все поносите, ничему не верите, над всем смеетесь, ничего не любите, все осуждаете! А жить по правде — это не по вам! Нет!

— А вы живете по правде, когда говорите одно, а делаете другое?

— Дима! Инесса Михайловна! — взмолилась Семеновна, всегда бравшая на себя роль третейского судьи.

— Безбожники! Всем на Страшном суде достанется! Вот увидите! Ничего не зная, разве можно говорить?

— Если я ничего не знаю, то не раскрываю рот и не несу разную ахинею, от которой уши вянут!

— Мирским людям не понять!

— А вы не мирская?

— Нет, не мирская! Не мирская!

— А чего ж вы тут, а не в монастыре? Деньги получаете, Кузьмичу нашему в глаза сюсюкаете, а за спиной грязью его поливаете? Что же вы ему прямо в лицо не скажете все, что вам не нравится?

— А я помолюсь и покаюсь! А на вас грехи не прощенные и не отмоленные!! — Инесса Михайловна покраснела и надулась, словно воздушный шарик. Потом молча подхватила сумочку сорвала с вешалки плащ и гордо удалилась.

Повисла неприятная пауза. Дима злился на себя за то, что втянулся в этот бесполезный и глупый спор, ничего, кроме неловкости и злости, не дающий.

— Дима, да не цепляйся ты к ней! — сказала Юля, поправляя прическу и тоже собираясь домой.

— Действительно, — поддержала ее Нина Францевна. — Ты же знаешь, какая она. Покраснела вся. Видели? Да? Такая злая.

— Не могу я спокойно слушать, как она чушьню разную несет! — поморщился Дима.

— Бабы, Димочка, говорят о многом, но не ко всему стоит прислушиваться, — мягко улыбнулась Семеновна.

— Нет, ну она тоже цаца, — сказала Нина Францевна. — Веришь — и верь себе тихонько. Так она как начнет орать. Прямо я не знаю. Правда ведь? Пятнами вся пошла. Разве христиане такие должны быть? Нет чтобы по-доброму, тихо, мирно. Зачем кричать?

— Не знаю, как вы, а я не хочу больше говорить о ней, — пожала плечами Юля. — Хватит с меня того, что я от нее наслушалась за целый день. Все, девчата, до завтра.

Через несколько минут офис опустел.

Сколько раз Дима давал себе слово не принимать глупость человеческую вообще и глупость отдельных представителей человечества близко к сердцу, но всякий раз какая-то пружина внутри него срывалась. Вся злость, весь протест против пещерного невежества, все раздражение разом выплескивались наружу, увлекая за рамки сдержанности, как бегуна увлекает далеко за финишную черту сила инерции. И более всего Диму бесило то, что сама Инесса Михайловна уже на следующее утро делала вид, будто ничего не произошло. Ласковым голосом просила отыскать такую-то папку или демонстративно вступалась за Диму перед Кузьмичом. Это походило на своеобразный поединок, в котором ожесточенные наступления перемежались с ловкими отступлениями по всем правилам церемонной дипломатии, скрывавшей бог знает какие выгоды. Иногда он спрашивал себя: «Да что ты, в самом деле, вообще дергаешься из-за нее? Плюнь и разотри!» Однако у Инессы Михайловны находилась очередная глупость, на которую Дима не мог не отреагировать. Как-то Тимофей сравнил ее с игроком, собирающим очки для громадного приза — увлекательной поездки в рай. Что ни говори, а у Тимофея имелся солидный запас забавных сравнений, которые он, впрочем, озвучивал только в крайних случаях. Вот у кого можно было поучиться выдержке, так это у Тимофея. Дима знал его с универа, и они как-то случайно подружились, несмотря на разницу в три курса. Потом их пути-дорожки разошлись на несколько лет. Кажется, после смерти родителей он уехал куда-то за кордон. О том, где жил и что делал все эти годы, Тимофей не распространялся. А если и говорил, то скупо и скучно. Без энтузиазма. Бывали моменты, когда казалось, что Тимофей ограждает себя от всего мира пуленепробиваемой прозрачной перегородкой. Звучало это, конечно, глупо. Типичная пародия на хакера-полуночника, зацикленного на проблемах взлома чужих компьютеров. Хотя даже тихое хакерство должно предполагать какую-то одержимость, страстность, различить которую не составляет труда. Однако факт оставался фактом — Дима не узнал о своем друге ничего нового за два года совместной работы и вечеринок вне работы. Тимофей жил в квартире родителей, погибших в автокатастрофе, имел деньги и мало о них говорил. Вот и все, что знал Дима. Он просто появился однажды вечером на пороге его квартиры и, самым подлым образом улыбаясь, попросил помочь с работой.

Черная дыра, а не человек! И еще деньги. Контора хоть и платила стабильно, но совсем не осыпала своих сотрудников золотым дождем. И уж, конечно, на машину с такими зарплатами не заработаешь. А Тимофей фордик на рынке прикупил. Машинка подержанная, но свою денежку все равно стоила. Подсказал бы, где эту денежку подобрать. Друг называется.

Его размышления в опустевшем офисе прервал телефонный звонок.

— Да! — резко ответил он.

— Приветик, Димуля, — услышал он приторно-кукольный голос Дашки. — Как твои делишки?

— Ничего, — вполне адекватно буркнул он, забыв о ПРАВИЛАХ РАЗГОВОРА С ДАШЕНЬКОЙ.

— А чего такое с моим Димочкой? — тут же насторожилась она, услышав в его ответе необычные серьезные нотки. А серьезность была включена Дашкой в черный список вещей, которые ее совсем не прикалывали. Серьезность раз и навсегда объявлялась вне закона.

— Ничего такого, — ответил он, смягчаясь. — Просто устал.

— Ах, он устал, бедненький! Может, это намек на то, что сегодня мы не пойдем туда, куда он собирался вести свою любимую девушку?

— А куда я собирался вести?

— В кино, конечно же!

— Слушай, вообще-то я сегодня действительно не в настроении, ага. Давай в следующий раз.

— В следующий раз я не хочу. К тому же Тимка уже взял билеты. Его Майка мне пять минут назад звонила. И чего, я теперь одна, как дура, с ними поплетусь? Спасибо, мой золотой. Очень надо.

Трубка обиженно замолчала, но гудков не последовало. На том конце провода Дашка дисциплинированно ждала ответа. Она вообще была дисциплинированной девушкой. Это ее качество простиралось настолько, что Дашка никогда не бросала трубку первой.

В какой-то бесконечно малый отрезок времени Дима почувствовал себя вдруг странно и неуютно. Как если бы в самый разгар веселья кто-то неожиданно умер. Всего минуту назад все было отлично и замечательно. Музыка, танцы, смех. И вдруг все обрывается, глохнет. Словно выключенный телевизор. На лицах тревога и обескураженность.

«Может, жениться?» — мелькнула мысль, ободряемая внутренним инстинктом.

Дашка послушно ждала все это время. В трубке отдаленно звучало что-то про адреналин, который бьет по глазам. Дашка мурлыкала в унисон. Дима представил, как она стоит, босая в прихожей квартиры своей тетки, у которой жила, жует резинку, крутит пальцем телефонный провод и строит глазки своему отражению в огромном трюмо.

— Даш, ты меня любишь? — неожиданно для самого себя спросил он.

— Ага, — охотно откликнулась она, вероятно, одним плечом придерживая трубку, а пальчиками устраняя обнаруженные изъяны в новой прическе, за которую она могла бы не платить 20 баксов (как похвалилась позавчера), а просто поспать одну ночь в неудобной позе.

— Ага — не тот ответ, которого ждешь в таком случае, — неловко хохотнул он, уже матеря себя за этот дурацкий вопрос.

— Ну, люблю. Димка, не тяни резину! Я уже вся готовая. А ты облом такой устроить хочешь. Чего ты, в самом деле? — перед зеркалом она надула губки, чтобы пройтись по ним помадой.

— Что там за кино? — устало поинтересовался Дима, словно не решил секунду назад бросить этот разговор и рассеять Дашкины опасения по поводу своего нежелания идти в культпоход.

— «Три икса»! Ага! Девчонки говорят, такой здоровский! Там такой прикольный лысый пацан, — послышался фирменный заливистый Дашкин смех. — Сначала не, въезжаешь, а потом ничего. Особенно в конце. Так ты идешь?

— Встретимся на «Октябрьской»?

— Димка! Люблю, люблю, люблю! — звук фирменного Дашкиного телефонного поцелуя. — Можно будет в «Мак» успеть! Ага? Я сто лет там не была.

«Ровно четыре дня», — мысленно поправил он ее, положив трубку.

* * *

Дебора Периш вставала на час раньше мужа с тех самых пор, как бросила работу в почтовом департаменте. Так не надо было тратиться на няньку для появившейся у них малютки Сьюзи. Они тогда жили в арендованной квартире на 72 улице. Джону приходилось крутиться за троих. Честно желая компенсировать его старания, Дебора жертвовала самым сладким утренним сном, чтобы сварить ему кофе, приготовить тосты, пожарить яичницу с беконом. Только что тапочки в зубах не приносила. А когда появились остальные дети, вставать по утрам стало привычкой. Сначала муж, потом — собрать детей в школу.

Просыпалась она без будильника. Почти не открывая глаз, натягивала халат, делала свои секретные дела в туалете и плелась на кухню. Прихорашивалась Дебора только после того, как за младшим Питером закрывалась дверь школьного автобуса. До этого не имело смысла. Да и после этого тоже. Но надо же дать хоть что-то заработать джентльменам из косметологических компаний.

Выходя из туалета, она просыпалась уже на две трети. Именно эти две трети ее сознания отметили, что за ночь кожа на лице стала какой-то… сухой. «Наверное, это из-за мыла, которое позавчера купила на распродаже в супермаркете, — подумала она лениво, чувствуя, как кожа на лице неприятно стянута. — Чертовы жулики. Продают разную дрянь, лишь бы сбыть. Вечером сделаю маску. Нет, сначала ингаляцию, а потом маску».

Включая кофеварку, Дебора протяжно зевнула, и снова кожа напомнила о себе. В тот же миг она пообещала себе выбросить треклятое мыло вон. Господи, что они в него добавили?

Она уже хотела взглянуть на себя в зеркало, но Рафаэль, поскуливая, начал отчаянно скрести заднюю дверь.

— Подожди немного. Уже иду. Иду, говорят тебе, — проговорила Дебора недовольно. — Сколько раз просила: закажи дверь с собачьим лазом. «Дорогая, ты знаешь, что чаще всего воры пользуются именно собачьим лазом, чтобы проникнуть в дом», — передразнила она супруга, похрапывавшего наверху, и пригрозила вслед выскользнувшей в дверь собаке. — Не дай бог ты наделаешь на участке Добсонов. Сосед тебе мигом открутит все причиндалы. Что я скажу детям, если ты вернешься кастратом?

Добсоны, Добсоны… Настоящее бедствие для Логан-драйв. Они поселились недавно, но уже успели вчинить соседям три иска. Лично Перишам достался незначительный иск за Ральфа, разрывшего норку крота у них на участке. Иск Добсонов, разумеется, был отклонен, но с тех пор Ханна даже не смотрит в сторону Деборы, если им приходится стоять в одной очереди в местном супермаркете.

«Тощая стерва, — взбодрила себя Дебора, закладывая хлеб в тостер. — Держу пари, каждое утро твой муженек просыпается весь в синяках. Не удивительно, если в твоей постели столько острых локтей и коленок».

Но кроме Ральфа была еще Белобрысая Проблема. Судя по всему, Виктору совсем не понравились Добсоны. И Дебора всерьез опасалась, как бы по почте не пришел какой-нибудь новый иск от склочных соседей. У Белобрысой Проблемы множество всяких пакостных выдумок, и если хоть одна навредит Добсонам… Вряд ли тогда Джон отделается одной вечеринкой для своего хорошего друга из адвокатской конторы, отмазавшего перед судьей Ральфа и его страсть к кротиным норкам на соседских участках.

Во время готовки она тихонько напевала, так как настроение по утрам у нее было более-менее умиротворенное:

— Му Bonnie is over the ocean,

My Bonnie is over the sea.

My Bonnie is over the ocean,

Oh, bring back my Bonnie to me…[8]

Наконец на лестнице послышались шаги Джона.

— Сегодня тебе сливки в кофе лить или поостережемся? — спросила она со скрытой иронией, еще не видя его.

— Будет достаточно простого кофе, — донеслось с лестницы. — Дети встали?

— Ты же знаешь, они никогда не поднимаются в такую рань…

Они повернулись друг к другу и разом вскрикнули. Причем Дебора выронила чайничек со сливками, и тот разорвался на полу маленькой бомбой.

— Иисусе! Что с твоим лицом, Джон?! — от души изумилась она, глядя на своеобразную белую патину, как у японской гейши, покрывавшую лицо мужа от залысин до небритого кадыка.

— А с твоим? — нахмурился супруг, никак не ожидавший от своего голоса такой позорной визгливости. — Ты что, сделала вечером маску?

— С моим?

Она бросилась к зеркалу в гостиной и, снова вскрикнув, обнаружила в его отражении точно такую же маску гейши.

— Господи, что это такое? — Дебора прикоснулась к щекам, соскребла немножко, понюхала и попробовала на вкус. — Это зубная паста. Джон, это зубная паста. Но как…

Она не успела ничего договорить, как с лестницы донеслись крики детей. Оба родителя ринулись вверх. Сьюзи, Тейлор и Питер стояли возле двери туалета и вопили, глядя друг на друга. Лица их неестественно белели в утреннем полумраке.

— Тихо! — предостерегающе крикнул глава семейства, уже успевший стереть большую часть «макияжа» мокрым кухонным полотенцем. — Замолчите все! Это просто зубная паста. Ее легко смыть. Понятно?

— Теперь все ясно! — истерично всхлипнула пятнадцатилетняя Сьюзи. У нее пастой была заляпана челка, которую она завивала весь вечер. — Это ОН! Опять ОН! Мама, папа, я так больше не могу!

Взоры всего семейства вперились в дверь в самом конце коридора.

Дебора с затаенным страхом увидела, как помрачнел муж. Такой вид у него бывал не часто. В последний раз — когда пришлось шлепнуть Питера за выброшенную в туалет действующую кредитную карточку.

— Виктор! — громко позвал он. — Выйди и объясни, что все это значит! Немедленно!

Из двери никто не показался.

— Виктор, не жди, пока я сам войду!

— Джон! — слабо пискнула Дебора, когда муж, опустив голову, с рычанием двинулся в направлении комнаты Белобрысой Проблемы.

Но у самой цели он остановился. Дебора тоже подошла. На двери висело несколько листков бумаги. На каждом было написано по одному слову:

«КТО»

«ЗАДЕТ»

«В»

«ЭТУ»

«ДВЕР»

«БУДЕТ»

«СОВСЕМ»

«ПАКОЙНИК»

«ШУТКИ»

«КОНЧИЛИСЬ»

«КОНЕЦ»

Чтобы прочесть последнее слово, супругам пришлось согнуться чуть ли не до пола. После этого они переглянулись. «Взрывчатка», — похолодев, подумал Джон Периш. «Ядовитые стрелы», — промелькнуло в голове вспотевшей Деборы Периш.

— Дети, отправляйтесь в свои комнаты, — неловко прочистив горло, приказал глава несчастного семейства.

Те подчинились, но оставили двери приоткрытыми.

Ну и что теперь? — спросила Дебора вполголоса.

— Я войду, — неуверенно ответил Джон.

— У тебя семья, — напомнила Дебора.

— Это просто смешно! Не может же он в самом деле… — нервно усмехнулся Джон, отрывая самый верхний листок.

— Ты уверен? — прищурилась Дебора.

— Он же просто подросток! Я тоже в его возрасте писал такие глупости. Он просто играет.

— В этом ты абсолютно прав, — ехидно согласилась супруга. — Он играет. Мы все здесь его игрушки. В конце концов все игрушки ломаются. Или их ломают. Он спокойно мог перерезать всем нам горло.

— Деб, ты сгущаешь краски, — глаза Джона бегали, как две испуганные мышки.

— А ты делаешь их чересчур радужными.

— Я сейчас войду туда, и мы все вместе поговорим. На работу сегодня не пойду. Позвоню в офис и возьму отгул.

— Нет, — покачала головой Дебора. — Я вызываю полицию.

— Ты в своем уме? Над нами будет смеяться весь квартал!

— Пусть смеется, лишь бы им не пришлось всех нас оплакивать. — И супруга решительно двинулась к лестнице.

Джон хотел уже было взяться за ручку двери, но в последний момент у него не хватило духу.

«Черт возьми, а если он действительно не шутит? — подумал он, чтобы спасти хотя бы остатки своей поверженной гордости и авторитета. — Нет, Дебора права. Надо что-то решать».

С этой нелегкой мыслью Джон отправился одеваться. Предстать в пижаме перед полицейскими ему совсем не хотелось. Он предпочел бы вообще не показываться им на глаза, но тогда с авторитетом в глазах детей можно было распрощаться навсегда.

Ровно через 17 минут патрульные Глен Шалимо и Уилл Нокс осторожно вошли в дверь одной из комнат дома номер 499 по Логан-драйв. Их рации громко переговаривались между собой, а крепкие ботинки здорово наследили на лестнице и в коридоре, как недовольно отметила Дебора. Все семейство Перишей напряженно следило за их действиями. При этом каждый думал о том, как было бы хорошо, если бы пистолет одного из полицейских (или обоих сразу) случайно выстрелил и столь же случайно попал в цель. Но ничего не произошло. Полицейские вышли из комнаты через полторы минуты. Они ухмылялись и как-то странно посмотрели на обоих родителей.

— Сэр, мэм, можно вас на минутку? — поманил их за собой один из патрульных.

Когда Дебора и Джон приблизились, он сказал:

— Советую вам наладить отношения с вашим ребенком.

— Это не наш ребенок, — вырвалось у Деборы.

— Вернее, он нами усыновлен, — поправил ее Джон, потирая все еще небритые щеки. — Он из России, — добавил Джон.

— А, тогда понятно, — на лице патрульного появилась недавняя ухмылка, и он подал им новый листок бумаги, на котором крупными буквами значилось по-английски с той же чудовищной грамматикой:

«МАЛИНЬКАЯ БОМБА ПРЯМА ОТ РУССКИХ. НАШИ ВАШИХ ВИЗДЕ ПОБИДЯТ».

«Так я и думал», — кивнул Джон, похвалив себя за осторожность.

— Это все? — спросила Дебора, ожидавшая наручников и зачтения Белобрысой Проблеме ее прав. В радужных перспективах ей представлялся плачущий над бедами семейства Перишей судья, выносящий на первом же слушании строгий обвинительный приговор Белобрысой Проблеме. Все рады и обнимаются. Простая бумажка с новыми глупостями ее не устраивала.

К тому же упоминание о какой-то «малинькой бомбе» ее сильно настораживало. Особенно слово «малинькая».

— Так это все? — снова повторила Дебора. — А где он сам?

— Да, кстати, — спохватился полицейский. — Он часто убегает из дома?

— Что вы имеете в виду, офицер? — удивился Джон.

— Как часто он покидает дом на длительное время, сэр? — словно для неполноценного, внятно повторил полицейский.

— Он, бывало, задерживался, когда гулял. Он, знаете ли, любит гулять. А что, его нет в комнате?

— Именно. Поэтому с большой долей вероятности, сэр, можно предположить, что он убежал. У вас есть его фотография? Можете описать основные приметы? Во что он мог быть одет? Вы давали ему карманные деньги? Мы сейчас же свяжемся со всеми патрульными машинами в Джерси-Сити, с охраной паромов, а также с социальной службой.

Пока муж разговаривал с полицейскими, Дебора подрылась на второй этаж и вошла в комнату, предрекавшую ей быстрое переселение в мир иной. Комната действительно была пуста. На полу разбросанные CD-диски и фантики от конфет «Милки-Уэй». Шкаф открыт. Внутри, конечно же, полный кавардак. Кровать не заправлена…

Дебора присмотрелась к кровати и тут же поняла, чем ее так насторожила последняя записка. Об этом свидетельствовал и слабый запах. Маленький мерзавец оставил кучу на ее простынях, купленных в лучших магазинах — 406.80 за дюжину.

Если бы в тот момент перед ней появилась одна из Сиреневых Дам, Дебора запихала бы эту обгаженную простыню прямо в ее беззубый рот. А уж с Белобрысой Проблемой разобралась бы без этих новомодных взглядов на воспитание детей. И пусть ее посадят в тюрьму, она, Дебора Периш, готова рискнуть.

— Мамочка, — в приоткрытую дверь заглянул младший сын Питер, — его посадят в тюрьму?

— Нет, золотко. Не думаю, что нам так повезет. Ты уже собрался в школу?

— Еще рано, мама.

— Тогда идите с Тейлором на кухню и поешьте.

Питер тихонько закрыл дверь.

«Господи, за что ты меня так наказуешь? — истекая бессильными слезами, Дебора Периш срывала с кровати изгаженные простыни. — Почему из миллиона детей на этой планете мне попалось такое чудовище? Как же я его ненавижу!»

Бог молчал. К ненависти Он относился очень подозрительно.

* * *

Ах, этот Олежек! Валентина Ивановна отлично помнила тот день, когда он впервые появился в парикмахерской и сел в ее кресло. Обычно она никогда не смотрела в лица клиентам. Вернее, смотрела, но пропускала мимо своего пристального внимания, как пропускают посторонние звуки. Перед ней представали лишь макушки, покрытые шевелюрой с различной степенью сальности. Макушка же, появившаяся перед ней в то утро, красноречиво говорила: «Я зашла сюда только потому, что более дорогие и приличные салоны еще закрыты, а мой хозяин очень торопится. К вашему сведению, дорогуша, хозяин предпочитает косметическую линию «Нивея». Для мужчин, разумеется. Надо полагать, ждать чуда от вашего заведения не приходится, посему просто подровняйте». Валентина Ивановна перевела взгляд с макушки на лицо ее обладателя, отраженное в зеркале. «Я чертовски молод, здоров, обаятелен, без особых материальных проблем и готов прыгать на все, что шевелится», — будто заявлял этот обладатель, улыбаясь ей из Зазеркалья. «Кобель!» — внутренне фыркнула Валентина Ивановна и, поджав губы, с еле сдерживаемой неприязнью поинтересовалась:

— Как стричься будем?

— Всецело отдаюсь в ваши опытные руки.

«Как же, отдаешься ты», — на мгновение закатив глаза, подумала Валентина, преисполнившись жалостью сразу ко всем женщинам, которые встречают такого типа на своем безоблачном пути.

— Мужчина, я не знаю, чего вам надо. Говорите, как стричь, — чуть повысив голос, потребовала она ясности в вопросе. Эти две фразы, сказанные противным голосом бакалейной продавщицы времен расцвета застоя, всегда приводили не понравившегося Валентине клиента в замешательство и смятение, на что она сильно рассчитывала. (Но пасаран, дорогие женщины!) Но, вопреки ожиданиям, клиент нисколько не смутился и сказал:

— Ну, тогда налысо, если вы в затруднении. Под ноль.

— Вы… чего это? — смутилась она сама. — Как налысо? Совсем, что ли?

— А чего тут мудрить? Скоро лето. Голове легче.

На дворе еще стоял январь, и возникшая в ее воображении лысая макушка вызвала у нее безотчетную и мгновенную жалость.

Валентина Ивановна взяла в руки профессиональное оружие и подступила к макушке, вопившей во все свое красноречивое горло: «Нет, нет! Я хочу «Нивею»! Хочу витаминный бальзам! Не смей подходить ко мне с этой жуткой штукой!».

— Так что, стричь, что ли? — еще раз переспросила Валентина Ивановна, жужжа машинкой.

— Стригите! — решительно осклабился необычный клиент, завернутый в нейлоновую накидку.

— Ну, как хотите, — вздохнула Валентина и принялась за работу.

Спустя несколько минут макушка осыпалась на пол блондинистым дождем. Из-под машинки выходила неприкаянная, лысая голова. Валентина невольно почувствовала угрызения совести.

Девчонки, хоть и занятые своими клиентами, с интересом следили за развитием событий. Несчастная Валентина уже предвидела обстоятельные разговоры у себя за спиной. Не то чтобы она не ладила с другими парикмахершами, просто возраст провел между нею и ними невидимую грань. Она давным-давно смирилась с тем, что клиенты пропускали свою очередь в ее кресло, чтобы сесть к молоденькой Людочке или к ловкой Лариске. Обычно ей доставались непоседливые дети или пузатые пенсионеры, вечно встревавшие со своими советами или забавлявшие ее разговорами о международном положении. Но теперь она была бы рада такому пенсионеру, а не этому молодчику, у которого на уме неизвестно что.

Спустя десять минут молодчик стал походить на зэка, только что получившего пятнадцать лет колонии строгого режима. Валентина дрожащей рукой смахивала волосинки с его прекрасной голой шеи.

— Пойдет так? — робко спросила она.

— Трудно сказать, — ответил он, поглаживая рукой голову, чем привел Валентину в состояние, которое можно было бы охарактеризовать как готовность к обороне. Она мгновенно составила в уме гневную тираду, и, если клиент вздумает кочевряжиться, можно будет призвать в свидетели девчонок. Приходят тут всякие, хотят сами не знают чего, а потом еще и недовольны!

— Пройдите к кассе! — потребовала она, чтобы пресечь всякое сопротивление.

— Могу я узнать, как вас зовут? — вполголоса спросил он, снова коварно улыбаясь.

«Жалобную книгу попросит, гад! — охнула Валентина. — Нет, не попросит. Пойдет прямо к заведующей».

Секундная прикидка показала, что в новом салоне, в который планировалось преобразовать парикмахерскую к осени, работы ей уже не будет. На ее место возьмут какую-нибудь Верочку или Машеньку прямо из училища. А она окажется в очереди на бирже труда.

— Валя меня зовут, — голосом почти безработной ответила она.

— Валя, вы не будете возражать, если я наведаюсь к вам еще как-нибудь? — поинтересовался этот образец мужской коварности и непредсказуемости.

В каких-то несколько секунд потеряв работу и снова ее обретя, Валя растерянно пожала плечами, позабыв о своем праведном гневе.

— Ну, заходите.

— Сегодня, если не возражаете.

— Зачем? — насторожилась Валентина, так как была далека от уверенности, что прическа клиента изменится в ближайшие несколько часов, и покосилась на девчонок, лица которых уже кривились в многозначительных улыбках. Если бы было можно, она выпроводила бы его без денег. И без этих дурацких разговоров.

— Так вы не возражаете? — не унимался клиент.

Валентина покраснела, передвинула на столике перед зеркалом расчески и ножницы, беспомощно оглянулась и пискнула:

— Кто следующий? Проходите!

— Так как? — лысому, судя по всему, было плевать на то, что он ставил ее в неловкое положение.

— Мужчина, не мешайте работать, — разозлилась она и моментально скрылась в подсобке.

Минут через пять приковыляла уборщица тетя Зина и прошептала, лукаво улыбаясь:

— Ушел. Можешь выходить.

— Так я, это… салфетки мне чистые нужны были. Салфетки… — в ужасе оправдывалась Валентина, понимая, что уже стала объектом для обсуждения.

— А, салфетки, — понимающе кивнула тетя Зина. — Ну, тогда ладно.

Однако зря Валентина надеялась, что обезображенный ею парень больше не явится. Он появился в тот же вечер и повез ее куда-то. Вначале ей казалось, что села она в его машину только затем, чтобы его не увидели девчонки, шедшие следом. Но, облапанная и обцелованная за первым же поворотом, забыла обо всем на свете. С тех пор все и началось.

«И что он во мне нашел?» — задавала она себе вопрос, как тот булгаковский Шарик, стоя у зеркала и рассматривая свои немолодые щечки. Если уж говорить начистоту, польститься было не на что. Обычная баба, с грузом обычных проблем, со смертельной усталостью по вечерам, с ленотцой по утрам и слабостью к сладкому-мучному. Но именно из-за этого в ней говорила гордость. Олежек вполне мог бы предпочесть ей ту же Лариску с наглыми глазками. А он выбрал ее.

Этот вопрос и обсуждался со всех сторон Валентиной и Татьяной за закрытой дверью кухни.

Валентина дошла до одного из самых пикантных моментов последних дней, когда дверь отворилась и на кухне появился Колька, с некоторых пор чувствовавший себя неуклюже и скрывавший эту неуклюжесть лобовой атакой.

— В этом доме вообще-то меня кормить собираются? — спросил он, бесцеремонно прерывая упоительное сравнение достоинств Олежека с недостатками бывшего мужа Захарова.

На самом деле ему хотелось не столько есть, сколько полюбоваться выражением лиц Татьяны Алексеевны и матери. Застигнутые врасплох, они обе неловко замолчали, причем Танька подавилась дымом своей сигареты, а мать, покрасневшая от переживаний рассказываемого, принялась переставлять на столе кофейные чашки.

— Мог бы не врываться так, — недовольно заметила Валентина Ивановна. — Ты что, ничего не ел?

— Когда я мог? Вы же засели тут с самого вечера.

— Мог бы и потерпеть, — откашлявшись, подала голос Татьяна Алексеевна, горящий взор которой свидетельствовал о том, что он прервал их на самом интересном месте.

— Здрасте, Татьяна Алексеевна, — издевательски поклонился он. — Что-то вас у нас давно видно не было. Заходили бы почаще.

— Николай, прекрати счас же! — шикнула на него мать, вытаскивая из холодильника кастрюли. — Тебе чего греть? Котлеты? Или курицу?

— Да я уж как-нибудь кефирчиком обойдусь. Не хочу утруждать милых дам и отрывать их от обсуждения моего будущего отчима.

Татьяна, пытавшаяся отхлебнуть остывший кофе, поперхнулась, а мать чуть не выронила кастрюли.

— Ты что это несешь? — нахмурилась она.

— А что такое? Вы что, не собираетесь пожениться и осчастливить меня братиком или сестричкой.

— Тань, ты посмотри на него, — жалобно произнесла Валентина Ивановна, так далеко не заглядывавшая в будущее. — Ты чего такое городишь, дурак?!

— Бить некому, — отозвалась та, отряхивая брызги с кофточки.

— Теперь будет кому, — кивнул Колька, дав при этом «петуха». — Только ведь и я не пальцем деланный. На сдачу как-нибудь хватит.

— Господи, какую сдачу? Ты меня в гроб загонишь. Выбрось это из головы, слышишь?

— Не могу. Должен же кто-то в этой семье думать. На тебя, мать, к слову сказать, надежды нет никакой. Соображать совсем перестала. Нашла себе бандита и рада.

— Что?

Валентина, округлив глаза и прижав к груди кастрюлю, опустилась на кухонный диванчик.

— Да как ты смеешь, паршивец! Я же для тебя все… Всю жизнь. Всю душу вложила…

— Так, Коленька, давай-ка отсюда, — поднялась Татьяна, решив взять инициативу в свои руки. — Давай, иди за компьютер свой. Книжку какую почитай.

— Да что же это? В кои-то веки… По-человечески живу. Как баба… — причитала над кастрюлей Валентина. — Я же его обстирываю, бугая… Хоть немножко уважения… Всю жизнь ради него. Все же у него есть…

— Второго папы не хватало! — выкрикнул Колька, подталкиваемый в грудь Татьяной, которая трепетала от того, что оказалась в самом эпицентре семейного скандала.

— Я тебе хоть в чем-нибудь хоть когда-нибудь отказала, негодник? — громко вопрошала Валентина. — Что ж я, по-твоему, не человек? Мне и жизнь свою устроить нельзя?

— Смотря с кем! — в щель двери, придерживаемой Татьяной, снова выкрикнул Колька. — Ты хоть на минутку задумалась… задумалась, что ему от тебя надо? Мало в этом городе мужиков с больной головой, которых на старух тянет?

— Это кто старуха? — ужаснулась Валентина из кухни, усмотрев в этом еще большее оскорбление. — Нет, ты слышала? Он из меня уже старуху сделал!

— Закрой рот сейчас же! — потребовала Татьяна в щель, пытаясь прижать собой дверь. — Совсем, что ли, крыша поехала? Валя, не слушай этого сопляка. А ты мал еще рот открывать…

— Тебе же потом больнее будет. Что, думаешь, замуж позовет? Сильно сомневаюсь.

— Молчать! — грохнула кастрюлей об пол Валентина.

В наступившей тишине слетевшая крышка сделала замысловатый пируэт между котлетами и мягко на них же упала, как балерина на своего партнера.

— Все, хватит, — сказала Валентина Ивановна, поправляя дрожащей рукой прядь волос. — Наслушалась. Довольно. Спасибо, сынок, за слова хорошие, за заботу. Душевное материнское спасибо. Обрадовал! Будут теперь тебе и Интернет, и деньги на кино, и шиш с маслом. Все тебе будет.

Она прошла мимо застывшего Кольки и онемевшей подруги в комнату сына.

— Так, — произнесла она зловеще, осматриваясь.

Колька с недоумением смотрел на нее. Такой он еще свою мать не видел. Даже когда она ругалась с отцом. Это озадачивало, но не слишком пугало.

Через секунду телефонный провод, который вел к модему его компьютера, был яростно выдернут матерью.

— Вот так, родной мой! С этого дня никаких Интернетов! Ты живешь у меня в доме, так что будь добр держать свой ротик на замке! Ты понял?

— Мам, ты… — криво усмехнувшись, начал он.

— Ты понял?! — повысила она голос.

— Я-то понял, только от того, что ты тут провода рвешь, ничего не изменится.

«А ведь и правда, — подумала с отчаянием Валентина. — Господи, что же делаю-то?»

Когда-то она гордилась тем, что может найти общий язык с сыном, но теперь перед ней стоял совершенно незнакомый юнец, который не понимал ни ее саму, ни ее проблем. Когда они говорили в последний раз? Просто говорили? Рассказывали друг другу о делах, о чувствах? Сто лет назад. Чего же теперь ты хочешь от него?

Решимость гасла в ее глазах. Она почувствовала вину и оттого злилась на сына еще больше.

— Ты хоть раз подумал обо мне, Коленька? — голос ее задрожал. — Ты хоть раз поинтересовался, чем я живу? Ты же вот только ухмыляться можешь. Мать свою дурой считаешь. А то, что тебя эта дура родила, вырастила, обеспечила, это, значит, по боку? Только и слышишь: «Дай, дай, дай!» А мать лишь бегает на цыпочках, стелется скатертью. Отец твой сколько у меня крови выпил, а теперь и ты взялся?

— Валя, успокойся, — уговаривала ее подруга и попыталась увести из комнаты.

— А я тоже жить хочу! Понимаешь? Сделали из меня прачку-посудомойку! Я еще и старуха, оказывается!

Колька зло потупился, испытывая неловкость из-за присутствия Татьяны Алексеевны.

— А я не старуха! Понятно? Не старуха!

— Да как у тебя язык повернулся! — сделала свой выпад Танька. — Эгоист!

— Ну да! — взорвался Колька. — Теперь я во всем виноват! Я один! Ладно!

Он выскочил в прихожую, сорвал с вешалки куртку и вылетел за дверь.

Обе женщины остались наедине со зловещей недосказанностью тишины.

— Нет, ты видишь? — уже на кухне обратилась Валентина к подруге, сморкаясь в бумажную салфетку и собирая с пола котлеты. — Вырастила себе на радость.

— Да, малые детки — малые бедки. Большие детки соответственно… — глубокомысленно заключила Татьяна, внимательно разглядывая свою кофточку, забрызганную кофе.

— Господи, как вспомню, какой послушный ребенок был! Только цыкнешь — и как шелковый. А теперь!..

— Чего ж теперь? Взрослый уже. Можно и на мать бочки катить, — пожала плечами Татьяна и придвинулась ближе. — Ревнует он тебя, подруга. Ревнует. Оттого и ершится.

— Чего же на мать ершиться? Поперек горла ему я или что? И в кого он такой? Захаров мой слова за всю жизнь обидного не сказал. «Да, Валечка. Конечно, Валечка. Уже бегу, Валечка».

— Ой, Захаров твой вечно тобой крутил! Будто я не знаю, каким твой Захаров был. Вот что я тебе скажу, подруга. Распустила ты их обоих. Что Захарова, что Кольку. Они и рады сесть тебе на шею да ножки спустить. Ну, Захаров — ладно. Отрезанный ломоть. А вот Колька… Наплачешься еще с ним. Потому что сама виновата. Вот так надо было держать! — Танька сжала кулак и показала его Валентине Ивановне. — Мой спиногрыз вон в институте, а у меня по струнке ходит. Потому что знает — если что не так, выдам по первое число. И не посмотрю, что яйца мхом обросли. Так ввалю, мало не покажется. А ты сю-сю да сю-сю с ними вечно. И вот где теперь твой Захаров? Где этот попугай облезлый, за которого ты так цеплялась?

— Представляешь, на три семьи уже работает, паразит! Это мне свекровь проговорилась. Тоже теперь добрая. А когда с Захаровым поженились, все не по ней невестка была. И не так ходит, и не так смотрит, и не так говорит, и не так стирает, и не так готовит. Сейчас Валечка и золотко, и рыбонька, хоть на хлеб ее мажь вместо сливочного масла. Где мне с жизнью такой счастье было видеть? А теперь сыночек дорогой коленца выкидывает.

— Господи, да не смотри ты на этого сопляка! Не его дело. Ты с ним, подруга, построже. Построже! Слава богу, уж пятнадцатый год пошел. Сопли ему подтирать не надо. Пора и о себе подумать.

— Дура я, наверное. Старая свихнувшаяся на этом деле дура, — вздохнула Валентина, выбрасывая гору салфеток в урну под мойкой. — Олег же и в самом деле… молодой.

— На каких-то пятнадцать лет младше! Не выдумывай! Такое раз в жизни бывает. Устраивай свою жизнь, пока можно. Не успеешь оглянуться, как уже поздно будет.

— Боюсь я, — призналась Валентина, понизив голос.

— Чего? — изумилась Татьяна.

— Всего. И Олежека боюсь. И Кольку своего. Колька же упрямец из упрямцев. Малой, а столько в нем упертости — самой удивительно. Видела, как он выскочил?

— А Олежека-то чего боишься?

— Не знаю. Он ведь тоже не собачка комнатная. Сила в нем мужицкая есть. Все под себя гнет. Мы, бабы, это чувствуем. Опасный он.

— Ой, скажешь тоже, — нахмурилась Татьяна.

— Не знаю, чем. А только прямо мороз по коже иногда, как подумаю о нем.

— Ты так говоришь, словно он убить может и глазом не моргнет, — скептически улыбнулась подруга.

Валентина посмотрела на нее внимательно и покачала головой.

— Вот уж не знаю, Танечка. Во всяком случае, он производит впечатление человека, способного на многое.

— Значит, тебе вдвойне повезло! Попробуй сейчас найти мужика, способного на многое. Обычно они и на малое-то не годятся. Да что тебе вообще надо? Сама говоришь, он мужик настоящий. Красивый, молодой, фирма вон своя…

— Боюсь я, Тань, как бы чего Колька не выкинул, вот что. Как говорится, найдет коса на камень — искры полетят. Колька и на самбо ходил, и на плавание. А сколько раз с синяками приходил с улицы. Это не старший Захаров, который соседей сверху по телефону утихомиривал: «Извините, простите, не могли бы вы шуметь потише?». Колька раз поднялся к ним, а вернулся с разбитой рукой.

— Шуметь-то перестали соседи?

— Перестали. Вот я и говорю, что боюсь. Сама себе удивляюсь, как я с ним сегодня говорила. Может, не надо было так? Где он теперь?

— Мое мнение — пусть твои мужики сами разбираются между собой. И поверь, подруженька дорогая, сговорятся они. Рано или поздно. Пивка разопьют. По сигарете выкурят…

— Какое пивко! Какие сигареты! — возмутилась Валентина.

— Ой, а то ты такая наивная, ничего не видишь! Да у них пиво сейчас за лимонад идет! В городе все цедят, не стесняются. Короче, не бери в голову и живи, как жила. Вот и все.

«Вот и все? — подумала Валентина. — Сильно сомневаюсь…» Но подруге ничего больше не сказала.

* * *

Некоторые вещи и явления, вероятно, не меняются со временем. Особенно в большом городе.

При царях праздные щеголи, экипированные в элегантные жилеты и пиджаки, шелковые галстуки и крахмальные воротники, с тросточками и в котелках из универсального магазина мадам Бойль «Маленькій Парижъ», привезенных, по заверениям мадам, прямо «из Парижу» ночным экспрессом, легко и непринужденно фланировали по Губернаторской. Они увлеченно оценивали девушек из приличных семей, цеплялись к бледным и циничным модисткам и задирали деревенских девах, заблудившихся со своими котомками по пути с рынка на станцию. Они обменивались впечатлениями о премьере в театре, говорили о разгуле либеральных идей, о новых светских скандалах и загранице, тихонько — о царской фаворитке и психиатрических опытах заезжего доктора с сероватой репутацией, о помещике таком-то, проигравшемся в пух известному картежнику и кутиле штабс-капитану такому-то, о флирте с институтками на дачах, каком-то необыкновенном вине, рекламируемом в «Голосе провинции», и о том, «какой годъ надо считать первымъ годомъ новаго столетия — 1900 или 1901? Когда начнется двадцатый векъ?» и что «говорить объ этомъ известный астрономъ Камиллъ Фламмарюнъ»?

Щеголи оттопыривали пальчики, когда в приветствии приподнимали свои шляпы, со знанием дела обсуждали икру, заливную утку, соус кумберленд, салат оливье и котлеты даньон, подаваемые нынче в ресторации, а ради забавы издевались над полуграмотными провинциальными купчиками, читавшими по слогам потрепанный листок старого циркуляра, приклеенного к забору:

Общія обязанности городовыхъ:

§ 1. Городовой есть блюститель порядка и благочиніяя и стражъ, оберегающiй личность и собственность каждого. Чтобы оправдать на деле столь высокое назначение, всякому городовому необходимо:

а) Питая в душе своей непоколебимую преданность ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ исполнять службу ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА по совести, заботясь постоянно о томъ, чтобы находиться при деле не для виду только, а для действительной пользы».

Щеголи же не уставали соревноваться друг с другом в остроумии, нарядах и в любовных приключениях с бойкими (и не очень бойкими) дамами полусвета.

…Минуло всего каких-то шестьдесят лет, и картина на центральном проспекте города изменилась. Радостные песни о счастливой жизни лились теперь из городских динамиков по выходным, которых стало целых два — суббота и воскресенье. Очереди на фильм «Доживем до понедельника»; транзисторы; фантастика Беляева; тайный и жутко дефицитный роман Булгакова «Мастер и Маргарита»; модницы в высоких прическах и белых туфельках на высоких каблуках; бодрые марши пионерских отрядов; громкое эхо «битломании»; появление у парней девчоночьих причесок, против которых строгие завучи и директора школ были бессильны; первомайские шарики и гвоздики; открытки с западными кинозвездами; спортивные кружки; утренняя зарядка по радио; дружинники, исполненные сознания собственной ответственности; старички в парках, сражающиеся за шахматными досками с очкастыми малышами; газеты «Правда» и «Вечерний Минск» за стеклом на специальных стендах; открытие Кургана Славы; вести с полей; Доски почета; отповедь Израилю; кулак в сторону Китая; сбор металлолома и средств в Фонд мира…

Щеголи переоделись в вельветовые куртки, рубашки с отложными воротниками и ботинки на толстой каучуковой подошве. Особый шик молодежи — брюки-дудочки и право курить в людных местах. Щеголи обменивались книгами и граммпластинками с записями далеких заграничных певцов; обсуждали таинственные явления, которым наука пока не дала объяснения; ходили во Дворец спорта на «Антигону» в постановке гастролирующего модного московского театра; танцевали вечерами «летку-енку» и «любовь-весну» на Октябрьской площади; сравнивали цены в студенческих столовках и в молодежных кафе, где спиртное продавали только после определенного часа; знали все о голкиперах «Динамо» и «Спартака»; говорили «сики, чуча, какая отпадная штука», если хотели привлечь к чему-то внимание друзей; посвистывали вслед гордым красавицам; без всяких раздумий кадрили комсомолок, спешивших с отчетно-выборных собраний, и поднимали на смех дебелых и неуклюжих провинциалок в ярких сарафанах, приехавших поступать в институты.

Щеголи обожали соревноваться друг с другом в остроумии, нарядах и в любовных приключениях с бойкими (и не очень бойкими) комсомолками.

…Прошло еще несколько десятков лет. Жизнь в городе изменилась кардинально. Мир стал другим: инфляция, сотовые телефоны, нищие, Интернет, американские боевики, «Орбит» без сахара, Земфира, FM-радиостанции, ночные клубы, пицца, «Комсомольская правда» с голыми девицами на первой странице, «наши» сериалы с одними и теми же актерами в главных ролях, спутниковое телевидение, реклама через каждые пять минут, вездесущие лотки с бананами-апельсинами, сектанты, непонятные войны, курс доллара-евро, слова «офис», «брифинг», «консалтинг» и «маркетинг»!.. Лишь щеголи все те же! Правда, одеваться они стали в джинсы и турецкие кожаные куртки, украсили себя татуировками, кольцами и «фенечками». Они предпочитают «тусоваться», попивая «Балтику» прямо из бутылки или баночки. Они поставили моду на колени, заставив всех мировых кутюрье включать в свои коллекции непрезентабельные свитера, бесформенные джинсы, нелепую обувь и невообразимые до дикости прически.

Щеголи с удовольствием встречались друг с другом на Октябрьской, курили непринужденно, болтали о новом фильме Лукаса и пересказывали очередную серию про Масяню в Интернете; поносили «Майкрософт» и иногда отвлекались на звонки своих сотовых телефонов; хохмили и приценивались к музыкальным CD-дискам; не выказывали никакого желания уступать дорогу спешащим прохожим. Щеголи матерились бездумно и виртуозно, перекусывали жареной картошкой из «Макдоналдса», обсуждали достоинства того или иного ночного клуба, договаривались о новых встречах и вечеринках. «Жить СТИЛЬНО!» — стало их тайным девизом, «НАПРЯГИ ПО БОКУ» — жизненным кредо. Особый шик — катание на машине с грохочущей внутри салона музыкой. Особая гордость — работящие «шнурки», разрешающие все денежные затруднения.

Они говорили: «Прикинь, какая подача», если хотели привлечь внимание друзей. И так восхищались своей девушкой: «Ну, ты просто чики, в натуре!»

Без всяких комплексов щеголи в облегающих водолазках предлагали свои тренированные в платных спортивных клубах тела всем заинтересованным лицам противоположного пола и в упор не видели «совков», плетущихся по своим делам.

Они все еще не устали соревноваться друг с другом в остроумии, нарядах и в любовных приключениях с бойкими (и не очень бойкими) «телками» и «матильдами». И вряд ли когда-либо устанут. Даже через триста лет.

Митек всегда чувствовал себя в этом молодежном скопище на станции метро «Октябрьская» как рыба в воде. Встречал знакомых, хлопал их по рукам в приветствии, напропалую флиртовал с бывшими подружками, смеялся, необидно обзывал тех, кто этого заслуживал (а может, и не заслуживал), не рискуя «атрымаць» разбитый фейс. Они отлично понимали друг друга, эти вечные щеголи. Они были свободны, молоды и предельно откровенны.

Припарковав «форд» Тимофея возле «Макдоналдса» и расплатившись с контролером за стоянку, Димка прошел до ресторана и сразу встретил Дашку и Майю. Они стояли в очереди к таксофонам. Дашка была в своей любимой короткой сине-зеленой шубке, чуть доходившей ей до пояса, белоснежном свитерке с толстенным воротом, тугих расклешенных джинсиках (пока он лично не увидел процесс одевания, не мог понять, как она в них вообще влезает) и маленьких ботиночках на огромной платформе. На фоне невзрачного длинного пальто Майи и почти полного отсутствия макияжа (девушка Тимофея предпочитала строгость во всем) Дашка выглядела экзотической куколкой. Нарядненькой, чистенькой и вызывавшей нескромное желание дать рукам полную свободу.

— Димон-покемон, не мог позже, да? — возмутилась Дашка, но потянулась для поцелуя.

— Во-первых, я должен был заехать домой, чтобы переодеться соответственно случаю.

— Ой, ой, страсти какие!

— Во-вторых, на дорогах полно лихачей. Я не хотел бирку на палец. У меня, к твоему сведению, большое будущее (и остальные места, о которых не будем говорить вслух, тоже). Не хотелось бы так рано потерять и то, и другое.

— Фу, вечно ты скажешь что-нибудь гадкое, — хихикнула Дашка, беря его под руку.

— Привет, Мир-Труд-Май, — вежливо поздоровался он с Майей.

— Здравствуй, Дима, — сухо улыбнулась та.

Димка в который раз подумал, что чувствует себя неловко рядом с ней. Может быть, потому что Майя работала в серьезном издательстве и даже в невинных развлечениях, в которых соизволяла принимать участие, была чуточку серьезна. И она совершенно не походила на Дашку, в которой театральный институт воспитал бесшабашность и умение «оторваться». Впрочем, это умение, скорее всего, у Дашки было врожденным.

— Где Тимон? — спросил он.

— Он, как настоящий мужчина, пошел покупать двум голодным девушкам три корочки хлеба.

— Опять Тимона на «Макдоналдс» раскрутили! — засмеялся Дмитрий.

— Только не я! — запротестовала Майя. — Это все Даша. Такая бессовестная!

— Я не бессовестная. Я слабая, — вздохнула она, добавив после трагической паузы: — И бедная.

— Даша, Даша, — укоризненно покачала головой Майя.

— Я Даша не скажу сколько лет, — отмахнулась юная кокетка. — Бедность, к твоему сведению, не порок. Если вовремя в ней признаться. Да, Пумбичек? Я ведь бедная, правда, холосий мой?

— Очень бедная? — переспросил Дима. — Только вот какая незадача…

— Что такое? — нахмурилась она.

— Из-за плохого питания бедные редко бывают красивыми. У них гнилые зубы и…

— Счас в рожу вцеплюсь.

— Пятнадцать суток захотела?

— За тебя столько не дадут.

— Спорнем?

— Иди в баню!

— Только с тобой.

— Еще чего!

— Ты, я и банщик.

— Гад! — со смехом хлопнула его Дашка по груди, после чего потянулась целоваться. Последнее ей нравилось даже больше, чем все остальное.

— Господи, как маленькие, — вздохнула Майя, к недовольству которой они привыкли.

Майя появилась рядом с Тимофеем в один из вечеров несколько месяцев назад, и Дима с Дашей дружно решили, что представить более подходящую пару просто невозможно.

Оба имели вид серьезный и целеустремленный, если говорили о чем-то, то обязательно о книгах, которые ни Даша, ни Дима не читали. Короче, общались на высокой духовной ноте, соглашаясь друг с другом и уступая друг другу во всем. «Ну, просто как Ленин и Крупская», — пошутила однажды Даша, обсуждая с Димой их отношения. Они всегда здорово веселились, передразнивая своих друзей.

«Знаешь, у нас в издательстве готовят к выходу несколько томов Эмиля Золя. Так было приятно перечитать его «Западню», — сухо подобрав губки и нарочито растягивая слова, говорила Дашка в роли Майи. Дело происходило в постели, поэтому она стыдливо прикрывала грудь простынею.

«Да, да. Кстати, его очень ругали в свое время за этот роман», — вторил ей Дима, подражая густому голосу Тимофея.

«И не удивительно. В нем столько правдивости, — кривлялась Дашка, оттопыривая пальчики и принимая разные жеманные позы. — Мне кажется, он и в наше время очень актуален. Многие сейчас живут, как Купо и Жервеза».

«Да, да. Такие развратники», — гудел Дима, пробираясь к Дашке под одеялом.

«Как ты можешь! — с притворным ужасом вопрошала Даша, отпихиваясь от него ногами. — Это просто неприлично. Цивилизованные люди такими вещами не занимаются! Фу, какая гадость!»

«Ужасная гадость! Просто тошнит, как подумаю об этом», — продолжал бубнеть Дима, борясь с подругой до тех пор, пока она не начинала визжать от смеха.

Воспоминания об этих играх всегда заставляли их хихикать в самых неподходящих местах.

Тимофей появился с огромными пакетами в руках как раз в середине долгого поцелуя этих двух ненормальных.

— Здорово, лизуны, — приподнял он пакеты. — Налетай, подешевело.

— Ой, Тимочка, заяц мой ненаглядный! — взвизгнула Дашка, моментально отрываясь от своего кавалера и запуская руку в пакет. — Ням-ням-ням. Я такая голодная! Такая голодная, что съела бы, кажись, всех вокруг!

— Я это заметил, — снова сграбастал ее Дима. — Ненасытная ты моя.

Она тут же сунула ему соломинку картошки в рот.

— На и заткнись! Больно много треплешься в последнее время.

— Язык мой — друг твой. Тебе ли не знать, Даниссимо мое?

Тимофей и Майя издали хрюкающий звук.

— Нет, ну разве можно говорить такие вещи приличной девушке, хамло? — притворно возмутилась Дашка, но непритворно покраснела.

— Каждый понимает в меру своей распущенности, — лукаво улыбнулся Дима.

— Все, Димочка, тебе отставка на вечер! Я с Майечкой Тимоню поделю. Он добрый, вежливый, девушек обижать не станет. Правда, Тимочка? На, заинька, вот этот кусочек. Майка, дай запить нашему мужчине. Мы тебя сегодня обе будем обхаживать. Пусть этому пошляку станет завидно. Тебе завидно, пошляк?

— Смотреть на вас мне даже приятно, — жуя картошку, промычал Дима. — Возбуждает.

— Смотри не подавись, развратник.

— От шведской семьи слышу!

— Ой, ему завидно! Точно! Слюни утри. Ничего не обломится, не надейся. Слушайте, а чего это мы тут языками чешем? В кино не опоздаем?

— Да, вообще-то пора, — взглянул на часы Тимофей. — Пошли быстрее. Через пятнадцать минут начало.

Они миновали толпу тусующейся у «Макдоналдса» молодежи и перешли по подземному переходу на другую сторону проспекта. Причем Дашка, демонстративно взяв Тимофея под руку, не умолкала ни на секунду. Она была очень разговорчивой девушкой. Даже Майя оживилась и пыталась поддержать беседу. Тимофей, если бы и хотел, не мог вставить ни слова. Он только улыбался в нужных местах и вообще вел себя так, как ведут взрослые с очаровательными и непосредственными детьми — терпимо, расслабленно и не очень-то вдумываясь в смысл разговора.

Яркие огни над проспектом, потоки машин, беззаботные люди, вышедшие вечером погулять, создавали соответствующее моменту настроение. Правда, сегодня, вопреки обыкновению, Дима этого настроения не ощущал. Что ни говори, а Инесса Михайловна обладала каким-то особым даром, позволявшим ей надолго портить кровь людям. Дима понимал, что глупо расстраиваться, ведь мыслям не всегда можно сказать: стоп! Он надеялся, что Дашка после фильма снимет с него это проклятье. Но сейчас ему хотелось переговорить с Тимофеем. Он окликнул его.

— Ну чего тебе? — полуобернувшись, откликнулась за него Дашка. — Что, жаба душит, да?

— Именно. У нее имя начинается на букву «Д».

— Что ж, мой дорогой бойфренд, бойкот продолжается. Теперь тебе сильно придется постараться, чтобы заслужить мое прощение. Я страшно обидчивая.

— Я в курсе. Мы обсудим это после культурного мероприятия. А пока, мои добрые, милые и справедливые, я украду у вас вашу жертву.

— Даже не мечтай! У нас с Майкой на двоих сегодня единственный приличный мужчина. Правда, Майя? Мы не собираемся его лишаться. Вот ступай себе один и хорошенько обдумай свое поведение.

— Ха, кто бы говорил о поведении! Тимон полностью дезориентирован в пространстве, как я посмотрю. Он не привык к такому обилию разгоряченных женщин, пристающих к нему у всех на глазах.

— Ой, люди, держите меня семеро! — вскрикнула Дашка, так что даже молоденький, прапорщик, несший бдительную службу по охране правопорядка, настороженно посмотрел в их сторону — Я за себя не отвечаю. Еще слово — и ждите тяжких телесных повреждений.

— Дима, ты и правда что-то сегодня больно разошелся, — вмешалась Майя, как всегда не уловившая границы между шуткой и серьезом.

— Ладно, девчонки, идите вперед, — улыбаясь, попросил Тимофей, выглядевший на фоне всей этой препирающейся компашки большим и сильным дядей, впервые имеющим дело с детьми. — Мы пойдем за вами.

— Смотри, смотри, подруга, как два самца сговариваются против слабых и беззащитных девушек, — надула губки Даша. — Пошли! Будем дружить без них.

— Чего это ты сегодня? — поинтересовался Тимофей, когда девушки чуть отдалились.

— Да так. Настроение на нуле. Наша Инесса Михайловна решила осчастливить нас лекцией о библейском драконе.

— Да? — улыбнулся Тимофей. — И как лекция?

— Блеск! Инесса Михайловна превзошла саму себя.

— Не бери в голову. Все равно в этих спорах из вас двоих только ты будешь чувствовать себя дураком.

— Я?!

— Разве нет? Спорить с ней все равно что спорить с ребенком. Много шума и никакого толку.

— Тебе хорошо говорить! Ты толстокожий. За это тебя, наверное, любила пионервожатая в школе. А я молчать не могу. Особенно когда гонят такую фигню, от которой уши вянут. Ладно, не будем о грустном. Сегодня я хочу расслабиться. И не думать о несчастных и оскорбленных. Я только одно знаю — если человек дурак, даже вера не добавит ему мозгов. Что касается тебя, то ты со своей игрой в таинственность недалеко ушел от Инессы Михайловны. У нее свои тараканы в голове. А у тебя свои. Вот и вся суть.

— Ребята! Мы опаздываем! — махали им руками девчонки, стоя у входа в кинотеатр.

Они оба оглянулись, но продолжали стоять друг против друга, как два бойца на ринге, несмотря на кажущуюся расслабленность.

— Ты это о чем? — поинтересовался Тимофей с улыбкой.

— Так, ни о чем. Просто интересно, чем это люди живут, чем дышат. Вот, к примеру, откуда у простого страхового агента почти новый «форд»? Налоговой не боишься?

— Много вопросов, — ухмыльнулся Тимофей. — С чего это вдруг?

— Да так. Любопытно, где люди деньги берут. Может, и мне обломилось бы.

— Просто у меня когда-то было, скажем так, маленькое хобби, которое помогает мне сводить концы с концами.

— Ты что, грабил на большой дороге? — подозрительно покосился на него Дима.

— Что-то вроде того, — хохотнул Тимофей. — Вообще к чему этот разговор, Димон? Только ради того, чтобы узнать, что я делаю после работы?

— Ну, есть такая мысль, — замялся Дима. — Мы с Дашкой все время спорим из-за тебя. Она говорит, что ты не зря от всех прячешься. Она уверена, что ты наемный убийца.

— Кто? — с гримасой удивления переспросил Тимофей.

— Киллер. Или еще кто-то в этом роде.

— По-вашему, я могу убить человека?

— Видя твою комплекцию и зная твой характер..

— Ничего ты не знаешь, — оборвал его Тимофей. — Ничего. Понятно?

— Непонятно.

— Есть вещи, о которых я не хочу говорить.

— Даже другу?

— Даже другу, — кивнул Тимофей.

— Почему?

— Personal space[9]. Слышал о таком?

— То-то, я смотрю, от тебя за версту заграничным духом несет! Нет бы толком рассказать обо всем, по-нашему, по-славянски — за рюмочкой чая, с огурчиками, кислой капустной, селедочкой, поплакаться на плече старого университетского товарища, поведать, чем жил, чего делал, что видел. Куда там! Эх ты!

Дима обиженно повернулся и пошел к девчонкам.

Тимофей только улыбнулся, покачал головой и отправился следом.

* * *

Глотая слезы, Лидия Сергеевна возилась на кухне. Еще час тому назад она поняла, что дочь не придет. В какой-то момент она хотела, чтобы Кристина пришла при отце. Пусть! В конце концов, это и его дочь! Нельзя же так, через столько лет!

Все не слава богу! И тесто, как нарочно, чуть поднялось. Наверное, опять супруг ненаглядный по кастрюлям лазил. Бренчал же крышками недавно. А ведь поужинали! Добавки дала. Нет, надо напоследок пожрать еще чего-нибудь. Свекор такой же. Стоит свекрови только посуду после еды вымыть он снова нос в кастрюли сует!

Она искоса поглядывала в прихожую, где муж уже минут пятнадцать собирался на дежурство. Бурчит что-то, рыскает по ящикам, обормот! Сейчас обязательно спросит, куда девалось то-то и то-то.

— Мать, слышишь, где та леска, что я вчера приносил? Моток тут лежал! Обещал сегодня Вадику…

— Где положил, там и должно лежать, — вполголоса ответила Лидия Сергеевна.

— Чего?

— Поищи лучше. Я ничего не трогала.

— А, вот! Ты ссобойку мне дашь?

— На телефонной полке пакет, — односложно отозвалась она и подумала с отчаянной ненавистью: «Господи, да вали ты поскорее!».

— А, спасибочки! Ну чего, пошел я, мать. Завтра только к обеду жди. Меня Кириллов меняет. Этот как прицепится к пистолетам, так и хана. Пока весь отдел не почистит, хрен сменишься.

«Да хоть послезавтра!» — поморщилась Лидия Сергеевна, смахивая слезу.

— Целовкаться не будем. Чей-то ты сегодня, мать, смурная.

— Салат съела, что в холодильнике стоял. Наверное, подпорченный. Крутит вот что-то.

— А, ну ладно! Пошел я.

Свет в прихожей погас, дверь закрылась.

Она устало опустилась на табурет и прижала перепачканные в муке руки к лицу. Бессильная ненависть кипела в ней, как бульон в скороварке. И не найти того клапана, который сбросил бы лишний пар.

Лидия Сергеевна уже и не помнила, когда начала испытывать это каждодневное оглушающее, неприятно переворачивавшее все внутренности отвращение к мужу. Она с удовольствием задерживалась бы с работы, если бы не боялась непременных в связи с этим вопросов. За последние десять лет она не могла припомнить ни одного даже самого малюсенького случая возникшей к нему хотя бы симпатии. Она ненавидела его за все. За бесконечное пустое дерганье, когда он что-то искал в квартире, будь то очки или гвозди. За рысканье по кастрюлям, когда она в тихой злобе повторяла про себя: «Чтоб ты подавился, скотина». За комментирование любого кадра по телевизору, произносимое тоном циничного и откровенно вульгарного божка. За бескомпромиссность суждений по любому вопросу. За необходимость стирать его носки. За тупое упрямство. За лень. За его баню раз в неделю (ежедневный душ, а уж тем более ванну он не признавал), так что постельное белье на его стороне кровати к субботе превращалось в одно гадкое сальное пятно. За непредсказуемость. За его любопытство, когда он своими дурацкими вопросами мог довести до слез. За то, что считал жену круглой дурой. И еще за то, что он привез ее в этот город.

Единственное, за что она оставалась ему благодарной, так это за редкие претензии на свои супружеские права. Очень редкие. Из чего она решила, что у него есть любовница. И не собиралась искать тому никаких доказательств. Лидию Сергеевну это нисколько не волновало. Напротив, она считала, что если нашлась такая дура, которая подпускает к себе такого вонючего козла, значит, мир действительно не без добрых людей.

Иногда она спрашивала себя, куда же подевалось то, что было когда-то? На каких таких тропинках-дорожках посеялось? Где та хохотушка и ветреница Лидочка, жившая в деревне с родителями, братьями и сестрами? Где она? Где те ясные летние дни, когда она с подругами неслась на речку Сож купаться? Где то зубоскальство с парнями на лавочках вечером, освещенным только луной да уютным светом из окон? Где колодцы с леденящей и головокружительно вкусной водой, не сравнимой ни с какой бутылочной минералкой? Где до рези в глазах закатные полосы в прозрачном небе, когда видны горизонты от одного края земли до другого, и воздух наполнен предчувствием следующего хорошего дня? Где луга с пахучим сеном, которое она ворошила с матерью и сестрами? Где та пыльная дорога перед домом, и запах коров, бредущих по ней, и звук щелкающего хлыста, и окрик: «Куды прэшся, рагатая?». Где палисадник под окнами и тот клен, на который она однажды взобралась со старшим братом Ленькой, а потом чуть не упала? Где крыши домов с дымящимися зимой трубами? Где простые и добрые соседки, босые, повязанные платками, глядящие тебе вслед, прикрыв от солнца ладошкой глаза? Где утренняя перекличка петухов и вечернее переругивание собак? Где глиняные горшки, насаженные для просушки на штакетник во дворе? Где старые яблони, под которыми так приятно подремать в жаркий полдень? Где тот большак, по которому она, Лидочка, однажды ушла с чемоданчиком в руках в незнакомый и большой мир? Ничего больше нет. Только дом остался после смерти родителей. Вокруг него незнакомые люди из Борисова понастроили кучу двухэтажных кирпичных монстров. Дорогу закатали в асфальт. Если бы она только могла предположить, как все обернется, разве уехала бы в Оршу поступать в это свое швейное училище? Судьбу свою устроить хотела, дура. Кристинка такая же отчаянная: раз решилась, оглянуться уж страшно. Словно позади не люди родные, а волки серые клыками щелкают. И ничего не осталось. Все разъехались, разбежались. Только на Пасху или Радуницу на кладбище у могил родительских собираются. Да, и письмо еще осталось написанное ею в молодости домой. Это Кристинка когда-то лазила на чердак в деревне и нашла среди хлама и старых газет два пожелтевших листка с выцветшими чернилами. Вот и сейчас Лидия Сергеевна неверной походкой прошла в зал, достала из шкатулки эти листки и начала перечитывать. Все было в этом письме: и молодость ее, и задор, и надежда, и веселье, и время другое…

«Здравствуйте, мои коханенъкие родненькие. С любовным приветом к Вам Ваша Лидуська!

Письмо Ваше и фотки я получила, за которое большое пребольшое спасибо, Я вышла очень и очень плохо. Лучше бы я совсем не фоталась.

Ну что у меня нового? Как будто бы все по-старинному. Живу, работаю уже, голодаю, потом деньгу получаю и опять живу (шучу).

Пишу это письмо в 1 час ночи. Пришла с работы, покуда посудачила с Машкой, уже и 1 час. Спать не хочется, ну вот и мазюкаю. Что-то перо дерется, девки испортили.

Да, высылаю Вам свои фотки. Лидуська (я) вышла плохо (когда она выходила хорошо?). Ну, ничего, другой раз получусь хорошо. Меня фотал один немой парень. Это не в нашей комнате, а в 18. Я пришла к ним только посмотреть и посмешить девчонок, а он схватил меня за руку и показывает, чтобы я стала сначала у окна, а потом у столиков. Вот как было дело. Так я и попала вся растрепанная.

С Юриком у нас все. Хотя он обещал приехать на Новый год. А я все равно удеру тогда. 100 лет он мне нужен! Замуж я ещё не собираюсь. Лет до 22 буду гулять, покуда братец Васька отслужит.

А сейчас к нам в комнату ходит один парень. Зовут его Валик. Служит матросом, а приехал к матери в отпуск. Раю малую в губную помаду вымажет, меня водой обольет, и вообще, балуемся как маленькие. Подбивает ко мне клинки. Надо будет заняться им, чтобы время убыть. Парень он ничего, симпатичный, людный, и главное не нахалюга, как говорится, парень на все сто!

Сегодня (т. е. среда) была в кино. Картина «Журналист» называлась. Билетов не достать, очереди страшные. Как в войну за хлебом, так сейчас в кино.

Ну, что вам еще натрепать? Уже без 20-ти мин 2. Захотелось спать. Сейчас буду заканчивать.

Купила я себе туфли (шпильки) за 18 р. 80 коп. Теплых ботинок нет. Просто чудо какое-то. Хожу на работу в осенних туфлях, пока что не холодно, сапожки жалко носить на работу.

Ну, ладно, кончаю, а то загаварылась я з вами, каб вас кошка у брыкнула (шучу).

До свидания, мои родненькие. Пишите. Целую. Ваша Лидуська.

Галка, сестричка, спроси у Лили песню «Страна влюбленных». Я себе в песенник перепишу.

Передавайте привет Таньке. Не женилась она там еще? Ха-ха-ха!

Все бумаги больше нет.»

В Орше-то и встретила Валентина. Он тогда еще в армии служил. Уж после в милицию подался. Время «убить» с ним хотела, кретинка. Убила. Почти 30 лет угрохала. Больше половины жизни. Городскую из нее сделал. Господи, муторно-то как кругом! Вроде все рядом — транспорт, магазины, работа, а точно белка в колесе. Поди туда, принеси то, дай пожрать…

Доченька вот тоже ненаглядная все соки высосала. «Ты меня, мама, никогда не понимала», — крутнула хвостом и умотала неизвестно куда. А ты, мать, думай что хочешь. И живи как хочешь. Ни тебе спасибо, ни пожалуйста. Вечно как не родная. Слова из нее бывало не вытянешь. Где она теперь?

Лидия Сергеевна заплакала, прижав к лицу фартук. Чуть не завыла в голос.

— Господи, как вы мне все надоели! Всю душу искромсали! Что этот козел, что эта лягушка-путешественница! Мамочка моя родная, как же мне жить-то дальше? Не могу больше! Чужие кругом. Ни делать, ни думать ни о чем не могу, так устала…

«Уеду, — настойчиво стучало где-то глубоко в мыслях. — В деревню уеду. Дом как-нибудь подправлю. Ленька с Васькой помогут. А вы тут как хотите. Воздуха здесь нет. Дышать не могу. Осточертело все. Метро, троллейбусы, холодные батареи, магазины, толпы эти вечные — все надоело. Нет меня здесь. Только тень и осталась. Хожу, делаю чего-то, а никому не интересно, чем живу, чего хочу».

Свою жизнь, растаявшую на глазах, было безмерно жаль. А ведь столько всего из души своей вымарала, чтобы получить такую жизнь. Ради квартиры этой, ради мебели. С сестрами, когда отец умер, переругалась из-за фужерчиков-рюмочек маминых да тарелок. При муже прислужницей стала. Слово поперек не сказать… Дочь же все видела, все понимала. Потому и дичилась. Другая она. Городская. Ей слово, а она в ответ десять. За мужем прятаться не станет, если замуж выйдет когда-нибудь.

Где же она? Хоть бы поговорить наконец-то! Рассказать, объяснить… Да что уж теперь? Сама виновата. С самого начала и до конца виновата. Жила не настоящим. Притворялась. Дочь родную на порог не пустила. Только бы шито-крыто. Потихоньку, как-нибудь.

Искать ее? У кого? Ни одной подружки ее и припомнить нельзя. Столько лет прошло. Где она? Квартиру сняла? Или на вокзале ночует? Господи! Позвонила бы хоть!

Ох, виновата! Нельзя было отпускать ее. Нельзя. Так тебе, дуре старой, и надо! Получила что хотела! Одна! И вонючий козел под боком: поди туда, принеси то, дай пожрать…

Уеду. Уеду. Уеду…

Свернувшись на диване калачиком, Лидия Сергеевна повторяла это снова и снова, как будто старалась запомнить сложное название иностранного лекарства — панацеи от всех хворей. Так она и заснула, сжимая в руках старое измятое письмо — все, что осталось от ее надежд и молодости.

* * *

Рядом с Димой и Дашей им почти ни о чем не приходилось говорить. Эти двое могли говорить за четверых.

Майя не хотела себе в этом признаваться, но она им завидовала. Завидовала, однако ни за что в жизни не стала бы вести себя так же. Она считала такую демонстрацию чувств глупостью, чем-то нарочитым и неестественным, хотя в глубине души украдкой примеряла на себя бескомплексность Дашки. Нет, она не сумеет обиженно надувать губки, говорить нелепости, вставляя для пикантности матерные словечки, громко хохотать, целоваться на людях и не научится кокетничать напропалую со всеми. Или почти со всеми. Да и науки такой не существовало. И конспектов по ней никто не писал. Просто кто-то мог очаровательно хлопать ресницами и отвечать на мужские глупости еще большей глупостью, а кто-то даже в юбке ходил так, что лучшие подруги заявляли: «Знаешь, Майечка, ты иногда напоминаешь эту директрису из «Служебного романа» в начале фильма. Будь проще, и люди к тебе потянутся». «Быть проще» оказалось задачей не из легких. Сложности парней скорее отпугивали, чем привлекали. Все молодые люди, с которыми она встречалась, растворялись в длительных телефонных паузах в среднем через месяц-другой. Потому Тимофей был ее первым НАСТОЯЩИМ парнем. Именно такой эвфемизм она использовала.

Тимофей ей нравился. Полгода они ходили в кино и на концерты, гуляли по городу, после этого она решила, что пора вознаградить его за долготерпение. Это случилось всего неделю назад и ничего, кроме стыдливого недоумения, не оставило в ее лихорадочной памяти. Она пустилась в это плавание по великой реке, в которую рано или поздно бросались все женщины, почти каменея от волнения, с закрытыми глазами и без всяких иллюзий, подспудно питаемых ею до этого. Тимофея она не винила. Он, насколько она интуитивно угадывала, делал все правильно — нежно и красиво. Однако восприятие ЭТОГО именно в таком качестве было, судя по всему, из того же разряда, что и невинно хлопающие ресницы, надутые губки и кокетство. И Майя совершенно не понимала, что надо делать, чтобы не чувствовать себя так неловко. И так глупо.

Тимофей задумчиво шел рядом. Она украдкой смотрела на него и не могла понять, что же заставляло его быть с ней? Почему он не исчез, как все остальные, через пару недель? Зачем эти долгие паузы в их разговорах? Почему так мучительно хочется найти новую тему, но всякий раз оказывалось, что они об этом уже говорили.

Сам Тимофей никак не мог решить, что же чувствует к Майе. То ли привязанность, то ли обезличенное желание ощущать рядом хоть чье-то присутствие. «С таким же успехом ты мог бы завести собаку или кошку», — подзуживала его какая-то неуправляемо-ехидная часть сознания. Он отмахивался, злился на себя и сам удивлялся, с каким внутренним нежеланием набирает ее номер.

Они оба выдохлись в своих отношениях. Пришли к чему-то и теперь не знали, куда идти дальше. И надо ли было идти?

Тимофей знал, что Майю часто бросали парни. Она сама обмолвилась об этом иронично, как о забавном жизненном курьезе, не доставлявшем больших хлопот. Возможно, в том все и дело. Ей не хватало кокетства и простой женской хитрости, делавших отношения между мужчиной и женщиной более… захватывающими, что ли. Не такими однообразными.

Возможно, Майя все это также понимала, потому и приняла решение. На этот раз сама.

Они молча прошли через темный парк, и тут Майя решилась.

— Послушай, Тим, — сказала она, остановившись у бетонного парапета возле Свислочи. — Я думаю, нам не в чем винить друг друга.

— Винить?

— Да. За это молчание каждый раз. Мне кажется, мы молчим не потому, что нам нравится гулять молча.

— А разве нам не нравится? — улыбнулся он, пытаясь притянуть ее к себе. Она мягко отстранилась.

— Не надо. Ты же знаешь, я не люблю актерства в обычной жизни. А сейчас мы больше чем когда-либо похожи на актеров, которые забыли текст и глупо пытаются импровизировать. Знаешь, я и сама не понимаю, зачем дала то объявление. Теперь вот неспокойно от всего этого. Может быть, я просто привыкла быть одна. Привыкла сама себе готовить, сама о себе беспокоиться. Так проще. Мне кажется. Теперь же я постоянно беспокоюсь о другом. О том, позвонишь ли ты и позвонишь ли вообще. Я словно подвешенный на ниточке груз. Мучаюсь, гадая, когда ниточка оборвется, чтобы уже больше не терзаться сомнениями.

— Майя…

— Погоди. Я скажу, потому что потом уже не решусь. — Она помолчала некоторое время, глядя на темную реку. — Я не дура. И все понимаю. Знаю, какой меня видят другие. Я пацанка. Всегда ходила в штанах, бегала с мальчишками. Меня так воспитали отец и дед. Им нравилось брать меня на футбол, на рыбалку. Учили водить машину, ремонтировать радиоприемники. Я привыкла ни в чем не уступать парням. Ты романтичен, ты ухаживаешь так, как девчонки только могут мечтать, но… я чувствую себя при этом как-то… глупо. Неловко. Как парень, за которым прилюдно ухаживает другой парень. Нет, ты не подумай ничего такого, я нормальная, просто внутри у меня все иначе. Я никогда не буду носить платьица с кружевами, — нервно рассмеялась она, — и не стану все решения перекладывать на плечи мужчины. Я хочу сама все решать, сама заботиться о мужчине… Говорю тебе это первому. Я сильная.

И ты сильный. Мы оба как две горы, которые никогда не смогут приблизиться друг к другу, не насилуя себя, свою натуру… Не обижайся, пожалуйста.

— Скажи честно, ты действительно так думаешь или просто не хочешь, чтобы я расстался с тобой неожиданно для тебя самой? Я не собираюсь…

— Разве ты не слышал, что я тебе говорила?

— Слышал, но… все равно не понимаю, что с нами не так?

— В том-то и дело, что с нами все в порядке. Только мы очень похожи.

— Разве это плохо?

— Иногда плохо.

— И на этом у нас… все? — тихо спросил Тимофей.

— Я уверена, ты и сам в глубине души вздохнешь с облегчением.

— Ты так считаешь?

— Да. Потому что это правда. Ну что, я пойду?

— Подожди, — он удержал ее за рукав. — Нельзя же так! Это неправильно.

— А что правильно? Молча бродить по темным переулкам и идиллическим аллеям, пытаясь развить давно исчерпавший себя сценарий? Думать о каких-то призрачных обязательствах? О том, какие слова сказать в следующую минуту?

— Неужели все настолько сложно?

— Сложно, — согласилась она и добавила тихо: — Всегда сложно. И когда люди любят, и когда нет.

— А мы, значит…

— Не стоит об этом. Совсем не обязательно говорить, когда все и так понятно. Я пойду, Тимофей. И даже не обещаю, что мы останемся друзьями. Не только потому, что это по-книжному глупо. Просто я не смогу больше быть с тобой такой откровенной, как сейчас. Да мне и нечего больше тебе сказать. И, пожалуйста, не вини себя. Никто не виноват. Просто так получилось, Тим.

Она уходила в темноту, пятясь и стараясь придать голосу беззаботный тон. — Встретились не две половинки. Извини за банальность.

— Это ты так решила, — откликнулся он, к стыду своему действительно чувствуя облегчение, И грусть.

— Мы оба так решили.

— Я тебе позвоню.

— Не звони. Не надо.

— Майя! Погоди!

Она ушла, махая рукой. Он долго смотрел ей вслед. Нескладный силуэт на фоне освещенной дороги вскоре торопливо исчез.

Груза на душе Тимофея больше не было. Только сейчас он поднял, что не смог бы столь же откровенно, как Майя, признаться в своем тягостном чувстве. Она смогла. Хотя, скорее всего, ей даже более одиноко, чем ему. И больнее. Всегда больно отрекаться от надежды.

В какой-то момент ему захотелось догнать ее, но он отказался от этой мысли — начинать все сначала у него не было сил.

Тимофей раздосадовано стукнул кулаком по бетонному парапету и пошел к припаркованной на дороге машине.

* * *

Три человека в черном «мерседесе» наблюдали, как Тимофей вышел из темной аллеи парка.

— А твой муж изменился, Ирочка, — сказал тот, что с комфортом устроился на заднем сиденье, мужчина лет пятидесяти в хорошем пальто с поднятым воротником, обращаясь к женщине, сидевшей рядом с водителем и нервно покусывавшей нижнюю губу. Огонек его сигары мерцал в темноте салона, как глаз хищного зверя, раненого в давних и жестоких боях.

Она молча достала тонкие сигареты и прикурила от изящной зажигалки, блеснувшей благородным металлом.

— Как ты считаешь, дорогая?

— Никак, — пожала она плечами.

— Лично я не вижу разницы, — фыркнул человек за рулем. — Такой же слабак.

— Слабак? — на лице мужчины, частично освещенном уличным фонарем, мелькнула усмешка. — Тимофей никогда не был слабаком. Тебе хотелось бы так думать, но это не так. И он действительно изменился. Стал спокойнее. Увереннее. Отдых явно пошел ему на пользу.

— Он не вернется добровольно, — сказала Ира. — И вы это знаете лучше, чем кто бы то ни было.

— Может быть. Могу даже предположить, что так оно и случится. Где он живет?

— У меня все записано, — встрепенулся водитель. — Вычислили через Митяя, дружка его старого. Представляете, работает с ним в одной страховой конторе. Ни дать ни взять совковый служащий, — хохотнул молодой мужчина.

— Принципиальность даже из умных людей делает неисправимых упрямцев.

— Во-во, — согласился молодой. — А вы что, хотите с ним встретиться?

— Не сейчас. Но, судя по всему, такая необходимость назревает с каждым днем..

— Он пошлет вас на три веселые буквы. Как и три года назад. Точно говорю.

— Милый мой, для любой норовистой лошади в конце концов найдется именно тот хлыст, который заставит ее понять своего седока.

— На все-то у вас, Богдан Сергеич, умные слова припасены, — хохотнул молодой мужчина за рулем.

— Н-да. Как сказал Монтескье: «Нет ничего досаднее, чем видеть, как удачно сказанное слово умирает в ухе дурака».

— Что вы говорите?

— Ничего, дорогой. Поезжай помаленьку в гостиницу. Поздно уже.

Молодой человек завел мотор и выехал на дорогу. Пассажир на заднем сиденье погасил сигару, усмехнулся и тихо произнес:

— Кто мужество имеет ждать, с победой тот не расстается.

* * *

«Rules» — это первое и впоследствии часто повторяемое слово, которое услышал Витек, как только переступил порог дома своих заграничных усыновителей.

Правила.

Правило № 1 семьи Периш — ни в коем случае не кормить пса тем, что все едят за столом.

Правило № 2 — поднимай сиденье в туалете.

Правило № 3 — учись говорить по-английски.

Правило № 4 — никаких незнакомцев в доме.

С каждым днем список правил, как правило, увеличивался. И если бы у Витька не было какого-никакого опыта, совсем бы Витек пропал. Окончательно и бесповоротно.

Другой вопрос, зачем он вообще согласился лететь за океан, к черту на кулички?

«Витенька, эти люди поставят тебя на ноги, — убеждала его заведующая детским домом Клара Ивановна. — Ты уже почти взрослый мужик. Должен подумать о своей жизни. Ведь так?»

В ее глазах Виктор видел смертельную усталость. Он знал все ее мысли. Лично Витька она терпеть не могла. В этом он не сомневался, но его это мало волновало. Он считал себя умнее Клары. А с теми, кто глупее тебя, считаться не стоило.

И даже когда она говорила, он не слушал ее. Он слушал себя. Он снова хотел сбежать. В Москву. Пацаны, жившие в районе трех вокзалов, его поняли бы. Там вся жизнь. А что эта лахудра Клара могла знать о жизни? Что могла знать о пересадках на грохочущих поездах? О холоде подъездов? Об уродах, ищущих маленьких мальчиков себе на забаву? О ментах, то ленивых, как коты в сырую погоду, а то лютых, как шакалы? О деньгах, вырученных собственной ловкостью и головой? О хохочущем кружке пацанов перед костерком, разведенном на каком-нибудь пустыре? О разных историях, вдосталь порассказанных в таком кружке? О разбитых в кровь руках и носах, когда приходится драться с конкурентами? О беге, бешеном беге, когда надо удрать, а ноги кажутся непослушными и медленными? О девках, которые за бутылку сами все сделают? И что она могла знать о настоящей пацанской свободе? Свободе ходить и ездить, куда хочется, говорить, что хочется, вести себя, как считаешь нужным, без угрозы того, что кто-то, считающий себя взрослым и понимающим устройство мира, одернет тебя в любую минуту.

Бедная Клара! Она топает по жизни своими больными ногами и верит, что жить можно только по правилам. Все взрослые так думают. По крайней мере, Витька приписывал этот недостаток тем, кто говорил на русском языке. Люди, приехавшие за ним из-за бугра, казались другими. К тому же Америка представлялась ему клевым местом. Если в России баксы были не у всех, то там они в каждом кармане. Те чморики, что-то лепетавшие ему по-английски, были готовы подарить ему Америку. Витька редко получал подарки. Если уж говорить начистоту, единственным подарком, который он помнил, был плюшевый Чебурашка. Это смешное страшилище ему принесла однажды в детский дом пьяненькая мамочка. Она вспомнила про день рождения родного сына. Вспомнила, правда, спустя три дня, но кто же обращает внимание на такие вещи, когда мамочку не видишь несколько месяцев подряд? Чебурашка был новый, прямо из магазина, о чем свидетельствовал ярлык, болтавшийся на огромном ухе, словно экзотическая сережка. Однако мамочка пару раз уронила его но дороге. Но кто же станет обижаться из-за таких пустяков, когда ЭТО ПРИНЕСЛА ОНА?

Витек и на этот раз без возражений взял то, что ему дарили.

Мужик ему сначала понравился. Было в нем что-то спокойное и основательное. Возможно, именно так ощущали себя люди, уверенные в себе и в завтрашнем дне. А также в неисчерпаемости собственного кошелька. Такие люди вызывали у Витька уважение.

С легким налетом презрительности (чтобы не пострадала собственная гордость), но все же это было уважение. Тетка, слишком суетливая слишком потеющая и уж слишком улыбчивая, не пробудила в нем вообще никаких чувств, кроме легкого снисхождения. Она напоминала ему туповатую и подслеповатую продавщицу из передачи «Городок». Тетка без конца называла его «lovely»[10] и «dear»[11], но глаза ее при этом как будто что-то искали на его лице. Витек прекрасно знал такой взгляд. Так обычно смотрели менты, когда проявляли к тебе интерес.

Именно она первая сказала это слово «rules», когда после многочасового перелета и поездки по забитому машинами, яркому, ошеломляющему Нью-Йорку Витек переступил порог дома 499 на Логан-драйв. При этом вид у нее был туповато-настырный, как у поездных попрошаек. Она вручила ему бумажку с заготовленным текстом на русском языке.

«ПРАВИЛА» — было написано в самом начале списка.

«Rules, — повторила она с неизменной улыбкой. — We have rules. You must remember them».

«У нас есть правила. Ты должен их запомнить», — прочел он на бумаге.

Скорость, с какой его спустили на землю с высоты предвкушения какой-то необычайной радости, обескуражила Витька. Он оглянулся вокруг и понял, что на него смотрят все те же чморики. Так они с пацанами называли тех, кто каждую субботу волочился с сумками на рынок; тех, кто долго выстаивал у киосков, прикидывая, на какой шоколадный батончик потратиться и потратиться ли вообще на что-либо; тех, кто сидел во дворе с костяшками домино и прислушивался, не зовет ли жена жрать суп; тех, кто выписывал газеты; тех, кто честно пробивал талончик в транспорте; тех, кто каждый день проходил мимо них, делая вид, что их вообще нет на этом свете. Чморики. Американские чморики. Они точно такие же, как и русские. Такие же, как Клара Ивановна, устроившая, вероятно, большое чаепитие с персоналом, чтобы отметить его отъезд. Такие же, как мент, поймавший его в последний раз в маленьком теплом подвале. Они сунули ему бумажку и ждали, что он виновато кивнет.

В первый же вечер бумажка была использована в туалете по назначению. Витек почувствовал себя легче. Он принялся осваивать новую территорию и новые отношения.

У чмориков были другие дети. Целых трое. Это обстоятельство Витька искренно удивило. Взрослые чморики были явно со странностями, если решили усыновить его, имея в запасе еще троих. Хорошенькое дело.

Под умильными взглядами родителей эти трое показали ему дом и его комнату. Отдельную маленькую комнату. Чистенькую, обставленную новой мебелью и заполненную дурацкими игрушками, как будто он был маленьким ребенком, нуждавшимся в них. Взглянув на пластиковых суперменов и динозавров, Витек усмехнулся снисходительно и продолжил экскурсию, последовав за своими гидами, ступавшими гордо, чинно и говорившими односложно: «Bathroom», «Kitchen», «Toilet», «Basement», «Му room», «Brothers’room»[12]. Говорила в основном девчонка, представившаяся как Сьюзи, но Витек окрестил ее по-своему — Светка.

Дом действительно был огромным. В таких домах у него на Родине жили только богатые буратины. Парочка знакомых Витьку ворюг могла бы разобраться с этим чудо-домиком в два счета. Но знакомые эти, на счастье семьи Перишей, пребывали на безопасном расстоянии за океаном. Сам же Витек такой род трудовой деятельности не одобрял. К тому же, несмотря на опасные симптомы, он решил жить по-новому. Пусть и в окружении таких чмориков.

Сами чморята, решив, что их миссия выполнена, куда-то скрылись. Витек обнаружил их только к вечеру в одной из комнат. Они сидели на чистеньком ковре и играли в «Монополию». При его появлении чморята перестали лепетать на своем языке, хотя с таким же успехом могли бы продолжать, потому что в тот первый вечер Витек не мог их понять. Даже не взглянув на него, они продолжили игру.

Он не был круглым дураком. Он чувствовал их мысли так же, как и всех остальных чмориков. «Может быть, ты теперь и в нашей семье, но нам надо время, чтобы принять тебя, — говорили они всем своим видом. — И как знать, будешь ли ты достоин нашего внимания. Во всяком случае, мы этого пока не решили».

Глупые чморики думали, что нарвались на такого же, как они сами, готового вымаливать общение и унизить свой пацанский статус. Бо-о-о-льшая ошибка, как говорили в их дебильных американских боевиках.

Он не ушел, хотя ему дали понять, насколько он нежелателен здесь. Витек присел на кровать и стал с большим интересом следить за игрой. Он в свою очередь хотел дать понять, что считает себя вправе находиться где угодно, когда угодно и сколько угодно.

Сьюзи-Светка занервничала первая. Чаще прежнего стала поправлять свои длинные темные волосы, не соглашалась с результатами игры братьев, пыталась даже жульничать. После чего раздраженно разбросала свои игрушечные купюры, встала и капризно проговорила: «I do not want to play any more»[13]. Комната была ее, посему она ждала, что все удалятся. Но Виктор занял ее место на полу перед разложенной картой с заводами, фабриками, корпорациями, тюрьмами и банками.

«Я буду», — весело сообщил он, бросая кости и просто спиной чувствуя, как вспыхнула от бессильной ярости американская Светка. Из вежливости она промолчала. Промолчали и братья. Только обескуражено переглянулись и продолжили игру.

Младший Питер-Петька все время смотрел на Тейлора-Толика, словно спрашивая у него разрешения на тот или иной поступок, сверяясь с его взглядом. Он был не в счет. Слишком мал для пацанского кодекса. Тейлор выглядел посильнее Витьки, но сила — не показатель. Витек лупил и не таких верзил, и они визжали дурными голосами, словно девчонки на репетиции школьного хора. Главное — ощущал ли он себя конкретным пацаном? Мог ли утвердить это ощущение? Если да, то Витьке пришлось бы считаться и с его силой. А если нет? Капец тебе, Тейлор-Толик. Вилять тебе хвостом до конца своих дней. И жрать землю, если Витек прикажет. Таковы правила. Если ты пацан, докажи это.

Все время, пока они играли, Сьюзи-Светка молча бесилась. Она то принималась расчесывать волосы перед зеркалом, то садилась за стол и начинала писать в маленькой книжечке с сердечками на обложке, потом включила нарочито громко свой магнитофон. Питер и Тейлор опасливо косились то на нее, то на Виктора. А новый же член семьи, казалось, ничего не замечал. Он с азартом отбирал у них заводы и банки. «I want to have a rest»[14], — наконец сказала она, недвусмысленно став рядом.

Витек слов не понял, но сообразил, что их просят удалиться. Первым с готовностью поднялся Тейлор. На его лице застыло смущение. «Играем, играем, — потянул его за рукав Витек и широко улыбнулся. — Или боишься продуть?»

Вряд ли Тейлор знал русский, но он покачал головой с явным намерением уйти.

Тейлор не догадывался, что это его первое испытание. «Садись, блин, — улыбка Витька стала угрожающей, а движения резкими. — Че, не понял? Садись, говорят тебе! Ты че, по мозгам захотел, а?»

Глаза, глаза… Если бы Витек был знаком с мнением Толстого о том, что глаза — это зеркало души, он с ним всецело согласился бы. В глазах Тейлора-Толика мелькнул страх. Тейлор не понимал слов, но отлично понял тон, которым эти слова произносились. Прояви он хотя бы настойчивость в своем желании уйти, Витек решил бы — ничья. Но страх в ситуации, когда бояться-то по сути нечего, — непростительная ошибка для настоящего пацана.

Тейлор сел на место. Витек сграбастал его в охапку и покровительственно похлопал по плечу.

«Погнали!» — сказал он и бросил кости.

Сьюзи-Светка выскочила из комнаты как ошпаренная. Виктор знал, что она побежит жаловаться. В психологии чмориков он никогда не ошибался. Но он был спокоен. В мире чмориков редко прибегали к крайним мерам.

Через два хода его фишка попала в «тюрьму», и он милостиво решил сдаться. И снова Тейлор повел себя, как слабак, — он попросту сбежал. Выскользнул в дверь, скатился вниз, вскочил на свой велосипед и умчался вдоль по улице.

«Я к Марку!» — сообщил он на ходу матери, возившейся на кухне. «Вернись к ужину, Тейлор!» — только и успела крикнуть ему вдогонку Дебора.

Он вернулся и в тот первый совместный ужин ни разу не посмотрел на Витька. Витек с удовольствием принял это к сведению. Как пацан Тейлор перестал существовать для него. Точка.

Джона Периша, своего приемного отца, он раскусил чуть позже. Тот оказался еще большим чмориком, чем чморики на родине Витька. Он предпочитал ни во что не вмешиваться, а если и говорил со своим приемным сыном, то обязательно с каким-то напускным безразличием и напускной же солидностью: «Как дела, парень? Все о’кей? Вчера Тейлор мне сказал, что ты стукнул его по затылку. Я хочу, чтобы в моем доме такого не было, Виктор. Драться нехорошо. Помиритесь, и чтобы больше такого не повторялось». Или: «Привет, Виктор. Твоя мать жалуется мне, что ты сморишь запрещенные каналы по телевизору. Ей показалось? Не думаю. В твоем возрасте вредно смотреть такие каналы. Лучше почитай что-нибудь». Чморику Джону казалось, что он проводит с Витьком крутейшую воспитательную работу. Сам Витек смотрел на его потуги с пониманием. Мужику просто хотелось чувствовать себя главным в этом доме. Он, наверное, разрыдался бы, если бы кто-то лишил его приятных иллюзий. Посему Витек, если Джону случалось его журить за очередную выходку, изображал перед ним глубокое душевное раскаяние и готовность исправиться. Джону это нравилось. Тогда он приглашал Витька в подвал мастерить с ним почтовые ящики и другие поделки, распродаваемые потом на благотворительных аукционах, так обожаемых его супругой. Если уж говорить всю правду, то Джоном крутили все. От маленького Питера до его лучшей половины. Как заметил Витек, Дебора только делала вид, что советуется с мужем, но на самом деле всегда поступала так, как ей хотелось. Если она считала, что ее Джонни толстеет, то тут же отказывала ему в традиционном утреннем беконе с яичницей и ставила тарелочку с салатом и соком. Если полагала, что вечер жутко романтический, то мигом тащила его в ресторан, даже если по телевизору шли финальные игры НБА. И так далее и тому подобное. Бедному Джону только и оставался его подвал, набитый столярными инструментами, возможность удрать с друзьями в местный бар или отправиться смотреть бейсбольный матч на Янки Стэйдиум в Бронксе. Имея жену, походившую на туповатую, близорукую, толстую и своенравную продавщицу из передачи «Городок», а также придурковатых детишек, Витек на его месте просто не вылезал бы с этого стадиона и ночевал бы на паромах. Джона он жалел и отказывался от многих смешных штук, лишь бы ему не досталась от всего семейства новая порция гневных жалоб.

Вот и сейчас, сидя у окна в скоростном поезде «Пат»[15] и наблюдая за проносившимися мимо красными фонарями на стенах туннеля, Витек немного сожалел о своей ночной выходке. Но не настолько, чтобы хотеть все вернуть обратно. Он устал от чмориков, живущих словно заводные игрушки. «Привет всем! Я уже дома!» — кричал каждый вечер Джон, приходя с работы и ставя свой кейс на маленький диванчик перед дверью. «Как прошел день?» — интересовалась у него Дебора, подставляя щеку для поцелуя. «У Кингсли все тот же репертуар, ты же знаешь. Он считает, что все мы ничего не смыслим в рекламе. Привет, Сью. Как дела в школе? О, Питер, ты вырос на целый дюйм, пока меня не было!» Потом они чинно садились ужинать. После ужина либо разбредались по комнатам, либо устраивались перед телевизором в гостиной смотреть какое-нибудь дурацкое шоу, в котором наглый мужик тонко (как ему казалось) издевался над звездами кино, политиками и спортсменами, а заодно и над отдельными лицами в аудитории, покатывавшейся со смеху.

Язык Витек начал понимать очень быстро, хотя читал с трудом. Вскоре его привели в школу. Но, как он сразу сообразил, это была не простая школа. Даже более чем непростая. В своей искренней заботе о его «начальной адаптации в англоязычной среде» приемные родители решили, что ему самое место среди тех, кто немножко отставал в умственном развитии. Витек попал в класс, где рослые дауны и олигофрены со слюнями на губах старательно повторяли за учительницей названия тех или иных предметов, нарисованных на картинках. Этого Витек не смог простить Джону и Деборе Периш.

С тех пор он начал свои вылазки в Город. Иногда он добирался туда на пароме, а иногда на подземном поезде. Он искал таких же, как он сам, — пацанов. Настоящих пацанов, мысли которых не заняты проблемой подстригания лужайки перед домом или мнением приемной мамаши о твоем поведении. На некоторых маршрутах паромы перевозили пассажиров в деловые кварталы бесплатно, поэтому когда с деньгами было туговато, Витек предпочитал именно их. В Манхэттене он тратил доллар на билет, садился на автобус М60 и ехал до 125 улицы. Оттуда на сабвее можно было добраться в любую точку Нью-Йорка. Он шел вместе с неизвестно куда спешащим народом, читал объявления о распродажах, ссорился с продавцами хот-догов, глазел на витрины шикарных магазинов, наблюдал за работой дорожных служб, с удивлением осматривал смешно одетого швейцара у «Шератона», с понимающей улыбкой слушал ругань таксистов в пробках. Если видел баскетбольные площадки с играющими одногодками, то бесстрашно шел к ним и знакомился. И везде, почти везде его принимали. Пару раз, правда, слегка побили в каких-то жутких кварталах со старыми домами и мостовой, пережившей, казалось, активные боевые действия. Если бы ему сказали, что в таких кварталах человеку запросто могли пустить пулю в голову или проверить ножом на прочность его внутренности, он не поверил бы. Улица с детства была его родным домом. И Витькино бесстрашие заключалось в этой непоколебимой уверенности. Впрочем, после тех случаев, когда все его тело было покрыто синяками, а карманы с легкостью освобождены от наличности, он стал избегать таких районов. Только полные кретины игнорируют уроки жизни.

Каждый раз после таких прогулок дома ему устраивалась нудная и не страшная головомойка. Дебора с истерическими нотками живописала, что происходит с некоторыми детьми в Большом Городе, и приводила жуткую газетную статистику, а Джон хмурился и, неловко отводя взгляд, просил его больше так не делать. Сьюзи, Тейлор и Питер вообще стали шарахаться от него после первых же синяков у него на лице. И чем дальше, тем меньше они желали иметь с ним дело. Тейлор, здоровяк Тейлор, уважаемый капитан футбольной команды в своем колледже, уже давно перестал стесняться и жаловался на своего приемного брата почти так же часто, как и Сьюзи.

Все шло очень и очень плохо. Несколько месяцев назад Витьке пришла в голову идея вернуться обратно, домой. Как настоящий пацан он не позволял себе раскиснуть, но иногда, в самые темные ночи, его глаза наполнялись слезами бесконечного одиночества. Он прятал их в подушку, обзывая себя при этом разными нехорошими словами. Но ни подушка, ни слова не помогали. Тоска корежила его храброе пацанское сердце с безразличием и холодностью всех тех, кто окружал его. Иногда он даже мечтал услышать голос Клары Ивановны, ругавшей его на чем свет стоит за курение в спальне. Мечтал увидеть рожу того самого милиционера, что составлял на него препроводительный рапорт. И еще мечтал оказаться среди своих — Косого, Жорика, Килятого, Чукчи, Писюна, а также увидеть веселый флирт между Большим Эдиком и его Матильдой, сбежавшей от родителей где-то в Ростове (никто не знал ее настоящего имени). Он хотел все это вернуть.

Но как вернуть то, что находилось за тысячи километров? Нужны были деньги. Много денег. Сначала он потихоньку продавал свои вещи, потом кое-что из вещей чморят. Много за них выручить никогда не удавалось. Однако в середине июля во время одной из прогулок по пышущему жаром городу Витек набрел на огромную стройку в районе Атлантик-авеню. «Майнуй, давай потихоньку!» — услышал он родную речь и мгновенно оказался среди серых работяг в ярких касках. «Эй! Мужики!» — крикнул он радостно. Так Витек нашел Дмитрия Александровича, или просто Саныча. В Америке Саныч работал давно. За длинным долларом не гонялся, делал, что предлагали. В основном на стройках. Радости особой от встречи с земляком-шпаненком явно не испытывал, но и гнать от себя не гнал. Уж больно неприкаянным показался ему пацан. Даже помог договориться с нужными людьми на стройке, когда Витек изъявил желание подработать немного.

В то лето у Витьки скопилась приличная сумма — 500 долларов. Таких денег у него еще никогда не было. Никогда. На билет до дома ее хватало, но только на билет, и Витек решил подкопить еще немного, чтобы не приехать домой с пустыми руками. Но, сам того не замечая, он потратил то, что было. По десятке, по двадцатке вытаскивал из тайника, надеясь при удобном случае возместить недостающую сумму. Однако Большой Город сожрал его деньги с ненасытностью голодного дога.

А когда он принял окончательное решение уехать? Скорее всего, после 11 сентября. В тот день Витек был в школе, и как только стало известно об атаке на башни-близнецы, вместе со всеми выбежал из здания на улицу. Нью-йоркцы с удивлением наблюдали клубы дыма и пыли, окутавшие почти весь Манхэттен. В школе сразу прекратили занятия. Посыпались звонки — родители спрашивали о своих детях, а учителя сразу подзывали их к телефону. Витьке в тот день никто не позвонил и не поинтересовался, на месте он или, как всегда, удрал в Город. Витек с горькой улыбкой проглотил это. Прибежав домой, он узнал, что Дебора на машине сама привезла из школы Питера, Сьюзи и Тейлора. Они стояли на крыльце обнявшись и со страхом смотрели в сторону Нью-Йорка, распушившего над Гудзоном невиданный никем ранее дымный хвост. Они даже не взглянули на Витьку. Он молча проглотил и это. Хотя втайне надеялся, что Дебора повернется к нему и скажет: «О, дорогой, как хорошо, что ты здесь! Я так волновалась! Никак не могла дозвониться в твою школу. Все линии были заняты». Он многое простил бы ей только за эти слова. Но Витек догадывался, что она не звонила.

Куда же ехал Витек сейчас? Четкого плана у него не было. Хотелось лишь одного — уйти и больше не возвращаться в дом номер 499 на Логан-драйв. Никогда.

Более-менее реальной целью был аэропорт Кеннеди на юге Квинса. Конечно, аэропорт имелся и в Джерси-Сити — Ньюарк, однако там редко принимали самолеты из России. Это Витек узнал уже давно.

Другой вопрос, на что он рассчитывал в Кеннеди? Где-то внутри теплилась надежда на то, что он найдет русских пилотов и попросит их взять его с собой. Надежда слабая, чисто детская, но не сидеть же сложа руки.

Полупустой поезд замедлил скорость, прибывая на главную станцию Пенн-стейшн. Витек подхватил рюкзак и вышел на перрон. Он держал в уме точный порядок первоначальных действий. Из Пенн-стейшн следовало попасть на линию метро «А», доехать до остановки Ховард-Бич. Оттуда бесплатный автобус-шаттл шел прямо в аэропорт Кеннеди. Автобусом пользовались в основном скуповатые евреи в широкополых шляпах с длинными пейсами и со старушечьими матерчатыми портпледами в бледных руках. Эти всегда жилили 60 баксов на такси или платный автобус, хотя несколько сотен на билет до Израиля всегда находилось. Странная публика.

Витек спустился на уже открывшуюся станцию сабвея, дышавшую запахами туннельной сырости, гашиша и нечистот. Простые плиточные стены расписаны граффити. Нью-Йоркская подземка давным-давно смирилась с этим настенным творчеством, делавшим ее непохожей ни на какую другую в мире.

Увидев на другом конце станции мелькнувшую фуражку полицейского, Витек стал за бетонную колонну. Вполне вероятно, в доме номер 499 уже все поняли, так что нечего мозолить глаза фараонам.

Наконец, завывая, подкатил состав. Витек вошел в вагон, растворившись в жидкой толпе служащих, спешивших на работу. Состав хлопнул многочисленными ртами створок и нырнул в туннель.

Саныча на стройке Витек больше не нашел. Перевели Саныча куда-то. Рабочих не спрашивают: «Сэр, не хотели бы вы немного поработать на строительстве отеля во Флориде? Мы оплатим вам дорогу, питание и вообще будем с вами носиться как с писаной торбой». Им просто говорят: «Есть работа» — и называют цену. И лучше соглашаться сразу. Предложений может больше не поступить. Это в основном касалось наемных рабочих, съезжавшихся, казалось, со всего света, — мексиканцев, китайцев, албанцев, хорватов, украинцев, русских. Поработав на стройке, Виктор отмечал, что они все почти не общаются друг с другом. И не потому, что бригадир за зубоскальство во время работы мог без лишних церемоний вместе с чеком произнести: «Уволен». Дело было еще и в том, что они с трудом говорили на английском и тратить корявые слова неродного языка друг на друга считали излишним. Даже в этом сказывался равнодушный лик статуи Свободы: я делаю свою работу, ты делаешь свою. И мне плевать с Эмпайр стейт билдинга на твои проблемы. А если ты не согласен, то поцелуй меня сам знаешь куда.

Витек смачно сплюнул под ноги, когда подумал о «единстве американской нации». Об этом «единстве» в последнее время взахлеб трубили все новостные каналы. Репортеры лезли со своими камерами чуть ли не к каждой обнимающейся паре в городе, чтобы продемонстрировать их всех вечером по Си-би-эс. Но Витек понимал теперь больше, чем в самом начале. Нация, к которой принадлежал стопроцентный американец Тейлор Периш, бегающий жаловаться мамочке с папочкой в свои шестнадцать лет, — гнилая нация. Мнение об этом он и выразил в своем последнем послании ее представителям. Он был сыт ими по горло. Точка.

Вместе с выросшей толпой Витек поднялся на поверхность. Город просыпался живо и шумно. Если он вообще когда-либо спал. В этом Ныо-Иорк походил на дельфина, вечно бодрствующего какой-то своей частью. Этакое огромное животное с сердцем, светящимся рекламными огнями на Таймс-сквер, и с артериями-магистралями, пронизавшими его тело во всех направлениях.

На остановке Ховард-Бич уже поджидал пассажиров автобус «ЖФК Флайер». Водитель подозрительно посмотрел на Витька, но тот широко улыбнулся и «признался», что удрал из дома так рано, чтобы встретить отца, прилетающего из Лондона. «Я не видел его две недели, сэр», — с грустью в голосе сообщил Витька. Водитель, почти седой афроамериканец, молча кивнул в глубь салона.

Отец… Это слово хоть и имело свое значение, для Витька было пустым звуком. Мамаша на Родине никогда о нем не говорила. Да и Витек не спрашивал. Он не был уверен, что мамаша сама достоверно знала, кто его отец. Навещая его, она появлялась каждый раз с новым спутником. Ее лишили родительских прав, когда Витьку исполнилось года четыре. Он не винил ее ни в чем. У нее своя жизнь. Пусть и паршивая.

Отец… Приятное слово. Надежное. Настоящее. Ну да бог с ним. Жил же Витек без него тринадцать лет и еще десять раз по столько же проживет. Только бы выбраться из этой передряги.

Почти бессонная ночь дала о себе знать. Витек закрыл глаза и сладко уснул в уютном кресле.

* * *

«Ты не можешь все бросить из-за какой-то глупости! — кричала Ирина во время их последней ссоры три года назад. — Ляля-ля! Слова, слова! Одни слова! Вместо того, чтобы деньги зарабатывать, ты все бросаешь и уходишь!»

«Деньги деньгам рознь», — ответил Тимофей.

«Деньги не пахнут. Это во-первых. А во-вторых, до сих пор тебя почему-то все устраивало!»

«Не все. Но из азарта я на многое закрывал глаза».

«Я всегда знала, что ты чистоплюй!»

«Уж какой есть. И если я тебе еще нужен, пойдем со мной».

«Куда? Куда ты меня зовешь? Обратно в этот твой занюханный Минск? Нет уж! Мне нужна достойная жизнь. Извини».

Достойная жизнь как синоним слова «деньги» — это была ее любимая тема для разговора. Вполне вероятно, единственная тема, трогавшая Иринкину душу. Жизнь, планы, прогнозы — все так или иначе вертелось вокруг них. Она сделала свой выбор, ни минуты не колеблясь. Что он почувствовал в тот момент? Наверное, горечь неисправимой ошибки. И еще бессильное осознание того, что эту свою ошибку он понимал с самого начала, но ничего не мог с собой поделать. Ира привлекала. Привлекала своей томностью, саркастичным кокетством, за которым скрывалась сила настоящей женщины, знавшей себя и знавшей мужчин.

Говорят, если любовь настоящая, она не проходит. Не ржавеет, как высказались бы некоторые. Другие приплели бы романтические язвы на сердце. Третьи вспомнили бы про невыразимые душевные страданья. Единственное, что осталось в сердце Тимофея от Иры, так это непонятная уверенность в том, что если он встретит ее случайно на улице в толпе, то обязательно постарается сделать так, чтобы она его не заметила. Сама возможность такой встречи приводила Тимофея в некое лихорадочно-неприязненное по отношению к ней состояние с налетом неловкости. Так он чувствовал теперь, на расстоянии во времени и пространстве. Иногда чем дальше ты находишься от чего-то, тем лучше видно. И кажется, Тимофей готов был согласиться с Ренье: «Мужчины умеют ненавидеть; женщины — только испытывать отвращение. Последнее гораздо страшнее». Ну, может быть, не все женщины, а только такие, как Ира. А уж Ирка умела заворачивать отвращение в красивую обертку милых капризов и невинных на первый взгляд шуток так, как ни одна другая женщина.

Тимофей улыбнулся, вспомнив, как в свое время, очень и очень давно, когда они еще не познакомились со Стариком, он пытался залезть на ее балкон, чтобы показать, насколько романтичен. Балкон располагался на девятом этаже, посему Тимофей решил спуститься с крыши. Сломав дверь технического этажа, он влез на крышу, привязал к себе цветы и по веревке спустился к своей любимой, когда она была дома одна. Первые ее слова: «Ну ты и кретин!» — нисколько не подействовали на Тимофея. Он думал точно так же, но был счастлив этим обстоятельством. В жизни у мужчины всегда есть такие моменты, когда он рад слышать о себе разные нелицеприятные вещи. Особенно если женщина играла. Но тогда Ира не была расположена к игре. Она втащила его в квартиру, быстро провела к двери и вытолкнула на площадку, бросив к ногам букет. Сюрприз ей оказался явно не по душе. «Давай, вали отсюда, придурок! И только попробуй сделать еще что-то такое! Полетишь вниз своим ходом!»

Через месяц они поженились. Не могли не пожениться. Слишком уж он любил ее. Да и родители Иры в зятьях не видели никого, кроме Тимофея.

А потом появился Старик, и жизнь потекла по совершенно иному руслу…

Тимофей все еще думал об Ире, поэтому нашел ее через пару лет после расставания. Он прекрасно умел находить людей. В этом был его талант. Она на несколько дней прилетела в Москву, хотя ненавидела СНГ, предпочитая с некоторых пор Европу. Тимофей увидел ее бойфренда, а может, очередного раскручиваемого «клиента» — маленького, волосатого, похотливо-наглого мужичка с приросшим к уху сотовым телефоном. Когда они выходили из ресторана, он держал свою руку с короткими, словно сосиски в кольцах, пальцами на ее попке. Насколько Тимофей помнил, Ира никому и никогда не позволяла так вольно обходиться с собой. Но, видно, существовал тип мужчин, которым позволялось многое.

Он мысленно пожелал ей счастья и ушел, не показавшись на глаза.

После Иры была женщина по имени Ада. Ада Станиславовна. Бывшая чемпионка Советского Союза по биатлону. Он называл ее Ада-Адреналин за пробивной и неуемный характер, не позволявший ей высидеть на одном месте больше двух суток кряду. Ада никогда не останавливалась в своей маленькой однокомнатной квартирке больше чем на две ночи. После лазанья по горам она отсыпалась, собирала рюкзак и уже через трое суток отправлялась на бурные уральские реки. После прохождения речных порогов Ада снова отсыпалась, потом хватала свой «Никон» и летела на Камчатку снимать восходы на море. Готовить Ада не умела. Ее кулинарных способностей хватало только на то, чтобы пожарить картошку с баночной тушенкой и разогреть чай.

Тимофей со смущением признал, что даже он не в силах угнаться за ней и ее образом жизни. Они откатались в Раубичах один зимний сезон и расстались добрыми друзьями. Потом была Майя. Была…

Тимофей отыскал ее в Интернете в один из тех дней, когда настроение упало до нулевой отметки. Так и подмывало сделать что-то такое, о чем потом пришлось бы пожалеть. Но вернуться к старому означало перечеркнуть ту борьбу, которую он выдержал, изменить самому себе, развеять в пыль собственный выбор. Тимофей не мог себе этого позволить.

«Знакомства! Знакомства! Заходи на сайт СЕЙЧАС!» — навязчиво твердила Сеть.

«ПРОГОЛОСУЙ НА НАШЕМ ФОРУМЕ!»

«НАШИ НОВОСТИ!»

«ЛУЧШИЕ ДЕВУШКИ СО ВСЕХ УГОЛКОВ ИНТЕРНЕТА»

«НАЙДИ СЕБЕ ПАРУ»

«ЧАТ ЗДЕСЬ»

Сеть создавала иллюзию того, что ты не один. Сеть подменяла собой живых людей, представляя их в виде печатных символов.

Тимофей выбрал первое попавшееся объявление и написал что-то откровенно-сентиментальное. Послал и тут же пожалел об этом. Через день получил в свой электронный почтовый ящик ответ:

«Здравсвуй, Тимофей! Меня зовут Света. Мне очень приятно была получить от тебя письмо. Я смотрела последний мультик про Масяню. А ты? Так прикольно. Напиши еще что-нибудь про себя. Света».

Он удалил письмо, горя от стыда и презрения. Какая глупость! Наткнуться на акулу, обожавшую пожирать чужие чувства, эмоции и откровения. Сотни и сотни этих акул разбрасывают объявления в Интернете только с одной целью — поймать пару-тройку писем, которыми можно упиваться под тихое потрескивание винчестера компьютера, не предлагая взамен ничего, кроме своего испорченного вкуса. Они поедали эти письма с наслаждением гурманов, дрожа от сознания своей недоступности и возможности подсмотреть чужую жизнь.

Раньше Тимофей не замечал этих акул. Он плавал в совсем другой жизни. Та, другая жизнь не предполагала какой-то лирической остановки. В нынешней жизни пришлось остановиться.

Он не выдержал и через неделю написал по другому адресу. Объявление девушки по имени Майя не казалось глупым, навязчивым или требовательным. Скорее грустным и безнадежным.

Она ответила. Через неделю они встретились. Обнаружили сходство вкусов, рассказали друг другу множество забавных историй, ради которых пришлось хорошенько покопаться в памяти.

Но что-то не заладилось, хотя все могло быть хорошо. Могло быть. Если бы он хоть на мгновение почувствовал то, что чувствовал к совершенно случайно увиденной из окна девушке. Из-за этой девушки он взял за правило хватать по утрам полупустое (а иногда и вовсе пустое) мусорное ведро и мчаться в тапочках к мусорным бакам, только бы увидеть ее вблизи. А она, Ничего не замечая, проходила мимо него.

«Кто же ты?» — спрашивал он ее мысленно.

Глупый вопрос, если ты задаешь его самому себе. И еще более глупый, если этот вопрос касается другого человека, да еще и задан мысленно. Ответа никогда не получишь. В этом и глупость.

Тимофей встречал ее снова и снова. Она приходила в детский сад утром и выходила из него после обеда. Она не гуляла с детьми. Иногда переходила дорогу и шла в миниатюрный учрежденческий парк с надписью: «Выгуливать собак строго запрещено!». Там она медленно бродила по аллеям, заглядывалась на ослепительно желтые клены и кормила голубей, с удовольствием слетавшихся к ней из ближайших мусорных баков. Она вытаскивала из-под своего нелепого то ли пальто, то ли пончо пакетик с хлебными крошками и бросала их на землю алчным птицам, чувствовавшим скорое приближение зимы и бескормицу. Он не видел ее лица в этот момент, но почему-то ему казалось, что она улыбалась.

Странная девушка. Не мчится после работы по гастрономам, не тащит нагруженные чем-то сумки.

Возможно, она была новой детсадовской медсестрой. Или кто там у них может быть еще?

После прогулки в парке девушка уходила к остановке троллейбуса. Ее никто и никогда не подвозил к детскому саду. И не встречал.

Она была одинока, непонятна и меланхолична. Как тихий осенний день. Он почти слышал, как одобрительно шуршат листья под ее ногами.

Наблюдая за ней из окна, Тимофей усмехнулся своим мыслям.

Частенько его самого удивляли глупые, нелепые фантазии, которые рождала тайная работа души и отвлеченного ума, не занятого решением практических вопросов. Да и кто мог быть избавлен от этих фантазий, подпитывавшихся, словно родник глубокими водами, крупицами юношеской романтики, каплями сентиментальности, невысказанными надеждами, давно позабытыми среди страниц жизни, как забывается мимоходом сорванная полевая былинка в любимой книге, читавшейся на солнечном лугу среди стрекотания кузнечиков. Найдешь такую сухую былинку — и ведь не вспомнишь, когда сорвал ее, что с тобой было в тот день, а тепло отчего-то станет: мол, смотри-ка, сохранилась! Кто не испытывал невыразимо притягательной жажды наделять вещи и людей загадочными свойствами? Кто мог отмахнуться от этих сокровенных, подчас никому и никогда не высказанных ощущений? Кто мог злиться на их настойчивое появление всякий раз, когда душа отчего-то ноет? Какая же ненависть человека к самому себе должна быть, чтобы он мог цинично посмеяться над собой и своим тайным миром, обязательно складывающимся из отдельных кирпичиков с самого раннего детства?

Иногда этот мир мы открываем другому человеку, иногда прячем его от всех, иногда просто не замечаем. Но он всегда с нами и заставляет видеть в причудливо изогнутом дереве знакомый силуэт, в куске мрамора — прекрасную статую, в тюбиках с краской — натюрморт или портрет, в морозном стекле — сказочные узоры, в шерстяных нитках — неповторимый орнамент, на снегу под солнцем — миллионы бриллиантов, а в осенней листве — все золото подлунного мира.

Вот и Тимофей увидел в бесцельно гулявшем человеке нечто такое, что поразило его, невольно завладело вниманием и уже не отпускало.

Он дал ей имя, потому что удивительное иногда нуждалось в определении.

Он назвал ее Осенняя Женщина. Потому что она была удивительна.

* * *

В жизни все подчас меняется незаметно, как бы само собой. События обволакивают нас неясным туманом причин и следствий, и мы скользим по ним: кто равнодушно, кто с интересом наблюдая, а кто и принимая в них деятельное участие. Резкие изменения в нашей жизни в большинстве не несут с собой приятных переживаний. Мы относимся к ним весьма настороженно. Особенно если дело касается ремонта квартиры, потери работы, перемены маршрутов городского транспорта, срочного вызова на службу, почтового конверта с незнакомым обратным адресом, телефонного звонка среди ночи, настойчивого стука в дверь, обледеневшей дорожки перед подъездом или слишком тяжелой сосульки на крыше вашего дома.

Удивительно, как мало людей могут похвастаться резким увеличением заработной платы, находкой кейса с энной суммой в свободно конвертируемой валюте, выигрышем в лотерею, полученной квартирой, встречей с инопланетянами или чем-то еще удивительно-необычным, отчего жизнь покажется не такой уж нудной штукой.

Впрочем, за неимением крупной удачи мы склонны обходиться маленькими радостями и незначительными, на наш взгляд, событиями, которые тоже меняют нашу жизнь. Так или иначе.

Жизнь Кристины изменилась с появлением Клоуна. Нет, не того ужасного Клоуна Пеннивайза из романа Стивена Кинга, а нормального и вполне обычного. Если, конечно, клоуна вообще можно назвать нормальным и обычным.

Он появился в детском саду через неделю после того, как Кристина благополучно устроилась работать там нянечкой и уборщицей.

Наверное, с него все и началось. А может, с ним все и закончилось. Как будто он поставил в одной из кошмарных глав ее жизни крупную, похожую на смешную кляксу точку. А потом написал продолжение…

Клоун появился в понедельник. У Кристины было в этот день не так много работы, как в конце недели.

Она протирала кафельные стены в туалете, когда в дверь заглянула Надя. Вид у нее был веселый и загадочный.

— Кристинка, слышь, иди посмотри, чего у нас там делается! Ой, умора!

— Вообще-то, если ты заметила, я тут туалет драю. Некогда мне, — заметила Кристина, мимоходом утирая плечом лоб. Впрочем, не столько утирая, сколько пытаясь убрать упрямо выбивающуюся из-под косынки рыжую прядь.

— Да брось ты! — отмахнулась Надя и поволокла ее в коридор так быстро, что Кристина еле успела стянуть резиновые перчатки и бросить их в раковину.

Из игровой комнаты в дальнем конце коридора слышался непрестанный детский визг и крики. Дети, конечно, и в остальное время не молчали, но на этот раз это было нечто уж совсем неконтролируемое.

В дверях игровой комнаты столпились нянечки, раздатчицы из пищеблока, еще одна воспитательница и сама заведующая.

— Покрутились, повертелись, запыхались и уселись! — кричал в глубине комнаты смешной скрипучий голос. — Наташенька первая! Наташа выиграла! Ура Наташе!

Ответом ему был дружный детский радостный вопль.

Кристина, подталкиваемая подругой, протиснулась вперед.

Субъект, развлекавший маленький народ, был облачен в самый пестрый из всех клоунских костюмов, который только можно себе представить: умопомрачительные зеленые брюки с аппликациями из ромашек на коленях и гротескный пиджак с огромными коричневыми пуговицами, сшитый, казалось, из лоскутков всех возможных расцветок. Из-под пиджака выглядывали ярко-желтая рубаха и несоразмерный галстук-бабочка в крупный зеленый горошек. Голову венчал взлохмаченный рыжий парик, а вместо носа торчала уморительно-красная штуковина, придававшая голосу этого типа чуть гнусавый оттенок.

Дети расположились вокруг Клоуна плотным живым кольцом. Они ловили каждый его жест. Рядом с Клоуном стоял старый потрепанный чемодан с огромными наклейками. Клоун читал стишки, а дети хохотали над его ужимками.

— Он что, из цирка? — спросила Кристина у Нади, наблюдая за ним.

— Наши говорят, что нет. Просто пришел какой-то парень и сразу к заведующей. Хочу, говорит, дать представление. Ума не приложу, как наша Роза согласилась. А вдруг это маньяк какой-нибудь? Тьфу-тьфу-тьфу, конечно.

— Н-да, маньяк не маньяк, но то, что он чудак, это точно, — сказала стоявшая рядом нянечка, которую все звали просто Ивановна.

— И мне он не кажется таким уж страшным, — пожала Кристина плечами. — Смешной.

— А вдруг у него нож? Или бомба?

— Ох, да перестань ты молоть чепуху! — разозлилась Кристина, наблюдая за тем, как Клоун достал из чемодана бутафорский карандаш и, размахивая им, как дирижер своей палочкой, начал декламировать:

— Огурцы играют в прятки,

Малыши растут на грядке,

Мушкетеры спят в овраге,

Поросята точат шпаги,

Раки в цирк бегут ватагой,

Дети дремлют под корягой,

Волки плавают по дну,

Щуки воют на луну.

Это что за ералаш?

Заточите карандаш!

Я приказываю вам

Все расставить по местам!

Дети с энтузиазмом наперебой принялись исправлять стихотворение.

— А мне кажется, девочки, он в нашей сфере работает, — тихо предположила Галина Захаровна, вторая воспитательница, работавшая в этот день вместе с Надей. — Столько стишков и поговорок может знать только наш человек. Точно говорю!

— Да студент он, наверное! — уверенно сказала Ивановна — Моя, когда училась, тоже в парке детишек развлекала. И костюм ей выдавали. И платили еще.

— Я бы сказала, что он староват для студента, — чуть обернувшись, величественно заметила заведующая Роза Леонидовна.

— Но кто-то ж ему платит! — полувопросительно выпалила раздатчица Эллочка.

— У нашего детского садика он не просил ни рубля, — ответила Роза Леонидовна.

— Удивляюсь, как это вы его к нам пустили? — не унималась Надя.

Заведующая, не оборачиваясь, пожала плечом и ответила:

— Он просто мне понравился.

В это время дети устроили за Клоуном охоту Клоун носился по залу и вопил во все горло, чем привел детей в еще большее неистовство.

— Чурки, жмурки, тра-та-та, не догоните меня! — орал он, ловко огибая столики и стулья.

— Господи, неужели мужику больше заняться нечем? — вздохнула Ивановна, все же не в силах сдержать улыбку.

— Да я больше чем уверена, что ему за это платят! — заявила Эллочка из кухни. — Фонд какой-нибудь заграничный. Они со своей благотворительностью всюду теперь лезут. И куда надо, и куда не надо.

— Что ни говорите, а с детьми он работать умеет, — констатировала Галина Захаровна. — Интересно, кто он на самом деле?

Пробегая мимо, Клоун вдруг метнулся к ним и втащил в комнату опешившую Кристину.

— Стоп, ребятки! Стоп, зайчатки! — замахал Клоун руками. — Мы поймали кое-кого… Кого же мы поймали? А?

— Это Кристина Валентиновна! — закричало несколько крох. — Она у нас полы моет.

— Ах, полы! — протянул Клоун, словно ему открыли самую удивительную загадку. — А знаете ли вы, кто она на самом деле?

— Нет, нет! Кто? Кто?

Кристина и хотела бы скрыться от этого всеобщего неожиданного внимания, но парень в клоунском костюме крепко держал ее за талию.

— Отпусти меня, ты, чучело, — улыбаясь, проговорила она сквозь зубы. — Мне такие шутки не нравятся.

— Когда-то ваша Кристина Валентиновна была прекрасной феей, — играл для маленькой публики Клоун, не подав вида, что услышал слова своей пленницы, — но однажды темной ночью ее заколдовал злой и страшный колдун. Страшный-престрашный! С тех самых пор она такая грустная и одинокая. Давайте все вместе ее обнимем!

Долго детей не пришлось уговаривать. Они плотной стайкой окружили Кристину, ухватившись кто за ноги, кто за белый халат.

Клоун, обнявший ее первым, казался очень довольным. Во всяком случае его разукрашенная физиономия излучала полное удовольствие.

Кристина неловко чувствовала на себе взгляды сотрудниц детского сада, еще плохо ее знавших и, как она догадывалась, шепотком сплетничавших о ней. Конечно, новенькая и молодая — почему бы о ней и не посплетничать?

Чего ей сейчас меньше всего хотелось, так это привлекать к себе внимание. Этот же разряженный придурок словно нарочно задался целью обратить на нее взоры как можно большего количества людей.

— Может быть, добрая фея Кристина расскажет нам какую-нибудь историю или прочитает стихотворение?

— Да! Да! Хотим стихотворение!

Кристина беспомощно оглянулась. На нее пытливо смотрели детские глаза и с легким интересом взрослые.

— Что ж, ладно, — согласилась она и мило улыбнулась Клоуну. — Только оно будет коротенькое.

Наступила тишина, какая обычно бывает перед объявлением чего-то важного и необычного.

Клоун смотрел прямо на нее. В его зеленых глазах светилось лукавство бродячего фокусника, всегда уверенного в своем превосходстве над теми, кому фокусы предназначались.

Он поставил ее в глупое положение и наслаждался этим. Самый большой детский страх у нее был связан с тем, что родители возьмут билеты в цирк на первые ряды. Кристине всегда было жаль тех, кого клоуны либо обливали водой, либо запрыгивали на колени, либо вытаскивали на арену под гомерический хохот публики.

И вот теперь страх, преследовавший ее в детстве, вдруг воплотился в явь. Это разозлило ее. И немножко раззадорило.

Клоун никогда не ждет изобретательности от своей жертвы. Любой неверный шаг — и зрители покатываются от хохота. Все козыри на руках у Клоуна. Эти великие цирковые шулера только и делают, что пользуются краплеными картами.

Кристина посмотрела прямо в глаза Клоуну и произнесла с такой же лукавой улыбкой:

— Ходила в цирк не так давно.

Как было весело, смешно!

Нахохоталась я до слез.

Там пес кота в коляске вез.

Там клоун был без головы.

Об этом знаю я и ты.

Глаза Клоуна расширились, а улыбка съехала куда-то на бок. В наступившей тишине дети и взрослые наблюдали за ними с величайшим вниманием.

— Надеюсь, вы не против того, чтобы сказочная фея пошла мыть полы дальше? За нее это никто не сделает.

— Да… Конечно, — замялся Клоун, которому, казалось, впервые изменила находчивость. — Дети, у нашей феи Кристины много дел. И у меня, к слову говоря, тоже. Пора нам с вами распрощаться. До скорых встреч, мои зайчата.

В поднявшемся гаме и воплях протеста Кристине удалось покинуть игровую комнату почти незамеченной. От фей умели великолепно избавляться, если в них не нуждались и особенно если они могли постоять за себя. Вали, фея, к своим ведрам, если шуток не понимаешь.

Войдя в туалет, Кристина натянула перчатки, оставленные в раковине, и принялась яростно тереть кафель губкой.

Она и сама не могла понять, что вдруг нахлынуло на нее. Из глаз потекли слезы, причина которых странно ускользала от нее, как размокшее мыло из мокрых рук. Тут была и досада, и тоска, и полная уверенность в том, что жизнь идет не так, как хотелось, как, быть может, мечталось. Бессилие что-либо исправить рождало в душе горькие волны, подступившие к самому горлу, захлестнувшие ее всю, выше краев, словно неверная рука без меры наполнила стакан. И теперь эта горечь, пробивая себе путь, нестерпимо жгла глаза.

Губка полетела в ведро с мыльной водой, пахнувшей хлоркой.

Кристина, прислонившись к стене, съехала на пол.

У нее что, на лбу написано: «Посмейся надо мной!»?

Похохочем над глупой Кристиной, верившей когда-то людям, собиравшейся посмотреть мир и вернуться домой с незабываемыми впечатлениями.

Да, чего-чего, а впечатлений предостаточно. С верхушкой присыпало. Одни впечатления, от которых ночью просыпаешься в холодном поту, и остались.

Кристина краем глаза увидела, как открылась дверь и в туалет вошла кроха.

— Тебе чего? — судорожно вытирая слезы и вставая, спросила Кристина.

— Чего и всем, — ответила разумница. — А вы плачете?

— Смеюсь. Клоун ваш понравился. Давай, не стой тут. Иди, делай свои дела.

Девочка прошла мимо к самому дальнему унитазу, чтобы ее не было видно. Пошуршав там, она снова подошла к Кристине.

— А я знаю — вы не фея. Феев не бывает.

Кристина присела рядом с девочкой и заглянула ей в глаза. Смелые глаза. Ничего не упускающие из вида глаза городского человечка, который лет через десять заявит родителям, что они ничего не понимают в этой жизни.

— Кто тебе это сказал? — спросила Кристина.

— Мама.

— Твоя мама ошибается. Со взрослыми это случается иногда. Даже, может быть, чаще, чем они сами думают. А феи есть. И добрые волшебники. Они делают людям много хорошего.

— Как Гарри Поттер?

— Это кто? — удивилась Кристина.

— Вы что, кинов не смотрите? Это такой мальчик. Он тоже умеет делать разные волшебства.

— Ну, тогда, наверное, как Гарри Поттер. Или как ваш сегодняшний Клоун, — согласилась Кристина. — Ты любишь сказки?

— Люблю. Только мама мне их не читает. Она говорит, что это, во-первых, — кроха загнула пальчик, — глупости, а во-вторых, — загнула второй пальчик, — ей некогда.

— А хочешь, я тебе почитаю как-нибудь?

— Хочу. А когда?

— Вот только управлюсь здесь, сделаю еще пару дел и приду к тебе. Тебя как зовут?

— Саша.

— Вот и отлично, Саша. Держи конфету.

Кристина достала «Красную Шапочку», купленную по дороге на работу.

— Леденцовую я бы съела. А шоколадную мне нельзя, — вздохнула с какой-то взрослой обреченностью девочка и направилась к двери, словно хотела оказаться как можно дальше от соблазнительного угощения. Потом оглянулась и добавила: — От него у меня диатез.

Дверь за девочкой закрылась. Кристина развернула конфету и откусила.

Шоколад, как и вся наша жизнь, — горькая штука. Только изобретательность и фантазия человека делали эту горькую штуку слаще.

Сахар, сливки, ваниль, орехи — все это замечательно скрадывает горький привкус шоколада.

Сказки, шутки, веселые истории, бесконечная вера в лучшее и вот такие девчушки делают то же самое с горечью жизни.

Кристина дожевала конфету, вздохнула и принялась мыть кафель дальше.

* * *

Когда-то давно — так давно, что уже и не помнила, — Зойка наткнулась на книжку, которую Фифа оставила на столике у кресла в гостиной. Фифа любила это место под торшером и всегда читала что-то по вечерам. Или читала, или тихонько пела, подыгрывая себе на рояле. Книга была толстая, в темно-зеленом переплете. «Вильям Шекспир. Пьесы» значилось на обложке. Фифа вечно читала что-нибудь эдакое. Это имя Зойка знала еще со школы, но то, что под ним скрывалось, она плохо помнила. Как-то прошел мимо нее Шекспир. Оставил после себя только смутную историю про парня и девчонку, померших одновременно из-за большой любви. История, на ее взгляд, глупейшая. Ну, любили — пусть. Зачем же помирать-то? Поженились бы, и дело с концом.

Книги Фифы Зоя никогда не трогала. Только приподнимала, чтобы пыль со столика стереть. Но над этой книгой рука Зои тогда замерла в нерешительности. Ей вдруг вспомнился маленький класс сельской школы и луч света, в котором стояла учительница… Имени теперь и не вспомнить. А имя было у нее хорошее.

«Шекспир, дети, показал нам, насколько велико и всеобъемлюще может быть человеческое чувство…» — учительница, как и Фифа, умела говорить красиво. Может, именно эти слова, всплывшие в памяти, заставили ее на время забыть про пыль и открыть книгу. Она начиналась пьесой «Король Лир». Это название почему-то показалось ей смешным. Она решила, что книга про заграничного царя Гopoxa и потому, должно быть, смешная. Дома никого не было. У Фифы вечерний спектакль, а Михаил Степанович пребывал в командировке по партийной линии. Зоя осторожно присела на краешек кресла (что уж тут скрывать, боялась она Фифы и глаз ее ледяных) и начала читать. Вообще-то она не слишком-то увлекалась чтением. С малолетства работала. Мачеха-то на печи лежать не давала. Вставала Зоюшка с петухами, коз да коровок доила, парсюков ненасытных кормила, воду таскала. Иные девки вечером на пятачок перед клубом бегут со своим девичьим интересом, а ее ноги не держат, так за день насуетится под бдительным «маменькиным» присмотром. Где уж тут книги читать? Да и непонятно там все, в книгах этих. Кто с кем и когда говорит, для чего и почему — ум за разум заходит.

Зойка внимательно прочитала список действующих лиц. Это ей понравилось, хоть и имена все заковыристые. Короли, герцоги и графы убедили ее, что перед ней сказка. Все сразу становилось на свои места. А уж кто и что говорил, так это было прописано, как будто специально для нее. Стройные слова — стихи — не стихи, — складывались сами собой в журчащую струйку, которая не давала оторваться от страниц. И чем дальше, тем очевиднее становилось, как мало смешного в написанном. Да и разговор шел о вещах вполне житейских:

«Мы ж огласим сокрытое желанье.

Подайте карту. Знайте: разделили

Мы королевство натрое, решив

С преклонных наших лет сложить заботы

И поручить их свежим силам».

В тот вечер она читала до тех пор, пока не услышала звук открываемой двери. Фифа, умиротворенная, усталая, благоухавшая дорогой косметикой, цветами и шоколадом, вернулась из театра. Быстро положив книгу на место, Зойка поспешила на ее зов, но слова не выходили у нее из головы.

Через неделю Фифа положила книгу на свое место в книжном шкафу в кабинете. Зойка никогда в жизни ничего не взяла чужого, потому, лежа однажды в постели с Михаилом Степановичем, спросила, может ли взять почитать ее.

«Зефирчик! — засмеялся он. — Ты начала читать Шекспира? Вот это новость! Боюсь, ты в этой книге ничего не поймешь».

«Да уж как-нибудь разберусь, — проворковала она. — Не дура же».

Так Шекспир перекочевал в ее сумочку и отправился с ней домой. Зойка снимала комнату в доме старой еврейки на Дражне. Тетка Рива была совершенно безобидным и добрым созданием и никогда не отказывалась присмотреть за детьми — четырехлетним Мишкой и Анечкой, которой уже было чуть больше двух лет. После того, как все ложились спать, Зойка вытаскивала книгу и принималась за чтение.

«С утра до ночи злит нас. Что ни час,

То новую проделку затевает,

Внося расстройство. Силы нет терпеть!

И свиту распустил, и сам брюзжит

По пустякам. С охоты как приедут,

К нему не выйду. Скажете — больна.

Коль будете не очень-то любезны,

Поступите отлично. Я — в ответе».

Ах, как же Фифа напоминала этого старого короля! Хоть и не дурна собой была в свои 41, а столько в ней форсу, столько склочности старческой, придирчивости! Барыня, да и только! И белье плохо ей поглажено, и пыль пальчиком своим обнаружит в таких местах, что с огнем будешь искать — не найдешь, и паркет не блестит как надо. Одно слово — Фифа.

Книга Зое нравилась все больше.

Она прочла ее всю от корки до корки за каких-то пять месяцев, при этом иногда перечитывая отдельные места по несколько раз, так они ей нравились. Иногда, перемывая горы посуды или после очередной выволочки Фифы, она тихонько декламировала, тщательно выговаривая слова, словно таинственное заклинание:

«Глаза надменные ей ослепите,

Вы, молнии! Болотистый туман,

Из топи вызванный палящим солнцем,

Обезобразь красу ей».

За многие годы книга истрепалась, страницы пожелтели, и только крепкий переплет не давал ей развалиться на части. Зойка привязалась к книге, как к дорогой вещи. Не в смысле цены. Таких вещей у нее было не много — мамино колечко, первые состриженные локоны детей, вышитые полотенца, письма Мишки из армии и эта книга.

Вот уж не думала не гадала Зойка, что в книге с королями и графьями свою жизнь увидит. Всю до донышка разглядит. Каждый поворот Зойкиной горькой долюшки черным по белому окажется написан и показан так понятно и так безжалостно.

Книга и сейчас, через много лет, лежала у нее под подушкой. Зойка могла ощупывать шершавую поверхность обложки, строгий обрез страниц. Книга ей обо всем рассказала. Без нее Зойка прожила бы слепой дурочкой, кротко сетовавшей на свою несчастливую судьбу. И почти на все она давала ответ. Иногда ясный, как солнечный день, а иногда туманный. Но в любом случае Зойка чувствовала себя умнее благодаря книге. Намного умнее теперешней Фифы.

Фифа! Что ни день, то новые сюрпризы. Как вам нравится сегодняшний концерт, который она закатила? Как же это на нее, дуру безмозглую, похоже! Приволокла в дом эту девицу с улицы. Зачем? Поди пойми, что у нее в мозгах делается! Если у нее вообще остались мозги.

Зойка включила ночную лампу, достала книгу и открыла ее на странице, заложенной конфетным фантиком.

«Да, клянусь я жизнью,

Впадают старцы в детство. В обращенье

Нужна суровость им для исправленья.

Запомните слова мои».

Фифе надо было что-то посильнее простой суровости. Это точно;

Зоя захлопнула книгу. Несмотря на злость, она ощущала смутное беспокойство. Всякого человека посещает такое беспокойство, если он предвидит в своей жизни грядущие перемены. К лучшему ли или к худшему — не имело значения. Перемен Зойка не хотела.

Мысли ее, как рой приставучих мух, жужжали в голове и не давали уснуть. Поднялась, выглянула в окно. По улице шла молодежь. Видно, с вечернего сеанса в «Пионере». Галдят, смеются и еще целуются на ходу, бесстыдники. Разве так было в ее время? И помнит ли она это время?

«Грамадзяне дарагiя, дзе тут на вучыцелку учацъ?»

Было жарко. Очень жарко. Она инстинктивно оттянула ворот платья и подула между грудей.

Парни, которым она задала этот вопрос, разом прыснули со смеху.

«Вы что же, хотите детей учить?» — спросил один, отхихикав.

«Ага. Хачу. Вельмi, — хмуро кивнула она, оправляя платье на своей выдающейся передней части, которую уж очень любили лапать агроном Зубов и знатный комбайнер Соколович, хотя и у того и у другого были свои жены. Вот и эти так смотрели, что прямо не пожалела бы для их зенок крепкой пятерни, привыкшей справляться и с тяжелыми ведрами, и с норовистой коровой, и с копенками сена. Нет, не пожалела бы. Но хлопцы городские, не выдержат же деревенских нежностей.

«А может, вам было бы лучше в агротехнический? Все же как-то, наверное, вам ближе».

«Чаго мне блiжэй, я сама ведаю. Ты мне зубы тут не скаль, а лепей кажы, калi пытаюся».

«О, девушка настроена решительно… Полный отпад, ребята! А вы откуда, простите, будете?»

«А з Ляшуноу. Ляшуны — сяло у нас такое ёсцъ. Пад Гроднам. Можа, чулi?»

«Как же, как же! Наслышаны. Просто только и разговоров, что про ваши… э-э… Лешуны».

«Ой, няужо?» — зарделась Зойка, снова забывшись и подув в разрез платья.

«А почему же вы хотите стать именно учительницей?» — любопытствовали веселые парни в белых тонких сорочках, которые она видела только на председателе колхоза Никитко, и то по большим праздникам.

«Дык як жа? Работа чысценъкая, з дзетками Hi табе гразi, нi зняваги Усе здароукаюцца. Ад ycix пашана. Па бацъку завуць».

«Здраво, очень здраво, девушка. Есть, есть еще здравомыслящие девушки в наших селениях. Давайте мы вам поможем».

«Ой, даражэнькiя, пачакайце. Як жа…»

Они мигом подхватили ее котомки-корзинки и поволокли к остановке автобуса, хохоча при этом, как шуты гороховые. От этого Зойка вспотела еще больше. «Во, прапала! Надта борздыя хлапцы. Каб не утварылi шкоды».

Она всматривалась в глубь салона, готовясь поднять крик сразу же, как только они захотят удрать с ее корзинками. За всеми этими волнениями она не почувствовала внизу шевеления. Зойка опустила взгляд и увидела маленького плешивого мужичка, приткнувшегося своими круглыми, как колеса велосипеда, очками к ее многострадальной груди. На его губах блуждала невинная улыбка. Зойка сердито оттолкнула его. «Ты шчэ, баравiк-махавiк, заляцаесся! У, ззлыдень!»

Через какое-то время они вышли на какой-то остановке и снова поволокли ее куда-то. Втащили в здание, бегом пронеслись по лестнице, потом по коридору и втолкнули в комнату с надписью «ПРИЕМНАЯ КОМИССИЯ».

«Хорошо вам сдать экзамены, девушка!» — хихикнул один.

«И лекции не пропускайте!», — добавил второй.

Через три дня Зойка предстала перед экзаменаторами. Она так упорно к этому стремилась, столько ругани натерпелась от мачехи и столько всего вынесла, пока выправила себе паспорт (с помощью председателя и со строгим условием вернуться учить детей в родную деревню), что мгновенно забыла даже вопросы в билете.

«Клiмава! Зоя Клiмава, вы падрыхтавалiся?» — спросила у нее экзаменаторша.

«Ага, даражэнькая, ага. Ужо адказвацъ?»

«Так. Калi вы падрыхтавалiся, пачынайце».

«А якое там пытанне?»

«У вас… — экзаменаторша взглянула на ее билет через очки, — пытанне пра дзеепрыметнiк i дзеепрыметны зварот. А другое пытанне — «Прадстаунiкi беларускага гуманiзму эnoxi Адраджэння».

«Зразу мела, зразу мела. Дык вось, дзеепрыметнiк — гэта асобная форма дзеяслова, якая…»

После этого Зойка запнулась и уже не смогла продолжать, хотя всего несколько минут назад радовалась, что ей попались такие простые вопросы.

На втором экзамене по истории повторилось то же самое. Если в своей родной маленькой школе перед знакомыми с детства лицами и учительницей она бойко рассказывала про петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» и его историческое значение, то здесь на нее нападала непонятная и обидная немота. Зойка открывала рот, как рыба, выброшенная из воды, и ничего не могла произнести. Ей казалось, что кто-то наскоро стер в ее голове все знания.

Еще через три дня она сидела в коридоре института и горько рыдала. Тройка и двойка никак не могли убедить экзаменаторов в том, что она достойна учиться дальше. Предстояло позорное возвращение домой. Она почти слышала злорадный голос мачехи: «Што, прыпёрлася, дурнiца? Толькi грошы змарнавала. А я табе казала! Не смяшыла б людзей! Калi Бог розумам не спагадзiу, дык i на кiрмашы ужо ня купiш».

Нет, возвращаться было никак нельзя. И от этого Зойка заплакала еще сильнее.

Неожиданно кто-то прикоснулся к ее плену.

«Что случилось, девушка? Почему вы плачете?» — перед ней стояла маленькая полненькая женщина, хорошо одетая, в перчатках и с блестящей черной сумочкой.

Зойка моментально выложила ей все свои огорчения и резоны.

«Я поняла, — кивнула женщина. — Меня зовут Капитолина Егоровна. Скажите, вы умеете работать по дому? Мне как раз нужна хорошая работница. Я буду вам платить. И жить вы будете у нас. А на следующий год, хорошенько подготовившись, можете поступать снова».

Зойка тогда готова была расцеловать эту прекрасную женщину. Все так сразу хорошо устроилось.

А вот хорошо ли в самом деле?

Только потом она узнала, что это жена ректора и что она любила подыскивать себе каждый год вот такую же деревенскую дурочку.

За три года каторжной работы Зойка забыла даже то, что знала. Да и обленилась по части учебы. Не стала больше поступать. А в 64 году Капитолина сказала ей, что есть другие люди, готовые платить ей за работу. Так Зойка попала к Фифе.

…Зойка задернула шторы и легла.

Постепенно подкралась дремота. За последние годы она научилась спать чутко — Фифа могла разбудить и в полночь, и в три утра. Особенно перед самым инсультом. В карты, к примеру, поиграть. Увлеклась на старости лет. Как же проклинала Зойка эти заполночные игры, а еще больше разговоры бесконечные. И где она бывала на гастролях, и кто с кем в театре ссорился, и кто на кого доносы строчил. Сидела Зойка с ней, зевала до ломоты в челюсти, не различала, где валеты, где дамы, а сидела. И не сказать, что боялась (особенно когда переехала в ее квартиру), просто Фифа всегда умела настоять на своем: Не мытьем, так катаньем. Да еще как вздернет головой с тщательно уложенными и слегка подкрашенными седыми волосами, глазами своими зыркнет, вот тут и жди словечка меткого, едкого и колючего. Ни встать, ни сесть после этого. А уж как она по поводу первенца Зойкиного прохаживалась, маленького Мишки! Даром что машину к роддому прислала да разных пеленок-распашонок надарила. Только цена этим подаркам — слезы тайные и горючие, которые пришлось пролить после слов ее злых, обидных — и про шалаву подзаборную, и про самку похотливую. Вот этого Фифе Зоя не простит никогда. Знала Зойкины слабости, тем и держать могла. Ну, Мишка — ладно. А младшенькая Анютка, самая любимая, ласковая и непоседливая! Это же Фифа потом Анютку разбаловала конфетами дорогими и игрушками. В Сочи с собой брала. Из-за границы одежду привозила. Жизнь красивую показывала. Где теперь Анютка? Вонючая, с синяками на роже по рукам у бомжей ходит, в мусорках бутылки собирает. Тьфу! Век бы паскуду не видеть! И сынок! Сынок-то не лучше. «У нас с тобой, мама, несовместимые характеры», — во как вывернул!

Ох, Господи, Господи! Что ж ты судьбой так вертишь, аж в грудях холонит от безнадежности. Как проклял кто судьбинушку ее. Как там у Вильяма этого?

Пусть материнская забота, ласка

Встречают смех один — тогда узнает,

Что хуже, чем укусы злой змеи,

Детей неблагодарность. Едем! Едем!

Уехала бы, да некуда.

Когда у Фифы три года назад случился инсульт, Зойка почти этому обрадовалась. И, вероятно, почувствовала некоторое облегчение. Чего уж греха таить, сладу никакого с ней не было в то время. Уж на что Зойка считала себя крепкой бабой, а все равно Фифа доводила до белого каления. Умела, гадина эта старая, словечко едкое вставить, да так, что бросить все хотелось и уйти, убежать подальше. Только вот бежать уже некуда было. Отбегалась Зойка. Спасибо за это деткам родным. Поклон им земной.

Однажды после очередной (и можно было бы добавить обычной) утренней перепалки, поводом для которой стала чуть подгоревшая каша (Фифа, поморщившись, демонстративно отказалась от завтрака), Зойка вспылила. Швырнула со всего размаху тарелку с кашей в урну, с удовольствием отметив, как звякнул расколовшийся фарфор. А когда Фифа, даже не поведя бровью, сказала на это: «Что ж, любезная Зоя Филипповна, единственное, чему ты хорошо научилась за 35 лет, так это бить мою посуду», — Зойка сорвала с себя фартук и ушла. Столько раз хотела уйти, могла уйти, но не ушла. Сначала деньги цепями держали. Заболотские (скрывать нечего) хорошо платили. Столько на заводах рабочие не получали. Не говоря уж о маленькой деревне, где родилась Зойка. Потом привыкла и мирилась с причудами Фифы, как отец мирился с фронтовым осколком в плече — сцепив зубы, посмеиваясь на людях и надеясь, что все обойдется. Через три года после смерти Михаила Степановича Фифа предложила переехать к ней. И снова Зойке некуда было деваться. Сын должен был жениться, а жить молодым негде. Отдала сыночку с невесткой свою квартиру, выхлопотанную Михаилом Степановичем в свое время. Собрала вещички и устроилась жить буквально на «работе». Фифа ведь продолжала платить. По крайней мере пока ей, еще при Союзе, приносили персональную пенсию. И хоть жалела Зойка после, крепко жалела, что все так обернулось, да только поздно.

А тогда хотела уйти по-настоящему. И ушла. Оставила вещи. Ничего с собой не взяла. Решила плюнуть на Фифу — пусть сама себе кашу стряпает и пыль эту проклятую вытирает! Плюнула, а оказалось-то — сама на себя. Все, что ей хотелось от жизни, так это поставить на ноги детей. О себе не думала. Жила и была довольна тем, что имела. А когда хлопнула дверью в то утро, то поняла, НАСКОЛЬКО ПУСТЫ ЕЕ РУКИ — руки, привыкшие к труду и к честно заработанным деньгам. Фифа отняла все. А если что-то и оставила, то остальное подобрали детки.

Не желая признаться самой себе в этом простом факте (факты обычно всегда просты), Зойка поехала к своей давней приятельнице. Задержалась у нее до тех пор, пока сама приятельница не предложила переночевать.

Утром, поразмыслив за ночь, Зойка решила, что Фифа кое-что задолжала ей. Крепко задолжала. За молодость, проведенную Зойкой на карачках во всех уголках квартиры и дачи Заболотских. За Михаила Степановича, запуганного Фифой и потому не решившегося остаться с Зойкой. За все надменные слова, которые Фифа раздавала с необычайной щедростью направо и налево. За свой страх перед ней. Оправдав таким образом свое отступление от первоначального решения навсегда покинуть квартиру Фифы, Зойка вернулась обратно.

Фифу она нашла лежащей на полу в коридоре. Приступ, судя по всему, случился с ней не очень давно. На короткое мгновение в Зойке вспыхнуло мстительное чувство: «Так тебе и надо, упырь ты старый!» — но оно было вскоре поглощено заботами о больной.

Теперь Зойка снова думала о том, что было бы лучше оставить старую ведьму на полу. А как она говорила! «Это мой дом, Зоя, и я вполне отдаю себе отчет в том, что делаю». Можно и впрямь поверить. Она давно такой не была. Собранная. Уверенная. Невозмутимая. Вряд ли Зойка мечтала снова увидеть ее такой. И все из-за этой неизвестно откуда свалившейся девчонки! Привела, понимаешь, в дом бог знает кого. Ведь как чуяла! А куда деться? Деньги-то зарабатывать надо. Не сидеть же сиднем дома на пенсии. Пенсия! Смех один! Перед Зойкой стоял выбор — собирать в городских парках бутылки или заниматься чем-то более привычным. Она стала ходить по домам «крутых» убираться. Гадят-то они не хуже партийцев.

А Фифу не укараулила. Проморгала. Дурости-то у Фифы на десятерых хватит. Ох, следовало замок другой поставить, чтобы дверь изнутри нельзя было открыть. Денег пожалела. Каждую ночь ведь старая встает и дверь открывает. Любой мог войти. Понадеялась на авось. Попробуй, вытури эту девицу теперь. По виду она из тех, про кого говорят: в тихом омуте черти водятся. Стерва рыжая. Дала ли она Фифе деньги? Не успеешь оглянуться, как в доме хозяйничать начнет. Опутает старуху, выведает все… Господи, Господи, чего же делать-то? Устроилась, поди. Обрадовалась, что дуру старую нашла. Номером она ошиблась! Рассказала бы кому другому. Старуха одна в квартире прописана. Вот и вычислили бандиты. Подослали эту рыжую гадюку разведать. Ну ничего! Света белого у меня невзвидишь. На чужие квартиры каждый роток разевать может, но не каждый слопает. Нет, не каждый.

Мысли, мысли… Крутились хороводом в голове. То одно, то другое вспомнится. Так и уснула. Беспокойно, о чем-то сожалея, чего-то страшась.

* * *

Колька помнил удивительные вечера. Он был совсем пацаненком и повадился ходить к студентам, снимавшим квартиру тремя этажами ниже. Любопытным был Колька парнем. И досужим. Лез во все щели, приставал ко всем с жизненными вопросами. Знакомился с кем ни попадя. Время трудное было. Он студентам из дому то яиц притащит, то картошки, то сала. А те принимали Колькины подношения с охотой и разрешали приходить, когда вздумается. Легко было со студентами. Легко и свободно. И разговоры их, иногда понятные, а иногда непонятные, Колька слушал с удовольствием. Тоже все о жизни студенты говорили. О девчонках, о знакомствах, о преподавателях. О музыке. Причем долго и обстоятельно, произнося названия музыкальных альбомов английской скороговоркой, от чего Колька испытывал к таким знатокам еще большее уважение. Шутили студенты много, даже ржали как ненормальные. Спорили. Дружили. Любили. Иногда они просто говорили; кто-то рядом перебирал струны гитары, девчонки подливали парням чай и кормили с ложечек тортом; мягкий желтоватый свет бра скользил по всей компании, никого не выделяя, словно они все были из одного материала — надежного, здорового, молодого, складного материала, над которым время не властно. И эти вечера, когда он, никем, казалось, не замечаемый и тихо счастливый от того, что его приняли в такую взрослую компанию, сидел в уголке кресла, запомнились ему, как никакие другие в его жизни. Он мечтал быть таким же — находчивым, веселым, самостоятельным. Мать, догадавшись, куда пропадают продукты, буквально с боем добытые в огромных очередях, тут же к студентам дорогу заказала. Но поздно, семена вольной вольницы посеялись в душе Кольки. Парни прекрасно обходились без пап и мам в большом городе. Делали, что хотели и когда хотели. А еще у студентов Колька увидел компьютер. И услышал новые слова, которые понимали только избранные: макрос, операционная система, ассемблер, инсталляция, винчестер, ОЗУ. С тех пор и повелось. Матери Колька покоя уже не давал, прося купить ему компьютер. Узнав цены на эту новую игрушку, Валентина с ужасом отмахнулась: «Машина столько стоит! И не думай даже!». Но Захаров-старший все же купил сыну вожделенную ЕСку. С того и пошло — поехало. Новая игрушка захватила внимание Кольки. Школьные предметы и раньше не очень-то его увлекали, а теперь и подавно. Падежи существительных и страдания Наташи Ростовой совсем не трогали его душу и разум, погруженный теперь в проблемы килобайт, программ, процессоров и частот. У него появился новый круг знакомых, которые с легкостью понимали специфический язык компьютерщиков и могли обсуждать различные темы, связанные с компьютерами. Невидимые, скрытые под таинственными кличками-«логинами», неслышные и недоступные для прямого контакта, они сами себе казались дерзкими, умными, отважными, хитрыми, изобретательными и вообще очень хорошими ребятами. Они бесстрашно грозили господину Касперскому[16] новыми неуловимыми компьютерными вирусами и не стеснялись пробовать «на зубок» защиту различных фирм и организаций. В Сети была иная жизнь. Лучше, правильнее и справедливее той, в которой они обитали. Во всяком случае, так им казалось. В этой другой жизни не было разведенных родителей, бесстыдно-ярмарочных политиков, зубрежки, отвлеченных алгебраических задач, всей бесцельной и бесполезной шелухи, от которой не мог избавиться обычный человек. В Сети царствовала чистая правда, красота логики и упорядоченная строгость компьютерных законов. И еще там была Справедливость.

Об этом он помнил, когда решил наказать Олежека, продемонстрировать ему, что он сделан из такого же теста — сильного и молодого. Ему хотелось в это верить. Хотелось это почувствовать. Должно же прийти это время, когда находишь в себе силы и возможности отстаивать свое право и свое мнение! Должно! И еще он помнил о его словах, сказанных в один из тех несчастливых моментов, когда Колька остался с ним наедине: «Удиви меня, Николай. Сделай что-нибудь такое, что заставит меня уважать тебя. Если, конечно, не побоишься возможных последствий. И если у тебя получится, все может измениться к лучшему для тебя».

* * *

Проснулась Зойка от крика. Вернее, не проснулась, просто крик мягко сунул руку в ее сон, как она когда-то совала руку в бочку с квашеной капустой, чтобы достать капустку «пахрумсцей», как говаривал отец. «Пахрумсцей, дачушка, i каб ягадак болей!» Любил он брусничные крепкие глазки в капусте. Ради этого не ленилась осенью по болотам ползать. В самую глушь забиралась. «Зо-о-ойка! — визгливо кликали ее бабы — Зойка! Ня лазь тамака, дурная! Засмокча багна! Чуеш? Зойка-а!»

«Ойка! Ойка! Ойка!» — отзывалось туманное болотное эхо.

«Ай, адчатцеся!» — бормотала она, поправляя съехавший платок, но все же опасливо косясь на близкие темные окна воды среди кочек и ряски, схваченной первым морозцем. Да, тогда зимы были не пример нынешним.

«Зо-о-ойка! Позови мне сына! Куда девала моего сына?..»

«Какого сына?» — насторожилась она и открыла глаза. Вопли исходили из коридора. Там же слышался еще один голос — испуганный и тихий.

Зойка пошарила в темноте халат, но вспомнила, что даже не раздевалась. Подхватилась и зашаркала к двери.

В темном коридоре возились темные фигуры.

— Зойка, корова проклятая, где мой сын?! — откуда-то с пола грянул непривычно громкий вопль, явно исходивший от Фифы. Больше так орать никто не мог.

— Анжелика Федоровна, успокойтесь, пожалуйста, — послышался голосок пришлой девицы. — Вставайте… Держитесь за меня.

— Ох ты, Господи, — протяжно вздохнула Зойка, направляясь к выключателю.

В коридоре вспыхнул яркий свет. Щурясь, Зойка увидела то, что и ожидала увидеть. В луже собственной мочи лежала Фифа, а рядом в трусиках и майке замерла девица, пытавшаяся, Видимо, поднять ее. И у нее это не очень получалось. Не так-то легко справиться со старухой, копившей все свои кости, хрящи и набухшие вены целых семьдесят с лишним лет.

— Где мой сын, гадкая женщина? — закрывая от света глаза рукой, четко произнесла Фифа.

— Ну что, что ты разголосилась? Да еще и разлеглась посреди коридора. Мягко-то на полу иль нет? Мягко, наверное, да? — усмехнулась почти ласково Зойка, думая: «Смотри, девочка, какой может быть твоя Анжелика Федоровна. Не только милой старушкой, пускающей бездомных в свою квартиру и строящей из себя царевну».

— Сейчас же его позови! Слышишь? Сейчас же! Мерзавка! Вещи в руки — и за дверь…

— Ой, ой, какие мы страшные. Прямо мурашки по коже, — не обращая внимания на девицу, Зойка подошла к Фифе.

— Не трогай меня, негодяйка! Не трогай! Позови сына!

— Может, действительно позвонить ее сыну? — обеспокоенно предложила девица.

— Позовем, позовем. Кликнем хором, — кивнула Зойка и привычно взяла Фифу под мышки.

— Я помогу! — с готовностью предложила нежданная постоялица, но Зойка отпихнула ее руку.

— Уж как-нибудь без тебя управлюсь! Помогальщица нашлась!

Она уже было приподняла упиравшуюся старуху, но, неожиданно поскользнувшись на мокром паркете, сама грохнулась на спину. В какой-то момент в глазах Зойки потемнело. «Мамочки, упала», — подумала она. И одновременно ей представилась страшная картина. Две старухи лежат на полу. Одна безумная, а вторая со сломанной шеей.

— Ох, — выдохнула она, поднимаясь и с неудовольствием щупая намоченные колготки и платье.

— Вы не ушиблись? — спросила девица, склоняясь к ней.

— Да вроде целая.

— Я хочу видеть сына! Слышишь, корова? — кричала Фифа.

— Боженьку ты нашего увидишь, если сей момент не замолчишь, — пробормотала Зойка, почувствовав легкое головокружение, и зло обратилась к девице: — Ну, чего стоишь? Помогай, раз вызвалась!

Они обе подхватили старуху и потащили в спальню. Вместе переодели ее и уложили в кровать. Старуха теперь тихо плакала.

— Зоя, куда ты его дела, сына моего? Куда? Почему не приходит? Это ты его не пускаешь, я знаю. Открой дверь, Зоя.

— Откроем, откроем. Успокойся уже, — увещевала Зойка, присев на кровать и прижав старуху к себе.

— А где ее сын? — спросила девица, зябко обнимая себя за голые худые плечи. — Я могла бы позвонить…

— Нет у нее никакого сына, — отрезала Зойка. — Нету и не было! Поняла?

— Ладно. Не кричите. Пойду приготовлю чай, — сказала девица.

— Позови его, Зоя, — продолжала всхлипывать Фифа.

— Тихо, тихо, — гладила Зойка по ее седым волосам. — Что ж ты сегодня такая беспокойная? Вчера мне войну вон тоже устроила. Ложись вот давай. И успокойся. Тихо. Завтра у меня выходной. В карты поиграем. Новости посмотрим. Все, все, успокойся… Господи, старость — не радость.

Через несколько минут старуха уснула. Утром она все забудет. А если Зойка и напомнит, то Фифа обязательно одарит ее своим фирменным взглядом, словно это не она бедокурила, а сама Зойка.

Избавь, Господи, от такой старости!

Выключив свет, Зойка направилась в коридор. Пол был уже вымыт и вытерт — девица постаралась. Из кухни доносилось тихое звяканье чашек.

Быстрая.

— Видала, какой она может быть? — просила Зойка, появившись на кухне.

— Вам чай крепкий или не очень? — осторожно поинтересовалась Кристина.

— Сама налью, — буркнула Зойка, усаживаясь на кухонный табурет. На столе уже стоял разрезанный пирог.

На девице был старый халат Фифы. Не в смысле ветхости. Ветхие вещи у Фифы не водились. Сразу велела выбрасывать. Не в пример другим старухам, этого у нее не отнять. Просто эти легкомысленные рюшки и кружева, которые так любила Фифа лет двадцать назад, теперь без надобности висели в гардеробе, чистенькие, выглаженные и надушенные каким-то заграничным средством. Кого ей теперь соблазнять в них? Дедушек? А девице халат шел. Фифа тоже была стройная. В свое время.

Каждая налила себе по чашке чаю. Сели друг против дружки.

Так они и сидели, молча прихлебывая горячий чай. Ничего не говоря друг другу. Не глядя друг на друга, как давно знакомые люди, которым просто не спалось и которые могли запросто поговорить утром.

Девица достала сигареты.

— Можно?

— Только фортку открой, — поморщилась Зойка, подумав: «Вот ведь шалава!» — А вообще не люблю я этого.

— Я редко курю. Только когда сильно волнуюсь. Могу бросить хоть сейчас.

— Не бабье это дело — папироски смалить. Анютка, дочка моя, тоже вот с папиросок начинала. Сначала ей мужики огонечек-то зажигали, а теперь она сама как пепельница заплеванная. Не то что смотреть, пройти мимо противно.

Рука девицы дрогнула.

— Фифа пекла? — кивнула Зойка на пирог. — Вот ведь старая. И не знаешь, что вытворит в следующий раз.

— Как вы ее называете?

— Как называю, так и называю. Мое дело.

— Мне кажется, вы плохо с ней обращаетесь, — после продолжительного молчания сказала девица, пуская дым в сторону окна.

— Да? Шибко много тебе, раскрасавица, кажется. Побыла тут часок и уж сразу — как прописала!

— Давайте начнем все сначала. Меня зовут Кристина, — голос у девицы был ясный и спокойный. — А вы Зоя?

— Для кого Зоя, а для кого Зоя Филипповна.

— Хорошо. Зоя Филипповна, — кивнула девица. — Думаю, этот разговор все равно возник бы, потому что Анжелика Федоровна позволила…

— Старая она, Анжелика Федоровна. Потому и дурная. Разве не видно? И вот что я тебе скажу, девушка. Судить-то всякий может, не разобравшись. Всякий пальцем ткнуть горазд. Да не туда попадает.

— Я не сужу. Но все равно нельзя так.

— А по-другому с Фифой моей никак, девица-красавица. Вот и понимай как хочешь. Только я одна знаю и помню, кто и что она такое. Мне на этом полу каждая трещинка знакома. Да, Фифа меня с каждой отдельно познакомила. Умела она с дурной работой знакомить. Такая, как ты, вмиг бы удрала.

— Как я? — удивилась Кристина.

— Во-во, — кивнула Зойка.

— И кто я же, по-вашему?

— А не знаю. И знать не хочу, раскрасавица моя. Ты топай своей дорожкой. А мы потопаем своей, с Божьей помощью. Вот так вот.

— Послушайте меня, Зоя Филипповна. Конечно, это не мое дело, я не знаю ничего ни об Анжелике Федоровне, ни о вас. А вы не знаете меня. И я понимаю ваши опасения. Но мне надо где-то пожить какое-то время. Очень надо. Поймите. Я могу все делать по дому. Вы же видели. И с Анжеликой Федоровной помогу, если будет надо. Я могу платить! — подхватилась Кристина.

— От тебя, красавица, мне ничего не надобно.

Зойка тяжело поднялась с табурета и потопала в свою комнату. Кристина же, несмотря на недоговоренность, почувствовала себя спокойнее. Намного спокойнее, чем до того, как легла спать. Рим не сразу строился.

Ранним воскресным утром странная компаньонка Анжелики Федоровны разбудила весь дом. По крайней мере, шум в квартире заставил Кристину открыть глаза. Потягиваясь на своем кожаном диванчике, она сначала посмотрела на тикающие часы, напоминавшие ей почему-то строгого камердинера екатерининской эпохи — темные букли и бесстрастное плоское лицо со стрелками-усами. «Камердинер» утверждал, что времени только семь утра. Длинный ус-стрелка задрался вверх, как будто он отлежал его на подушке и впопыхах не успел поправить.

В коридоре грохотали ведра. Оттуда же сквозило недовольство. Зойка (Кристина помимо воли за глаза тоже начала ее так величать) имела неповторимую особенность сообщать окружающим свое настроение. Большую часть времени у нее вообще не было никакого настроения, а если уж попадала вожжа под хвост, то она давала понять это всему миру»

Судя по всему, Зойка была крайне недовольна ночным происшествием.

Кристина, на которой лежала обязанность мыть и убирать самый тяжелый первый этаж в детском садике, тешила себя надеждой, что в выходные сможет отоспаться и боль во всех мышцах пройдет. Но не тут-то было.

— Что на этот раз? — простонала она, переворачиваясь на живот и пытаясь нащупать рукой тапочки. Ее рыжие кудри закрывали весь обзор, к тому же в комнате было еще темно. Тапочки, как нарочно, нашлись под самым диваном.

— Несносная женщина, — слышался из-за двери приглушенный до шепота голос Анжелики Федоровны. — Не могла выбрать другое время для уборки, да? Обязательно надо переполошить весь дом, устроить спектакль из обычной работы!

Что-то с грохотом покатившееся по полу дало понять, что именно Зойка думала по этому поводу.

— Уймись, бога ради! Ты разбудишь девочку!

— А мне дела нет до этой цацы! Может, мне еще на цыпочках тут бегать? Много чести!

— Зря я тебя не выгнала, мерзавка.

— Ага. Полайся у меня еще.

— Не сметь со мной так говорить! — повысила голос Анжелика Федоровна. — Корова!

— Выдра старая!

Одеваясь, Кристина не могла удержать рвавшееся изнутри хихиканье.

Она представила двух милых старых феечек, разминавшихся в комплиментах друг другу.

«Ах, здравствуйте, сударыня! Как почивали ночью вы?»

«Спасибо, я не жалуюсь. И в снах своих я видела прекрасные цветы».

Спрятав непослушные кудри под платком и мысленно продолжая диалог двух феечек, Кристина вышла в коридор.

Во всей квартире горел свет. Зойкина страсть к экономии электричества имела обыкновение в нужное для нее время приобретать прямо противоположную направленность.

— Всем доброе утро, — Кристина не удержалась от улыбки, застав Зойку в прихожей на карачках за скатыванием центральной ковровой дорожки.

— Теперь ты, вероятно, вполне собой довольна, Зоя, — произнесла Анжелика Федоровна, одетая и выглядевшая так, словно и не ложилась спать вчера вечером. На ней было длинное узкое платье и белоснежная блуза со стоячим воротом, на котором виднелась изящная камея. Шапка седых волос уложена в величественную прическу. Хозяйка квартиры, опираясь на трость, стояла на пороге самой большой комнаты — и гостиной, и столовой одновременно.

— Ничего, ничего, Анжелика Федоровна. Я привыкла вставать рано, — успокоила ее Кристина, прицениваясь, к чему бы тоже приложить свою руку, чтобы утихомирить Зойкино недовольство. — Чего мы тут прибираем?

— Утром выходного дня нормально нежиться в постели, а не вскакивать чуть свет.

Зойка презрительно фыркнула.

— Больно много ты мне давала нежиться. Как же! Держи карман шире. Прям все бока себе отлежала.

— К тебе, Зоя, этот разговор не относится. Кристина моя гостья.

— Видала я таких гостей, — пробормотала Зойка, рывком взваливая на плечо дорожку и подхватывая выбивалку. — Только гадить мастера. А ты убирай.

— Не ворчи. Что за дурацкая манера — гудеть себе под нос! Входная дверь с грохотом захлопнулась.

Старуха прокричала вдогонку:

— Сколько раз просить: не хлопай дверью! Что за упрямое созданье! Сорок лет учу ее, и все без толку. Медведя можно выучить крутить педали. Макаку танцевать «Яблочко». Пуделей скакать через обруч. Упрямый человек сойдет в могилу упрямцем до мозга костей. Ты хочешь завтракать? Разумеется, хочешь. Молодая девушка должна просыпаться утром немножко голодной. Идем на кухню, детка. Там горячий чайник и булочки.

— Что? — удивилась Кристина со смехом.

— Булочки, — повторила Анжелика Федоровна и, опираясь на трость, осторожно направилась к кухне. — Зоя испекла утром. Видишь, кое-что извиняет ее поведение. Но не оправдывает полностью. Это мое мнение. А что тебя так развеселило, скажи на милость?

— Кажется, я видела сон про булочки. И еще, наверное, смеялась во сне. Вертится что-то про феечек… Глупость какая-то, одним словом!

— Три очень милых феечки

Сидели на скамеечке

И, съев по булке с маслицем,

Успели так замаслиться,

Что мыли этих феечек

Из трех садовых леечек, —

с улыбкой продекламировала Анжелика Федоровна. — Старая английская песенка. Англичане — не мастера на шутки, но уж если шутят, то недурственно. Что ж, приступим к традиционному английскому завтраку. Овсянку? — старуха с достоинством старой леди приоткрыла крышку маленькой кастрюльки, стоявшей на плите.

— Нет, уж лучше я просто наших пирожков наверну, — засмеялась Кристина. — Если можно.

— Как угодно, — кивнула Анжелика Федоровна, не выходя из роли миссис Хадсон.

Они сели за стол и налили себе по чашке свежезаваренного чая. Булочки, румяные и теплые, лежали на блюде аппетитной горкой. Из их толстеньких пузиков выглядывало повидло.

— Вкусно, — похвалила Кристина, откусывая пирожок.

— Зоя мастер по пирожкам. Этого у нее не отнять. Даже не знаю, сердиться мне на нее или нет. Ума не приложу, с чего это она решила сегодня убираться. Какая-то мания делать все мне назло. Переполошит всех, перевернет все вверх дном, просто хоть из дому вон.

— Скажите, а она давно с вами живет? — спросила Кристина, чтобы отвлечь старуху от так раздражавшей ее темы утренней уборки.

— Зоя? Гораздо дольше, чем мне этого иногда хотелось бы. Подливай себе еще чаю, деточка. Я достану сыр и хлеб. Если, конечно, Зойка не съела вчера. Удивительно прожорливая особа. Я помню, был у нас прекрасный кусочек пошехонского. Где же он?..

Старуха с трудом встала и начала беспорядочно шарить по шкафам и ящикам. Кристина с растущей тревогой наблюдала за ней. С Анжеликой Федоровной, хотя она всеми силами старалась теперь походить на себя прежнюю, все чаще случались припадки бесцельной суетливости и забывчивости. Старуха подгоняла свой безнадежно стареющий организм, словно древний паровоз, а тот буксовал на месте, скрипел своими шестеренками, испускал пар из всех щелей, подергивался и стонал. Иногда Анжелика Федоровна могла говорить размеренно и удивительно верно, особенно когда вспоминала молодость. А иногда напускалась на Зою по пустякам, рвала по всему дому цветы в горшках, искала непременно вчерашнюю газету, якобы не прочитанную ею, по ночам громко звала сына или бестолково считала скатерти в буфете и серебряные приборы. Сказать, что Кристина чувствовала себя неловко в такие моменты, — ничего не сказать.

Только теперь Кристина заметила, что юбка надета на ней задом наперед и ночная рубашка выглядывает из-под кромки.

На пол полетели чашка с блюдцем, стоявшие на краю полки.

Кристина подхватилась, чтобы помочь.

— Не стоит! — остановила ее Анжелика Федоровна жестом. — Чашка плохо вымыта. Зойка совсем обленилась. Даже чашку за собой помыть не удосужилась как следует. Наука на будущее. — Неожиданно ее лицо просветлело, словно она вспомнила о чем-то приятном. — Я выглянула сегодня в окно и увидела, что там совершенная осень. Знаешь, у Тютчева есть прекрасные строки! Дай вспомнить… Ах, вот!

Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора —

Весь день стоит как бы хрустальный,

И лучезарны вечера…

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,

Но далеко еще до первых зимних бурь,

И льется чистая и теплая лазурь

На отдыхающее поле…

Чудно, правда? — засияв улыбкой, спросила старуха. — Ты любишь стихи, деточка? Стихи надо любить, потому что они возвышают душу.

— Да, Анжелика Федоровна, конечно. Давайте я помогу вам прилечь, — Кристина взяла ее под руку.

— Я всегда любила стихи. Знала наизусть многих поэтов. Мы с Михаилом Степановичем часто устраивали у себя вечера. Ах, какие это были вечера! Теперь уже и память не та… Подожди, — старуха остановилась посреди коридора. — Что-то я хотела тебе сказать?.. Запамятовала. Но что-то определенно хотела… сказать. Важное. Что поделаешь? Годы выдавливают память, как пасту из тюбика. Скоро в этой голове ничего не останется. Берегись старости, деточка. Она всех делает несчастными калеками. Сначала отнимает легкость в теле, потом крадет зрение, лишает слуха, выковыривает зубы по одному, а уж после принимается за память. Это для нее сладкий десерт. Воспоминания всегда сладки, как детские ручки после шоколада. Как запах майской сирени. Как вкус земляники в июле.

Кристина вздрогнула.

— Воспоминаний, вот чего мне не хотелось бы лишаться. Потому что все остальное, деточка, — несчастное заблуждение. Этот дом, эти полы, которые Зойка трет каждые выходные, эти шкафы, эти книги, эти руки. Я ничего этого не возьму с собой. Лишний груз, таскаемый за собой всю жизнь и не нужный только старикам и детям. А вот воспоминания… Это дорого. Дороже сокровищ земных и морских. Это клад.

— ОНА, она их хочет отнять, — зашептала старуха, указывая на дверь, после чего захныкала: — Помоги мне, деточка, вернуть их. Помоги мне…

— Что вернуть, Анжелика Федоровна? — спросила расстроенная Кристина, пытаясь увести старуху в комнату.

— МОИ воспоминания. Она их спрятала куда-то, эта корова. Не зря ждала столько лет. Дождалась. Ничего не тронула, а самое ценное забрала — сына и фотографии. Я боюсь ее, деточка. Она со старостью моей заодно. Сговорились две ведьмы. Как в «Макбете». Или где-то еще. Ты читала что-нибудь из Шекспира? Возьми почитай обязательно.

— Хорошо, хорошо, только давайте ляжем. Вот так, осторожно… — Кристина отколола камею и расстегнула ворот ее блузы. Прятавшаяся старость полезла из всех морщин.

— Да, да, хорошо. Устала я что-то. Спала плохо. Старики ночью плохо спят. Как совы. О чем я говорила, деточка? Я же говорила о чем-то важном. «Макбета» приплела к чему-то… Может, ты мне почитаешь немного. Возьми на столике Александра Прокофьева.

Кристина открыла книгу и начала читать:

— Будь всегда со мной, мое горенье.

Жар в моей груди, не остывай!

Будь всегда, мое терпенье,

Не бросай меня, не отставай!

Она читала под шум неистовой уборки, когда Зойка нарочито громко передвигала стулья и ворчала, лила воду и гремела посудой.

Что-то таинственное скрывалось в этой квартире, что-то странное происходило между этими двумя неуживчивыми женщинами, что-то непонятное рождало вопросы, которые Кристина не решилась бы пока задать. На этих стенах с пустыми квадратами от когда-то висевших то ли картин, то ли фотографий затаилось давнее семейное дело. Какие-то не распутанные узелки висели в воздухе. Нечто несчастное и сиротливое витало вокруг, заставляя испытывать тревожное любопытство.

Что связывало этих женщин столько лет? Какими цепями они прикованы друг к другу? Что заставляло их быть вместе и браниться по пустякам целыми днями?

И что это за сын, существование которого Зойка злобно отвергает, тогда как Анжелика Федоровна упорно настаивает на обратном?

Странная квартира. И странные старухи.

Кристина иногда думала о том, что в здешних шкафах прячется гораздо больше скелетов, чем в других домах.

Впрочем, что ей за дело до чужих скелетов, когда у нее самой их предостаточно? И не пора ли заглянуть в собственные «шкафы»? Она и так слишком долго избегала этого.

О родителях она в самом деле старалась не думать всю эту неделю. Иногда, особенно по ночам, в ней робко пробуждался стыд, и отчаянная жалость — к себе, к ни в чем не виноватой матери, к отцу — сдавливала горло, вынуждая снять телефонную трубку и позвонить домой. В середине недели она так и сделала, но к телефону никто не подошел.

На этот раз Кристина решила поехать снова. А там — будь что будет.

Через час она вышла из дома, перешла дорогу и спустилась в метро.

* * *

— Wake up, boy. Wake up! Go, go![17]

Сквозь плотную вату сна Витек услышал чужие слова и не сразу сообразил, что они относятся к нему. Он с трудом разлепил глаза и увидел над собой темное лицо водителя.

— Yes, of course. Thank you, sir[18], — встрепенулся Витек, увидев за окном несколько других автобусов, припаркованных на специальной крытой стоянке аэропорта. Подхватив рюкзачок, он вышел из автобуса.

В аэропорту Кеннеди он был всего раз, но тогда мало что замечал вокруг. Смена часовых поясов вызвала легкое отупение и рассеянность. Он просто шел за Джоном Перишем, встречавшим его у терминала. Он помнил только толпы народа и громкий нежный голос, что-то объявлявший. С тех пор, казалось, ничего не изменилось. Очутившись в главном здании для пассажиров международных рейсов, Витек растерянно застыл на месте. Толпы, к которым он привык за время своих путешествий по Городу, здесь немножко ошеломили его. Это были не просто толпы. Это были люди, имевшие БИЛЕТ, приблизившиеся к основной цели своего здесь пребывания — ПОЛЕТУ У них были багаж, деньги или дорожные чеки, страховка и, возможно, встречающие в каком-то другом аэропорту. Витек почувствовал себя самозванцем, которого в любой момент могли разоблачить вопросом: «А где твой БИЛЕТ, мальчик?». У мальчика не было ни билета, ни багажа, ни денег, ни страховки, ни встречающих в каком-либо из аэропортов мира. Мальчик самоуверенно решил, что вполне может обойтись без всего этого. В какое-то мгновение он почувствовал себя так же, как и в те темные ночи, когда его подушка отсыревала от слез.

Уцепившись рукой в лямку рюкзака, Витек двинулся дальше. Он не смог пока определить свою цель, какое-то конкретное действие, ради которого он вообще здесь оказался. Он шел к огромному окну, открывавшему панораму взлетного поля, словно там — его точка опоры, единственное место, где неощутима центростремительная сила, пытавшаяся разбросать по сторонам его мысли.

Аэропорт за окном не столько поражал воображение, сколько наглядно демонстрировал простым фактом своего существования, насколько преуспел человек в собственном стремлении двигаться по своему космическому дому как можно быстрее. Вся его суть, все его стекла, железобетонные каркасы, похожие на инопланетные деревья, длинные взлетно-посадочные полосы, очереди из десятков авиалайнеров, подобных нетерпеливым птицам, ожидавшим разрешения на взлет, и даже вечный керосиновый смог над когда-то засыпанным здесь болотом — все было предназначено для осуществления желания сотен людей оказаться в Париже непременно через четыре с половиной часа или через пять часов в Лондоне. Тогда как у Колумба на такой путь ушло несколько месяцев. Это вызывало уважение.

Обойдя ряды пластиковых кресел, Витек приблизился к самому окну, за которым он увидел мощные и красивые машины. Где-то среди этих гигантских и великолепных белых тел с расцветками разных стран и авиакомпаний должен был находиться его, Витьки, самолет. Он почувствовал в этом уверенность. И как только он ее почувствовал, обрел точку опоры. У него не было билета, но было желание улететь, оставив чмориков с их занудством и с их «Rules».

— Ты тоже летишь?

Витек оглянулся и увидел рядом с собой девочку лет шести-семи. Говорила она не то чтобы с акцентом, но немножко не так, как американцы. Она была в строгом свободном клетчато-зеленом пальтишке, чулках и лакированных туфельках. Белокурые кудряшки венчала круглая шляпка с полями.

— Так ты летишь? — снова спросила она.

— Может быть, — ответил он сдержанно, заметив, что на них смотрит женщина с биркой сотрудницы службы по содействию в пересадке.

— Меня зовут Саманта. А тебя?

— Виктор.

— Рада познакомиться, Виктор. Знаешь, имя моего дяди тоже Виктор. А тетя зовет его несколько на французский манер. Он преподает в Оксфорде. Это в Англии. Я сама из Англии. Там живет моя мама. А сюда я прилетела к папе. Они не живут вместе уже три года. Папа работает в Денвере. У меня пересадка. Я лечу туда через двадцать минут. А куда летишь ты?

— Домой, — терпеливо ответил Виктор, так как женщина с биркой все еще смотрела на них.

— А где твой дом?

— Далеко.

— Ты не американец, верно?

— Нет, не американец.

— Так я и знала. И где же ты живешь? Давай угадаю! В… Норвегии, да? Я была там на Рождество. Там очень красиво.

— Я из… — в какой-то момент Виктору хотелось сказать правду и озадачить эту маленькую приставалу страной под названием Беларусь, но к ним подошла женщина с биркой. Виктор внутренне напрягся.

— Саманта, кто твой новый знакомый? Познакомишь меня с ним?

— Это Виктор, он из Норвегии. Кажется. А это Хелен. Она помогает мне сесть на самолет. Я и сама могла бы сойти с одного самолета и сесть в другой, но ведь у взрослых свои правила, верно?

— Точно, — заулыбался Виктор, так неожиданно услышавший это слово снова.

— Виктор с кем-то летит? — теперь вопрос предназначался ему, и он решил, что надо быть очень осторожным в ответах. Он выглядел гораздо моложе своих лет, но даже его истинный возраст не спасет от внимания сотрудников аэропорта. Виктор пожалел, что признался Саманте в том, что собирается лететь. Сейчас было бы вполне удобно и безопасно прикинуться встречающим.

— Да. Я еду с мамой домой, в Стокгольм.

— Вот как, — женщина, сопровождающая Саманту, улыбнулась, как обычно улыбались продавцы в быстрых закусочных, вручая вам сдачу. — Она, вероятно, где-то рядом?

— Она сдает багаж. Меня попросила погулять немного.

— Понятно. — Та же улыбка. — Какой у вас рейс?

Виктора мгновенно бросило в жар. К этому вопросу он еще не успел подготовиться. Это было непростительно. Он должен был быть готов к тому, что кто-то станет любопытствовать по поводу того, что мальчик его лет делает в таком месте. А всего-то и следовало взглянуть на табло и запомнить пару строчек. К тому же на табло можно найти информацию о российских рейсах. Вот дурак!

— Мама говорила, но я не запоминаю такие вещи, мэм. И вообще я не хотел уезжать. У нее вечные дела, и она тащит меня за собой. Она никогда меня не слушает.

Немножко обиженной откровенности не помешает. Сдержанная жалость всегда выручала Витька, когда надо было «срубить» пару сотен рублей.

— Абсолютно то же самое я могу сказать о своих родителях, — с серьезным видом вмешалась Саманта, очень кстати переведя внимание на себя. — Они никогда меня не слушают — и теперь живут по разные стороны океана. Взрослые иногда бывают просто невыносимы.

— Что ж, Саманта, тебе пора, — сказала сотрудница. — Твой рейс. Прощайся со своим новым знакомым.

— Пока, Виктор. Была рада с тобой поболтать. Ты мне понравился.

— Ты мне тоже, — ничуть не солгал он, благодарный ей за эту смелую откровенность насчет взрослых, которая, вероятнее всего, вынудила сотрудницу досрочно прервать допрос.

Они удалились, затерявшись в толпе.

Виктор облегченно выдохнул.

Надо же, понравился. Он мало кому нравился в последнее время. А ведь он действительно не солгал, когда признался ей в симпатии. Было в ее серьезности и смелости что-то искреннее и настоящее, не поддельное.

Впрочем, она ведь просто маленькая девчонка, еще не знавшая, что люди могут быть совсем не такими, какими кажутся с первого взгляда. Если бы Саманта познакомилась с ним получше, то, вполне возможно, переменила свое мнение на его счет. Определенно.

Но расслабляться рано. Необходимо было как можно быстрее обзавестись легендой, подходящей именно для таких случаев. Иначе он снова увидит семейку Перишей.

Виктор оглянулся. Зал перед ним по-прежнему бурлил. Людские водовороты находились в нескончаемом движении, в котором, если разобраться, смысл все же имелся. Все, или почти все, куда-то следовали. Одновременно с людьми двигались чемоданы, сумки, портфели, рюкзаки и саквояжи, похожие на послушных домашних животных.

Люди сидели, люди стояли, люди ели, говорили, нервничали, шептались (хотя в этом нескончаемом гуле они могли бы говорить нормально). Их окружало созданное их же руками ПРОСТРАНСТВО. И их же проблемы. Задержка рейсов вызывала волну раздражения и разочарования. Кто-то не успевал на конференцию или к постели умирающего родственника. Рестораны и кафе не могли обслужить всех желающих, посему желающие томились в змеевидных очередях — автоматы с сандвичами и шоколадными батончиками почему-то никого не привлекают. У стойки таможенников оживление — прибыл рейс из Йоханнесбурга. Там алмазы, золото и нищета.

Аэропорт жил, двигался, дышал и говорил. У аэропорта было три голоса. Первый — многозвучный и беспрерывный, как океанский прибой. Второй раздавался после короткого музыкального сопровождения на нескольких языках. Третий — безмолвный. Это был голос вывесок:

«ПОСАДКА НА МЕЖДУНАРОДНЫЕ РЕЙСЫ — ВЫХОДЫ 1–7»

«СМОТРОВАЯ ПЛОЩАДКА»

«С ЮНАЙТЕД В НЕБО!»

«ВЕРТОЛЕТНАЯ СЛУЖБА НЬЮ-ЙОРК ЭЙРУЭЙЗ»

«ТАКСИ С ЛИЦЕНЗИЯМИ ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ»

«ПОЛЬЗУЙТЕСЬ УСЛУГАМИ СЛУЖБЫ ПО СОДЕЙСТВИЮ В ПЕРЕСАДКЕ»

«ОСТАНОВКА АВТОБУСА, ОБСЛУЖИВАЮЩЕГО ТЕРМИНАЛЫ ЭКСПРЕСС ДО АЭРОПОРТА ЛА ГУАРДИА»

«АВТОБУСЫ ДО ГРИНВИЧ-ВИЛЛЕДЖ, РИВЕРСАЙД, СТАМФОРДА, ДАРЬЕНА, НОРФОЛКА, УЭСТПОРТА, БРИДЖПОРТА, МИЛФОРДА, НЬЮ-ХЭЙВЕНА, МЕРИДЕНА И ХАРТФОРДА»

«ОБРАЩАЙТЕСЬ В БЮРО НАХОДОК»

«СТОЯНКА МУНИЦИПАЛЬНОГО ТРАНСПОРТА»

«ВЫХОДЫ 8-15»

«ДАЛЬШЕ ПРОВОЖАЮЩИМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН»

«АЭРОФЛОТ — РОССИЙСКИЕ МЕЖДУНАРОДНЫЕ АВИАЛИНИИ — МОСКВА»

В английском варианте замеченная вывеска звучала как издевательство. Но Витек простил американским чморикам их гнусный язык, так коверкавший его родные слова. Только за присутствие этой вывески он готов был простить им даже Перишей.

Осмотревшись, Витек наметил наблюдательный пост в крохотной сувенирной лавке, витрины которой смотрели прямо на указанный в расписании терминал. Самолет из Санкт-Петербурга вот-вот должен был совершить посадку. Сначала схлынет поток пассажиров с ручной кладью, а потом появятся ОНИ — мужчины и женщины в форме, от которых зависит, попадет он домой или нет. Они будут устало улыбаться друг другу и ГОВОРИТЬ ПО-РУССКИ. ОНИ поймут его. Должны понять и взять с собой. Пусть хоть куда-нибудь, хоть на Камчатку. Уж потом он найдет способ добраться до Москвы.

Витек толкнул стеклянную дверь сувенирной лавки. Где-то вверху звякнули колокольчики. За свое недолгое пребывание в Америке он возненавидел эти колокольчики всеми фибрами души. Такие колокольчики вешали над дверями в основном вот в таких крохотных магазинчиках. Они предательски и гнусно дзинкали со своей высоты и моментально привлекали внимание к вошедшему всех внутри. И будьте уверены, взгляд продавца уже ни на секунду не оставлял вас в покое. Витек свято верил в то, что колокольчиками пользуются только отвратительные сквалыги и жмоты, способные без долгих проволочек «удавиться за рупь».

За прилавком этого магазинчика восседала пожилая особа с очками на цепочке. Она была занята с молодой парой, выбиравшей перчатки, но взгляд ее, как показалось Виктору, буквально вцепился в него.

«Что ж ты зыришь, чмориха дурная? — подумал он, оборачиваясь к витрине и изображая сложный выбор между швейцарским многофункциональным перочинным ножиком и нефритовой статуэткой слона. — Я красть не буду. Не нужны мне твои побрякушки. Постою тут спокойно и уйду».

— Наверное, я возьму вот эти, с рисунком, — говорила девушка. — Как ты считаешь, Айзек? Мне они больше идут?

— Не знаю.

— Прекрасно. Ты всегда такой бесчувственный, когда дело касается того, что мне нравится.

Звякнули звоночки.

Девушка с гордым профилем и с тонкими злыми губами промчалась мимо витрины к эскалаторам. Она размахивала своей сумочкой так, словно намеревалась убить первого, кто станет у нее на пути. У эскалаторов она разминулась с… Хеленой и полицейским. Витек настороженно начал следить за ними.

— Так вы берете эту пару, сэр? — понимающий голос продавщицы за спиной.

— Да, заверните.

Витек не был до конца уверен, что сотрудница службы по содействию в пересадке и полицейский оказались вместе именно из-за его персоны, но внутри него все замерло, как замирает маленький заяц, слыша чью-то тяжелую поступь.

— Извините, пожалуйста, мою жену. Она очень нервничает.

— Ничего. Все в порядке. — Шелест бумажного пакета. — С вас 35.99.

Хелена складывает руки на груди и что-то говорит полному полицейскому. Тот кивает и озирается по сторонам. Витек дорого заплатил бы за то, чтобы узнать, о чем они говорят.

— Наш рейс задержан на три часа. Слишком мало для того, чтобы заказывать гостиничный номер, и слишком много для ожидания в зале аэропорта.

— У нас это бывает. Но рано или поздно улетают все. Долетают ли — не знаю, но улетают — точно.

— Вы умеете ободрить, — нервно засмеялся молодой человек.

— Стараюсь по мере сил. Спасибо за покупку, сэр. И счастливого полета.

Звоночки снова звякнули. Наступила тишина, нарушаемая лишь гулом аэропорта. Витек буквально затылком чувствовал взгляд продавщицы.

«Пожалуйста, только не трогай меня сейчас!» — взмолился он, потому что подошел еще один полицейский, а у терминала появились первые встречающие рейс из России.

— Чем могу помочь, молодой человек? — она все же открыла рот, чтобы задать бесполезный вопрос.

«Помочь? Ты не помогла бы мне, даже имея в кармане миллион ваших паршивых баксов!» — не оглянувшись, в отчаянии подумал Витек.

Полный полицейский что-то сказал в рацию.

— Вы что-то хотели купить у нас? Молодой человек? — настойчивый голос продавщицы со старческими визгливыми нотками ударил по его нервам, как камень по водной поверхности.

— Я еще не выбрал. Когда выберу, скажу, — процедил он.

— На витрине не весь товар. Вас, кажется, заинтересовал этот ножик. — Звук выдвигаемых ящиков. — У меня есть здесь целая коллекция. Очень красивые и удобные экземпляры. Особенно для бойскаутских походов.

«Заткнись, блин! Закрой пасть, чмориха проклятая!» — мысленно отчеканил Витек.

— Есть также компасы и герметичные контейнеры для различных вещей, боящихся сырости. Можете подойти ко мне и посмотреть.

Из широкого терминала появились первые пассажиры.

Полицейские и Хелена отошли от эскалаторов к ограждению, открывавшему обзор на весь зал. Полицейский указал на кого-то внизу, но Хелена покачала головой.

«Твою мать», — проговорил одними губами Витек.

— Вы слышите, молодой человек? Если вы не собираетесь ничего покупать… — старуха позади явно сердилась.

— Бейсболка.

— Что? — настороженно переспросила она.

— У вас есть бейсболка? Такая кепка с длинным козырьком?

— Можете не объяснять мне, что такое бейсболка. Только, к вашему сведению, это сувенирная лавка, а не магазин головных уборов.

Полицейские и Хелена все еще стоят к нему спиной. Они что-то высматривают в зале. Или кого-то.

А поток пассажиров почти иссяк. Двери терминала закрываются. Почему? ПОЧЕМУ?

— Молодой человек, я сказала, если вы ничего…

— Вы не знаете, мэм, куда идут пилоты самолета после рейса? — он повернулся так резко, что застал на ее лице упрямое и крайне надменное выражение.

Продавщица насадила на свой мясистый нос очки, и взгляд ее смягчился.

— Не думаю, что меня когда-либо интересовал этот вопрос, мальчик. Могу я узнать, ты один или с родителями?

— Не можешь! — произнес Виктор по-русски, добавив кое-что похлеще, и выскользнул за дверь.

«Достала!»

На его счастье опасная троица все еще стояла у парапета и смотрела вниз.

Двери терминала были закрыты, но пилоты должны быть в здании! И он их не пропустит. До следующего рейса наверняка оставалось время, и не проведут же они его во внутренних служебных помещениях. Витек сам видел нескольких иностранных пилотов и стюардесс, проходивших через зал к стоянке автобусов. Он ни минуты не сомневался в том, что сразу узнает СВОИХ.

Прячась в толпе, Витек прошел по другой стороне яруса, обрамлявшего зал, к дальним эскалаторам.

«СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД», «ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ!»

Он запомнил, где находятся эти двери. Оставалось только незаметно приблизиться к ним.

Сняв куртку Витек сделал вид, что принадлежит к многочисленному семейству, отправлявшемуся, судя по всему, во Флориду.

Увидев еще одного полицейского, Витек свернул к телефонным кабинкам. Что-то подсказывало ему, что попадаться на глаза копам не стоило. Совсем не стоило.

Вот когда хотелось стать невидимкой! Большая часть успеха голливудских фильмов заключена в умении угадывать желания зрителей. Хотите летать — вот вам Супермен. Хотите убивать — вот вам очередной блокбастер со Шварцнеггером. Нет ничего невозможного. Все ради вас за ваши деньги. Вы можете даже купить себе сына, если очень хочется. И можете посадить его вместе с дебилами, чтобы показать ему, насколько он туп.

От телефонных кабинок Витек не спеша начал пробираться вдоль витрин туристических и страховых агентств, бутиков, ювелирных магазинов и газетных киосков. И всюду его скрывали люди. Даже чморики иногда бывают полезны.

— Вовчик, я в отель, а потом в город…

В толпе мелькнула синяя фуражка. Витек встал на цыпочки и увидел ИХ. Это были двое мужчин в элегантной летной форме и женщина-стюардесса в юбке, белоснежной сорочке и пилотке, кокетливо приколотой к светлым волосам. Мужчины пожали друг другу руки.

— Через два часа…Ты шутишь? Да пошли его подальше!

Витек рванулся к ним. Чморики же, как сговорившись, вдруг разом преградили ему дорогу своими чемоданами.

— Эй! — крикнул он, забыв об опасности. — Подождите, дяденька!

Многоголосый гул скрыл его слабый зов. Мужчины разделились. Один из пилотов и стюардесса пошли к выходу.

Краем глаза Витек увидел у парапета второго яруса Хелен. Она указывала на него полицейским. Во всяком случае, ему так показалось. Разбираться, так ли это, у него не было времени. Мужчина и женщина безнадежно удалялись. Они не слышали его.

— Эй! Постойте! — в отчаянии крикнул он. — Пожалуйста! — Словно вода, он просачивался в людских заторах, перепрыгивал через сумки и один раз чуть не упал.

— Стой! — прозвучало повелительное рядом. — Стой, мальчик! — К нему, как в каком-то глупом фильме, спешил полицейский.

Вид у него был решительный. Еще двое спускались с ближайшего эскалатора. Засмотревшись, Витек ударился о живот какого-то толстяка.

— Vorsichtig![19] — охнул толстяк, чуть не выронив свой кейс.

Не обратив на него внимания, Витек заскользил дальше. Синяя фуражка и пилотка уже совсем рядом. Еще немного…

Витек не знал, что будет дальше, что он станет говорить им, но ему казалось, все решится само собой, как только он приблизится к ним и назовет себя. Они ведь СВОИ!

— Стой, говорят тебе!

Полицейский оказался вдруг ближе, чем Витек ожидал. На него уже стали обращать внимание. Вот-вот кто-то из пассажиров, которым до всего есть дело, мог ощутить себя героем и помочь полицейским. Разве мало в Америке соседей, «стучащих» друг на друга? Те же идиоты Добсоны. Еще хуже Перишей.

Глаза Витьки наполнились бессильными слезами. Он уже не стеснялся расталкивать тех, кто ему мешал.

Неожиданно для самого себя он налетел на стюардессу в кокетливой пилотке. Она была очень красива и очень изумлена.

— Дяденька, тетенька, пожалуйста, возьмите меня с собой! — сорвался Витька на причитающий голос, не достойный настоящего пацана. Но кто мог думать о пацанском кодексе в такую минуту?

— Что такое, Света? — спросил появившийся пилот.

— Да вот, мальчик…

— Пожалуйста, возьмите меня с собой! Я Витя Герасимович. Возьмите! Я для вас что хотите сделаю, только возьмите! Пожалуйста, дяденька, тетенька! Я вас очень прошу!

— Ты кто такой? — нахмурился пилот, положив руку ему на плечо. Витек готов был прижать эту руку к себе и не отпускать до тех пор, пока его не приведут на борт самолета. Это была сильная, надежная рука. Она не могла обмануть или предать.

— Я Витя, — непритворно всхлипнул он. Он столько раз притворялся плачущим на людях, что всерьез думал, что не умеет плакать по-настоящему. Оказалось, еще как умеет. Слезы рвались из него, как вода из сломанного крана. Только надежда не давала ему разреветься в голос, потому что объяснить что-либо он уже не смог бы.

— Ты Витя. Это я понял. А что случилось, Витя? Что ты здесь делаешь? — почти ласково спросил пилот, сдвигая на затылок свою фуражку и присаживаясь на корточки рядом с ним. От этого давление в каких-то глазных Витькиных кранах подскочило сразу на несколько атмосфер.

— Я просто хочу домой, дяденька. Я хочу домой. Пожалуйста, возьмите меня с собой. Я вас очень прошу. Мне здесь плохо… Я хочу улететь отсюда. Я все сделаю. У меня есть 150 долларов…

— Боже мой, — стюардесса вытащила из рукава маленький платочек и отвернулась.

Вокруг них начала образовываться толпа зевак.

— Витя, ты потерялся, да? Где твои родители? — погладил его по голове пилот. — Скажи мне.

— У меня мама в Минске. Там моя мама. Я копил денег на билет домой. Все лето. Но я их все потратил нечаянно. Дяденька, пожалуйста, не бросайте меня!

— Саша, — промокая глаза платком, позвала пилота стюардесса, — надо что-то сделать. В самом деле.

Сквозь толпу пробрались двое полицейских. Витька мгновенно спрятался за спину пилота. От него пахло сигаретами, совеем тонко — хорошей мужской косметикой и потом. И это был самый родной запах, с которым Витек когда-либо сталкивался.

— В чем дело? — спросил пилот по-английски.

— Вы знаете этого ребенка, сэр?

«Пожалуйста, скажи, что знаешь! — внутренне завопил Витька. — Скажи, что ты мой папа!»

— Он в чем-нибудь виноват?

— Сэр, мы спросили, знаете ли вы этого ребенка? Каков ваш ответ?

— Нет, но он просил о помощи. Мне кажется, к нему следует прислушаться.

— Он должен пойти с нами, сэр.

Витька прижался к спине пилота и решительно помотал головой.

— Дяденька, не отпускайте меня. Родненький, пожалуйста, не отпускайте, — буквально пропищал он, уже не в силах говорить. Он ни о чем не думал, испытывая лишь какое-то страшное чувство потери, не знакомое ему до сих пор.

— Он чем-то напуган, вы же видите, офицер, — повысил голос пилот.

— И мы хотели бы знать, в чем дело? — добавила стюардесса, также становясь рядом.

— Мы не хотим проблем, сэр. И не хотим, чтобы нам создавали проблемы. Просто передайте нам мальчика.

Наступила пауза, во время которой Витька, почти не дыша, смотрел на СВОИХ. И тут он начал понимать. Эта пауза означала, что Витькина неприступная крепость дала трещину. Авторитет нью-йоркских полицейских, даже если они шляются по аэропорту, без конца жрут пончики и играют в дежурной комнате в покер, слишком велик. Этот авторитет рушил любые стены и любые благородные порывы, как таран.

Витька обмер, увидев нерешительность пилота и виноватую растерянность стюардессы.

— Саша, может, позвонить Зайцеву? Он еще должен быть здесь… — предложила она какой-то неведомый Витьке, но, судя по всему, спасительный вариант.

— Подожди, надо узнать… Офицер, мы хотя бы можем узнать, что происходит?

— Не думаю, что это вас касается, но только из уважения к вам, сэр. Из полицейского департамента Джерси-Сити нам сообщили, что мальчик сбежал от своих усыновителей. Мы должны вернуть его.

— Но он просил о помощи!

— Это не наше с вами дело, — полицейский явно проявлял нетерпение. — Пусть разбираются соответствующие социальные службы. Таков закон, сэр.

Спасительная рука отпустила Витька. Он остался один, беспомощный, зареванный и преданный.

Он почти не слушал пилота, который говорил ему:

— Витя, ты должен пойти с полицейскими, но мы постараемся все выяснить. Позвоним кое-куда. Слышишь? Мы еще обязательно увидимся, парень. Держись. Мы найдем тебя. И не плачь. Хорошо?

Нет, он не собирался больше плакать. Как пацан он был унижен достаточно. Всюду чморики. Везде, Куда ни посмотришь. Одни поганые чморики.

Другая рука взяла его за плечо. С толстыми пальцами, похожими на сосиски в хот-доге. Только кетчупа не хватает. Интересно, сломаются ли они, если их укусить посильнее? И тогда сразу появится кетчуп. Красный, красный…

— Не глупи больше, парень. О’кей? Тебе же дороже станет, — сказал полицейский, ведя его сквозь неохотно расползающуюся в разные стороны толпу к служебному входу.

Нет, глупить он не станет. Хватит на сегодня глупостей. Сбежать снова не получится. Коны здесь знают свое дело.

* * *

Кристина все ходила и ходила под моросящим дождем, не в силах превозмочь дрожащую нервную робость. Как будто она снова стала маленькой девочкой, провинившейся за что-то, осознававшей свою вину и потому теперь боявшейся идти домой.

Однажды в детстве ей случилось проучить соседскую девчонку за насмешки. Кристина с подружками пекла в песочнице пирожки. Анечка (кажется, так звали маленькую насмешницу), дочь не бедных даже по советским временам родителей, вышла из подъезда вся такая чистенькая, аккуратненькая и со скептическим видом приблизилась к песочнице. Минутку постояв рядышком, она закатила глазки, театрально вздохнула и произнесла: «Дурочки вы. Никакие это не пирожки. Это же просто песок — и все». Кристина помнила то всеохватное чувство протеста против этого пренебрежения и легкости, с которой маленькая напыщенная дрянь разрушила их уютный мир. Да, пирожки были из песка, да, им еще надо было расти и расти до возраста своих мам, но Кристина интуитивно чувствовала, что Анечке хотелось не столько сказать им правду, сколько унизить, показать свое превосходство.

Кристина посмотрела на примолкших, подавленных подружек, встала и с удовольствием запустила комком песочного «теста» в довольную собой Анечку. На ее цветастом сарафанчике мгновенно образовалась некрасивая клякса.

Тогда ока тоже боялась пойти домой.

Удивительно, но больше всего за этот поступок ее ругала мать, не допускавшая мысли, что ее послушная дочь может оказаться драчуньей. Отец, несмотря на истерический скандал, устроенный родителями Анечки, не сказал ни слова. Он сам был сильным человеком и уважал силу других. Явную или скрытую, проявившую себя в подходящий момент. Мать же ужасалась поступку дочери-драчуньи. Мысль о бунте против кого бы то ни было приводила ее в панику. А возможно, ее раздражал непредсказуемый и сильный характер дочери, которым она сама не обладала.

Кристина иногда осуждала мать за ее пассивность и смирение. Она не представляла, как можно ничего не хотеть, ничего не добиваться, все прощать, тупо влача свое тело по жизни.

Но сейчас, по прошествии лет, Кристина сама не могла понять, что чувствует к ней. То ли благодарность за пример незыблемой уверенности в завтрашнем дне (что ни говори, а отец смог ей обеспечить эту уверенность), то ли щемящую жалость и тоску по ее простодушию, то ли огромное чувство обиды за ее страхи и вечную оглядку.

С этой мыслью Кристина пересилила себя и решительно подошла к металлической двери, собираясь набрать код, но изнутри уже кто-то открыл ее, протискиваясь в проем задом. Это была женщина, тянувшая за собой детскую коляску. Кристина придержала дверь, улыбнулась женщине и проскользнула в проем.

Подъезд за эти три года нисколько не изменился, несмотря на неприступный домофон. Та же вонь от мусоропровода, исписанные подростками стены, обшарпанная лестница. Все как всегда.

Кристина осторожно поднялась на третий этаж и подошла к знакомой с детства двери, обитой бордовым дерматином. Она не стала звонить, а вытащила из кармана ключи, при этом очень надеясь, что отец не сменил замки.

Нет, ключ с легкостью повернулся в скважине. Дверь приоткрылась. Кристина сразу почувствовала знакомые запахи. Внутренне дрожа, она вошла и прикрыла за собой дверь.

Тишина. Только на кухне чуть гудит холодильник, да часы над зеркалом в прихожей отстукивают время. У шкафа примостилась старая стиральная машина. Наверное, родители купили новую, а эту выбросить пожалели. Здесь же мамина швейная машинка, за которой Кристина обожала делать уроки, игнорируя свою раскладную парту. При желании на ее поверхности можно было различить примеры из таблицы умножения и кусочки стихотворений, написанные ее смешным детским почерком, которые Кристина учила наизусть.

Вот ее комната, зал, спальня родителей… Кристина заглянула в спальню. Шторы задернуты. Родители еще спят. Хотя обычно мать в такое время уже возится на кухне: папочка обожает вкусно и сытно поесть. А на эти изыски надо слишком много времени.

«Может, уйти?» — отчаянно подумала Кристина, почувствовав себя не в своей тарелке.

«И, как Скарлетт, решишь подумать об этом завтра? Ну уж нет!»

Она вошла в свою комнату и раздвинула шторы. Казалось, она только вчера покинула эту комнату с сумкой через плечо и с билетами на поезд в кармане. Только вчера слышался отцовский крик в спину: «Забудь сюда дорогу! И близко не подходи к порогу! Только попробуй! Я тебе покажу, проститутка, где раки зимуют!».

Здесь она принимала подруг, на этом ковре играла с ними в куклы, рисовала за этим столом и слушала «Ласковый май» по своему старому магнитофону «Вега». Здесь мечтала жить лучше и здесь заблуждалась по поводу своего будущего.

Кругом чисто, прибрано и тепло. В ее комнате всегда было почему-то теплее, чем в остальных. За окном осенняя слякоть и сырость, а здесь хорошо и уютно.

«Обманчивая теплота и обманчивый уют», — подсказывало тревожно что-то внутри нее. И она готова была согласиться. Все осталось прежним. И одновременно все изменилось.

«Ну и пусть! Хорошо уже то, что я здесь», — решила она и отправилась на кухню. Если уж устраивать родителям сюрприз, то пусть это будет сюрприз по полной программе.

Кухня изменилась. Появилась новая мебель, кофеварка, микроволновка, маленький цветной телевизор. Вот только на столе остатки ужина, а в раковине немытая посуда. Странно… Мать всегда блюла порядок, а главное — отец никогда не допустил бы такого «безобразия». «Или мы живем, как свиньи, или как люди. Третьего не дано», — любил повторять он, вынося каждый вечер мусор.

Кристина включила кофеварку и собрала со стола совершенно по-холостяцки расставленные кастрюли и тарелки, посыпанные сигаретным пеплом. Взялась мыть посуду. Никогда не любила этого делать, но если хотелось отвлечь себя от ненужных и тревожных мыслей, мытье посуды оказывалось весьма кстати.

Прибравшись и перемыв тарелки, Кристина отправилась в зал.

Зал! Слишком громкое слово для комнаты, в которой стоят банальная чешская «стенка», неизменные диван-два кресла, телевизор и ковер на полу. Ах да, еще люстра с пластмассовыми «висюльками», так бездарно имитирующими стекло. Все так же, как у всех. Но Кристина даже такой унылый советский интерьер не променяла бы ни на какие коврижки в мире.

Открыв двойную дверь, она хотела уже было пройти к окну, чтобы раздвинуть шторы, но замерла. На диване, свернувшись под пледом калачиком, кто-то спал.

* * *

Услышав возню Кристины, спавший под пледом вздрогнул и подхватился. Это оказалась мать. Она откинула плед и непонимающе осмотрелась. Глаза ее превратились в щелочки, и в первую минуту она их прикрыла рукой. Потом узнала немного испуганную Кристину и протянула к ней руки.

— Ой, доченька! Зайка ты моя!

Ничего не в силах больше сказать, Лидия Сергеевна зарыдала. Ошеломленная Кристина села рядом с ней и тут же разглядела на лице синяки и ссадины.

— Мамочка, мамочка, пожалуйста, успокойся, — повторяла она, как заведенная. — Ну что такое? Что случилось?

— Доченька, родная! Как хорошо, что ты пришла!

— Что это с тобой? — настороженно спрашивала Кристина, вглядываясь в родное лицо.

— Ой, не могу… Ушла я от отца нашего. Ушла, доченька. В деревню уехала. Дядя Вася крышу помог подлатать. Думала — все, стану жить. Да вот шмоток никаких с собой не взяла. Приехала обратно чего из одежды взять. А тут…

— Что тут? — с непонимающей настойчивостью спросила Кристина.

— Так отец твой! Закрыл дверь, ключи отобрал. Никуда, говорит, не поедешь!

— Я ничего не понимаю, — покачала головой Кристина. — Он что, бил тебя?

Мать только заплакала еще отчаяннее.

Кристина действительно не понимала: ведь отец, насколько она помнила, никогда, ни разу не поднимал руку на мать или на нее саму. Никогда. Он мог выговорить, мог едко высмеять. Но бить…

Синяки на лице матери заставили Кристину задрожать от негодования и злости. В невообразимо короткий момент она все поняла. Бывает, человеку жизни не хватит, чтобы увидеть правду. Но если уж он ее увидел, то всю до конца, до самого горького дна. Мать боялась отца не просто так. Не из-за своей врожденной безропотности. Возможно, в свое время Кристина просто не хотела замечать ее покрасневших глаз, очень закрытых халатов и тихого, почти неслышного существования. И оттого, что она была так слепа, так бездушно легкомысленна и эгоистична, ей вдруг захотелось самой себе надавать пощечин, хорошенько оттаскать саму себя за волосы. Но станет ли ей легче от этого?

— Ладно. Пойдем-ка, — проговорила Кристина, поднимаясь с дивана.

— Ой, дочка, не надо. Я тебя прошу! — подхватилась Лидия Сергеевна.

Но Кристина, как вихрь, уже ворвалась в спальню, резко выдернула из-под головы отца подушку и со всего размаху ударила его.

Отец испуганно, одним рывком подобрался.

— Кристина? Что… что ты здесь делаешь?

— Как что? — изумилась она, снова с силой опуская на него подушку. — Приехала домой. Соскучилась по родным и близким. Не ожидал?

— Да ты что, с ума сбрендила?! — закричал он, пытаясь закрыться рукой и другой подушкой.

— Я, папочка, в полном рассудке. А вот у тебя как с головой, хотелось бы знать? Мало тебе твоих уголовников на службе? — продолжая орудовать подушкой, приговаривала Кристина.

— Каких уголовников?!

— Которых ты лупишь!

Он вырвал у нее «оружие» из рук и встал с кровати. Тяжело дыша, они некоторое время стояли друг напротив друга.

— Явилась, значит, — нехорошо усмехнулся отец. — Знаем, знаем, что ты в заграницах своих делала…

— Замолчи, папочка. Боюсь, ничему хорошему ты меня научить уже не сможешь. Так что заткнись. Одно хочу у тебя спросить: давно ты ее бьешь?

— Не твое дело, соплячка.

— Хорошо, я соплячка. А ты кто?

— Я тут хозяин! — заорал он. — Ясно? Как сказал, так и будет. Что хочу, то и делаю!

— А если я сделаю то, что хочу, ты себе места не найдешь. Учти. Я много чего навидалась, папочка. Видела разных подонков. И худшие из них те, кто бил женщин.

— Что ты мелешь?! — лицо отца перекосила ярость. — Ты с отцом разговариваешь или с кем?

— Теперь не знаю, — покачала головой Кристина и направилась к двери, из-за которой испуганно выглядывала мать. — В самом деле не знаю. Ты мне сейчас так противен, что и передать нельзя.

— Ты такая же неблагодарная стерва, как и твоя мать! — выкрикнул он.

— Не смей, — процедила Кристина, полуобернувшись. — Или вместо подушки я возьму молоток и раздолбаю твою дурную башку. Вот так!

— Ага, давай, — злорадно засмеялся он. — Шлюхой ты была, теперь родного отца пристукни. Бери молоток, нож, топор! Он в ящике с инструментами лежит. Давай!

— Можешь меня не подначивать. Мараться о тебя не хочу. Да и отец как-никак. Но запомни: никогда тебе этого не прощу. И еще только попробуй мать тронуть…

— Да катитесь! Что одна, что вторая! Может, научишь свою мамочку зарабатывать денежки под другими мужиками. Сама ты в этом деле, надо думать, большая мастерица стала!

Но Кристина уже не слушала его. Она вернулась с заплаканной матерью на кухню. Села рядом с ней на диванчик, откинувшись на спинку.

Лидия Сергеевна вопросительно посмотрела на дочь и в глазах ее заметила нечто новое. То, чего не было у ее веселой, наивной Кристины три года назад. Какую-то обреченную усталость и отрешенность. Именно этой взрослости и понимания вещей, которые гораздо полезнее было бы не заметить, Лидия Сергеевна боялась и стыдилась. Несколько ужасных часов, проведенных после скандала с мужем, ничего не стоили перед этим внутренним стыдом. Она будто чувствовала на своем сердце огромную и холодную пиявку, сосущую по капле кровь и тянущую куда-то вниз душу. И ничего не осталось, кроме этой тяжести, стыда и обреченного сознания того, что уже никогда не будет так, как было раньше. Никогда. Если до сих пор Лидия Сергеевна тешила себя тайной надеждой на то, что все еще как-нибудь уладится, то теперь эта надежда улетучилась.

А может, оно и к лучшему.

— Ну что, мама, будем делать? — нарушила молчание Кристина.

— А ничего. Пусть себе живет, как знает. На развод вот подам.

— Н-да, умер наш семейный божок, — глубокомысленно заметила Кристина. — Ножки у него оказались из глины. А мудрая голова набита… Черт его знает, чем набита его голова. Так, говоришь, решила уйти от него? Наверное, неделю назад я тебя отговорила бы. Мне всегда казалось, что ты за ним — как за каменной стеной.

— Я и сама так думала, — отозвалась Лидия Сергеевна. — Да стенка оказалась из трухлявого дерева.

Они хихикнули.

— Одно, думаю, хорошо — что я ему все высказала, когда приехала. В жизни так не орала. Все ему в рожу бухнула. А ведь любила его, — вздохнула она. — Потом уж перестала. Давно уже.

— А почему не ушла?

— Боялась… И одна боялась. Одной тоже страшно. Туманно все как-то. А теперь все равно. Я ведь и приехала только вещи забрать. Решила: в деревне жить буду. А ты, муженек дорогой, оставайся. Опостылел так, что и сказать нельзя. Думаю, живи, как нравится. А он вот тебе… — мать снова заплакала. — Страшным таким никогда его не видела. Как давай меня тут на кухне трясти, представляешь? Это ты, говорит, сука, меня довела до жизни такой. Ни ласки, ни внимания ему не оказывала, Никуда от меня не денешься. Попробуй, говорит, только уйди. Сам шипит, красный весь…

Кристина обняла мать, чувствуя слезный комок в горле и смутный страх, который, казалось, всегда теперь будет жить в ее душе.

— Ничего больше не хочу, — повторяла Лидия Сергеевна. — Ни города, ни квартиры этой. Гадко тут! Обрыдло все. Уеду и уеду. Буду жить. Устроюсь. Не пропаду. Не бухгалтером, так на почту. Места в деревне есть, я уж узнавала. Дура, что раньше не ушла. Вздохнула бы спокойнее. Да и ты, наверное, не сбежала бы от матери. Я же знаю, что ты из-за него. Все знаю. Прости ты дуру старую.

— Ладно, мама, проехали, — утирая слезы ладонями, улыбнулась Кристина. — Давай лучше вещи соберем и потопаем отсюда. Потом все решим.

— А, пусть теперь только попробует сунуться! — усмехнулась Лидия Сергеевна. — Такой крик подниму, чертям тошно станет.

Выйдя из кухни, квартиру они обнаружили пустой. Виновник скандала ретировался. Словно нашкодивший кот, беззвучно и, по всей видимости, спешно просочился за порог. Оставалось только удивляться его проворству.

Упаковав несколько огромных баулов вещами, Кристина с матерью деловито спустили их вниз, к вызванному такси.

— Ничего мне уже не надо от него, — заявила Лидия Сергеевна. — Ни мебели, ни посуды. Деревенская я, Кристиночка.

Всю жизнь деревенской была. Корову заведу, свинок. Силы еще есть. Братья, дядья твои, помогут. Ты-то как, доча? Я и не расспросила…

— Все хорошо, мама. Поживу пока у знакомых. Потом видно будет. Не беспокойся.

— Ох, господи. Не ладно-то как все у нас! — вздохнула мать.

— Все у меня наладится, мама. Теперь я это знаю.

— А поедем со мной! — с надеждой взглянула на дочь Лидия Сергеевна, забираясь в машину. — Поедем!

— Может быть после. Дела у меня еще тут. Да и компаньонка сейчас из меня плохая.

— Ну, тогда до свиданьица, родненькая! Рыжунья ты моя! Мать крепко расцеловала и обняла Кристину. — Веришь, нет, я теперь как заново родилась. Сама себе хозяйка. Все, кажется, только начинается.

— Так и есть, мамочка, — согласилась Кристина, вздохнув облегченно и радостно. На какой-то момент глаза ее стали прежними — ласковыми, с искоркой лукавого озорства.

— Так и есть, — повторила она вслед такси.

Кристина бродила по дворикам своего детства, ощущая легкость в душе. Относительную легкость. В основном из-за того, что ситуация хоть как-то, но разрядилась. И пусть проблем с родителями не стало меньше, однако она теперь знала, чего ждать в будущем.

Извечная человеческая ошибка! Будущее обычно скрывается в темных, недоступных для глаз закоулках. Оно выглядывает оттуда и в самый неожиданный момент настигает нас, как ветер настигает медленно плетущуюся черепаху. Иногда этот ветер проносится мимо, а иногда подхватывает нас и увлекает за собой, несмотря на все наше отчаянное сопротивление.

Так случилось, что Кристина кое-кого не заметила во время своей прогулки. Будь она повнимательнее, то обязательно увидела бы позади себя молодого человека, который не отставал от нее ни на шаг. Он наблюдал за Кристиной, как гиена наблюдает за намеченной жертвой, не отводя пристального, хищно-пытливого взгляда. В этом взгляде читалась любовь особого зверского свойства, не оставлявшего сомнений в намерениях того, кто умел так смотреть.

* * *

Так спокойно Кристина давно себя не чувствовала. Жизнь ее потекла просто и мирно. Все тревоги рассеялись. Она находила радость в повседневности, которая многих и многих, напротив, сильно и безнадежно угнетала. Утром Кристина завтракала в обществе молчаливой Зойки и вечно оптимистичной хозяйки квартиры. Анжелика Федоровна считала своим долгом посмотреть утренние программы, потому и вставала ни свет ни заря, шла на кухню и включала там маленький черно-белый телевизор. Попутно, разумеется, принималась хозяйничать, чем будила Зойку. Под их перебранку Кристина и просыпалась. Она даже будильник не заводила, потому как шум на кухне возникал в одно и то же время каждый день. Самым удивительным было то, что старухи бранились не из-за своих несовместимых характеров, а уж скорее по устоявшейся привычке, когда-то прижившейся, вросшей в их быт, в их мысли, слова и поступки. Они, словно две актрисы, продолжали играть друг перед другом какой-то спектакль, имевший для них, судя по всему, особый смысл. А уж первая премьера этого спектакля затерялась где-то в недрах промелькнувших лет. И даже они сами не смогли бы сказать, с чего все началось.

Кристина тоже к ним привыкла, как только поняла, что серьезных последствий размолвки двух старух не имели и не могли иметь. Иногда, чтобы «помирить» вдрызг, казалось бы, разругавшиеся стороны, она покупала фруктовый торт и вечером выставляла его к чаю. Иногда уловка удавалась, а иногда нет.

Так Кристина и жила. Ездила на работу на троллейбусах номер 1 и номер 2, гуляла во время обеденного перерыва в учрежденческом парке напротив детского сада, потом возвращалась домой. А вечером читала, попивая ромашковый чай (Зойка любила заваривать чай на травах, которые сама же летом и собирала). Иногда звонила Надя, звала куда-то на шашлыки, но Кристина неизменно отказывалась. Надя хоть и была старой школьной подругой, да и помогла с работой, но дружбы с ней у Кристины не получалось. Один-единственный раз Кристина, не желая казаться неблагодарной, съездила к подруге в гости. Когда схлынули первые восторженные «а помнишь?!», говорить стало не о чем. А больше всего на свете Кристина ненавидела натужное молчание, когда надо что-то говорить. Помня об этом, теперь уж сходу отказывалась, без зазрения совести придумывая разные отговорки.

И вдруг, как гром среди ясного неба, на относительно безоблачном горизонте появился Жора…

У детей был тихий час, и персонал садика садился в это время обедать. Кристина часто пропускала эти посиделки с беззлобными сплетнями на десерт, предпочитая гулять в соседнем парке неизвестного учреждения. И тут ее кто-то окликнул. Причем окликнул так, что Кристина вдруг задрожала как осиновый лист. Отчаянный, почти осязаемый ужас, похожий на вязкую прогорклую конфету, заставил пересохнуть горло.

— Рыжик!

Перед ней оказался обычный молодой человек в чуть затасканной куртке и свитере грубой вязки, но она видела гнусного урода, на лице которого нашли местечко все мыслимые пороки, зажигавшие его глаза бесовской веселостью.

Если бы у Кристины имелось хоть немного времени для передышки, наверное, она смогла бы не показать свой страх. Определенно смогла. Иногда у человека открывается второе дыхание или откуда-то из непонятных источников возникают невероятные силы противостоять любым напастям, включая дурные воспоминания. Под действием этих сил — даже если жизнь и не начинается с чистого листа — спасительный туман забвения окутывает то, на чем пристальный внутренний взгляд не хочет останавливаться.

Но Жора появился в неподходящее время, да он к не должен был больше появляться в ее жизни после того, во что ввязал ее, чему способствовал. Жора обязан был исчезнуть, провалиться сквозь землю, сгореть заживо, утонуть в ванне, попасть под машину, стать жертвой бешеной собаки или нарваться на врача-неуча. Но он стоял перед ней. Немного потрепанный, лишившийся своей пестуемой холености, что, впрочем, не мешало ему нагло и бесстыдно стоять перед ней и улыбаться!

Как он улыбался! Словно они расстались добрыми друзьями. Вид у него был самодовольный. Самое ужасное, что когда-то он ей таким нравился, несмотря на весь свой эгоизм в постели. Хотя нравилось не столько то, что он из себя изображал, сколько его жилистое и проворное тело. Помнится, она даже считала его неотразимым и мужественным. Причем умевшим показать эту мужественность с выгодной стороны. Как оказалось, Жора тщательно заботился только о первом впечатлении. На все последующие ему было глубоко наплевать.

— Замечательно выглядим! — оскалился Жора, окидывая Кристину взглядом, будто она только что сошла со сцены стриптиз-клуба. Этот взгляд был так окровенен и нелеп среди белого дня в пустынном осеннем парке, что Кристина ощутила прилив крови в лицу.

— Не твоими стараниями, — потупившись, почти прошептала она, сделав попытку пройти мимо.

— Эй, эй! Не так скоро, зайка моя! — смеясь, поспешил Жора за ней.

— Я не твоя зайка, — перебила его Кристина и с тревогой спросила: — Как ты меня нашел?

— Секрет фирмы. А вообще я тебя несколько дней пасу, Рыжик. Ты оказывается, перебралась в центр. Ты когда приехала?

— Тебя это не касается.

— Снимаешь квартиру?

— Не твое дело.

— Постой! Куда ты так спешишь? Дети, что ли, плачут? — заметил он с издевкой и встал у нее на пути, не давая пройти.

— Ну? Чего тебе? — Кристина, не показывая отчаяния, отступила.

— Радости хочу, — проворковал он, подходя ближе. — Радости общения со старой знакомой, которой я когда-то очень помог в жизни.

— Да уж… Помог, — дрожащим голосом отозвалась она. — До сих пор помощи твоей забыть не могу. Поэтому, прошу, уйди. Уйди, чтобы я тебя никогда больше не видела. Никогда!

— Рыжик, перестань. Давай поговорим, — в его голосе слышались знакомые заигрывающие нотки.

— Не о чем нам говорить. Сгинь! Понял? Удивляюсь, как у тебя еще хватило наглости явиться!

— Все еще злишься на меня?

— А тебя что, совесть заела? — зло засмеялась Кристина.

— Совесть? — задумался он и с нарочитым ироничным удивлением спросил: — А мне оно надо?

— Тебе? Как видно, нет. По поводу же моей обиды можешь не волноваться. Я не привыкла обижаться на душевно и умственно убогих. Обычно такие люди даже не понимают, что кого-то обидели. Да ты меня и не обидел вовсе. Просто продал. Как, многими уже за это время поторговал?

— Чуть потише можешь? — все еще улыбаясь, но в то же время тревожно осмотрелся ее собеседник.

— А что такое? Жорику страшно? Жорик боится дядей-милиционеров, которые могут посадить его в тюрьму? Бойся, Жорик, бойся. Потому что если ты не оставишь меня в покое, твои страхи вполне могут воплотиться в реальность.

— Все сказала?

— Ага. Все.

— Теперь слушай меня. Мне Хайнс недавно звонил. Просил выяснить, не приехала ли ты сюда. А если приехала, то сообщить ему об этом. Усекаешь, о чем речь?

Бум!

Грохнись рядом авиационная бомба, Кристина и ухом не повела бы, такой непереносимый ужас сковал ее.

— Что, все еще не горишь желанием видеть меня?

— Ты… ты… — слова замерзали на ее языке, и она ударила его в грудь. — Ты просто скот. Скот! Скот!

Жора схватил ее за руки и прижал к себе.

— Рад слышать, что ты меня по-прежнему высоко ценишь. Но прибереги свой темперамент для другого случая.

— Какого случая? — тяжело дыша, спросила она с ненавистью.

— В жизни бывают разные повороты, Рыжик. И, как мне кажется, я жду тебя на одном из них.

— Лучше я поверну обратно.

— Мой друг Хайнс ждет не дождется, — усмехнулся Жора. — Похоже, ты вела себя с ним очень и очень плохо. Он даже подозревает, что это ты вышла на полицию и сдала им его бизнес. У него большие неприятности и убытки, Рыжик. Из-за тебя.

— Была бы счастлива, если бы так и случилось. Отпусти руку.

— А если не отпущу? Закричишь?

— Не хочу доставлять тебе такое удовольствие, — ответила она с отвращением.

— А когда-то ты хотела этого больше всего на свете, — Жора привлек ее к себе и жарко задышал в лицо. — Я имею в виду доставить мне удовольствие. Помнишь?

— Ты совсем дурной, Жора, или как? — прищурилась Кристина.

— Я не дурной. Просто у меня сейчас трудное время… Хочу, чтобы рядом билось настоящее женское сердце. У тебя настоящее женское сердце, Рыжик? — он больно сжал ее руку выше локтя, при этом с жадностью глядя ей в глаза, словно очень хотел найти в них отражение ее боли. Не только физической, но и душевной.

Кристина стойко выдержала его взгляд, хотя ужасное беспокойство овладело ею. Да так, что в горле пересохло.

Если Жора и изменился, то явно не в лучшую сторону. Интонации его голоса, резкая, злая манера кривить губы, складки у глаз — все вопило об этом.

— Мне больно, — сказала она, стараясь освободиться от его железной хватки.

— Знаю. Нам всем иногда очень, очень, очень больно. Жизнь такая.

— Ты мне будешь рассказывать о жизни?

— Если хочешь, могу рассказать.

— Не хочу. Благодаря тебе я и так узнала слишком много. Одно интересно: как ты мог так поступить со мной? Как ты мог?

— Как? — Жора изобразил непонимание.

— Ты знаешь.

— Тебе нужна была работа. Ты ее получила. Что еще? Ты сама этого хотела. Неужели ты была такой наивной и ничего не понимала? Да все ты понимала. Все! Гувернантка в немецкую семью! Мне сейчас худо станет! Каждый дурак и каждая дура знают, зачем туда едут молодые девчонки.

— Если бы я знала, то не поехала бы! Не поехала! — почти плача, прокричала Кристина.

— Может быть, и не поехала. Сейчас это уже не имеет значения. Главное теперь — что я скажу Хайнсу о тебе. Подумай об этом. Можешь не спешить. Я терпеливый. Вот телефон, по которому меня можно застать, — он сунул ей в карман визитку. — Но мне кажется, ты долго думать не будешь. Не в твоих интересах.

— Не пугай меня, Жора, — чуть успокоившись, процедила Кристина. — За три года я такого насмотрелась, что тебе в страшных снах не привиделось. А уж тебя-то, гад ползучий, и подавно не испугаюсь. Не силься! Можешь поцеловать своего Хайнса сам знаешь куда.

В ее голосе прозвучало столько презрения, что Жора на мгновение растерялся.

— Знаешь, в тебе есть драйв, — прищурился он. Лицо его в этот момент являло собой образец самоуверенности. Выступающие скулы обозначились еще больше из-за возросшего напряжения. Она хорошо видела, как он весь подобрался, взъерошился, и приготовилась к худшему сценарию. Жора был способен на любую подлость. Просто любую, без всяких границ и моральных установок. Он был страшен, как пуля без центра тяжести. — Именно это мне нравится в женщинах, — продолжал он. — На вялых коров пусть западают тухлые ботаники. А мне по душе настоящий огонь. Даже если он горит в такой злобной маленькой хомячихе, как ты. Кусайся, пока я тебе не сверну шею.

Его рука вдруг метнулась к ее горлу. Кристина попятилась и прижалась спиной к решетчатому забору. Нежной кожей под подбородком она почувствовала его потные холодные пальцы.

— А ты попробуй. Давай. Что же ты? — прохрипела Кристина. — Только ручонку сожми покрепче. И не отпускай. Чтобы уж наверняка. Или тебе только хомяки по силам?

— Не надо надо мной смеяться! Слышишь? — брызгая слюной, прошипел он ей в лицо. — Очень не советую.

— Смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно, Жора. Читай классиков… — Кристина в самом деле засмеялась.

Он резко тряхнул ее и отпустил.

— Я тебе когда-то помог, тварь. Теперь ты поможешь мне. Я тут задолжал кое-кому. Мне нужны деньги. Я подумал и решил, что тебе надо поделиться со мной тем, что ты заработала у Хайнса. Ведь заработала?

— Значит, просто женское сердце тебя уже не устраивает? — потирая горло, поинтересовалась Кристина с иронией.

— Твоим сердечком я займусь позже. Когда будет время.

— Все бы хорошо, Жора, только я тебе не дойная корова.

— Если захочу, ты будешь не только дойной коровой, но и дойной овцой, — на лице Жоры мгновенно отразилась ярость. — Поняла? Я не шучу. И Хайнс с тобой шутить не будет. Ты ведь не хочешь, чтобы он о тебе услышал? Не хочешь. Поэтому расстарайся для старого друга. Достань ему немного денежек. Тысяч пять зеленых, я думаю, на первое время хватит.

— Ты, дурак недоделанный, — расхохоталась Кристина, — какие пять тысяч? У меня ничего нет! Ничего!

— Врешь. Я же вижу, — ухмыльнулся он. — Снять квартиру в центре города — целая гора «бабок». Так что, радость моя, не вешай мне лапшу на уши.

— За квартиру я ничего не плачу.

— Кому ты гонишь?! — взорвался он, снова оттолкнув ее к забору. — Кому гонишь? Денег у нее нет! Так достань. Поработай и достань. Ты ведь научилась работать у Хайнса. Вот теперь и на меня поработай…

— Эй, мужик, будешь приставать к моей девушке, я тебя накажу!

Краем глаза Кристина заметила, что в их сторону идет какой-то парень. Со страху она даже не обратила внимания на то, что незнакомец назвал ее своей девушкой.

— Да? — круто развернувшись к нему, изумился Жора. — Вот так вот? Это твоя девушка?

— Точно, — подтвердил незнакомец, — моя.

— А может, она сама хочет, чтобы я к ней приставал?

— Ты хочешь, чтобы он к тебе приставал? — серьезно обратился незнакомец к Кристине.

— Я хочу, чтобы он сквозь землю провалился, — отозвалась она, по-прежнему не глядя на своего спасителя, оказавшегося очень кстати.

— Слышал? — торжественно спросил незнакомец. — Хочет, чтобы ты провалился. И, знаешь, в этом я с ней согласен полностью. На все 100.

— А если не провалюсь? — явно провоцируя, весело спросил Жора.

— Тогда я возьму тебя за твою мелкую шкирочку и придам тебе начальное ускорение путем, применения нехитрого футбольного приема.

— Да? — снова изумился Жора.

— Да, — в тон ему подтвердил незнакомец, стоявший от него в трех шагах.

— Да? — на лице Жоры читалось счастье.

— Да, да, не сомневайся, — отвечал незнакомец с таким же веселым видом. — И полетишь ты у нас, голубь сизокрылый, под самые облака. Как Икар. Слышал про такого? Он потом сильно грохнулся с высоты. Потому что у него было головокружение от успехов.

Жора повернулся к Кристине:

— Нашла себе спасителя, да? Быстро. Быстро, ничего не скажешь. Умеешь ты с мужиками находить общий язык. Думаю, мы с тобой тоже его найдем.

— А я так не думаю, Жора, — процедила Кристина. — Мне не о чем с тобой говорить. И не приходи сюда больше.

— Скажи сначала, решим ли мы нашу маленькую проблему?

— Мужик, а ты не хочешь решить проблему со мной? — не выказывая ни малейшего страха, спросил ее защитник.

— Ты не лезь. Тебя наши с ней дела не касаются. Пока не касаются, — ухмыльнулся Жора.

— Сейчас коснулись.

Жора окинул фигуру незнакомца оценивающим взглядом и, сообразив, что шансов для открытого мужского противостояния мало, произнес с угрозой:

— Ладно. Поговорим потом, Рыжик.

Через минуту в парке его уже не было.

От нахлынувшей вдруг слабости Кристина оперлась о ствол старой липы.

— Как ты? — заботливо спросил парень.

— Буду жить. Наверное, — ответила она, улыбнувшись сухими губами.

— Что этому придурку было надо?

— Кажется, деньги. И мой страх.

— Интересная комбинация.

— Ничего интересного. Я действительно испугалась. Коленки до сих пор дрожат. Спасибо… тебе. Другой прошел мимо. Побоялся связываться… Еще раз спасибо. Я пойду.

— Да вообще-то не за что, — пожал плечами молодой человек, глядя ей вслед.

Кристина быстрыми шагами направилась к детскому саду. А там сразу пошла к заведующей и отпросилась с работы.

— Конечно, конечно, поезжайте домой, — согласилась заведующая. — Вы сегодня что-то неважно выглядите. Езжайте. Ивановна, думаю, сегодня сама справится.

* * *

Кристина и не думала, что испытает такой страх снова. В тишине и безопасном полумраке старой квартиры этот страх все еще звучал в ее теле, словно отголосок урагана, отбушевавшего всеми своими возможными баллами. Чувство надежного убежища постепенно успокаивало сбившееся дыхание и возвращало кровь в спокойное русло, хотя руки Кристины продолжали дрожать.

— Кристина, детка, это ты? — окликнула ее из столовой старуха.

— Я, Анжелика Федоровна, — с теплотой отозвалась она. — Сейчас будем пить чай. Я купила кексы. С изюмом.

Кристина застала Анжелику Федоровну в том расположении духа и состоянии ума, которые не заставляли испытывать неловкость. Хозяйка квартиры величественно восседала в столовой за огромным круглым столом и раскладывала пасьянс.

В такие моменты Кристина ловила себя на том, что ее так и подмывает назвать старуху «госпожа графиня».

— Кристиночка! — воскликнула Анжелика Федоровна, как только увидела ее. — На тебе же лица нет! Что случилось?

— Нет, нет! Ничего особенного! — беззаботно засмеялась Кристина. — Просто немного нездоровится. В свои дни я себя часто так чувствую.

— Единственное, за что я благодарю старость, — вздохнула старуха, — так это за отсутствие счетов, которые природа регулярно посылает каждой женщине. Иногда это радует. Иногда огорчает. Как человека, забытого даже врагами. Ну не стой же! Присаживайся. Наша Зоя ушла, так что мы можем вволю поболтать. Ума не приложу, куда она отправляется каждый день. Заводить себе подруг, насколько я знаю, она не мастер. Удивительно некоммуникабельная особа. А вот гуляет где-то допоздна. Как будто дома дел никаких нет.

— Это пасьянс? — с живостью, продиктованной недавно пережитым страхом, поинтересовалась Кристина.

— Да, деточка. Карты меня успокаивают. Удивительное сочетание случая и человеческого умения. Как в жизни. В картах, в отличие от интеллектуальных игр, находится место и тому и другому. Есть в них что-то магическое. Не зря же Пушкин написал свою «Пиковую даму». А карты таро! Я, разумеется, в них не верю, потому что судьба слишком изворотлива, чтобы подчиниться простому раскладу карт. Однажды, очень и очень давно, еще в детстве, подруга нагадала мне на картах, что я стану учительницей. Буду учить детей азбуке и счету. А я стала певицей. Да-а! Я даже пела в опере какое-то время. Незначительные партии, но все же.

У меня было изумительное лирико-драматическое сопрано. Но эти вечные свары из-за первых партий навсегда отвадили меня от театра. О! Как только доходило до дележа ролей, начинались такие интриги, такие склоки среди артистов, что на их фоне базарные торговки выглядели интеллигентками в десятом колене. Уверяю тебя, деточка, меня это нисколько не вдохновляло. Я продержалась в театре год, а потом ушла в эстраду. Тогда я была нечто вроде этого нынешнего мальчика… как же его? Ах, боже ты мой, памяти совсем не стало!

— Баскова? — подсказала Кристина.

— Да, да, его! Мои Сильва и Розина шли на бис. Я уж не говорю о Кармен. Да и атмосфера была не та. У каждого свой номер, свой репертуар. А какие были конферансье, деточка! Сколько импровизации, остроумия, такта, изящества! Я как посмотрю на этих вышколенных ведущих из «Песни года», произносящих заученный текст, так мне плакать хочется. Не говоря уж о самих песнях. «Я тебя слепила из того, что было». Дикость!

— Вы, наверное, везде побывали?

— Скажем так: все сараи в Советском Союзе, называемые Домами культуры, были нашими сценическими площадками. Жалею ли я теперь? Нисколько. Даже несмотря на то, что меня все забыли. Театралы помнят громкие имена и бурные премьеры. Эти имена пишут в буклетах для иностранцев, их творчество изучают в музыкальных университетах. Эстрадная же певичка, таскавшаяся по убогим закоулкам страны, никому не нужна. Ее жизнь, по негласному мнению, отдает французским декадансом. Не спорю, среди наших были бурные романы, многочисленные разводы и браки. Но в оперной среде тоже ведь не святые. Просто закулисную эстраду не принято было лакировать так, как оперную и балетную. С другой стороны, ту же балерину Плисецкую в свое время, несмотря на восторги иностранцев, здорово мешали с грязью. А может, потому и мешали, что ею чрезмерно восторгались. Сцена, деточка, жестокая штука. Она дарит минуты радости и отнимает годы жизни. Счастье и разочарование так переплетены, что одно от другого уже не отличить. Иногда ты чувствуешь себя на вершине блаженства, а иногда — как в грязной помойной яме. Отсюда и разбитые семьи, поломанная личная жизнь, дети на воспитании у чужих людей.

— А ваши дети? — вырвалось у Кристины. — Наверное, они где-то за границей?

Рука Анжелики Федоровны с картой замерла в воздухе.

— С чего ты взяла? — недоуменно и зло спросила она, моментально превращаясь из доброй рассказчицы в надменную старуху.

— Вы говорили о сыне, — растерянно напомнила Кристина и мысленно обругала себя за несдержанность.

— Ничего я не говорила! У нас с Михаилом Степановичем детей не было. Не было!

«Зо-о-ойка! Позови мне сына! Куда девала моего сына?..»

— Извините, не хотела вас обидеть, — смущенно повинилась Кристина, хотя любопытство ее стало еще более острым. Что-то здесь явно не в порядке с этим несуществующим сыном. С другой стороны, почему ее это должно волновать? Она не знает этих людей. Пусть разбираются со своими делами сами. И все-таки, и все-таки…

— Ты меня не обидела, деточка, — ответила Анжелика Федоровна, сбившись и нервно перекладывая карты. Потом замерла, словно соображая, как положить следующую карту, вздохнула и продолжила: — Не до того нам было. Я на гастролях. А Михаил Степанович пребывал в своих партийных и писательских делах. Он ведь писателем сделался в последние годы. Много претерпел за это свое увлечение. Чуть партбилета не лишили. Да. Потому что думал. Ездил всюду, видел многое. Без фанфар и банкетов. Не стеснялся резиновые сапоги обувать да в деревеньки умирающие заглядывать. Уже во время перестройки его книги напечатали. В Лондоне, кажется. До сих пор гонорарами удивляют издатели заграничные. Такой импозантный мужчина был. Он, как и Брежнев, очень нравился женщинам. Я это чувствовала. У меня где-то должны быть его фотографии… Совсем запамятовала, где они теперь.

Кристина вдруг вспомнила о своей находке во время давешней уборки и, решив загладить свою вину, сказала:

— Знаете, я тут утром на антресолях нашла кое-что. Еще подумала: чего они в коробке пылятся? Это же глупо.

— Что ты такого нашла? — улыбнулась старуха.

— Сейчас, подождите!

Кристина сбегала в библиотеку за лесенкой, приставила ее к антресолям в коридоре и взобралась наверх.

— Я только взглянула и больше не трогала. А тут вы сказали про фотографии, я и вспомнила, — крикнула она, потом вернулась с большой и пыльной обувной коробкой в руках. — Вот.

Анжелика Федоровна оставила карты и подвинула коробку к себе. Открыла крышку и тут же воскликнула, прикрыв сухой рукой рот. На ее глазах появились слезы.

— Что с вами, Анжелика Федоровна? — испугалась Кристина. — Может, дать лекарство?

— Нет, нет, все хорошо, деточка. Все хорошо. Господи, наконец-то! Они!

Старуха дрожащими руками вытащила из коробки черно-белые фотографии, те самые, которые она видела в своих тревожных снах, уже казавшиеся ей плодом воображения. Проклятая корова собрала их все и спрятала, следуя какой-то своей дурной логике. Дура деревенская! Разве можно отбирать у человека его память?

На фотографии, лежавшей поверх всех, была изображена молодая очаровательная девушка с задорным лицом гимназистки. Она держала у груди цветы и смотрела в прекрасную даль. Ни тени тревоги, ни капли беспокойства не читалось в ее взгляде. Только свет и радость.

— Мне здесь семнадцать лет, — утирая слезы, пояснила Анжелика Федоровна. — Я уже училась в консерватории в Москве. Поступила туда сразу после возвращения из эвакуации. Как сейчас помню майский день сорок шестого года. Мы с девчонками пришли в салон сфотографироваться. Там был забавный фотограф. Он все смешил меня и одновременно ругал, чтобы я не смеялась. Потом приглашал в ресторан, но я, конечно, напрочь отказала. Он казался мне старым, хотя и милым. А вот дипломный концерт в консерватории. Я чуть не потеряла голос перед своим выходом, так волновалась. Я была ужасно хорошенькая и очень серьезная девушка. Мечтала о Большом. О поклонниках как-то не задумывалась. Хотя все наши девчонки о них только и говорили. Мол, как я хочу, чтобы мне дарили цветы и шоколадные конфеты. Конфеты и цветы! Мне это казалось вульгарным. Разве можно променять искусство на коробку с конфетами?

Неожиданно в дверь позвонили. Анжелика Федоровна испуганно застыла.

— Боже, это Зойка! Быстрее спрячь коробку! Спрячь! Нет, лучше я!

— Это не Зойка. У Зойки свои ключи, — Кристину невольно позабавили причуды старухи, боявшейся обнаружить при своей «компаньонке» старые фотографии. Да, квартирка, конечно, странная.

Кристина оставила старуху, спешно заталкивавшую фотографии в комод, и пошла открывать.

На пороге она обнаружила молодого человека с… огромным букетом цветов и коробкой конфет.

— Слушаю вас, — первой заговорила Кристина, но тут вдруг ее озарило, как будто забытая песня обрела нужную тональность. — Это снова ты?

— Это снова я. А это тебе, — улыбнувшись, ответил молодой человек и подал ей через порог букет.

— Мне? Зачем?

— Обычно женщины не задают таких вопросов. А вообще, насколько я знаю, цветы полагаются для красоты. Во всяком случае, полагались до этого времени. Тебе они нравятся?

Она кивнула.

— Да, красивые. Что ж, заходи.

— А можно?

— Не уверена в этом, но не захлопывать же мне перед своим спасителем дверь. Заходи, заходи. Не бойся.

— Я на минутку, — словно оправдываясь, проговорил он, переступая порог. — Только узнать, все ли у тебя в порядке.

— Я в абсолютном порядке. Если тебя это так волнует. Проходи на кухню. Вот сюда.

Кристина подталкивала его вперед себя совершенно безбоязненно и бесцеремонно. Силой усадила на табурет и молча поставила перед ним чашку.

Незнакомец с улыбкой наблюдал за нею.

— Кристина, кто там пришел? — донесся из комнат тревожный голос Анжелики Федоровны.

— Это ко мне! — Кристина повернулась к парню и переспросила: — Тебе чай с сахаром или без?

— Прямо так сразу?

— А что такое? Ты же мой спаситель, — пожала она плечами. — Так что ты хочешь к чаю?

— Я люблю чай с вареньем. Земляничным.

Кристина на мгновение замерла посреди кухни, пристально вглядываясь в своего гостя, и подозрительно спросила:

— Я тебя, случайно, не могла видеть раньше? До сегодняшнего дня — я имею в виду?

Гость как-то смущенно отвел взгляд.

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Странно. Мне кажется, я тебя помню. Где я могла тебя видеть? А? Не ты ли недавно изображал клоуна в нашем детском саду?

— Клоуна? Ты меня с кем-то путаешь.

— Ой, только вот этого не надо! Я узнала твой голос. И в связи с этим возникает справедливый вопрос: как это понимать? Сначала явился в виде клоуна, а теперь ты спаситель и нежданный гость, требующий к чаю земляничное варенье.

— Ничего я не требовал!

— Это частности. Ты не отвлекайся и отвечай на вопрос.

— Кажется, я попался, — засмеялся парень, смущенно приглаживая ладонью коротко остриженные волосы. — Признаться, меня в жизни никто так быстро не раскалывал! Ты первая.

— Это что, такой комплимент?

— Извини, ничего лучшего пока в голову не приходит. Наверное, ты попросишь меня уйти…

— Еще чего! Теперь уж не вырвешься. Во-первых, я хочу знать, что это за фокусы. А во-вторых, ты не получил свое варенье.

— Мне что-то расхотелось.

— Ничего, аппетит приходит во время еды, — Кристина заглянула в холодильник и безапелляционно сообщила: — Так, варенья нет, будешь есть повидло.

— Послушай, ты, кажется, меня не так поняла…

— А как я должна тебя понять? — спросила Кристина, открывая форточку и вытаскивая из сумочки сигареты.

— Ну, я не задумал ничего плохого. Согласись — большой плюс.

— Плюс к чему?

— К остальным моим достоинствам.

— Твои достоинства меня пока никак не волнуют. Меня волнует другое: как ты узнал про этот адрес?

— Я, прошу прощения, очаровал вашу заведующую.

— Понятно, — кивнула Кристина. — А теперь быстро колись, кто ты и зачем меня преследуешь?

— Я не преследую, — пожал он плечами и кивнул на букет. — Может, поставишь цветы в воду?

— Не заговаривай мне зубы, — отрезала Кристина, не в силах справиться с зажигалкой.

Он встал, взял спички рядом с газовой плитой и поднес огонек к ее сигарете.

— Курение опасно для здоровья, — сказал парень, и ощущение тревоги у Кристины стало сходить на нет. Может быть, именно из-за этой его улыбки — робкой и доброй, которая не покидала его губ.

— С чего это вдруг мое здоровье должно тебя интересовать? — тихо спросила она.

Он снова пожал плечами, продолжая пристально вглядываться в ее лицо.

Она тоже смотрела на него и теперь больше, чем когда-либо, была уверена в том, что перед ней тот самый клоун, который несколько дней назад приходил в детский сад. Эти глаза нельзя спутать ни с какими другими. Кристина терялась в догадках, кем мог быть этот человек, появившийся в ее жизни столь экстравагантно. И главное — что ему надо?

— Я не получила ответа на свой вопрос, — напомнила она.

— Напомни, пожалуйста.

— У тебя и с памятью нелады? Или с головой?

— С головой все в порядке, — усмехнулся он.

— Да? А я так не думаю. Стоило только посмотреть на тебя в детском саду. Похоже, мне в последнее время крупно везет на сумасшедших.

— Хочешь сказать, что все клоуны ненормальные?

— Нет, только те, которые шпионят за детсадовскими уборщицами, а потом вламываются к ним в дом.

— Разве с цветами вламываются?

— А разве цветы что-то объясняют?

— А разве нет?

Кристина на мгновение потеряла дар речи, потом медленно произнесла:

— Слушай, до меня начинает доходить. Ты что, пытаешься ухаживать? Юсподи, глупость какая! Ты же меня совсем не знаешь!

— Знаю.

— Откуда?

— То есть не совсем знаю, но хочу узнать.

Кристина снова помолчала, не в силах выбрать из хаоса в голове какую-то одну разумную мысль, хоть как-то примирившую бы ее с этим человеком, стоявшим так близко, что она могла почувствовать тонкий аромат его лосьона после бритья, а также запах улицы и осени. Она ощущала этот чистый, невероятный в своей реальности запах и еще больше запутывалась. Кристина понятия не имела, что это за человек, и хотела его прогнать. Мужиками она сыта по горло. А из романтических глупостей давно выросла. С другой стороны, ее грызло, буквально выедало все изнутри жгучее любопытство по поводу этого парня, ухитрившегося не ответить ни на один прямо поставленный вопрос и вместе с тем не возбудившего в ней ни капли раздражения или ярости. Совсем нет. Он был, конечно, наглецом, но наглецом обаятельным. К тому же он спас ее от Жоры!

— Кристина, деточка, ты не познакомишь меня со своим молодым человеком?

На пороге, опираясь на трость, стояла Анжелика Федоровна.

Кристина отшатнулась от незнакомца, раздавила в пепельнице погасшую сигарету и откашлялась, потому как почувствовала, что голос может ей изменить в этой весьма непонятной ситуации. В ту же секунду она с внутренним смущением поняла: ей не хочется признаваться в том, что не знает имени незнакомца. И вообще видит его третий раз в жизни.

— Тимофей, — представился незнакомец, по-гусарски щелкнув каблуками. — Честь имею.

— Хорошее имя. Редкое. По-гречески означает «чествующий Бога». У вас должен быть веселый нрав, Тимофей.

— Н-да, что есть, то есть, — покачав головой, пробормотала Кристина, помогая старухе сесть.

— Кажется, ваша девушка, Тимофей, недовольна этим обстоятельством? — лукаво проговорила Анжелика Федоровна.

— Я недовольна? — возмутилась Кристина. — Да он мне вообще…

Она считает, что парни должны быть серьезными и ответственными, — тут же встрял новый знакомый.

Кристина так и осталась стоять возмущенная.

— Ну, это не помешает, конечно, но веселый нрав мужчины — большое благо для той, которая соединит с ним свою судьбу, — назидательно заметила старуха.

— В таком направлении мои мысли еще не двигались. Свет души моей, — с угрожающей лаской обратилась она к Тимофею, — ты, кажется, говорил, что тебя ждут дела.

— Нет, ты ошибаешься, — широко улыбнулся он. — Дела мои могут подождать.

— Неужели?

— Точно. Ты обещала напоить меня чаем с вареньем. Это раз. И я еще не узнал имени этой очаровательной пожилой дамы. Это два.

— Неужели не узнал? — ужаснулась Кристина, трагически всплеснув руками. — Какое несчастье!

Глядя на них, Анжелика Федоровна уже минуту заливалась тихим старческим смехом.

— Перестаньте сию минуту ссориться! — приказала она, вытирая слезы. — Ну сущие дети! Кристина, налей гостю чаю и достань из шкафа баночку меда. И булку не забудь.

— Жив он будет и без меда, — проворчала Кристина, все же подходя к шкафу.

— Я варенье люблю, — с вожделением напомнил Тимофей снова, — э-э… как вас все-таки зовут, простите?

— Анжелика Федоровна, — качнула седой головой старуха — У вас действительно веселый нрав, молодой человек.

— Благодарю покорно.

Кристина в это время, словно плохая буфетчица, с грохотом поставила перед ним чайник.

— Спасибо, — очаровательно улыбнулся он ей.

— Не за что, — столь же очаровательно ответила она.

Анжелика Федоровна вдруг заметила на холодильнике букет.

— Боже! Какая прелесть! Кристина, сейчас же неси из буфета вазу. Ту, что с красными прожилками. Она устойчивее. Я всегда ставила в нее букеты от поклонников.

— Сегодня Кристина прямо нарасхват, — с мрачным удовлетворением хмыкнула та, выходя из кухни.

— Пейте же чай. Пейте, пейте, — кивнула старуха на чашку — Или, быть может, хотите что-нибудь покрепче?

— Нет, нет, я за рулем.

— Понятно. Могу я спросить, как давно вы знаете Кристину?

— Мгновение и вечность, уважаемая Анжелика Федоровна.

— Поэтично, но туманно. А вы ловкач! — погрозила она пальцем.

— Как вы догадались? — шепнул он.

— Манера ловкача — пустить пыль в глаза, рассеять внимание, вскружить голову. Ничего нового. Только приемы разные. Но мне не хотелось бы, чтобы свою ловкость вы демонстрировали на Кристине. Она не говорила, но я чувствую: в ее жизни было нечто такое, что даже смех не может скрыть. И это всегда с ней. Помните об этом.

— Буду, — кивнул он серьезно в тот самый момент, когда Кристина вернулась с вазой.

— Что он будет, Анжелика Федоровна? Может, он еще и супчика хочет?

— Мы говорили о другом, — уклончиво ответила хозяйка квартиры.

— Я, пожалуй, пойду, — встал Тимофей.

— Одного я тебя ни в коем случае не отпущу, — запротестовала Кристина, отправляясь одеваться. — У меня к тебе масса вопросов.

— Может, ты задашь их мне в следующий раз?

— Следующего раза может и не быть, вот какая штука, понимаешь, — отозвалась она из прихожей. — Поэтому мы уж лучше обсудим все сразу. Чтобы не мучиться.

Тимофей вздохнул и попрощался с Анжеликой Федоровной.

— Рад был с вами познакомиться.

— И мне тоже было приятно, Тимофей. Надеюсь увидеть вас еще раз. Признаться, вы из тех мужчин, которые мне очень нравились в молодости. Вы ведь всегда добиваетесь того, к чему стремитесь, не так ли?

— По мере сил, по мере сил, Анжелика Федоровна.

— Женщинам это импонирует. Но помните о том, о чем мы с вами говорили.

— Постараюсь! — крикнул он уже с порога, подталкиваемый сзади Кристиной.

Старуха, оставшись одна, счастливо улыбнулась.

Какая удивительная, богатая событиями неделя выдалась. И все только потому, что у нее хватило мужества (или безрассудства) открыть дверь совершенно незнакомому человеку. Но эту квартиру следовало проветрить, изгнать из нее дух одиночества, вышвырнуть упорное старческое стремление к привычному безликому течению дней. Особенно это касалось одинокой старухи, много лет терроризируемой собственной домоправительницей. Проклятая корова и не ожидала такого поворота. А вот выкушайте, дорогая Зоя Филипповна! Милости просим! Вероятно, теперь-то вы вспомнили, кто в этом доме главный. И радости вам это открытие явно не прибавило.

Хихикая, старуха поплелась в столовую, к припрятанным фотографиям. Она снова увидит лица дорогих людей и давно забытые места. Она вспомнит себя такой, какой была раньше, — молодой, сильной, красивой и задорной. Больше Зойка не посмеет быть такой наглой!

Напевая себе под нос, Анжелика Федоровна благоговейно, словно ларец е драгоценностями, достала из комода обувную коробку и отправилась в свою комнату. Сердце ее билось сильно и радостно, как в молодости.

* * *

За последние три года у Кристины сложилось довольно полное представление о том, на что способны некоторые мужики, не скованные в своих поступках воспитанием, моралью и одеждой. Так уж получилось, что она приобрела эти знания, хотя с огромным удовольствием променяла бы их на ломаный грошик. Потому как ей хотелось верить, что не все так плохо обстоит с людьми на этом свете. И паренек по имени Тимофей был как раз из числа неплохих людей. Ей так казалось.

Но в том-то и дело, что в данный момент она не хотела иметь никаких дел ни с плохими, ни с хорошими. А Тимофей, судя по всему, действительно заинтересовался ею. Забавный городской мальчик, ни в чем не сомневающийся, способный с легкостью попросить номер телефона у незнакомой девушки, полный живой радости и оптимизма, с блестящими, азартными глазами, в которых отражался задор, здоровое нахальство и обаяние. Да, с этим не поспоришь. Просто бездна самоуверенного обаяния и нахальства, прикрытых чуть поднакопленным жизненным опытом. Наверное, он и в самом деле питает к ней какие-то приятные чувства. Только вот в выборе мальчик ошибся.

Кристина пообещала себе пожалеть его. Она решила вложить в свою жалость к нему всю силу убежденности, в которой нуждались люди, безнадежно заблудшие, которых надо утешить, отвлечь от навязчивых мыслей, а потом безболезненно распрощаться. В жалости имелось противоядие от иссушающего, всепоглощающего, разрушительного равнодушия, которое она начала невольно испытывать к миру. Пусть уж будет жалость, а не что-то иное, о чем она могла бы потом пожалеть, так как страшно не любила обижать хороших людей.

Кристина не задавалась вопросом, почему именно она стала предметом его внимания, — у чудаков, которых всегда хватает в большом городе, свои прихоти. Она не хотела знать, почему ему пришло в голову переодеться клоуном. Не хотела разбираться ни в причинах его поступков, ни в поводах, ни в его характере. Может быть — когда-нибудь. Когда сердце оттает. Когда ночью перестанут душить кошмары…

Она собиралась с мыслями. Этот странный парень по имени Тимофей тоже молчал.

Они шли уже минут пятнадцать, направляясь из переулков к стадиону «Динамо», и теперь брели по улице Кирова, словно два человека, стремящихся в одно и то же место, но с разными целями.

— Ты хотела у меня что-то спросить, — напомнил он ей.

— Тебе показалось, — сказала она, покачав головой. — В самом деле. С некоторых пор я не любопытна.

— Все люди любопытны.

— А я, представь себе, нет.

— Тогда зачем ты пошла за мной?

— Чтобы получить ответ на один вопрос. Единственный.

— Какой? — с задорным любопытством склонил голову Тимофей.

— Ты вообще что делал в том парке?

— Я просто живу поблизости. Увидел в окно, как какой-то подонок терроризирует хорошенькую девушку, и решил вмешаться. В самом деле. Могу даже показать свою квартиру и то самое окно, если не веришь.

Кристина покачала головой и очаровательно улыбнулась:

— Очень грубая уловка, мальчик. Пойми меня правильно. Я благодарна тебе, конечно, за помощь и участие, но… обычно я решаю свои проблемы сама.

— И часто ты сталкиваешься с такими проблемами?

— Я не буду слишком груба, если скажу, что это не твое дело?

— Нет, в самый раз. Это действительно не мое дело. Ты права. Каюсь.

— А еще мне не нравится, когда кто-то разыгрывает бездарную комедию только ради того, чтобы понравиться.

— Это ты о клоуне? А разве он тебе не понравился?

— Нет! Ты поставил меня перед всеми в неловкое положение!

— По-моему, было очень весело. Хотя, если уж говорить о неловком положении, то это ты меня уделала своими стишками.

— И очень этому рада.

— Ладно, не притворяйся! — шутливо одернул ее Тимофей.

— Что? — переспросила она.

— Он тебе все же понравился.

— Ничего подобного!

— Тогда с чего начнешь? — спросил он. В его голосе она угадала еле скрытую ироничность.

— В смысле? — не поняла она.

— Я жду вопросов по поводу того, как я докатился до такой жизни.

— Ах, вот оно что! Тогда повторюсь: мне абсолютно не интересно, кто ты, что ты и чем занимаешься в свободное от клоунады время. Как ты уже понял, у меня и без того проблем выше крыши.

— Это из-за приставалы?

— Не только.

— Что ж, принимаю. Тем более, что, во-первых, невежливо навязывать себя человеку, который не хочет иметь с тобой дел. Во-вторых, банально начинать знакомство с автобиографии. И тоскливо. По крайней мере мне всегда тоскливо рассказывать про себя. Инстинктивно начинаешь себя хвалить.

— Я это заметила, — не сдержала улыбки Кристина. Она всегда относилась с уважением к прямолинейным и самокритичным людям. Так они сразу давали понять окружающим, что прекрасно знают о своих недостатках. Значит, у нее имелся шанс быть услышанной.

— С другой стороны, как сказать человеку, который тебя не знает, что ты прекрасный, честный и умный? Вот и приходится открывать рот и нести о себе невесть что.

— Признаться, ты производишь впечатление милого парня, — едко улыбнулась Кристина. — Но на милых парней у меня аллергия.

— Я притворяюсь милым. Но впечатление все равно произвести хочу.

— Не трудись слишком. Я не впечатлительна.

— Мне кажется, ты сама себя не знаешь.

— А ты себя знаешь? — тут же парировала она, закуривая.

— Немного.

— И какой ты?

— Тебе все-таки интересно! — торжествующе заметил он.

— Ты же, как реклама: терпеть ее не можешь, а все равно что-то пойдешь и купишь. Так что, Тимофей, давай свою рекламную паузу. А я решу, нравится она мне или нет.

— Ладно, почему бы нет? Итак, — начал Тимофей, — я, как Карлсон, мужчина в самом расцвете сил. Симпатичный, говорливый, наглый и изобретательный. А еще я безобразно скрытный и одновременно бесшабашный. Для меня не составит никакого труда по первому звонку сорваться на рыбалку, в сауну или на природу. Люблю встречать рассвет…

— А также любишь привлекать внимание девушек, переодевшись клоуном и устраивая у них на работе спектакль, — продолжила Кристина. — Возможно, ты ищешь приключений. Возможно, я очередная дурочка, которую ты таким образом пытаешься затащить в постель. Этого я не знаю, но, глядя на тебя, могу кое-что предположить. В любом случае, на твою рекламу я не клюну.

— Ты случайно психологом не работала?

— Нет, не работала. Как-то не привлекают чужие проблемы. У меня, как я уже сказала, своих хватает.

— Ладно, — согласился он. — Но все равно ты, наверное, здорово разбираешься в людях.

— А еще я здорово не выношу откровенной лести.

— Извини. Просто мне немного не по себе.

— Неужели?! — засмеялась она. — А на мой взгляд, ты прекрасно справляешься с ролью незнакомца-обольстителя.

— Незнакомца-обольстителя? — удивился он.

— Разве нет?

— Я о себе в таком качестве как-то не думал.

— Очередная мужская уловка — казаться глупее, чем есть на самом деле.

— Мне кажется или ты действительно недолюбливаешь мужчин? И все из-за одного чудика, который не умеет себя вести?

— Недолюбливаю мужчин? Как ты мог такое подумать? — задорно рассмеялась Кристина, забираясь на декоративную ограду для клумб перед решеткой стадиона и балансируя на ней.

— Что же я должен думать? Я просто хочу познакомиться, а ты сразу принимаешь меня в штыки. Из этого (и не только из этого) я могу заключить, что тебя сильно обидели. И тебе хочется видеть все в черном свете.

— Ничего мне не хочется, мой дорогой обольститель.

— Тогда почему ты лишаешь себя возможности пообщаться с интересным человеком?

— Это ты интересный человек? — снова засмеялась Кристина.

— Я очень интересный, — с энтузиазмом подтвердил Тимофей, приложив руку к груди — И ты, как мне кажется, тоже.

— А что ты, интересный человек, можешь знать обо мне? — спросила она.

Тимофей удержал ее за руку и повернул к себе, глядя на нее снизу вверх.

— Может, и ничего. Потому, как уже сказал, хотел бы узнать побольше.

Глаза, глаза! Снова это задорное любопытство в его глазах! Пытливая, почти робкая обаятельность.

Она видела и не видела его лица. Оно словно распалось на составляющие, которые невозможно охватить одним взглядом. Он не вызывал неприязни, этот прилипала. Она с удивлением прислушивалась к себе и не могла понять, куда же подевалось ее спасительное равнодушие и решительное желание покончить с досадной ситуацией.

Глупо! Все глупо и совершенно невозможно!

Но почему она? И почему именно сейчас, когда на душе столько ран, когда и без этого Тимофея полно проблем?

И почему они не могут оставить ее в покое?! Смотрят похотливыми взглядами, оценивают, мысленно взвешивают, обмеряют, прикидывают, лезут в душу своими грубыми лапами и в ней видят лишь отражение своих желаний!

Гадко и глупо! Она не допустит этого. Она дала себе слово, что никто не сможет больше причинить ей боль.

Кристина порывисто отстранилась и спросила с нервным смехом:

— Тебе не кажется, что я старовата для таких игр?

— Я не играю. Даже не собирался.

— Нет? Тогда позволь мне спросить, а что ты делаешь? Ты видишь меня второй раз в жизни…

— Третий, — показал он три пальца.

— И уже изображаешь из себя влюбленного Тристана. А мне, следовательно, предлагается роль Изольды. Я польщена, но не больше. Как тебе вообще могло прийти в голову искать меня? Что ты позволяешь себе…

— Ты похожа на осень, — произнес Тимофей с отсутствующей улыбкой.

— Что? — осеклась Кристина.

— Ты ходила по парку, а желтые кленовые листья шуршали под твоими ногами. Им это нравилось. Нравилось шуршать под твоими ногами. А мне нравилось смотреть на тебя. У тебя была такая смешная шляпка и пальто, похожее на плед.

— Ты шпионил, — констатировала она, с трудом найдя в себе силы остановить его.

— Чуть-чуть, — кивнул Тимофей, не отводя взгляда. — Во всем виновата осень. Она всегда действует на меня таким вот непонятным образом. Правда-правда.

— Я не знаю, кто и в чем виноват, — со смехом сказала Кристина, поправляя ему шарфик и снисходительно похлопывая по груди, — но знаю, что кое-кому надо лечиться. И как можно скорее.

Он проследил за ее руками и усмехнулся.

— Ты имеешь в виду меня? Но в том-то и дело, что я не хочу лечиться. Никому ведь не приходит в голову лечиться от любви к красивым женщинам или от гениальности.

— Не пойму: ты мне комплимент сделал или себе?

— Никого не хотелось обидеть, — скромно потупился он.

— У-у, — протянула Кристина, — с тобой, дружок, все ясно. А мне казалось, что ты еще не потерянный для общества человек.

— Теперь так не кажется?

— Теперь, я думаю, тебе уже ничего не поможет.

— А ты?

— Что я?

— Поможешь?

— В чем?

— В спасении меня для общества.

— Боюсь, обществу это не принесет никакой пользы. Клоуны не котируются на рынке труда, — трагически покачала она головой и после минутной серьезности рассмеялась: — Господи, поверить не могу, что ты втянул меня в этот бредовый разговор!

— Почему бредовый? По-моему, хороший разговор. С тобой и быть по-другому не может.

— Да с чего я тебе так далась?! — весело воскликнула Кристина.

— Просто ты мне нравишься, — пожал он плечами. — Может же один человек нравиться другому? Нравишься, и все тут. Как нравится пейзаж или какая-то песня. Ты спытала: «Што далася?» Да душы, кажу, прыйшлася.

Лукавый, ох, лукавый огонек светился в его глазах! И в то же время4она видела его смущение, его заботливую осторожность, которую он пытался спрятать под своим нагловатым напором. И слова его звучали просто, без превосходства, без насмешки. Он был откровенен, но той откровенностью, в которой не угадывалось никакой натяжки и сальности, в избытке имевшихся у многих мужчин.

Кристину мгновенно пронзило ощущение красоты, но не как чего-то определенного, а некоей гармонии в созвучии голосов, в запахе ветра, в свете из окон близлежащих домов. И какие бы сигналы протеста ни посылал разум, как бы она ни сопротивлялась этим новым, неожиданным ощущениям, то, что именно она находилась в этом месте и в этот час и что именно этот человек идет рядом, казалось ей правильным. Самым правильным из того, что с ней приключилось за все последнее время.

Кристина в замешательстве замедлила шаг. Она совсем не так представляла себе разговор с ним.

— Все это очень и очень глупо, — сказала она, запнувшись на секунду, как человек, не очень уверенный в своих словах.

— Почему?

— Потому что! — разозлилась Кристина. — Ты… ты, я не знаю, как чертик из табакерки! Выскочил неожиданно, а я не люблю неожиданностей. Они, знаешь ли, немного напрягают.

— Ты чего-то боишься, — с утвердительной интонацией сказал он.

— Боюсь?

— Да, боишься.

— Кого?

— Наверное, меня.

— Тебя?! — зло захохотала она. — Больно много о себе воображаешь, ты, чучело! И оставь меня в покое! Хватит! Наговорились!

Обойдя его, Кристина быстро направилась в сторону проспекта.

— Кристина, чего ты боишься? — окликнул он ее с другой стороны дороги. — Я просто хочу понять. Если того чудика, то я с ним разберусь. Только скажи!

— Я боюсь дураков, преследующих какие-то свои цели, о которых я вполне могу догадываться.

— Ты заглядываешь дальше, чем надо. И я не дурак. И не чучело. А если и чучело, то симпатичное, но очень одинокое. Меня даже вороны не боятся.

Она оглянулась и снова не могла удержаться от смеха. Тимофей стоял посреди тротуара, зябко поеживаясь в своей легкой куртке. Потом он резко расставил руки в стороны, изображая огородное чучело.

— И откуда ты такой взялся? — смеясь, спросила Кристина.

— Меня выдумали. Может быть, нас всех выдумали. Или мы выдумали себя.

— Если так, то меня выдумал ты, Тимофей.

— Тогда ты самая прекрасная выдумка из всех моих выдумок!

— Пока! Ты забавный парень.

Он раскланялся с другой стороны улицы.

— Благодарю почтенную публику.

— Клоун! — крикнула она и скрылась за поворотом.

А он стоял и улыбался. Глупо улыбался, по-мальчишески, чего уж тут скрывать. Но в этом чувстве больше не было ничего неловкого, как в его отношениях с Майей. Что-то искристое и яркое пузырилось в нем, что-то незнакомое и знакомое одновременно.

Он не позволил ей «расставить все по своим местам». А она этого даже не заметила.

Богдан Сергеевич наблюдал за Тимофеем из окна припаркованной машины с улыбкой.

Молодость! Что может быть слаще этого слова? Что может быть прекраснее?

Одно плохо — понимаешь это только тогда, когда за плечами непосильный груз прожитых лет.

Единственное утешение немолодому человеку — добытая потом и кровью значимость. Молодость значима сама по себе. В старости же человек не значит ровным счетом ничего. Разумеется, если он не побеспокоился должным образом о себе, когда был молод.

Все Богдану Сергеевичу удавалось в этой жизни. Умел он держать нос по ветру. Видел и понимал людей. И использовал в той степени, в какой они были ему полезны. Причем не скрывал этого. Иногда людям это нравилось (всегда находились те, кто мечтал услужить за небольшое или большое вознаграждение), а иногда не очень. Судя по всему, Тимофей относился к последней категории. Смешной, наивный чудак! Принципиальность никому и никогда не приносила ничего, кроме неприятностей. Принципиальных сжигали на кострах, а менее принципиальные счастливо выживали. Вот и вся логика жизни, которую нельзя сделать ни проще, ни легче. Как сказал Оруэлл, жизнь может дать только одно облегчение — кишечника.

Но молодость глупа и неопытна. Не зря же сказано: в молодости учатся, а в старости понимают[20].

Тимофей тоже поймет. Со временем. А пока его надо, словно непослушного мустанга, приучить к мысли, что у каждого есть свои обязательства. У седока — управлять. У мустанга — выполнять работу.

А для Тимофея была работа. Большая и интересная, с которой мог справиться только он.

Ситуация складывалась таким образом, что потребовались решительные и адекватные меры. И для этого Богдану Сергеевичу был необходим Тимофей. Сейчас, а не тогда, когда он соизволит бросить эти свои глупые душевные искания.

Богдан Сергеевич снова улыбнулся, выпуская в открытое окно густые клубы сигарного дыма.

Тимофей будет работать! Он, Богдан Сергеевич, не даст пропасть его таланту. Хочет он того или нет.

— А он шустряк, — хохотнув, отозвался молодой человек. — Вторую на этой неделе с ним вижу.

— Он молод, — вздохнул Богдан Сергеевич. — Как, впрочем, и ты, мой дорогой Олежек.

— А нельзя ли обойтись без него? Мы что, не найдем людей толковых? Да нам стоит только свистнуть! Пол-Москвы прибежит!

— Может быть, ты и прав. Возможно, на наш свист сбегутся все московские шавки. Одна только загвоздка, Олежек. Они не умеют работать так, как работал Тимофей. Мне нужен он. И никто другой его заменить не сможет. К тому же он уже в курсе наших дел. Он НАШ ЧЕЛОВЕК. Моралист, конечно, большой, но что уж тут поделаешь! У каждого свои недостатки.

— Это точно, Богдан Сергеевич, — согласился его молодой спутник.

— Да, кстати! Что там с твоим ревнивцем, этим юным Гамлетом?

— Сбежал гаденыш!

— Да? Как интересно, — сухо заметил Богдан Сергеевич. — Спугнули?

— Нет, сам удрал. Корова эта взбучку ему за что-то там устроила, вот он и…

— Что за выражения, Олег? Так говорить о любимой женщине! — раздалось досадливое поцокивание.

— Издеваетесь, Богдан Сергеевич? — горестно скривился Олег. — Она же как пиявка! Вцепилась мертвой хваткой. Планы какие-то строит, дура.

— Женщина всегда строит планы, но не всегда их придерживается. В этом женская трагедия. Так что не усугубляй. Кроме того, Бог хоть и создал женщину после Адама, но она и есть его самое любимое детище. Посему обидеть женщину все равно что плюнуть в небо — вернется плевок-то. Как ни изворачивайся.

— Ну вы у нас точно как китайский философ! — хохотнул восхищенно Олег.

— Опытность, друг мой, иногда ценнее слов мудрецов. Но вернемся от философии к жизни. Возможно, это и к лучшему, что мальчишка сбежал. Подозрения обретут очевидную почву. А вообще гнусно это. Да, нелегко в нашем деле. Что уж тут скрывать, ни один бизнес без гнусности не обходится. Особенно такой, как наш. А что наши любезные менты?

— Копают.

— Ну, пусть себе копают потихоньку. Ничего. К малолетству его снизойдут. Отделается легким испугом Гамлет наш. Если все выйдет как надо с Тимофеем. А теперь поезжай-ка, голубчик, в ресторан. Перекусим слегка на сон грядущий. И вот еще что. Завтра пригласи Тимофея на обед. Надо нам поговорить, Поговорить от души. Мы слишком долго обходились молчанием. Но, как сказал Карлейль, кто не умеет молчать, пока не настанет пора говорить и действовать, тот не настоящий человек. Будем же настоящими людьми! Только пригласи аккуратно. Без этих неумных и грубых штучек, коими грешат наши новые друзья. Понятно?

— Все будет о’кей, Богдан Сергеевич, — успокоил его Олег.

— Да уж… — неопределенно отозвался тот, привычно поднимая воротник своего пальто.

* * *

Валентина несколько дней не разговаривала с сыном, давая ему понять, что он таким образом наказан за свое отвратительное поведение. Колька же, вопреки обыкновению, не пытался сломать это молчание первым. Молча приходил и уходил, молча ел, молча смотрел телевизор. Даже свою музыку не включал, хотя раньше она вынуждена была просить его убавить. звук. По квартире холодной поступью бродил призрак недовольства и отчуждения. Валентину не то чтобы очень волновали подростковые бзики сына — она придерживалась мнения, что любые детские истерики, вопли, стучание ногами по полу следует элементарно игнорировать, так как это лишь способ добиться лишней конфеты или дополнительной прогулки в сырой день. Одним словом, добиться своего. Но молчание в ответ на ее молчание — это слишком по-взрослому. Для молчания нужна определенная самостоятельность и выдержка. У Кольки же до последнего времени она не обнаруживала ни того, ни другого. Мать лучше, чем кто бы то ни было, — видит все мелочи в своем ребенке, все его «трещинки», если уж применять лексикон Колькиной любимой Земфиры. Помоет ли за собой посуду, заправит ли постель, вынесет ли без напоминаний мусор, протрет ли после чистки зубов зеркало в ванной, положит ли на место свою одежду, ловок ли он в обращении с вещами, бережен ли с обувью, может ли солгать, если будет повод, как отзывается о друзьях, что любит, а чего не любит — целый мысленный список, который любая мать бессознательно держит в голове и на основании его позволяет себе утверждать, что знает свое чадо «от» и «до».

Но в какой-то момент в поведении Кольки вдруг обнаружилось нечто такое, от чего Валентина впала в недоумение и беспомощность. Такой важный и всеобъемлющий список «трещинок» неожиданно оказался бесполезным. Что-то ускользавшее от пристального внимания сделало сына незнакомым, странным существом с непредсказуемым поведением.

Надо ли говорить, что такое положение вещей ее беспокоило, несмотря на прекрасные успехи в собственной личной жизни, сильно разнообразившейся благодаря неожиданному ухажеру. Вот только ухажер ухажером, а сын — это все-таки сын. Опора в старости, родное чадо. Вся жизнь в нем. Родила его поздно — около тридцати, когда и надежды-то не было. Смешно теперь подумать, что если бы не сломался у нее телевизор шестнадцать лет назад, век просидела бы в старых девах. А так пришел мастер по фамилии Захаров, разговорился со стеснительной парикмахершей, попил чайку, потом пару раз заскочил «на огонек» и через два месяца приволок ее в ЗАГС. Да, сломанный телевизор — и вот пожалуйте: в результате мальчик 3.550 через год на руках. Кто ее поймет, эту судьбу! И теперь вот крутит, что и опомниться нельзя. Могла ли она представить, что после развода с Захаровым на нее свалится этакое молодое мужское чудо по имени Олег? Посмеялась бы над собой — и дело с концом! Да только радость от того, что в жизни появился любимый человек, омрачалась страшной раздвоенностью. Иногда она сама себе казалась гадкой, низкой женщиной, променявшей заботу о благополучии сына на счастье с молодым любовником. Правда, через минуту начинала себя ругать за такие мысли, после чего снова твердо, как ей казалось в тот момент, давала себе слово объявить Олежеку о невозможности дальнейших встреч. Так повторялось изо дня в день, без каких-либо окончательных действий с ее стороны, так как в равной степени было жалко и себя, и сына, и Олежека. Эта сокрушительная внутренняя борьба сделала Валентину раздражительной и нетерпимой. Молчание сына выводило ее из себя еще и потому, что он взял на вооружение ее собственный прием.

Однажды вечером она пришла с работы и обнаружила в ванной жуткое преступление, совершенное (в этом она не сомневалась) ей на зло. Колька замочил в тазике джинсы, свое нижнее белье и полотенце. Потемневшая вода не оставляла никаких надежд на то, что белье и полотенце когда-либо обретут прежний вид.

— Что б ты пропал, поганец! — проговорила она, немедленно выливая из тазика воду. — Вот дрянь! Да что же это такое! За что мне мучения такие? Колька! Иди сюда сейчас же! Я кому говорю!

Сын с мрачным и независимым видом вышел из своей комнаты. Потом Валентина жестоко корила себя за несдержанность, но в тот момент она вся клокотала от ярости.

— Это что такое? — спросила она, вытаскивая двумя пальцами полотенце из грязной воды. Струйки стекали на дорожку в коридоре, но она этого не замечала.

Колька пожал плечами и с недоумением ответил:

— Постирал, а что?

— Это называется «постирал»? — воскликнула она, встряхивая полотенце. — Ты только посмотри, что это такое! Его же теперь осталось только на половую тряпку пустить.

— Полотенце мое. Как хочу, так и стираю.

— Где тут что твое? Ты что, заработал, купил? Я тебя спрашиваю!

— Мама, перестань, пожалуйста. Мне это уже надоело! Понятно?

— Ты как с матерью разговариваешь, а? Ты как разговариваешь, гадость такая! — полотенце хлестко пришлось по Колькиному плечу, сразу оставив на рукаве свитера мокрый след.

Валентина и хотела бы остановиться, но ярость имеет свою логику, свою властную привлекательность, не допускающую отступления.

— Бездельник чертов! Ничего толком сделать не можешь! Сколько можно тебя учить?! Сколько учить, спрашиваю?! — как заведенная, повторяла она, несколько раз ударив его.

— Ладно, — процедил Колька, и в лице его вдруг проявились резкие, угловатые черты, а в глазах отстраненная решительность. Он подошел к вешалке, натянул сапоги, снял было куртку, но тут же бросил ее, после чего выскочил из квартиры в чем был — свитере и джинсах.

— Ты куда?! — закричала Валентина, бросившись следом. — Вернись немедленно! Коля! Я кому говорю!

В подъезде слышалось только гулкое эхо его стремительных шагов.

Охваченная стыдом, яростью и горькой тревогой, она подхватила куртку и побежала за ним.

На улице Кольки уже не было.

— Вот дурак! — всхлипнула она. — Весь в папочку! Тот тоже мастер дверью хлопать. Вот и беги к нему! Беги! Я не держу.

Состояв у подъезда, Валентина решила позвонить через часок бывшему мужу. Колька частенько навещал отца, жившего на Сухаревской с матерью и очередной женой. Там же он находил убежище после таких вот сцен, которые случались в последнее время все чаще.

Единственное, что ее беспокоило, так это отчаянная и почти ужасавшая ее теперь выходка с курткой. Это уже не от отца. Тот если что-то делал, то аккуратно и основательно. Даже уходя, не забывал о мелочах.

Уже на полпути к квартире Валентина услышала, как надрывается телефон, и прибавила шагу.

— Господи, ну кто там еще… — запыхавшись, пробормотала она, снимая трубку. — Да, слушаю!

— Валя? — услышала она голос Олежека.

— Да, я.

— Что у тебя случилось?

— Случилось? Ничего такого не случилось. Просто сынок родимый коники выкидывает. А ты… ты чего звонишь?

— Мне надо с тобой увидеться, — просто сказал он, но Валентина ночему-то почувствовала беспокойство.

— Не сейчас, Олег. Я… я вся на нервах. Поганец этот меня с ума сведет. Просто голова кругом! Представляешь, хлопнул дверью! Ушел в одном свитере!

— А я именно по поводу твоего Николая, — в его голосе послышался злой сарказм.

Сжимая трубку, Валентина бессильно опустилась на диванчик рядом с телефонной полкой и стянула с шеи шарф.

— А что по поводу Николая? Он что-то натворил?

Олег молчал.

— Да вы что, сговорились все сегодня?! — воскликнула она. — Ну, что такое?

— Дело в том… Даже не знаю, как сказать.

— Говори уж как есть! — нервно засмеялась она. — Что, вы подрались? Или только назначили друг другу дуэль? Я уже, наверное, ничему не удивлюсь!

— Валюта, твой сын очень нехорошо поступил со мной. Очень.

— Господи, не пугай меня так!

— Я не пугаю. Просто предупреждаю, что у него могут начаться неприятности.

— Какие неприятности?

— Он вломился в базу данных моей фирмы, включая банковские лицевые счета. Я мог бы прикрыть его, но бизнес веду не я один. Мои партнеры уже заявили о взломе в специальное управление милиции.

— Подожди, подожди! Какой взлом, какие счета? Я ничего не понимаю! — дрожащим голосом прервала его Валентина, прижимая ладонь ко лбу.

— С помощью какого-то компьютера он проник в наш сервер и уничтожил важные коммерческие данные, — четко произнес Олег. — Там же он узнал наши банковские счета.

— Что ты такое говоришь? — воскликнула она, ужасаясь в глубине души, что все это МОЖЕТ оказаться правдой.

— Завтра утром менты из этого управления начнут расследование. Они его вычислят, Валя. И, может быть, арестуют. Такие вещи быстро раскрываются. Это очень серьезно, Валя. Ты даже не представляешь, насколько серьезно. Из-за своей глупости он может…

Валентина так быстро положила трубку на аппарат, что тот жалобно звякнул.

Нет, нет. Он не мог! Просто не мог. Или мог?

Что же делать? Как быть?

Компьютеры его проклятые! Говорила же Захарову не покупать! Говорила! Только им обоим как об стенку горох.

Валентина метнулась на кухню, потом бестолково ринулась в свою комнату. Начала рыться в старой шкатулке, куда бросала листочки с телефонными номерами — она никак не могла вспомнить номер бывшего мужа.

Телефон все это время надрывался в прихожей.

Пробегая мимо, она снова сняла трубку.

— Да!

— Валя, нас прервали. Мой сотовый, наверное, не держит.

— Олежек, что теперь делать? — неожиданно для себя всхлипнула она.

— Во-первых, надо найти его раньше ментов и поговорить. Где он может быть?

— Он мог к Захарову поехать.

— Позвони ему и скажи, чтобы он его никуда не отпускал.

— Да, да, конечно!

— Времени у нас мало. По таким делам милиция начинает действовать очень быстро.

— Господи, каким делам-то?!

— Не волнуйся. Все, что будет в моих силах, я сделаю. Но дурак он у тебя большой. Все, звони своему бывшему. А я подскочу через часик. Заберу тебя и поедем его искать.

Валентина уронила трубку на колени.

Одна только мысль пульсировала в ее голове: «Я так и знала. Я так и знала».

* * *

Настроение у Жоры было отвратительное. Он не так представлял себе встречу с Кристиной. Совсем не так.

Знакомство с Кристиной случилось при не совсем обычных обстоятельствах несколько лет назад. На какой-то вечеринке в развеселом кругу курящих на лестничной площадке пацанов зашел разговор о «правильных» девчонках, что таких уломать на постель — занятие себе дороже. Жора тогда заявил, что привык брать подобные «крепости» всегда и в любых обстоятельствах. Ему тут же указали на Кристину.

Молоденькая, свеженькая, с горящими глазками, в которых читалось столько всего приятного для мужских фантазий, она сразу ему понравилась. Любил он таких. Открытые, любопытные, не испорченные прозой жизни человечки с нежной кожей — только они возбуждали в нем инстинкт охотника, готового на какие угодно уловки и расходы, лишь бы «подстрелить» намеченную дичь. Ломать таких строптивых и таких «правильных» девочек составляло для него самое большое удовольствие в жизни. Ломать и скручивать их души в болезненные узелки.

Он поспорил на нее с пацанами, как в каком-то старом советском фильме. Потому что считал себя охотником, настоящим покорителем женских сердец.

Вообще девочки приносили ему много радостей — в основном удивительной девчачьей особенностью подчеркивать ум мужчины своей непроходимой глупостью. А еще тем, что в их телах, чувствах, поступках, в мыслях все было чрезмерно, бурно, ярко, безумно, яростно. Всего-то и надо было, что добраться до этой чрезмерности, «открыть» ее, как какой-то там мифический герой открывает ящик Пандоры. И тогда из строгой, уравновешенной девочки, набитой разными глупостями о собственном неповторимом женском достоинстве, она превращалась в рабыню его эго, в жалкую просительницу его щедрот, в еще более глупую тварь, которая не видит ничего, что делается вокруг нее. Такая девочка уже не боялась целоваться на людях, потому что люди для нее переставали существовать, и по той же причине не стеснялась в метро в час пик совать руку в карман его брюк «с секретом» («секрет» заключался в том, что кармана как такового не имелось). Он научился использовать множество приемов, чтобы расшевелить каждую конкретную девчонку. Некоторые заводились при его угрозе спрыгнуть в Свислочь, шуточной на первый взгляд, но очень правдоподобной, если он забирался на парапет и балансировал на одной ноге. Иных «открывали» наркотики. Некоторые готовы были душу продать за массаж ступней. Другие обожали грубости, хотя и рыдали крокодильими слезами. Кто-то таял от подаренной игрушки из «Макдоналдса».

Любил ли их Жора? Он готов был поклясться, что да. Любил. Как любил бы забавных норовистых зверушек, которых так увлекательно приручать. О да! Это было самое интересное.

Кристина же оказалась действительно непростой штучкой. И что самое необычное, она почти раскусила его игру в уловки. Он изображал душевную ранимость и беззащитность, а она со смехом говорила что-то про волка в овечьей шкуре. Он старался казаться умным и всезнающим, но всякий раз она вытаскивала наружу его невежество. Крепенький независимый девчачий характер ни в чем не желал уступать ему. Такую кобылку просто необходимо было объездить, чтобы в последующем у нее не возникало никаких иллюзий по поводу своего какого-то особого предназначения в мире.

На людях они сходились в каком-то жутковатом бойцовском поединке, состоявшем из обмена едкими и подчас обидными репликами. Без посторонних же глаз и ушей оба были преувеличенно вежливы и предупредительны, как игроки в покер, задумавшие переблефовать друг друга.

Друзья с увлечением наблюдали за развитием их отношений, отлично понимая, что противники стоят друг друга — непредсказуемый провинциал Жора, хватавшийся за любой легкий заработок, совершенно неразборчивый в знакомствах, и столичная умница Кристина, которая шла по понятному и ровному жизненному пути к замужеству и семье.

Эта ее «стойкость» лишала Жору покоя, как советскому бедняку не давала покоя состоятельность соседей. В своей бессильной зависти и злобе он готов был на самые нелепые с точки зрения здравого смысла поступки.

Однажды после очередной ссоры посреди улицы он в каком-то яростном исступлении ума шагнул на тротуар, в самый поток машин, решив немедленно перейти оживленный проспект. Ему не повезло (а может, и повезло), так как через минуту он был сбит машиной. В итоге Жора получил сломанную в двух местах ногу и… Кристину. Она сопровождала его в — больницу, а потом без конца гуляла с ним, когда ему надо было разрабатывать ногу. Нечаянная жалость (как и нечаянная любовь) всегда вынуждает женщину забыть об осторожности.

Через некоторое время после выхода из больницы Жора выиграл пари.

В минуты тихой любовной неги, когда они уставали от своих сладко-изнуряющих постельных танцев, Кристина говорила с ним о своих чаяниях, желаниях, стремлениях, а он с замиранием сердца слушал, впитывал этот поток чистой откровенности, который она изливала к его ногам, словно дар божеству, чье покровительство и милость рассчитывала получить в потаенных сумерках жизни. Он слушал и удивлялся тому, как легко, оказывается, открыть доступ к чужим сокровищам, как просто запустить пальцы в сверкающие драгоценности чужих мыслей и как удобно их использовать ради своих прихотей.

Единственное, что его беспокоило, так это ее ироничная проницательность и снисходительная манера тут же прощать замеченные промахи. И если жалеть себя он мог позволить, то снисходительности вынести был не в состоянии. Хуже снисходительности Жора считал только презрение. Расстояние между снисходительностью и презрением было точно таким же, как между любовью и ненавистью. Если не меньше.

Одно из ее высказываний окончательно убедило его в том, что пора этой рыженькой ведьме показать, кто она такая.

— Ты забавный парень, Жора, — сказала Кристина однажды, когда гуляла с ним по городу — Тебе так мало надо, чтобы чувствовать себя на своем месте. Ты читаешь пошлые детективы в мягких обложках, сидя на унитазе, но так умно рассуждаешь о ДНК и «черных дырах», о моде и политике. И поэтому я не знаю, какой из двух Георгиев со мной. И каким он наконец станет после того, как его романтика исчерпает себя. «Бешеный» на унитазе или ценитель глубин Малевича и его «Черного квадрата».

Впервые он не нашелся с ответом. Она так ясно увидела его поверхностность, с такой легкостью заглянула в его суть, которую он тщательно скрывал, что ему стало не по себе. И в то же время она была снисходительна к этой его двойственности, с легким удивлением подчеркивала свою «неразборчивость» и давала понять, что в этот момент такое положение ее вполне устраивает. Мол, у каждого свои недостатки, дорогой.

Нет, этого он не смог ей простить.

Еще до встречи с Кристиной Жора имел связи с разными полезными людьми. Иные контакты имели деловой, иные дружеский характер. На тот момент он работал в тандеме с одним приятелем. Дело у них было простое и незамысловатое. Они снимали квартиру под «офис» и давали объявления в газеты о том, что некая солидная германская фирма приглашает девушек для работы в семьи в качестве нянь, домохозяек и гувернанток. От претенденток отбоя не было. Правда, почти все они попадали не в добропорядочные семьи, а прямо к Хайнсу, с которым у приятеля Жоры были крепкие договоренности. Жора же занимался тем, что перевозил глупых девах на микроавтобусе через европейские границы к Хайнсу, владевшему сетью высококлассных борделей по всей Германии.

Газету с объявлением как бы невзначай Жора и подсунул Кристине. Это тоже было пари, но заключенное теперь с самим собой. Он чувствовал себя испытателем, проводящим эксперимент над судьбой и гордостью другого человека. Он наблюдал за ней, как, по Пушкину, Сальери наблюдал за Моцартом, беззаботно пьющим отравленное вино.

Кристина, естественно, хотела больше зарабатывать. Правда, побаиваясь что-то менять в своей жизни. Тогда Жора сообщил по секрету, что знает эту фирму, что даже работает там и знает девчонок, которые через короткое время приезжали на родину и покупали себе квартиры. Кристина поверила. Да и не могла не поверить, ведь не зря Жора гордился своим даром убеждения.

Эта рыженькая глупышка отправилась в Германию к Хайнсу, ни о чем не догадываясь до последнего момента.

И куда теперь подевался ее снисходительный задор? Перемололся за три года в неприглядную блеклую усталость. И ему это очень понравилось. Как же она на него, Жору, смотрела! Как смотрела! Как побитая собачонка, готовая укусить или вылизать руку, в зависимости от обстоятельств. Но укусить себя он ей не позволит. А вот вылизать… Это, конечно, предпочтительнее.

Хайнс действительно им звонил, но уж конечно его не заботила одна из славянских дурочек, работавшая в его заведении. Он просто сказал, что неприятности с полицией заставили его на время прикрыть бизнес и поэтому везти ему больше никого не надо. Пока не надо. Жоре не составило труда догадаться, что Кристина вернется домой. Он запросто нашел ее дом и за небольшую плату попросил старуху-соседку сообщить ему, если она увидит Кристину. А потом несколько дней ходил за ней по пятам, как алчный хищник за своей жертвой: О да! Она была лакомой жертвой. Потому что жертвы всегда имеют чем поделиться с хищником. Пусть даже собственной жизнью.

* * *

Витек почти бессознательно отмечал суету вокруг себя, потому что разум его все это уже не интересовало. Он как будто окоченел внутри самого себя, окуклился в маленькое бесчувственное существо, из которого неизвестно что вылупится. Остатки гордости резали его душу, как осколки стекла, зажатые в кулаке. Он презирал себя и свою мальчишескую наивность. Ненавидел за слабость. Теперь он не верил даже себе. Он не пацан, а плаксивая девчонка с косичками.

Он часами тупо смотрел в одну точку в пространстве, загадав, что если дольше всего продержится в таком состоянии, значит, победит чмориков. Победит их глупое любопытство, их коварство и предательство. Победит силой пацанской воли. Если бы у него под рукой оказались лупа и солнечный луч, он, наверное, прожег бы себе руку насквозь, потому что дома у них с пацанами была и такая «загадалка» — дольше всех продержаться под ослепительной точкой концентрированного солнечного света, не вскрикнув при этом. Он и не вскрикнул бы. Потому что боль внутри него была сильнее. Гораздо сильнее.

Пребывание в детском социальном центре он постарался вынести со стойкостью и равнодушием, на какие только был способен, ибо ничего другого в этой ситуации придумать не мог.

С ним говорили разные люди. Но в основном строгая пожилая леди, сопровождаемая каким-то мужчиной. Когда они впервые появились, Витек даже не взглянул на них.

— Твое имя Виктор Периш, не так ли? — спросил мужчина.

— Никакой я не Периш. Заберите себе эту сраную фамилию. Я Герасимович! Понятно?! — прокричал он на родном языке.

— Говори, пожалуйста, по-английски. Я знаю, ты умеешь.

Женщина сделала какой-то знак спутнику и подошла ближе.

На ее лице играла улыбка. Но теперь она была немного теплее.

— Почему ты сбежал, Виктор? Они тебя обижали? Периши тебя обижали? Может быть, ты не можешь говорить об этом? Что они с тобой делали? Ты расскажешь нам?

Витек промолчал.

— Есть люди, которые помогут тебе разобраться во всем, — продолжила леди.

— Они помогут мне уехать домой?

— Ну, если ты так хочешь…

— Хочу! — встрепенулся он.

— Но для начала ты должен рассказать, что тебя беспокоит. Что-то произошло с тобой в семье Перишей?

— Ничего не произошло. Я просто ХОЧУ ДОМОЙ! Понятно?

— Ладно. Только не волнуйся. Мы уже уходим. Но ты подумай. Нам нужна правда.

Да, он мог бы рассказать правду о ПРАВИЛАХ, но вряд ли леди из социальной службы поймет. Она ведь одна из них. Она тоже любит правила, иначе он здесь не оказался бы. И он мог бы соврать. Нагородить разную ерунду про Перишей. И они все поверили бы. Чморики обычно не очень-то доверяют друг другу и стараются подловить на чем только можно. Но теперь это не имело для Витьки значения. Ровным счетом никакого.

Так ничего и не добившись, они оставили его в покое.

А потом приехал Джон Периш. Вид у него был виноватый и серьезный. Какое-то время он молчал, неловко поправляя редеющие волосы и теребя ворот спортивной куртки. Продолжительное молчание явно свидетельствовало о его смущении.

— Мы волновались за тебя, парень, — произнес он наконец.

— Для этого мне следовало бы наделать на каждую вашу кровать, — не глядя на него, ответил Виктор.

Джон издал какой-то странный звук, и Виктор понял, что он подавляет смех.

— Ты бы слышал, как орала Дебора. Никогда не думал, что она знает столько нехороших слов. И эта проделка с пастой! Очень смешно. А вообще ты зря так. Мы не хотели тебе ничего дурного.

Виктор молча сверлил взглядом стол.

Джон Периш тоже чморик, но к нему у Витьки претензий не было.

— Мы хотели, чтобы ты был счастлив. Мы действительно так хотели. Ты же, Виктор, как… как ежик, постоянно пытался нас напугать и уколоть своими колючками. Почему?

— У каждого ежика есть своя норка. Толку от того, что вы притащили его в свой дом и поставили перед ним блюдце с молоком. Он все равно будет думать о своей норке.

Мистер Периш помолчал удивленно, затем сказал:

— Но тебя никто силой сюда не тащил.

— Я тоже хотел как лучше! Или вы думаете, что я не хотел себе настоящего отца и настоящую мать? Если бы не хотел, то не оказался здесь, с вами! — копившиеся все это время слезы дали о себе знать.

— Ты хочешь сказать, что мы не любили тебя?

— Ничего я не хочу сказать!

— У нас трое детей. Мы не могли уделять внимание только тебе одному, Виктор. Семья — это очень сложно. И очень ответственно.

— Вы даже им не уделяете внимания. Ваш Тейлор хорохорится на людях, а сам трус и стукач. Вы не различаете, когда он врет, а когда говорит правду. Ваша Сьюзи строит из себя девочку-недотрогу, а сама хвалилась по телефону, как переспала с двумя парнями. Вы говорите, я постоянно лгу и изворачиваюсь, а вы сами? Разве нет?

— Господи Иисусе! Что ты говоришь? — на лице Джона отразились беспомощность и ужас.

— То, что знаю. И вижу. Иногда, когда тебя считают тупым и ничего не понимающим, люди перестают стесняться. Это все равно, что раздеваться при собаке. Я был для вас вторым Ральфом, Джон. Вторым Ральфом, на которого можно было списать разорванный мусорный мешок или включенный ночью садовый шланг, однажды заливший водой весь ваш задний двор. Или рассыпанную в гостиной муку. Или слабительное, которое потом можно легко подкинуть в комнату второго Ральфа.

— Так это не ты тогда…

— Не важно. Ваши дети тоже умеют веселиться. Это я понял. Больше я не хочу говорить об этом. Можете везти меня обратно. Но я снова сбегу. И не знаю, окажусь ли я опять в аэропорту или где-нибудь в Канаде. Вы мне надоели. Я хочу ДОМОЙ!

Ошеломленный Джон Периш молчал. Этот мальчик походил не на второго Ральфа, а на острый хирургический скальпель, вскрывший живот семейки Периш и показавший, насколько все прогнило у нее внутри. Но как же больно! И как неловко. Особенно если учесть наказ Деборы. Категорический и не допускавший никакого обсуждения. Дебора умела носить маску послушной жены, но когда она ее снимала, Джону становилось не до шуток.

— Виктор, послушай… — начал он смущенно. — Хотя все это очень сложно, но мы думаем, что тебе… тебе действительно лучше вернуться домой. К себе домой. Так хочет Дебора. И дети.

Витька впервые за все это время посмотрел на своего приемного отца. Вид у него был несчастный, как у человека, вынужденного огласить явно несправедливый приговор. Но Витька был рад этому приговору.

— Юридические вопросы мы уладим. Документы перешлем на твой детский дом. Мне очень жаль, что все так вышло, Виктор. Правда, жаль. Извини меня. Нас…

Джон притянул его, неподвижного и равнодушного, к себе и обнял. Рука Виктора дрогнула, чуть прикоснувшись к плечу человека, не сумевшего стать ему отцом.

* * *

До того момента, как позади объявились двое крепеньких молодцов с насупленными лицами, Тимофей и не думал, что все завертится так скоро. Проводив Кристину с работы до дома, он планировал немного прогуляться по городу, поужинать в каком-нибудь маленьком кафе и снова побродить, потому что в пустую квартиру после работы возвращаться не хотелось. Там его никто не ждал. Ну, может быть, только неизвестной породы комнатный цветок, доставшийся от родителей и никогда не терявший боевой стойкости, даже если Тимофей забывал его поливать.

Добрые (или недобрые) молодцы упорно двигались за ним по улице, не отставая ни на шаг и сверля его спину взглядами. Они просто шли за ним, дожидаясь, вероятно, того момента, когда он покинет людную улицу.

Пару раз Тимофей невзначай оглянулся и со снисходительной улыбкой обнаружил, что парням до крайности необходим темный закоулок для серьезного разговора. Оживленный и ярко освещенный проспект их очень удручал. Тимофей решил облегчить им задачу. Он прошел мимо входа на станцию метро к Дворцу профсоюзов. Позади Дворца имелась тихая и вполне культурная площадка, откуда были прекрасно видны и цирк, и какое-то военное учреждение с калиткой, охраняемой солдатиком, да и весь проспект как на ладони. Для непринужденного разговора — в самый раз, а вот для глупостей, на которые способны такие типы, не очень удобно.

Подойдя к парапету, отделявшему площадку от крутого склона, на котором росли каштаны, Тимофей остановился и стал ждать, с независимым видом сунув руки в карманы куртки. Молодчики очень скоро подошли. Два крепких парня в явно не дешевых плащах и с манерами людей, привыкших решать все проблемы. Как свои, так и чужие.

— Здорово, мля, — сказал один. — Ты Тимофей?

— Вообще-то я предпочитаю знакомиться с девушками, — ответил Тимофей, поворачиваясь к ним.

Два братана переглянулись и помрачнелй еще больше.

— Свинка, мля, что-то хрюкнула, или мне показалось? — спросил один у другого.

— По мне так пусть хрюкает. Если на всяких тандеров[21]размениваться, никакой жизни не хватит.

— Вообще-то за такие хохмы головы отрывают. Прям на месте, — продолжали они общаться друг с другом, словно Тимофея рядом не было.

— Алло, — пощелкал пальцами Тимофей. — Вообще-то я тут.

— Пойдешь с нами, — безапелляционно завил парень пониже и покрепче, перекатывая резинку во рту.

— С какой стати?

— Один человек, мля, хочет с тобой поговорить.

— Этот человек знает, что я не хочу с ним говорить.

— Это ты с ним сам разбирайся. Наше дело доставить тебя к нему. Усек, мля?

«Начинается. Новая бестолковая игра в разговоры, которую так обожает Старик», — с тоскливым раздражением подумал Тимофей.

— Ты можешь пойти с нами сам, а если упрешься рогами, мы тебе их обломаем, — приняв нагловато-угрожающую позу, с кривой ухмылкой продолжил один из парней, поминутно бросая по-волчьи настороженные взгляды по сторонам. — Уделаем так, что любо-дорого.

— Прямо тут можем отоварить.

— Мы таких кишкарей…

— Где он? — резко спросил Тимофей, пропустив мимо ушей разглагольствования братанов.

— Кто? — недоуменно уставился на него братан. Фантазия увела его от реальности.

— Не тормози, придурок. Старик где?

— Да ты…

Второй удержал первого, сделавшего угрожающий шаг к Тимофею.

— Тут недалеко кабачок есть один. «Печки-лавочки», — сообщил он уже более мирно. — Они там сегодня.

— Что ж, уговорили. Пошли.

Как любил говорить Старик, не умен тот, кто может совсем избавиться от врага и медлит с этим[22]. Он любит использовать чужие слова. Как и чужие руки.

* * *

В кафе было многолюдно. Основная масса — вездесущие студенты. Они кушали и болтали, придвинувшись друг к другу на минимальное расстояние. Иные, отвернувшись, говорили по сотовым.

Старика Тимофей увидел сразу. Он сидел за столиком у окна в компании мужчины и женщины. Знакомая троица неразлучных прохиндеев, вынужденных жить в одной маленькой стае. И ведь нет у них особой любви друг к другу, но работают все равно вместе. Если, конечно, это можно назвать работой. Только у Тимофея хватило однажды решимости выйти из этого прайда.

Старик приветливо взмахнул рукой, подзывая его.

Тимофей подошел ближе.

— А! Вот и наш дорогой Тимофей прибыл! — радостно воскликнул Старик, протягивая ему руку. — Хорош! Хорош! Выглядишь прекрасно. Правда, Ирочка? Твой Тимофей как никогда в форме.

— Он давно не мой, — поправила его молодая женщина за столиком.

— Здравствуй, Ира, — поздоровался Тимофей как можно более любезно.

Она держала в руках бокал и грациозно повернулась к Тимофею.

— Привет, бывший муж.

Наверное, именно за прямоту и эту томную грациозность хищницы он и полюбил ее когда-то. Ира могла подать себя, не прилагая к этому никаких усилий. Она просто такой была — грациозной и опасной кошкой, готовой выпустить коготки в любой момент. И момент этот никак нельзя было предугадать, как нельзя предугадать землетрясение. Только почувствовать. Она вызывала тревогу, схожую с той, которая бывает у людей перед ураганом.

Рядом сидел вездесущий Олежек, снимавшийся одно время для журналов мод, но бросивший карьеру из-за какой-то темной истории. В альянсе Старика он нашел для себя прекрасную нишу — открывать своей красой неописуемой самые стойкие женские сердца. Любил он это дело, хотя никогда не любил тех, чьи сердца покорял.

Руки Олежек не подал, уставившись на Тимофея своими нагловато-снисходительными голубыми глазками прожженного плейбоя, полагающего всех остальных мужиков лишь своей бледной тенью.

Вся хищная троица в сборе. Старик решил приготовить блюдо под названием «La rencontre des amis vieux»[23]. Старик обожал французский язык, души не чаял в итальянской кухне, со страстью молодого повесы, не способного остановиться на одном знакомстве, собирал высказывания великих людей и ловко умел прятать за сентиментальными мизансценами угрожающую фабулу собственных целей. Два братана, сопровождавшие Тимофея до самого кафе, — лишнее тому подтверждение.

— Ну что же ты стоишь? Садись! Сейчас поужинаем. Здесь, надо заметить, прекрасная кухня. Много всякой зелени, как любит наша Ирочка.

— Она, как коза, от листика салата никогда не откажется! — добавил Олежек и тут же получил несильный толчок Ирининым локтем.

Знакомые «семейные» подначивания. Раньше Тимофея забавляла их нарочитая враждебность друг к другу, за которой скрывалось нечто почти братское. Может, потому что Ира и Олег были очень похожи друг на друга. Оба красивы, честолюбивы, эгоистичны до мозга костей и всегда знали, чего желать от жизни. Было ли между ними что-то большее, Тимофей не знал, но усомнился бы, расскажи ему кто-нибудь об их бурном и продолжительном романе. Для этого они были слишком одинаковыми, как однополюсные стороны магнитов.

Старик заказывал блюда сам. Его тихая, но непреклонная воля походила на разудалый диктат русского помещика и касалась всего на свете. Особенно еды. Он был заранее уверен, что человек рядом с ним понятия не имеет, что с чем есть и чем запивать. Он вполне мог бы сыграть профессора Преображенского за столом: «Доктор Борменталь, умоляю вас, мгновенно съесть эту штучку, и если вы скажете, что это плохо, я ваш кровный враг на всю жизнь».

Но если профессор вызывал симпатию и уважение, то к Старику Тимофей давно утратил эти чувства.

— Ну вот и славно! — разыгрывал радостного хозяина Старик. — Как в наши лучшие времена. В последний раз мы, помнится, обедали вместе в том чудном кафе на проспекте Витторио-Эмануэле II в Милане. Мы тогда отведали чудесную кассаолу и желтое ризотто с шафраном. Боже, что за кухня у этих итальянцев! Удивительно! И что за времена у нас были! Хорошие времена. Как сказал Терье, счастливой жизни нет, есть счастливые дни. И я с ним полностью согласен. Счастье, други мои, зыбко и почти нереально. Оно не есть «всегда». Оно есть «здесь и сейчас».

— Вы позвали меня только для того, чтобы дать определение счастью? — прервал его Тимофей.

— Мы позвали тебя потому, что ты не последний человек в нашей команде и…

— НАШЕЙ команды больше нет. Кажется, я объяснил вам это три года назад. Ее нет и не будет.

— Тимон, ты бы нас не расстраивал, а? — лениво произнес Олежек, отпивая воду из бокала.

— А то что?

— Стоп, мальчики! — воскликнул Старик, подняв руки. — Не будем портить себе аппетит ненужными словами. Ненужные слова лучше приберечь для подворотни. Там они в самый раз. Но не здесь, за этим прекрасным столом в центре замечательного города, среди блестящей и подающей, смею предполагать, надежды молодежи. Мне, безнадежному старику, приятно такое окружение. Вне зависимости от обстоятельств, которые нас здесь собрали. О них поговорим позже. А сейчас отдадим должное здешним поварам. К слову сказать, Минск, насколько я успел убедиться, не уступает в гастрономических предложениях лучшим европейским кухням. Приятно найти в этой стране кусочек европейского шарма. В убогом иногда обрамлении, но все же. Гостиницы тут ужасные — что правда, то правда, но кухня, дамы и господа… м-м! Кстати о еде. Говорят, католики хотят исключить чревоугодие из списка смертных грехов. Разумно! Очень разумно с их стороны. У иных нет в жизни большей радости и отдохновения от серости жизни, чем вкусная и приятная для глаза пища. И разве не за столом решались и решаются самые важные вопросы? Разве есть что-то более приятственное для души, чем желание разделить хлеб с ближним? Пища — это не просто энергия для тела. Это, хорошие мои, эстетика общения. Религия жизни, если можно так выразиться. Мы приносим жертвы богам этой религии но многу раз в день, получая при этом истинное наслаждение в сытости и довольстве. В ней ни скуки, ни нудных нравоучений, ни тяжких обрядов с нелепыми условностями. Все в ней подчинено истинной красоте, дарованной нам природой, и практической пользе. Истинной пользе, смею добавить. Так что кушайте, мои дорогие, и наслаждайтесь общением с божественным!

Старик обожал аудиторию. Можно было подумать, что раньше, в советские времена, он работал лектором общества «Знание». Хотя никто точно не знал, чем он занимался и что делал в годы застоя. В любом случае, Старик был последователен — атеизм горел в нем ровным и неугасимым пламенем.

— Ох, и богохульник вы, Богдан Сергеевич! — хмыкнул Олег. — Кто ж еду к религии приравнивает?

— Дело в том, мальчик мой, что меня не слишком воодушевляют слова Соломона: «Бог — ради человеков, чтобы их просветить, дабы поняли сами, что они — это скот и только». Согласись, как-то неловко ставить знак «равно» между собой и овцой в стаде, понукаемой вздорным пастухом, частенько забывающим об ответственности или дающим понять, насколько всякая ответственность ему чужда. Посему модные набеги таких солидных и кое-что повидавших в жизни людей, как я, на церковные богослужения смешат меня до чрезвычайности. Совершенно очевидно, что таким образом они хотят приобрести себе места в первых рядах рая. Без всякой, кстати, гарантии на то, что такие места им действительно будут выделены.

— А вы что, в рай, значит, не хотите? — с веселой издевкой поинтересовался Олег, настроение которого явно улучшилось.

— Нет, мой милый. Как-то раз у Вольтера спросили, где бы он хотел быть после смерти — в раю или аду? А он ответил: «В раю климат, конечно, лучше, но в аду компания несколько приятнее», — Старик сдержанно засмеялся. — Каково? Что еще можно добавить к словам умных людей?

— Только слова дураков, — сказал Тимофей, у которого появилось странное ощущение, словно все это уже было — и разговор, и обстановка. И Олежек сидел также напротив вполоборота, спрятав одну руку в карман, а другой лениво разрушая очередной кулинарный шедевр на тарелке, и Ира, холодная, отрешенная, казалось, от всего на свете, играет со своим бокалом, в котором переливается непременно хорошее «Шато» (другого спиртного она не признавала). Все это уже было. Но где? Может, в кафе на улице Мандзони в Милане, или в Зальцбурге, или в Нью-Йорке на 52-й улице, или в Мельбурне, или в Москве? Они также сидят вчетвером и завуалировано обсуждают новое дело. Как же все это знакомо!

— Так, так, — оживился Старик. — Твоя мысль имеет развитие, или я ошибаюсь?

— Имеет. Разница между умным человеком и дураком в том, что дурак повторяет чужие глупости, а умный придумывает свои.

Старик рассмеялся.

— Вот так уделал! Убил наповал! Что значит работа ума! Учись, Олежек. Полагаю, тебе даже Интернет не поможет. Нет, нет, не поможет. Тебе вполне достаточно твоей внешности.

— А причем тут моя внешность? — насупился Олег.

— Притом, что она обманчива. Люди всегда тянутся ко всему красивому. И им без разницы, что там, за этой красотой, — ум или глупость, истина или ложь, созидание или разрушение. Молния тоже красива, и многие забывают, что она заключает в себе миллионы смертоносных вольт, способных испепелить в секунду.

Олежек криво усмехнулся, видимо, восприняв это как комплимент себе.

— А вот в моем случае и в моем положении выглядеть глупцом просто опасно, — продолжил Богдан Ceргеевич. — Старый — не всегда синоним слову «мудрый». Увы, следует это признать. Надо много трудиться, чтобы не быть раздавленным такими, как вы, молодыми и нахрапистыми умницами и умниками. Держать себя, так сказать, в форме. А иногда приходится пускаться на уловки, чтобы в твоем уме не усомнились.

— Да, ты мастер на уловки, — кивнул Тимофей.

— Ты тоже не новичок в этом деле. Не так ли?

— Уловки перестали быть моей профессией три года назад, как только я понял, что они не помогут мне в некоторых жизненно важных вещах. Я даже благодарен тебе за эту перемену в моей жизни.

— Вот как? Какие же перемены ты имеешь в виду? Свою работу в страховой конторе с девяти до шести? Жизнь в этом заштатном городишке с грязными автобусами и трамваями? Или те перемены, что подвигли тебя на забавное переодевание в клоуна? Клоун! Какая нелепость для человека, способного на большее! Взгляни на себя хоть раз со стороны! И ты увидишь, что у тебя сейчас нет оснований гордиться собой. Ни малейших. Ты поставил себя в положение человека, наиболее уязвимого со всех точек зрения. И это я тебе докажу сегодня. Я понимаю, радостные детки, сияющие глазки — это приятно. Всегда приятно, когда тебя любят за просто так. Тут я снимаю перед тобой шляпу. Благородно. Может быть, даже полезно для души, для жизненного опыта. Но нелепо заниматься этим только из какого-то извращенного принципа благотворительности, который появился вдруг.

— Уж кто бы говорил об извращенных принципах! У вас троих вообще никаких принципов нет.

— Мир вещей и людей слишком сложен и изменчив, мой Тимофей, и постоянно придерживаться каких-то одних принципов невозможно при всем желании. Поэтому вместе с принципами нам оставлена свобода выбора. Без выбора и компромисса принципы входят в противоречие друг с другом. Разве не так?

— Я не знаю, что ты понимаешь под «свободой выбора».

— Выбор. Выбор лучшего вина, что приносит удовольствие, к примеру, нашей Ирочке; выбор лучшей машины, что радует Олега; выбор лучших людей, что радует меня. Одним словом, выбор лучшей жизни.

— Или смерти, — хохотнул Олег.

— Я не с вами сейчас говорю, молодой человек! — резко и зло одернул его Старик, умевший переходить от благодушия к гневу так быстро, что приводил в замешательство собеседника. — Извольте помолчать. Итак, на чем бишь я остановился?

— На выборе, — подсказала Ира, глядя в окно.

— Да. Выбор… Надо уметь выбирать, дружок. Всегда и везде. Чтобы не разделить судьбу осла меж двух стогов сена, ставшего притчей во языцех.

— Ты тоже предложишь мне какой-то выбор? — подозрительно спросил Тимофей, так и не прикоснувшийся к своему блюду.

— Ты зришь в корень, мой дорогой! — широко улыбнулся Старик всеми своими морщинами. — Зришь в корень! Но об этом потом! Что же ты не ешь?

— Аппетита нет.

— Это плохо. У молодого человека вроде тебя в любой ситуации аппетит должен быть отменным. Еще говорят, что аппетит приходит во время еды. Надо только начать.

— Я не собираюсь ничего начинать. Кажется, мы уже говорили об этом. Зачем все снова? Зачем? Хоть ты, Ира, объясни мне! Ты, оказывается, все же склонна к компромиссам, хотя когда я звал тебя с собой, ты ведь не поехала, видеть меня не желала. А теперь сидишь здесь и изображаешь группу поддержки. Или это снова твой выбор?

Она повернулась и посмотрела с таким ледяным презрением, что Тимофей даже поежился. Он терпеть не мог, когда она так смотрела. И не из-за страха перед этим взглядом. А из жалости. Это был взгляд загнанного в угол зверька, всем своим видом показывавшего, насколько его НАДО бояться.

— Я здесь не из-за тебя, а из-за дела. Можешь не волноваться.

— Ты не тот человек, из-за которого я буду волноваться.

Она поставила бокал и с тихой яростью произнесла:

— Что ты хочешь от меня услышать? Что я сука и стерва, а ты хороший, чуткий, добрый мальчик, который решил порвать с плохой девочкой? Так?

— Ирина. Ирина, что за слова? — покачал головой Старик.

— Нет уж. Я скажу. Скажу. Мне было хорошо с тобой, потому что ты знал, чего хотел. И я это знала. Я верила в тебя. Думала, что у нас все будет хорошо. А потом ты изменился. Бросил работу, бросил меня! Разве нет?

— Я всегда был таким, просто смотрел не в ту сторону. А вот ты измениться не захотела. Хотя я предлагал.

Да, я никогда не скрывала того, что мне нужна достойная жизнь, и ты был с этим согласен сначала!

— Что ты называешь достойной жизнью?

— Только не ту, которой живешь ты!

— Вот это я и понял три года назад. Тебе интересна только твоя жизнь, Ира. Не моя.

— Какая гадость! — поморщился Олег. — Нашли время заниматься психоанализом семейных отношений. Устроили разбор полетов через три года!

— Заткнись, красавчик, — угрожающе взглянул на него Тимофей. — Ты и так раздражал меня слишком долго.

— В этом я с тобой единодушен. Можешь мне поверить. Богдан Сергеевич, скоро мы эту бодягу кончим? Он мне уже вот где сидит, этот клоун-переросток!

— Я ухожу, — Тимофей хотел встать, но Старик удержал его за руку.

— Не торопись. Спешка в нашем деле неуместна. И ты это знаешь. Сядь. Как бы там ни было, нас четверых многое связывает. Очень многое. И плохое (признаю это), но и хорошее. Давайте помнить о хорошем. В жизни это весьма помогает.

— Хорошо, — кивнул Тимофей. — Что вам надо?

— Ты же умный мальчик, догадайся с трех раз, — саркастично отозвался Олег.

— Ты нам нужен, — ласково улыбнулся Старик. — Для одного дела. Оно будет последним в этом составе. На этом все. По крайней мере для меня. Пора, знаешь ли, на покой. Я уж прикупил домик на Кипре с апельсиновым садом. Чудный такой домик с видом на море. Всю жизнь о таком мечтал. Большую часть работы мы проделали за последние два года. Дело за тобой.

— Что на этот раз? — притворился он ни о чем не знающим.

— Тебе действительно интересно? Ты же знаешь, у нас праздное любопытство не в почете.

— Если честно, то нет.

— Но ты должен согласиться.

— Я никому ничего не должен.

— Тебе так кажется, мой дорогой.

— Не связывайся со мной, Сергеевич, — вздохнул Тимофей. — Я похож на поток воды, который всюду пробьет себе дорогу.

— Укротить любой поток — дело техники. И еще ты неверно расставляешь акценты. Индивидуализм и принципиальность полезны в разумных дозах. В неумеренных они вызывают приятное заблуждение, поощряемое формой нашей планеты, что каждый человек находится на вершине мира. Я процитировал Эмерсона, если это кому-то интересно. Помнишь, я вначале говорил тебе, что в своей нынешней принципиальной жизни ты находишься в очень уязвимом положении? Вообще любые привязанности ставят человека в уязвимое положение. А мы космополиты, и потому неуязвимы. И неуловимы.

— А это уже ваше приятное заблуждение, — усмехнулся Тимофей, отпивая сок.

— Это факт, голубчик. Голый факт. И я намерен это доказать.

— Доказать что? Свою неуязвимость? Мне?

— Нет. Всего лишь доказать твою уязвимость при твоем нынешнем мировоззрении. И когда я это сделаю, тебе придется согласиться со мной и по поводу принципиальности и выбора. Вот так вот все просто.

— Ладно. Я весь внимание.

Старик довольно откинулся на спинку, сложил руки на животе и тихо заговорил:

— Существует категория людей, которых называют пешками. Не очень приятная, скажем откровенно, роль, но часто люди не догадываются, что играют ее. Или не хотят догадываться. Так человеку проще сохранить в себе надежду. Заметь, и здесь самообман неприкосновенной индивидуальности. Так вот, пешкам отведена простая, незамысловатая, практичная и в некоторых ситуациях вполне оправданная функция — ими жертвуют. Увы! Таковы правила этой игры под названием жизнь.

— Может, поменьше аллегорий и побольше сути?

— Это и есть суть, мальчик. Как писал Ибн Сина: «Суть в существе твоем отражена, не может долго тайной быть она, не потому ль, что суть любой натуры в поступке, словно в зеркале, видна». Нам друг от друга скрывать нечего, как ты понимаешь. Мы все здесь как на ладони. Ну а если конкретно, то начну с проблемы, которая возникла у нас, и мы должны решить ее с твоей профессиональной помощью. Не буду вдаваться в подробности проблемы, потому что о ее характере ты и так догадываешься. Но, как ты знаешь, проблемы не ходят в одиночку. Они любят большие компании. Вторая проблема — это ты и твое явное нежелание делать большие денежные дела. Давить мы на тебя не можем. Это мы сразу исключили, потому что нас связывают очень крепкие ниточки. Потяни за одну, и всем нам будет больно. Что же сделать, думали мы, чтобы наш дорогой Тимофей оказал нам маленькую услугу по старой дружбе? Как известно, одна голова хорошо, а три лучше. И мы решились на отчаянную и в некоторой степени даже жертвенную интригу. Наш многоуважаемый Олег Анатольевич, наш мужчина-красавец, вынужден был познакомиться с некоей дамой. С совершенно простой и незамысловатой парикмахершей, не очень еще увядшей, но и далеко уже не молоденькой. Увы, Олежке такая связь показалась очень тягостной. Но я сказал ему: не стенай и не заламывай руки. В конце концов, она же не будет твоей женой. Она будет ЛЮБОВНИЦЕЙ! А что такое любовница по определению Шамфора — это женщина, возле которой забываешь то, что знал назубок, иными словами, все недостатки ее пола. Так и случилось. Думаю, эта связь не была лишена для него некоторой приятности, тем более что в таком деле наш Олег, как мне кажется, не знает себе равных. Так вот. У этой дамы есть сын. Чудный, заботливый пятнадцатилетний мальчик. С характером! — Старик со значением поднял палец. — Да, с характером. Именно из таких и выходят пятнадцатилетние капитаны. А теперь поставь себя на его место. Возле мамки, только вчера уделявшей ему все внимание и любовь, появляется другой мужчина. Молодой мужчина. Мало того, что открывается явный мезальянс, неприятный для мальчика, но друг матери оказывается еще и наглым, прошу прощения, сукиным сыном, унижающим его гордость. И вот тут у нас могли быть затруднения в том плане, что реакция мальчика была бы не такой, какая нам нужна. Но, как я уже заметил, парень нам попался с характером. Характер плюс увлечение современными технологиями принесли ожидаемые плоды. Он влез в компьютеры фирмы нашего Олега и устроил, скажем так, небольшое хулиганство.

— Ничего себе хулиганство! — обиделся Олег, видя, что даже Ира слабо заулыбалась. — Он меня это… дискредитировал, сучонок! На всех компах оставил гнусную картинку вместо заставки. Утром приходят на работу мои сотрудники, включают компьютеры и видят меня на экранах голышом с каким-то мужиком в обнимку!

— Ну, Ну, успокойся, — махнул рукой Старик, тоже смеясь. — Мы же прекрасно знаем, что ты у нас весьма традиционной ориентации. Что ж, продолжу. Так просто у него такая шутка не прошла бы, но система безопасности, или что там еще, дала некоторый сбой. Чистая случайность. И вот перед мальчиком открываются счета фирмы и ее партнеров. Какая прекрасная возможность наказать зарвавшегося мамочкиного кавалера! Он переводит несколько крупных сумм на особый счет, а потом, чтобы замести следы, учиняет настоящее безобразие с файлами фирмы. Я ничего не путаю, нет? — обратился он к Олегу.

Тот покачал головой.

— И теперь могу сказать, что мальчик в беде, — подытожил Старик. — В большой беде.

Уверенность, с которой Тимофей вошел в кафе, постепенно улетучивалась. До него начала доходить суть замысла. Особенно после того, как он узнал об «Органа-Сервис».

Вот же хитрые мерзавцы!

— Дело выходит темное, — с улыбкой продолжил Олежек. — Как ни верти! Сам факт взлома он отрицать не станет. Да и не сможет. А вот по поводу перечисленных сумм… В этом вся муть. Тут уж заинтересованным лицам придется поломать голову. То ли сам он провел такую операцию, то ли его кто-то использовал и в качестве щита перед собой выставил. Непонятно.

— Да, разумеется, если все останется как есть, то задачи? которые мы ставили перед собой, не будут решены до конца. К фирме будет привлечено внимание, разгорится скандал. Нам останется только свернуть дело. Но судьба мальчишки на много лет свяжется с этим скандалом и с разбирательством его вины.

— Иными словами, мы сделаем так, что он влипнет по самые уши, если ты и дальше будешь разыгрывать из себя целочку, — бросив, наконец, надоевшую вилку, сказал Олег.

— Грубо, но верно, друг мой, — печальным голосом отозвался Старик. — И вот тут возникает дилемма, Тимофей, с очень коварными для твоих принципов ловушками. Уж отдай нам должное! Мы чертовски постарались! Весь фокус в том, что парень этот совсем для тебя чужой. Ты его не знаешь. А он в свою очередь не догадывается о твоем существовании. В принципе ты абсолютно ни при чем. Де юре и де факто мы соблюли все наши негласные обязательства друг перед другом. Но косвенно в его беде виноват именно ты, мой дорогой. Насколько мне помнится, мы вначале говорили о твоей уязвимости при нынешних взглядах. И я обещал, что докажу тебе это. Как видишь, я пригвоздил твою совесть тонкой интригой, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Теперь выбор за тобой. Ты же так любишь помогать незнакомым людям к их детишкам! Столько труда и энергии ты потратил, убеждая меня в свое время в том, как правильно, как полезно помогать другим, не ожидая никакой выгоды для себя. Верно? Вот и помоги парнишке выпутаться. Иначе твои принципы гроша ломаного не стоят, — Старик вытер руки салфеткой и довольный откинулся на спинку стула, словно напившийся крови клещ.

Тимофей застыл на месте, не говоря ни слова. Ситуация не столько потрясла его, сколько разозлила. Но он привык управлять своей яростью, потому что она ни к чему хорошему не приводила. А ситуация действительно паршивая! И для его принципов, и для гордости, не желавшей мириться с таким макиавеллиевским шантажом, созревшим в голове Старика.

— Ну и сволочи же вы, — произнес он наконец. — Какие же вы сволочи!

— Зачем же так, Тимофей? Мы не сволочи. Мы деловые люди, способные решать свои проблемы. Каким образом мы их решаем — уже не суть важно. Главное — уметь это делать. Если есть хоть один шанс, надо его использовать.

— Почему я?

— Хороший вопрос. И я его ожидал. Нам не выгодно брать в команду человека со стороны. Во-первых, слишком долго вводить его в курс дела. Во-вторых, лишний повод для беспокойства относительно его молчания. И в-третьих — ты лучший в нашем деле. И у тебя есть совесть. Согласись, это немаловажное обстоятельство, которое к тому же нам очень помогает. Устраивает?

— Зря, — покачал головой Тимофей.

— Что зря, золотой мой? — ласково улыбнулся Старик.

— Зря вы все это затеяли.

— Хочешь испортить жизнь пацану — валяй, — сказал Олег.

— Я не об этом.

— А о чем?

— О том, что вам это рано или поздно боком выйдет. Все вернется. Всегда возвращается. Я уже убедился в этом.

— Мы сейчас не настроены дискутировать о метафизических наказаниях за грехи! — раздраженно тряхнула прической Ира. — Время идет. И чем дольше мы бездействуем, тем больше на этого парня накопают наши доблестные правоохранительные органы. Кстати, очень скоро по телевизору покажут сюжет об упомянутом Богданом Сергеевичем происшествии. Посмотри на досуге. Очень познавательно.

— Твой ответ, Тимофей?

— Я должен подумать.

— Разумеется, разумеется. Но Ирочка права. Время идет. И чем дальше, тем труднее нам будет «отмазать» его, как говорит Олег.

— Дайте номер телефона. Я позвоню вам.

— Вот это уже другой коленкор! — обрадовался Старик, подавая ему свою визитку. — Спешите творить добро, говорил один наш знаменитый писатель. Весь мир не стоит одной детской слезы.

Тимофей спрятал визитку в карман куртки.

— Все вернется. Будьте уверены, — сказал он и вышел.

На следующий день Тимофей попросил Диму достать ему живых тараканов. Митек не удивился и через несколько часов, счастливый от того, что смог услужить лучшему другу, притащил ему в пластиковой таре огромных и неповоротливых тварей, которых можно было увидеть разве что в передаче Дроздова о животных или в фильме ужасов. Когда Тимофей объяснил, что ему нужны насекомые отечественного образца, тут уж Митек нахмурился. Это было все равно, что просить его продать снег зимой. Дима поинтересовался: какого черта? Тимофей ответил: надо. Покипятившись для приличия — мол, он не позволит делать из себя неизвестно что, — ровно через пять минут и три секунды Дима начал размышлять вслух, где бы раздобыть требуемых усатых соотечественников. Собственная кухня отпадала, потому что не далее как на днях бабка с помощью патентованного средства произвела генеральное сражение и погубила легион непрошеных жильцов. Ловить их у соседей было рискованно, так как те могли бы неправильно его понять. Но тут Митек вспомнил о своем очередном новом знакомом, содержавшем дома капризных ящериц, отказывавшихся питаться кем-либо еще, кроме тараканов. Через час требуемые рыжие соотечественники в большом сетчатом боксе были доставлены. Однако с тех пор Митек потерял покой.

— Эй, чудила, ты меня слышишь? — приставал он к Тимофею на работе. — Хочешь, я тебе отдам пять баксов, только скажи, чего ты с этой пакостью сделал?!

— Я их приготовил с соевым соусом по старинному тайскому рецепту и устроил праздник желудку, — ответил втайне потешавшийся Тимофей.

— Сверху даю еще пять. Десять баксов!

— У них вкус креветок, надо заметить…

— Меня не вырвет, не надейся. Мое последнее предложение — двадцать баксов!

— Эта загадка уйдет вместе со мной в могилу.

— С тобой все ясно. У мальчика взыграло детство, — проговорил недовольно Митек.

Двадцать баксов! За работу, приносившую Тимофею когда-то не меньше двух-трех кусков в тех же зеленых бумажках. Как ужасно упали цены за три года!

— Кстати, — прошептал Тимофей, потому что Инесса Михайловна за соседним столом уже навострила ушки, — я завтра собираюсь сачкануть. Прикроешь меня?

— Ладно, неблагодарный. Отмажу тебя в очередной раз. Но с тебя упаковка пива. Компенсация за слюну, которой меня завтра обрызгает наш Кузя. И вообще должен я знать, за что страдаю?

— Должен, должен, но знать тебе все равно не обязательно. Будешь спать лучше.

— Вот чего нет, того нет. О тебе ведь, паршивце, думаю.

— Только не это! — хихикнул Тимофей.

— Не в том смысле, извращенец! Мне твоя скрытность покоя не дает.

— Да неужели? — притворно изумился Тимофей, отворачиваясь к экрану компьютера.

— Кстати, вот куда ты дел свою Майю? У вас что, уже завяли помидоры?

— Скукожились — будет вернее.

— И я узнаю об этом последним? Понимаю, тебе сейчас плохо. Ты можешь поплакаться у меня на груди. Потом. Не на людях.

— Во-первых, обойдусь как-нибудь без твоей груди. Во-вторых, слишком много говоришь, Митек.

— «Птица Говорун отличается умом и сообразительностью. Умом и сообразительностью». Истина, подтвержденная временем. Можешь поделиться со мной всеми интимными подробностями, и они уйдут вместе со мной в могилу.

— Боюсь, ты уйдешь в могилу раньше, чем я поделюсь.

— Все понял. Я же воспитанный мальчик. Только разреши сделать последнее предложение. Предлагаю двадцать пять баксов за историю о тараканах! Двадцать пять!

— Дать тебе еще один рецепт?

— Да пошел ты!

Тимофей почти видел, каким был Димка в детстве, — маленький головастик с непропорционально большими ушами, сопливый, с открытым из-за аденоидов ртом, наглый и оттого смелый. Старшие дети его наверняка часто колотили. Смущало ли его это? Ничуть. Он хохотал в лицо обидчикам и раз за разом повторял оскорбления, за которые его били. Его тормошили, а он давился от хохота, визжа, к примеру, как полоумная свинка на весь двор: «А Сашка навонял! Я все слышал! Сашка навонял!». И никто не мог бы заткнуть ему рот, потому что затыкающие руки он предпочитал слюнявить. Наглость, говорят, — второе счастье. Дима был тому лишним подтверждением. И если ситуация осложнится, Тимофей знал, на кого можно положиться, несмотря на противоречивость Димкиного характера.

* * *

Вера была из тех девчонок, которые сочетали в себе ум, любознательность, простоту в общении, ненавязчивость, смелость и умение держать язык за зубами. Платьям она предпочитала джинсовые комбинезоны, вместо журналов «Cool» с фотосериями на молодежные любовные темы она покупала произведения Стивена Кинга, Хоторна и Набокова. Вера переписывалась с различными университетами Европы, которые в ответных письмах на ее новации предрекали ей большое будущее. Вера обещала стать талантливой карьеристкой. В лучшем смысле этого слова. Лет эдак через десять — пятнадцать она сменит свой комбинезончик на строгий костюм деловой женщины, жаргон — на безупречную речь, полную шарма и обаяния настоящей хищницы, а из квартиры родителей в Малиновке переберется в какой-нибудь пентхаус в Америке или в скромный домик на окраине Лондона. Трудно угадать, где может остановить свой выбор девушка с широкими возможностями, добытыми собственными талантами и трудом. Может быть, она будет одна, потому что мужчин привыкнет рассматривать под микроскопом, а возможно, счастливо выйдет замуж. Но в минуты затишья, в сером сумраке незанятых вечеров, в дождь, барабанящий в окна ее прекрасной спальни, она будет скучать по родине и с ностальгией вспоминать свое детство. И, судя по всему, Колька собирался оставить след в ее воспоминаниях.

Он позвонил из обычного уличного таксофона, по обычной «белтелекомовской» карточке, в обычную квартиру, обычной девочке по имени Вера.

Трубку долго никто не снимал. Колька подождал. Времени у него было много. Теперь уже много.

Колька не думал в тот момент ни о школе, ни о переживаниях родителей (мать ведь обязательно позвонит отцу, это он знал), ни вообще о чем-либо, кроме своей обиды. В какие-то мгновения отчаянная решимость ставит перед вами кривое зеркало, и искаженное отражение мира заставляет испытывать отвращение к миру настоящему.

— Алло? — услышал он в трубке. — Кто это?

— Это Ник. Как дела? — замялся он на мгновение.

— Нормально. А у тебя?

— Не очень. Маманя опять пеной изошла. Слушай, Вер, не могли бы мы встретиться?

— Сегодня?

— Ага. Хотя если ты занята…

— Ты где?

— Рядом.

— Можешь зайти? — просто спросила она.

— К тебе? — удивился он, так как до сих пор они встречались на нейтральной территории.

— Ну не к белому же медведю!

— А родаки дома?

— Что за дурацкая особенность вечно оглядываться на родителей! — вспылила Вера. — Как будто их надо в чем-то опасаться. Они, к твоему сведению, не имеют обыкновения кусаться. И вообще в них, если присмотреться, можно найти много хорошего. Ты так не считаешь?

Колька молча ухмыльнулся, не зная, как реагировать на Веркину отповедь.

— Ты чего там сопишь? — уже весело спросила она.

— Ничего.

— Тогда дуй ко мне.

Он хотел и мог рассказать обо всем, что с ним происходило, но не был уверен, что найдет подходящие слова. Девчонкам трудно понять мальчишеские резоны. На то они и девчонки. Важные для парней вещи они превращают в незначительные одним взглядом и парой удачных слов. У них свои понятия о справедливости и способах ее достижения. Ну и пусть! Хуже всего сейчас — бродить бесцельно по городу в одном свитере, думая о собственных злых словах, сказанных матери, за которые он все же испытывал смутный стыд. Проехав две остановки на троллейбусе, он вышел к знакомому многоэтажному дому, у которого часто поджидал Веру, чтобы вместе отправиться на тренировки. Он никогда не был внутри. Просто ждал ее у подъезда или провожал до него.

— Входи, Коля, — подчеркнуто вежливо пригласил приятный женский голос по домофону, и от этой официальности, а также от сознания того, что дома у Веры полный комплект родителей, он пожалел, что не настоял на нейтральной территории.

К его облегчению дверь на седьмом этаже открыла сама Вера. На ней был любимый джинсовый комбинезон и ковбойская рубашка. При виде Кольки глаза ее удивленно расширились.

— Почему в одном свитере гуляешь? Куртка-то где?

— Куртка дома, — потупившись и зябко пряча руки в карманах брюк, произнес он. — Так получилось.

— Проходи. Чаем тебя напою, горе ты луковое.

Слова, слова… Как часто оказываются они просто звуками, пустыми звуками, не трогающими ни ум, ни сердце. Но иногда лишь пара слов, сказанных нечаянно, но искренне и тепло, все переворачивает в душе.

Колька ощутил жар в груди, благодарное и почти слезное облегчение. Однако в то же самое время на него накатило упрямое желание отступить, оттолкнуть ее помощь — и посмотреть, что будет делать Вера, что скажет, как изменится ее голос, какой у нее будет взгляд.

— Нет, — покачал он головой. Мирно распивать чаи, когда в душе такая буря, казалось ему сверхглупым. Он хотел катастрофы. Он жаждал новых слов, лихорадочных, похожих на бред нездорового человека, трагичных, окончательных, недоступных в остальное время, потому что для некоторых слов нужны необычные, чрезвычайные обстоятельства. Всю дорогу он думал о какой-то далекой поездке. Ему мерещились то строители, то рыбаки на берегу холодного моря, зарабатывающие свои честные деньги и живущие так, как им хочется.

— Ага, новый бзик а-ля Ник Захаров, — без тени улыбки заметила Вера, выходя на площадку и прикрывая за собой дверь. — Что такое?

— Ничего, — хмуро соврал он, ожидая, желая новых расспросов.

— Ничего? Значит, ты просто так гуляешь по городу в свитере? От нечего делать примчался ко мне, взбудораженный, как не знаю кто?

— Я из дому ушел, — сообщил он, и звучание этой фразы ему очень понравилось, хотя смысл ее был более чем горьким.

— Куда? — с непониманием уставилась на него Вера.

— Что — куда? — опешил он.

— Куда ушел-то?

— Никуда. Просто ушел.

— Зачем?

— Достало все, понимаешь? Маманя, кавалер ее долбаный… Уеду куда-нибудь. Может, к дядьке Жене. Он во Владивостоке на траулере работает.

— У тебя вот здесь, — она постучала по его лбу, — все в порядке?

— Думаешь, я шучу?! — немедленно ощетинился Колька, рассчитывавший хотя бы на дальнейшее сочувствие, если не на благоговейный ужас своей подруги.

— Ничего я не думаю. Просто вы, пацаны, такие иногда дураки, что диву даешься, как из вас потом что-то получается, — примирительно сказала она.

— У меня выхода нет, Вер. Только не хохми, ладно? Я ведь…

— Что?

— Короче, глупость одну сделал. Хотя, может, и не глупость. Во всяком случае, мне так не казалось в тот момент.

— Ты говоришь загадками.

— Я не могу сейчас тебе все объяснить. Короче, я решил. Так надо, понимаешь?

— Вот дурак, — покачала она головой.

— Вера! Не стойте на площадке! — услышали они из приоткрытой двери. — Зайдите в квартиру!

— Сейчас, мам! — чуть обернулась она. — Зайдем?

— Я же сказал — нет.

— Боишься?

— Ничего я не боюсь! Просто не хочу.

— А зачем тогда пришел? — прищурилась она с усмешкой.

Прояви она хотя бы каплю настойчивого сочувствия, за которым он по сути и пришел, не поднялась бы в его душе эта горячая волна обиды, ядовитой кислотой выжигавшей даже самые добрые чувства.

— Ладно, все пучком, — едко улыбнулся он, пятясь к лифту. — Я все понял. Вопросов. Больше. Не имею. Гуд бай, май лав! Иди домой, к маме, а то простудишься.

С совершенным спокойствием Вера смотрела, как Колька, этот большой ребенок с всклокоченной шевелюрой и в плохо зашнурованных сапогах, вошел в кабинку лифта, отсалютовал ей по-американски и уехал вниз.

Конечно, зря он пришел! Все зря! Разве она, милая девочка, у которой есть мама и папа и которая возвращалась домой именно тогда, когда обещала, могла его понять? Понять то, что творилось в его душе. Понять эту упоительную, отчаянную мужскую решительность, как при переходе Рубикона, когда мысленно отрезаны все пути, кроме одного — к неясной и тревожной цели впереди. И дорога эта не покажется ни легкой, ни короткой, ни верной, ни неверной. Она просто будет. И он, Колька, пойдет по ней. Потому что он так решил. Решил сейчас.

В тот момент он верил лишь себе. Верил своему безрассудному порыву и наслаждался им.

«Пусть! — выходя из подъезда, думал Колька с праведным гневом. — Никто меня не знает. Ни Вера, ни мать. Но теперь узнают. Особенно этот козел узнает. До печенок пропрет! Ха! Вот такая фишка, урод! Я ничего не могу? Я все могу. Ты хотел удивиться? Я тебя удивлю. Если уже не удивил!»

Он не замечал ни холода, ни прохожих. В своем упоительном ликовании он не заметил даже Веры, догнавшей его.

Мысль его запнулась, когда он увидел ее. Она была серьезна и сосредоточенна, как никогда. Вера протягивала ему куртку, которую несла с собой.

— Надень. Простудишься.

Он смутился так, словно она могла подслушать его мысли. Потупившись, Колька не вытащил рук из карманов, подгребая носком сапога что-то на земле. Ему все еще хотелось, чтобы его уговаривали, смутно понимая, что это по-детски, но уже не мог отказать в удовольствии ощущать себя в центре чьего-то внимания. Особенно внимания Вериного. Почему, он и сам не мог сказать. Что в ней было такого? Иногда исподволь он смотрел на нее и пытался хоть с чем-то соотнести свои чувства к ней. Она ничем не отличалась от остальных девчонок, но все равно было что-то притягательное в ее миниатюрной живости, в ее крепких монгольских скулках, на которых появлялись крохотные ямочки, стоило лишь ей улыбнуться, в ее пальцах с мягкими и теплыми подушечками, так отличавшихся от его рук, в которых уже угадывалась мужская узловатость, в ее широко и открыто смотрящих на мир глазах цвета плодов каштана, в ее простой и естественной походке, не испорченной девчоночьим искусом походить на топ-модель Наоми Кэмпбэл. Вера была Верой. И это ему нравилось все больше.

— Надевай, говорят тебе! Нечего ломаться! — устав ждать, повысила она голос и насильно сунула куртку ему под мышку. — Должна быть тебе впору. Это брата моего. Твой размер. Ну, чего глазами хлопаешь? Или мне тебя уговаривать?

Насмешливости Колька вытерпеть не мог и надел куртку.

— Не надо меня уговаривать! — буркнул он.

Некоторое время они шли рядом, ничего не говоря, словно примеряясь к новым ролям в трагическом спектакле, который придумал Колька.

— Слушай, ты действительно решил уйти из дому? — спросила она наконец, пытливо взглянув на него.

— Думаешь, я гоню?

— Я думаю, тебе надо нормально выражаться. Терпеть не могу этот словесный мусор для прыщавых малолеток. От него пахнет сигаретами, дешевым вином и ранними половыми связями.

— Чем пахнет? — скупо улыбнулся он, не в силах сдержаться.

— Чем слышал.

— Ты так никогда не говорила.

— Тебя не хотелось травмировать, — ехидно отозвалась она.

— Почему?

— Ты еще маленький.

— Чего? — возмутился он.

— Ты маленький и глупый, — спокойно повторила она с полным сознанием своей правоты. — Вы взрослеете и умнеете годам к тридцати. И то не все.

— Тоже мне, специалист по мужикам нашлась, — скривился Колька.

Она пропустила его шпильку мимо ушей. Вера умела оставаться невозмутимой, когда ситуация этого требовала.

— А что если я пойду с тобой? — неожиданно спросила Вера.

— Зачем? — вдруг испугался он, потому что сценарий, такой простой, безупречный и почти вызывавший гордость, сразу осложнился бы. К тому же ЕЕ желание выглядело нелепым и безрассудным, в отличие от ЕГО решимости.

— Может, мне тоже все надоели? Как ты сказал бы, шнурки мудят. Или таким девчонкам, как я, не полагается убегать из дому? Я ведь, по-твоему, пай-девочка. Цветочки развожу, стихи в дневнике пописываю. Папу-маму слушаю. Да?

— А разве нет? — переспросил Колька снисходительно, и ему вдруг показалось, будто она видит его гораздо глубже, чем он того хотел бы.

— Пошли, — сказала она и решительно направилась к троллейбусной остановке.

Он не мог понять, что она задумала, и его решительность, кипевшая в душе, стала медленно остывать. Кольку кольнуло неприятное ощущение ускользающей из рук инициативы. Вера не имела права присваивать его боль, его грандиозную бурю. Это было нечестно!

Раздосадованный и слегка заинтригованный, Колька отправился следом за ней.

Дима никогда не видел Дашку на сцене, хотя она много раз звала его. Ему как-то трудно было воспринимать ее в таком серьезном деле, как игра в спектакле молодежного театра, куда Дашку занесло год назад. Кажется, эта воплощенная непосредственность Дашка запросто заявилась к театральному начальнику и предложила себя. В лучшем смысле этого слова. Опешившему начальнику ничего не оставалось, как тут же дать студентке небольшую роль в очередной постановке. С тех пор Дашка регулярно получала возможность немного подзаработать и набраться сценического опыта.

Что касается Димы, то его пугала перспектива увидеть свою пассию в каком-то новом амплуа, отличном от того, которое он хорошо изучил. Если бы Дашкины таланты стали так очевидны, он обязательно почувствовал бы себя неловко. Дашка его вполне устраивала как Дашка — веселая, ненапряжная девица с массой милых, но не подавлявших его мужское эго маленьких достоинств.

Но в театр Диме пришлось пойти. Дашка несколько дней не звонила, и дома у нее трубку никто не поднимал. Он решил, что это из-за разговора, случившегося у них намедни. Дурацкого разговора, зачинщиком которого стал он сам.

Речь зашла о Тимофее, беспокоившем Димку все больше.

— Знаешь, — сказал Дима, — а Тимон очень странный парень.

— Ха! Ты что, только сейчас заметил? — усмехнулась она, суя ему в рот дольку апельсина, который собственноручно очистила, аккуратно бросив кожуру в вазу, стоявшую перед ними на полу.

Разговор происходил, как у них водилось, после приятного практического экскурса в «Камасутру».

— Ну, положим, не сейчас, — пожал он плечами, глядя в потолок и меланхолически пережевывая цитрусовые. — Я-то знаю его давно. Но таким странным он стал недавно. Иногда я его просто не понимаю. Сам напросился на работу и каждый раз прогуливает. Ездит непонятно куда… А я за него в конторе отдуваюсь!

— Хоть режь меня, Димочка, а я думаю, что он киллер.

— Что ты заладила: киллер да киллер!

— Ну, тогда твой Тимон сутенер или наркоторговец! — захохотала она. — Ты у него как-нибудь спроси, почем кокаинчик?

Дашка обладала раздражавшей иногда особенностью даже самый серьезный разговор превращать во что-то балаганное.

— У тебя фантазия буйно-помешанной, — заметил он. — К тому же, даже если это и так, то мне какая разница?

— Как это?! — возмутилась она. — Должен же ты знать, с кем имеешь дело! Разве нет?

— Дурочка ты. Нашла что выдумать — сутенер, наркоторговец!

— Почему бы и нет? — спросила Дашка, переходя на провоцирующий тон, но все еще не утрачивая смешливости и скармливая ему очередную апельсиновую дольку. — Ты говоришь, что он в компьютерах разбирается, так? Любая фирма его с руками и ногами оторвет. И деньги у него есть. Тогда зачем ему эта ваша занюханная: контора с этой вашей прелестной богомолкой Инессой Михайловной? Не знаешь? А я скажу: ваша контора для него — прик-ры-ти-е! Вот. Могу поспорить, что у него где-то в укромном месте припрятана винтовка с оптическим прицелом.

— Ты давно к врачам обращалась?

— Ну скажи, разве тебе самому ни капельки не интересно? Скажи!

— Немножко, — согласился он. — И то лишь потому, что он на стороне «бабки» зарабатывает, а мне не говорит. Лучший друг называется.

Когда дело касалось денег, Диму мгновенно охватывало всеобъемлющее чувство осознания несправедливости, допущенной судьбою по отношению к нему.

— Вот! Вот видишь. Значит, ему есть что скрывать!

— Ну, не то чтобы ему это удалось… — произнес он и сделал многозначительную паузу.

— Ну-ка, ну-ка! Ты что-то разнюхал? — восторженно придвинулась Дашка к нему. — Сейчас же говори!

— Я не хочу лезть в его дела!

— Котик, зайчик, солнышко мое ненаглядное, скажи! Я такая любопытная, — призналась Дашка просто. Во всех своих недостатках она признавалась бесхитростно и откровенно. И это привлекало его. Причем все больше и больше.

После минутного отнекивания он сдался.

— Ладно! Кое-что я знаю. Наш Тимон разъезжает по городским больницам с большой сумкой. Его видела наша Нина Францевна несколько раз.

— Ну и? — заинтересовалась Дашка.

— Все.

— Что все?

— Не могу же я сам ходить за ним по пятам! Но могу предположить, что он что-то продает в этих больницах. Может, биодобавки какие или еще что-то подобное. Короче, рубит свои «бабки» и молчит в тряпочку.

— А я знаю!!! — вскрикнула Даша, после чего прошептала в притворном ужасе: — Он скупает отрезанные органы и перепродает их на Запад.

— Чего? — поморщился Дима.

— Того! Знаешь, сколько за одну почку дают? Дофига и больше!

— Ты точно свихнутая! — восхитился Дима, как-то сам не додумавшийся до такого объяснения.

— Ничего я не свихнутая. Я реалистичная, — выпалила Дашка, — тьфу! Реальная. Нет, реалистка. Твой Тимофей только с виду тихоня. В тихом омуте, знаешь ли… Ого-го! Не зря от него Майка сбежала. Мы, бабы, сразу чувствуем, если что-то не так.

— Нет, Тимон такими делами заниматься не будет. Можешь мне поверить. Я не пойму, почему надо думать о самом плохом? — задумчиво произнес Дима. — Делает человек свой маленький бизнес, а мы тут из него уже черт знает кого сотворили.

— Тогда почему он все скрывает?

— Нам нет до этого никакого дела, — словно больше убеждая себя, чем ее, сказал он. — Пофиг мне, что он там делает!

Спустя какое-то время Димка добавил:

— Вмешиваться в чужие дела некрасиво.

— Наверное, — лениво потягиваясь, словно досыта накушавшаяся кошка, ответила Дашка.

— Да и глупо. Мы ведь взрослые люди.

— Ага, — согласилась Дашка снова, но по ее тону было понятно, что она весьма иронизирует по поводу взыгравшей в нем совестливости.

Через двадцать минут после такого диалога они пришли к заключению, что совать нос в чужие дела аморально, недостойно современных молодых людей и позорно в принципе. Пусть даже интересующий их человек будет киллером, маньяком или просто любителем ходить в нижнем женском белье. Утвердившись в этом мнении, они надолго замолчали.

— А все же интересно, что он там продает?

— Хочешь, я его спрошу? — поигрывая пальчиком на его груди, предложила Дашка.

— Это как же?

— Ну, мужчины мне обычно не отказывают. Я его приглашу в клуб, мы там…

— Только попробуй!

— А че такое? Че такое-то? — захлопала она ресницами.

— Ничего, — надулся он, сцепив руки на груди.

— Я девушка свободная. Никто мне ПОКА предложений не. делал. А Тимофей сейчас совсем один, бедняжечка. Майка его сбежала. К тому же он с «бабками» не жмется.

— А я, значит, жмусь?

— Ты? Не с чего тебе жаться. У тебя бабушка пенсионерка. Работа такая, что хоть сейчас удавиться. Зоопарк, блин, настоящий. И еще… много, много, много разных напрягов.

Она не спеша оделась и стала у зеркала расчесывать волосы.

«А ведь я люблю ее, — неожиданно остро почувствовал он. — Просто люблю эту маленькую гадюку».

Она играла с ним. Серьезно или нет — не понять. Потому что у женщины сейчас серьезно, а через минуту все шутка. И наоборот.

И совсем она не дура. Играет. Как привыкла. Как умеет. И наслаждается своей игрой. Он, Дима Коверзнев, — ее сцена.

Что ей надо? Он знал, что ей надо. Напряженный сценарий. Захватывающий дух сюжет. Не было бы Тимофея, она придумала бы еще кого-нибудь.

Но Тимофей был. И был он, Дима Коверзнев, — простой парень, живущий с бабушкой и каждый день отправляющийся на работу в страховую контору. Он прожил в этом городе всю жизнь, и если видел что-то, то в этом не было никакой тайны, никакого захватывающего дух сюжета.

А Тимофей… Черт его возьми, было, было в нем что-то! Он — как диковинный плод, внутри которого то ли ядовитая горечь, то ли еще что-то такое же опасное. Он другой после своего многолетнего отсутствия. Не зря Дашка теперь так… играет.

Значит, это надо было прекратить. Показать Дашке, что ничего таинственного в нем нет (или есть?).

— Пока. Увидимся, — шевельнула она в воздухе пальчиками и выскользнула за дверь…

Именно из-за этой недосказанности он примчался в театр, где Дашка репетировала. Она должна была играть в спектакле «Бегемот» — некоем очаровательном, но чрезвычайно сюрреалистичном творении на тему «Мастера и Маргариты». С той лишь разницей, что автор перенес место действия в современность, переименовал героев в Писателя и Венеру, а легкую булгаковскую иронию нарядил в одежды нешуточной трагедии. Дашка заполучила главную роль Венеры. Она стояла на коленях перед актером, игравшим Писателя, и ужасным голосом, совсем не похожим на ее собственный, произносила свою реплику:

— Зачем ты это сделал, несчастный? Ты хотел, чтобы тебя пожалели? Я тебя жалею. Я жалею! И что дальше? Тебе стало легче от моей жалости? Что она для тебя значит, моя жалость? Неужели она важнее того, что ты делал десять лет и к чему стремился все это время? Я тебя спрашиваю! Ответь! Ответь хоть что-нибудь. Не прячься за придуманными фразами, не уворачивайся. Скажи, что ты чувствуешь на самом деле? Я тебя не понимаю. Всегда думала, что могу понять. Могу понять любого. Но тебя я не понимаю. Сейчас не понимаю. Что ты за человек?

Актеры были в своей обычной одежде, но что-то в словах скрывалось такое, отчего это странное несоответствие не замечалось.

Димка тихонько сел в кресло.

«Писатель» в это время, обхватив голову ладонями, произносил замогильным голосом, все усиливая тон:

— Ты спрашиваешь меня, что я за человек. Ты хочешь это знать? Я НОЛЬ. Меньше, чем ноль. Меня нет! Я возомнил себя кем-то другим. Нельзя рвать жилы только ради того, чтобы кучка недоучек прочитала твою писанину, поцокала языком и решила, хорошо это или плохо. Хорошо — плохо. Плохо — хорошо. Зачем мне это? Я спрашиваю себя: зачем?

— Но роман был прекрасный! — воскликнула Дашка-Венера, голос которой звучал непривычно звонко в пустом зале.

— Это НЕ ФАКТ! Потому что я не считаю его таковым. Жизнь… она… она глубже, интереснее. Ни мне, ни кому бы то ни было не переплюнуть ее в красочности, образности, многогранности и в силе причинно-следственных связей. Вот это, это, это и это обман! Обман, который все мы с той или иной степенью внимания поглощаем каждый день. Обман, построенный на иллюзии достоверности. Жалкая пародия на жизнь. Вы хотели видеть во мне оригинального автора. А я не оригинален! Я такой, какой я есть. Ты говоришь, роман был прекрасный. Обман может быть прекрасным с виду, но не по сути. А я обманывал. И себя обманывал, и всех вокруг.

— Какой обман? Какой?! — уже вопила Дашка, хватая партнера за плечи.

— Какой обман? Я тебе скажу. Но сначала спрошу. Зачем я не сплю ночами, описывая каких-то героев, до которых людям в обычной жизни нет никакого дела. Мертвые слова делают людей более живыми? Безжизненные страницы, заполненные значками и символами, заставляют ЧУВСТВОВАТЬ и ДУМАТЬ так, как не способны на это те, кто ходит рядом с нами, дышит, мыслит, страдает и любит. Они смотрят, но не видят. Они думают, но не могут осмыслить. Они чувствуют, но не сопереживают. Это ли не обман? Это ли не ловкость рук борзописцев, к которым я себя причислял? Не хочу.

— Скажи, что плохого в том, что ты заставляешь людей чувствовать и смотреть на себя со стороны? Что плохого в том, что ты заставляешь их думать?

— Плохо то, что все это они умеют делать и без меня, но не делают. Они тешат себя надеждой на то, что они — думающие и чувствующие существа. Если это не так, то мои книги им не помогут. И ничьи другие. Все это бессмысленно. Бессмысленно и глупо, поверь мне.

— Нет, это не глупо. Это не должно быть глупо. Потому что это слишком… бессмысленно.

— Так и есть.

— Может быть, — по щекам Дашки лились взаправдашние слезы. — Но посмотри на меня. Посмотри хорошенько. Не как на второстепенный персонаж, который исчезнет незаметно к середине книги. Не проходи мимо меня. Не отворачивайся. Я тоже живу. Тоже дышу. Чувствую. Как и ты. ТЫ ругаешь всех за бесчувствие друг к другу, однако сам из той же породы читателей — чувствуешь что-то, только читая, и забываешь обо всем с последней прочитанной страницей. Так вот я не последняя страница. Я хочу, чтобы ты увидел неравнодушный взгляд. Равнодушие убивает. Если ты полагаешь читателей равнодушными, то я не хочу быть читательницей. Я не твоя читательница.

— Кто же ты?

— Человек, который смотрит и видит.

Невидимый до сих пор режиссер поднялся со своего места в первом ряду и крикнул:

— Стоп! Отлично, отлично, ребята! Сегодня вы просто великолепны! Даша, ты умничка! Женя, когда произносишь фразу «Они тешат себя надеждой…», после слова «они» — пальцем за сцену, в сторону кулис. Резко! Обличающе!

Димка почувствовал легкую ревность, когда увидел, как улыбающаяся Дашка и ее партнер радостно взялись за руки. А еще все более крепнущую уверенность в том, что она совсем не так глупа, как кажется. Неужели это оттого, что она произносила слова, написанные другим человеком?

— Даш! — позвал он.

Она махнула рукой и обратилась к человеку в первом ряду:

— Игорь Иванович, со мной на сегодня все?

— Да, можешь отдыхать. Завтра, как всегда, — в три. Не опаздывай.

Подхватив за кулисами сумку и куртку, Дашка сбежала со сцены к Диме.

— Ты долго смотрел? — спросила она, вся счастливая и раскрасневшаяся.

— Достаточно, — буркнул он, целуя ее.

— И как тебе?

— Неплохо. Ты непривычная… здесь. Не такая, как всегда, я хотел сказать.

— Да? — кокетливо посмотрела она на него. — И какая же я «как всегда»? Глупая?

— С чего ты взяла? — невольно покраснел он.

— Ни с чего. Сама знаю, — пожала она плечами. — Ну и долго мы тут будем мяться?

— Пошли?

— Есть куда?

— Может, поужинаем? Я собирался в «Крынiцу» на проспекте.

— Ой, никак Димочка зряплату получил! — хохотнула Даша. — Извини, извини, извини, — она притянула его к себе за лацканы пальто и чмокнула два раза в щеку. — Ты мне сейчас напоминаешь Калягина в «Здравствуйте, я ваша тетя». Такой же бедненький обаяшка, как и он. И мне хочется тебя пожалеть, погладить.

— Не здесь же, — шепнул он.

— Жалеть, Димочка, можно везде и всегда, — вздохнула она, обматывая вокруг шеи шарф. — Это никому и никогда не мешало.

Когда они вышли из театра, Димка подумал о том, что дорого дал бы за то, чтобы вместо заляпанного осенней грязью жигуленка, припаркованного на стоянке, оказалась машина посолиднее. А жигуль сейчас… лишнее напоминание о его незавидном материальном положении, над которым так любила в последнее время иронизировать Дашка.

Но, усаживаясь в салон, она промолчала. Даже повернула к себе зеркальце заднего обзора и принялась как ни в чем не бывало подкрашивать губы. На эти пухленькие, аккуратненькие губы он любил смотреть. И особенно, когда она водила по ним помадой, а потом корчила забавные гримаски, пытаясь распределить помаду равномерно. Ему нравилось даже то, как она открывала колпачок помады — резко, словно разламывая тюбик, и на ее лице иногда появлялось это выражение, соответствующее праздничным фанфарам «Та-да-а!». Он полюбил ее неожиданно серьезную роль в спектакле. Постепенно привыкал к ее странному характеру — смеси взбалмошного кокетства, иронии, смешливости на пустом месте, нарочитой капризности, больше подходящей маленькой девочке, и решительности самого твердого свойства. Даша действительно была решительной девушкой. И он сам себя обманывал, убеждая, что это не так. Но она была решительной. И он любил ее решительность.

— Ну, так и будешь на меня пялиться? — продолжая заниматься губами, поинтересовалась она, после чего сказала своему отражению: — Красота — это страшная сила!

Дима, словно очнувшись от наваждения, завел мотор и, глядя в заднее окно, чтобы ненароком не задеть чей-нибудь крутой джип, вывел жигуль на трассу. В плотном потоке машин внимание его сосредоточилось на дороге. Дашка по обыкновению принялась заполнять собой все паузы — болтала о разных разностях, произошедших с ней за последние несколько дней. Между делом она включила автомагнитолу и настроилась на одну из FM-станций, диджей которой предложил им немедленно дозвониться, чтобы получить какой-то приз.

Дима не столько слушал, сколько воспринимал ее общий беззаботный тон и умиротворяющее звучание голоса. От этого тонкие острые иголочки какой-то томной радости вонзались в его голову, заставляя рассеянно улыбаться и чувствовать себя самым счастливым влюбленным идиотом на свете. Такое же чувство он испытывал много лет назад, когда играл с соседской девчонкой в дочки-матери. Детство, детство золотое. Единственное, чего не было тогда, так это подспудного тревожного ощущения, слагавшегося из разных составляющих.

Во что же он играл сейчас? И во что играла Дашка?

Не все ли равно, если им обоим хорошо?

— Как дела у нашего Тимофея?

— Что? — переспросил он, мгновенно лишаясь приподнятого настроения.

— Ты заснул?

— Нет.

— Я спросила, как дела у Тимофея. Что-то давно его не видела.

— Никак у него дела, — с досадою ответил Дима, несколько раз просигналив досужему водителю новенького «опеля», чуть не подрезавшего его с правой стороны. — Уволят его к чертовой матери скоро.

— Да ты что! Как это? — ужаснулась Даша, но в глазах ее пряталось восхищение.

— А вот так. На работу надо ходить, а не пропадать неизвестно где.

— Не знаю, как ты, а я его понимаю. Чем такая работа, как у вас, так лучше на рынке торговать. Хоть какое-то разнообразие. Одна ваша Инесса Михайловна чего стоит! Кстати, у меня тут появилась очень интересная идея относительно нее…

— Не надо никаких идей! — запротестовал Дима. — Вполне хватает того, что с ней цапаюсь я. И никакого удовольствия мне это не доставляет.

Чего нельзя было сказать о Дашке, иногда заявлявшейся к Димке в контору, — благо офис располагался на Хмельницкого, совсем недалеко от Дашкиного художественного вуза. Дашка своим безошибочным чутьем сразу распознала в Инессе Михайловне сатирический персонаж, над которым можно славно поиздеваться. Сама же Инесса Михайловна, видя наглую, дерзкую в своих смелых нарядах, жизнерадостную девицу, тоже в долгу не оставалась, мгновенно вызывая последнюю на нравственный диспут. Такие диспуты частенько заканчивались решительным вмешательством Димки или даже самого Валерия Кузьмича, их непосредственного начальника, привлеченного криками «Иезавель! Иродиада! Истинно говорю, тебе уготована дорога туда же, куда и им». «Только после вас, любезная Инесса Михайловна. Только после вас», — смеялась Дашка.

Вот поэтому «идея» Дашки не могла сулить ничего хорошего. К тому же за каждым ее визитом в контору он готов был усматривать некий совсем иной мотив, нежели удовольствие увидеть Диму, а заодно поиздеваться над недалекой воинствующей богомолкой.

— Ты… это, — промямлил он, — не приходи больше в контору.

— Что так, заяц мой? — по-детски надула она губки. — Я тебе надоела?

— Не в этом дело. Наш Кузя запретил. Он говорит, если человек не приходит к нам страховаться, значит, ему нечего делать в офисе.

— Тогда я приду страховаться. Я такая незастрахованная, незастрахованная, ты даже не представляешь! — вдруг расхохоталась она, держась за живот. — Застрахуй меня, Димочка! Пожалуйста, застрахуй!

С последним словом она уже просто зашлась от хохота, привалившись к его плечу.

Ну, и разве можно было что-то возразить Дашке, когда на нее нападало такое безудержное, заразительное веселье?

Дима тоже не удержался от смеха, изо всех сил стараясь следить за обстановкой на дороге.

— Ой, блин, счас описаюсь! — топая ножкой и сломившись пополам, хохотала она. — Да, да! Застрахуй от наводнений, от дураков, от… от тараканов у меня дома, от несчастной любви тоже застрахуй. Для девушки несчастная любовь хуже смерти. Особенно для такой тонкой и впечатлительной, как я.

Дима перестал смеяться.

— А что, ты кого-то «несчастно» любишь?

Продолжая смеяться скорее по инерции, Даша ответила:

— Может быть да, а может быть нет.

Что за несчастная участь, к которой приводит своенравная мужская натура! Вот она, Дашка — девчонка, каких тысячи и тысячи. Ничего сверхзамечательного. Такая же, как все. Неделю назад, если бы подвернулась нечаянно альтернатива, он запросто перестал бы ей звонить и сам отнекивался бы от встреч, настаивай она на них. Но стоило ей начать вести себя с нервирующей двусмысленностью, как в дело вмешались силы, сопротивляться которым он просто не мог.

Как же так?! Она может думать о ком-то, кроме меня? Люди, где справедливость? Разве я так плох? Что со мной?

И вот уже нервишки мелко-мелко подрагивают в предощущении СЕРЬЕЗНОГО РАЗГОВОРА, уже мысленно выстраиваются диалоги, подыскиваются значительные слова, предугадывается реакция человека, еще недавно так мало тревожившего его внутренний покой. И покоя уже нет. Все взбаламучено мучительным желанием понять и ее, и самого себя в этом новом состоянии.

Проехав по участку брусчатки на улице Маркса, Дима направил машину на стоянку перед Домом офицеров. Руки его дрожали. Серьезных разговоров он не любил. И решался на них только в крайних случаях.

Через несколько минут, пройдясь по проспекту, они были уже в кафе «Крынiца», не так давно составившем конкуренцию яркому «Макдоналдсу». Вечером найти свободное, место здесь было делом не таким легким, но Диме и Даше повезло. Они поднялись по лестнице на второй этаж, и почти сразу же одна парочка уступила им столик. Даша несла на своем подносе жареного карпа с гарниром из овощей, грибной салат, желе со сливками и чай. Когда дело касалось еды, она совсем не жеманилась и без всякого зазрения, девичьей совести, почти всегда протестовавшей против лишних калорий, ела то, что ей хотелось, не выдумывая никаких специальных диет. Дима взял жареные ребрышки с пивом, хотя подозревал, что это приведет в очень скором времени к появлению обширной выдающейся мозоли в районе пупка. И возраст тут спасти не мог, если усиленно не заниматься на тренажерах. Но на тренажеры у него не хватало ни денег, ни времени.

Зал гудел голосами. Звякали тарелки. За панорамным окном проносились машины. Вся обстановка умиротворяла, но только не Диму.

— Так ты ответишь на мой вопрос?

— Какой? — кокетливо поинтересовалась Даша, цепляя вилкой брюссельскую капусту.

— Ты знаешь.

— Классный ты пацан, Димочка, но иногда у тебя случаются жуткие приступы занудства. Тебе так не кажется? Будь проще.

— Ты мне это говоришь? — усмехнулся Дима. — Проще меня, наверное, трудно найти человека. Слушай, ты можешь мне сказать, что тебе надо? — он отодвинул свою тарелку и, сцепив на столе руки, пристально посмотрел на нее.

— Я тебя, Димочка, не понимаю.

— Я тебя в последнее время тоже, представь себе.

— Пей свое пиво и начни говорить девушке о прекрасном, а не изводи ее бессмысленными вопросами.

— Могу я спросить, чего ты хочешь от жизни, от меня, в конце концов?

— О-о, у Димочки приступ философической горячки, — с искренним огорчением посетовала Даша, препарируя своего карпа. — Зачем ты так напрягаешь свою бедную головку, заяц мой? Смотри, разболится, а у меня с собой аспирина нету. Валяются, правда, в сумочке какие-то таблетки, но они не по мужской части, — засмеялась она, прикрывая рот рукой.

— Даш, ответь, пожалуйста.

— Ладно, — вздохнула она, промокнув губы салфеткой. — Внимание: смертельный номер! Дашенька входит в роль серьезной девушки. Слабонервных просим удалиться. Беременным закрыть глаза и уши. Итак, чего я хочу от жизни. Правильно? У меня есть несколько вариантов. Для начала хочу до конца разгрызть гранит актерской науки и уехать в Москву, Там попасться на глаза известному продюсеру, очаровать его, покорить, а потом лечь с ним в постель, держа в одной руке бокал шампанского, а в другой подписанный контракт на какую-нибудь значительную роль. Любить я его, разумеется, не буду, но до поры не дам ему этого понять. Все-таки я же женщина. Потом будут журналисты, ток-шоу, красная ковровая дорожка в Каннах, постеры и автографы. Своего продюсера я пошлю нафиг и возьму другого. Стану ходить в мехах, кататься на красивых машинах и спать до двенадцати дня. У меня будет куча любовников, которых я буду менять, как перчатки. Меня возненавидит желтая пресса, потому что я ничего не стану скрывать. Это первый вариант. Вариант второй. Моя голубая мечта с детства — страстный и таинственный мушчына, у которого в жизни полно всяких опасностей. Не знаю, каких именно, но они у него обязательно должны быть. Он проворачивает темные делишки, а потом катается по миру в поисках этого… э-э убежища. У него много врагов, но ему на них наплевать. И вот, как в одном кино, он где-нибудь в… — Даша пощелкала пальцами, — в Риме или Париже выполняет опасное задание. И мы тайно встречаемся на набережной Сены. Представляешь! Мы бежим друг к другу и обнимаемся. Потом запираемся в шикарном отеле со всеми вытекающими последствиями. И вариант третий. Я становлюсь актрисой местного разлива, играю в спектаклях с гнусными декорациями, а чтобы немного подзаработать себе на зимние сапоги, снимаюсь у рэкламе беларускага тэлебачання, дзе я буду папярэджвать гледачоу наконт таго, каб яны эканомий электрычнасць. Вполне возможно, выйду замуж. Муж будет возить меня на Комаровский рынок на своих старых «жигулях», которые он сменит на такой же старый «форд» лет через пять. Я буду проверять у нашего сына уроки, пока муж смотрит футбол. Секс два раза в месяц. Цветы на 8 Марта. Что там еще из радостей семейной жизни?.. Э-э… Да, стирка, готовка, частые ссоры из-за денег, вытряхивание ковров перед Новым годом, его любовница, которая молчит в трубку, поездки на дачу, милые семейные скандалы с нашими родственниками, жизнь по звонку будильника. Как видишь, у меня есть выбор из трех блюд. Даже не знаю, какое вкуснее. Что ты мне посоветуешь, а, Димочка? — она очаровательно подперла щеки кулачками и похлопала ресницами, глядя на него.

— Я?

— Да, ты. Смею думать, ты не равнодушен к моей судьбе, правда?

— Что я могу советовать? Ты ведь всегда знаешь, чего хочешь, — тихо произнес он, потеряв всякий аппетит.

— Ты говоришь так, словно это плохо. А девушка, между прочим, должна думать о своем будущем. Даже такая дурочка, как я.

— Ты не дурочка.

— Не спорь, — махнула Даша рукой, снова принимаясь за своего карпа. — Я-то себя знаю. У меня, Димочка, к твоему сведению, есть одна гадкая особенность. Я долго раздумываю, но в итоге выбираю не то, что надо. Это моя трагедия, — на секунду картинно всхлипнула она. — А вообще, заяц мой, хотеть и уметь получать желаемое — не одно и то же. Тут нужны свои таланты. А какие таланты у меня? Хохочу только, вот.

— Даш, я…

— Ну и достал же ты меня сегодня! Дай хоть поесть по-человечески. Прям садист какой-то! Позвал девушку с пользой провести время, а сам допросы ей учиняет. Нехорошо, Димочка, пудрить девушке мозги.

— Я не пудрю, — нахмурился он и отхлебнул пива.

— Пудришь, пудришь. Не пойму только, зачем. С чего это тебя потянуло на роль господина Гордона?

— Ничего меня не потянуло. Просто хочу понять.

— Все, все, все! — подняла Даша руки. — Ну, что такое, в самом деле? Что за дела? Почему я не хочу ничего понять? Живу себе спокойно и живу, никого не трогаю, не пытаюсь скрести чью-то душу. Ну что, что тебе неймется?

— Я думаю, что будет завтра. У нас с тобой…

— А что будет завтра? Наверняка пойдем в кино, съедим где-нибудь пиццу, потом поедем ко мне и перепихнемся. Или у тебя? Если твоей бабушки дома не будет.

— Можно потише? Тут люди кругом.

— Ха! Думаешь, люди кругом не перепихиваются? Вон те двое прямо отсюда поедут в постель, сразу видно. Вон те четверо устроят к полуночи чудную групповушку где-нибудь в общежитии. А вот та немолодая пара пусть и не побьет рекорды страсти, но кое-что покажет… — Дашка вдруг осеклась и, приподнявшись на месте, пристально всмотрелась в глубь зала. — Скажите пожалуйста, какое счастливое совпадение!

Дима оглянулся. На другом конце зала за столиком сидел Тимофей и какая-то девушка. Они оживленно беседовали и улыбались друг другу.

— Пойдем, что ли, поздоровкаемся? — предложила Дашка.

— Сиди, — процедил Дима.

— Может, мне еще высунуть язычок и помахать хвостиком? Ты только скажи, Димочка. Изображу в лучшем виде, — она обтянула на себе свитерок, хлебнула из его бокала пива и направилась к столику Тимофея и его спутницы.

— Бля, — процедил Дима.

Дашка плыла меж столиков, как военный фрегат, — изящно, но целеустремленно, без какого-либо желания свернуть в сторону. И цель ее — Тимофей. В этом нельзя было сомневаться ни минуты. Диме сразу вспомнились те маленькие бесхитростные комплименты, которые Дашка раздавала его другу якобы в шутку. Вспомнилась ее привычка льнуть к нему при каждом удобном случае, ворковать с ним нежным голоском, который обычно появлялся у нее после секса. Все припомнилось…

Чего же она добивалась? Его ревности? Этого полубредового состояния, когда появляется страсть делать совсем не забавные глупости?

Диме вдруг захотелось водки. Захотелось стать веселым и раскованным, каким он и был всегда.

Да, с ним действительно что-то случилось, если для обретения прежнего беззаботного состояния потребовался допинг, который предпочитали в трагические моменты жизни натужные весельчаки, неврастеники, алкоголики и не очень уверенные в себе люди.

Дима встал и направился в противоположную сторону — к бару, где призывно мерцали бутылки и телевизор манил каким-то МТVишным клипом.

Дашку поначалу не заметили. Тогда она протянула ладошки и, как проделывала с мальчишками в детстве, закрыла Тимофею глаза. Блеклая девица напротив него недоуменно замерла. На ее месте Даша почувствовала бы себя полной идиоткой. Самое то!

— Дашка, ты чего шалишь? — подал голос Тимофей.

— У! Гадкий! Мог бы и поугадывать! — надулась она, все же целуя его в щеку и соскальзывая на свободный стул. — Здравствуй, Тимочка, здравствуй, котик! — тут же ласково пропела она. — Слушай, ты где пропал? Исчез, растворился в сырых буднях и извиняться, как я понимаю, не собираешься. Бессовестный! Майечку бросил. Меня покинул. Все! Трава не расти! Пропадайте все!

— Даша, это Кри…

— Ни-ни! — воскликнула она, продлевая дурацкое состояние его спутницы своим полным невниманием. — Мы на тебя не обижаемся. Мы тебя любим. Мы, бабы, вообще любим наглых и бессовестных. Страдаем, конечно, но любим. Вот такие мы идиотки.

— Даша, познакомься, это Кристина, — улучив момент, представил он девицу.

— Очень рада, — елейно улыбнулась интриганка. — Уверена, Тимочка не дает тебе скучать.

— Я никогда не скучаю, — ответила девица уверенным тоном. — Скучают обычно либо дураки, либо очень ограниченные люди.

— Какая! А! — обернулась Дашка к Тимофею. — Она всегда такая вежливая или это просто я ей понравилась?

— Ты могла бы спросить это у меня самой, — сказала Кристина.

— Могла бы, но с Тимочкой разговаривать приятнее. Роковой парень. От одного его голоса у меня дрожь по коже. Тим, приятно, когда из-за тебя бабы дрожат? А?

— Что это с тобой, Даш? Ты выпила? — усмехнулся Тимофей.

— Бац! Вот влепил! Уж и комплимент сказать нельзя, как тебя тут же в алкоголички запишут. Браво!

— Ты с Димкой?

— Я? Вообще-то у нашего Димочки нет хвостика по имени Даша. Я при любых кавалерах как-то сама по себе. Гордая я. Вот! — она вскинула голову.

— Даш, я знаю, какая ты прекрасная актриса, — вмешался Тимофей, — но, может, хватит уже? В таком тоне вечер перестает быть занятным.

— Да? — ужаснулась она, чувствуя непонятную злость и жуткий кураж, как на сцене при абсолютно сопереживающей, «раскрученной» публике. — Что, скучно стало? Ох ты, мамочка моя родная! Что же делать-то?

— Наверное, я вам мешаю, — Кристина сделала попытку встать, но Тимофей с примиряющей улыбкой удержал ее за руку.

— У нашей Даши сегодня, судя по всему, или очень хорошее, или очень плохое настроение.

— У нашей? — изумилась Даша. — Я бы предпочла более интимное единственное число. Я люблю интимные числа.

— Не понимаю, какой черт в тебя вселился? — покачал головой Тимофей, вглядываясь в ее глаза. — Ты с Димкой поцапалась, что ли?

— О! Конечно! У Даши других интересов быть не может, кроме интереса к пупу земли Диме! Могут у меня быть побочные увлечения? Скажем, к его другу? Или еще к кому-нибудь, столь же красивому и страстному… — она придвинулась к нему вплотную.

— Случайно, не он у бара стоит? — явно чувствуя себя неловко, спросил Тимофей, разглядев у стойки знакомую фигуру.

— Что с того? Пусть себе стоит. Хочет — стоит. Хочет — лежит. Мне как-то до лампочки.

— Димон пить не умеет. Не стоит бросать его одного.

— Он много чего не умеет. Что пить, что трахаться. Мальчик, говоря откровенно. Сигаретка есть?

— Здесь не курят, Даш.

— Жаль. Заведение тут какое-то детское. Как считаете?

— Нормальное заведение. Жаль, пускают всех без разбору, — выпустила шпильку девица, маявшаяся без внимания.

— Упс! — хихикнула Даша. — Какое очаровательное прямодушие! Где ты ее откопал, Тимочка, такое сокровище?

— Я пойду, — встала Кристина и сняла с вешалки пальто. — Твоей подруге, судя по всему, нужна срочная помощь.

— Да, да, мне нужна помощь! — тут же согласилась Дашка. — Мне и Майечке, которую ты жестоко покинул.

— Кристина, подожди!

Но она уже спускалась со второго этажа, натягивая на ходу свое странное пальто.

— Господи, какое жалкое зрелище, — вздохнула Даша, отпивая вино из бокала Тимофея. — Сколько ей, лет тридцать? У тебя странные вкусы. То эта фригидная Майка, а теперь старая дева.

— По-моему, мои вкусы никого, кроме меня, не касаются, — ответил Тимофей, спешно натягивая куртку. — А могу я спросить, что ты тут сейчас устроила?

— Я устроила? — с оскорбленным видом переспросила она.

— Нет, Дед Мороз на санках приехал.

— Я всего лишь подошла поздороваться, а она на меня набросилась. Разве нет? По-твоему, я должна была молчать?

— Я серьезно, Даша.

— А я нет. Чего вы все сегодня такие озабоченные? — она прижалась к его плечу и счастливо вздохнула. — Ой, а мне от забот становится плохо. Я, как нежная фиалка, вяну, чахну и погибаю от забот. Надеюсь, ты не желаешь моей гибели, Тимочка?

— Уж извини, но я желаю уйти отсюда, — сухо ответил Тимофей, пытаясь высвободиться из цепких ручек.

— Уж не за этой ли дамой ты собрался бежать? Могу поспорить, ты подцепил ее в Интернете, да? Ах, я скромная, умею готовить, люблю уют домашнего очага, но до сих пор не нашла свою половинку!

— Иди домой, Даша, — устало покачал головой Тимофей. — Сегодня явно не твой день. Будем считать, что твоя шутка не удалась. Во всяком случае, мне хотелось бы так думать.

— Да, наверное, — тут же согласилась Даша. — Дома наверняка проплачу весь вечер, сожалея о содеянном. Я стала на пути большой и чистой любви, зарождавшейся за этим скромным столиком. Нет, нет, мне этого не вынести! Никогда! Лучше умереть, чем чувствовать себя виновной в таком ужасном преступлении! Нет, постригусь в монахини!

Она шумно всхлипнула и изобразила горе.

— Ты, Дашуня, хоть иногда думай, прежде чем что-то говорить. Мой тебе добрый совет, — произнес тихо Тимофей и поспешил к лестнице.

Забросив в рот несколько орешков из тарелочки, стоявшей перед ней, Даша хмуро пожевала.

— Н-да. Повеселилась на славу.

Но самое смешное было то, что она почувствовала полное опустошение, как если бы отыграла целый спектакль, и жуткую тоску, сопровождавшую всякую неоправданную гнусность. Если, конечно, гнусность можно оправдать. Она и не заметила, как перешла от обычной необязательной шутливости к какой-то жуткой, почти бесовской словесной разнузданности, причины которой едва угадывались. Димку, что ли, позлить хотелось? Или, может быть, все дело в Тимофее? В том, как странно она себя чувствовала рядом с ним. И не лукавила она совсем, когда говорила про свою дрожь.

Вот, пожалуйста! Сама в себе запуталась! Жила просто, без всех этих треволнений, шутила весело, когда было хорошее настроение, едко шутила, когда что-то не ладилось или раздражало. А тут словно отвинтила все краны, и ледяная волна какого-то необъяснимого разочарования захлестнула ее. Разочарования в чем или в ком? Возможно, в роде мужском, всеми своими повадками напоминавшем ей хамелеона: сегодня я яркий и видный, потому что у меня брачные желания, а завтра нет меня, растворился с окружающей средой. И Димка здесь не исключение. Когда ему надо, и в театре, и в институте найдет. А как Дашенька в кино захочет пойти, так тут у него и бабушка прихворнула, и настроение не то, и фильм лажа полная.

А Тимофей! Этот тихоня! Майка, конечно, девушка еще та, со своими приколами, но ведь Даша считала их вполне подходящей парой. И на тебе! Сидит с другой и смотрит на нее, как на Венеру. Давно ли так на Майку смотрел?

За это им всем и месть!

А на девицу эту набросилась зачем, собственно? Нет, знала зачем! Перед Тимофеем выпендриться хотелось. Выпендрилась. Идиотка.

Она осмотрела зал в поисках Димки, но его так и не нашла.

— Кавалер хренов! — сквозь слезы пробормотала Даша, снимая с вешалки куртку и чуть не уронив при этом чужое пальто.

А Дима в мрачном настроении, усугубленном несколькими порциями водки, стоял за углом кафе, где летом под фирменными зонтами торговали разливным пивом, и курил, затягиваясь глубоко и надрывно. Зонты и столы давно были убраны. По мостовой гулял холодный ветер, гоняя мутные барашки по лужам. Такая же муть была у него на душе. Водка в желудке, не нейтрализованная сколь-нибудь существенной закуской, рождала в голове мысли одна другой нелепее. Причем некоей частью сознания он понимал эту нелепость, но не мог их удержать, как ребенок не может удержать ускользающий воздушный шарик.

Мимо, кутаясь в шарф, прошла девушка. Она шла так, как идут люди, либо ждущие чего-то позади себя, либо прислушивавшиеся к самим себе. Чертовски захотелось спросить у нее, который час и о ее планах на вечер. Хотелось быть остроумным, милым и главное — ярким, как витрины центральных магазинов.

— Девушка, — позвал он, втайне опасаясь, что она, по обыкновению многих в такой ситуации, просто пройдет мимо.

Но она остановилась и рассеянно посмотрела на него.

«Ничего девчонка. Фигурка, личико…» — по-хулигански подумалось ему мимолетно, и он дернул щекой, одобряя свой выбор.

— Девушка, не подскажете, который час? — он отлепился от стены и подошел ближе, стараясь держаться твердо.

— Если я скажу, ты не станешь утруждать себя следующим вопросом о том, что я тут делаю или что буду делать?

— Стану, — кивнул он, не совсем понимая, как это она сумела прочесть его мысли.

— Тогда я пойду дальше.

— А куда?

Появись в его голосе хоть тень угрозы, девушка немедленно ушла бы. Но он задал свой вопрос так по-детски, что она невольно улыбнулась. Скептически и чуть снисходительно, правда, но все равно это была улыбка.

— Туда, где тебя точно не будет.

— Вот всегда так: только захочешь познакомиться с умной, красивой и одинокой, как тут же облом!

— Никогда не слышал лозунг «Трезвость — норма жизни»?

— Слышал, — хихикнул Димка, — в детстве.

— Значит, не так давно, — кивнула она. — Прими его во внимание, когда снова будешь знакомиться.

— Приму. А как насчет телефончика?

— Перебьешься, я думаю, — снова усмехнулась она.

— Вдруг ты моя эта… как ее? судьба, а? Против судьбы ведь не попрешь. He-а! Ее, блин, не обманешь.

— Твоя судьба мне видится вполне ясно. Либо ты. сядешь в автобус вон на той остановке, приедешь домой и ляжешь баиньки, либо тебя подберут наши доблестные сотрудники МВД и увезут в относительную неизвестность. Вот ее ты действительно не обманешь.

— Не могут, — выговорил Дима с тщательностью, отличающей не совсем трезвого человека, и потряс в воздухе ключами. — Я на машине. Слушай, поехали кататься по городу! По этому, блин, клевому городу! Чтоб его!

— Да, ты сейчас ездок, парень! До первого столба. Тебе, наверное, очень сильно расхотелось жить. Так что давай, топай на остановку и брось приставать к прохожим. Понял?

— Только если ты про… прос… просишь, — проклятый язык выделывал с речью черт знает какие кренделя, отчего его пробило на неудержимый смех.

— Прошу, прошу, — с улыбкой согласилась она, собираясь продолжить свой путь.

— А ты меня до дома не про… проводишь?

— Чего?!

— До дома. Вдруг я засну и уеду не туда, куда надо.

— Это уже не мои проблемы. Извини.

— А у вас, у баб, вечно один ответ — не мои проблемы, — с какой-то истерической радостью констатировал он. — У вас вообще есть какие-нибудь проблемы, кроме как коме… компостировать нам мозги? Вот что я хочу понять.

Рука Димки неожиданно оказалась на ее руке. Девушка помрачнела и попыталась мягко освободиться.

— Лапы-то, лапы убери. А то и я схватить могу за кое-что.

— Вы за это кое-что всю жизнь нас держите. Разве нет?

— Слушай, философ, философствуй о жизни без меня. Хорошо? А я пойду.

— Ладно, байда все это! Не обижайся. Я вообще так не пью.

— С чем тебя и поздравляю. Ты руку мою отпустишь?

Краем глаза она увидела, как кто-то спешит к ним. Очень своевременно, потому что все прохожие как-то уж очень старались обходить их стороной. Последний отмеченный факт нервировал ее даже больше, чем приставания пьяного парня.

— Кристина! Что тут… — услышала она голос Тимофея.

— А, Тимон! Здорово, другая, здорово! — бросился к нему парень и крепко обнял. — Что так скоро? Поболтал бы еще с Дашкой моей, может, доболтались бы до чего-нибудь интересного. А? Че за дела? Или не понравилась? Так это не сразу. Не смотри, что маленькая и дура. Она в постели знаешь что вытворяет! У-у! Стометровщиц за пояс заткнет. Зуб даю!

— Кончай, Димон. Совсем, что ли, башню снесло?

— Ага. Совсем, — кивнул Дима, повисая на нем. — От радости, что эта дура, — выкрикнул он в сторону кафе, — меня больше не волнует. Смена декораций! Вот так! Я нашел себе другую. Смотри, какую девушку я себе надыбал!

— Тимофей, твои знакомые все такие? — спросила девушка, с интересом за ними наблюдавшая.

— Только Дашка, с которой ты познакомилась, и Дима. Эти двое самые экстремальные из всех, — встряхнул он Димку, всеми силами старавшегося сопротивляться земному притяжению. — А так они нормальные ребята. Веселые.

— Я это уже успела заметить. Очень веселые.

Дима, настороженно переводивший взгляд с Тимофея на свою случайную знакомую, вдруг помрачнел.

— Так ты что, и с ней… это, как бы ее знаешь? — зло отталкивая Тимофея, проговорил он.

— С некоторых пор, — согласился Тимофей. — А что такое? У тебя какие-то вопросы?

— Ну, ты, блин, и мудак! Какой же ты мудак! Ты что, весь этот город переиметь задумал? Одну помусолил, за Дашку принялся. Теперь Дашка побоку, за следующую взялся, да?

— Ты что несешь, дурик? Причем здесь Дашка?

— Притом! — рявкнул Дима. — Она же в тебя втрескалась! Как последняя кошка! Ну что, что ты бычишься, будто не понимаешь? Тимочка то, Тимочка это! Ах, какой он замечательный, какой загадочный!

— Кажется, я все-таки лишняя на этих милых семейных разборках, — произнесла Кристина, собираясь уйти.

— Подожди, Кристина! — шагнул от Димки Тимофей, но тот удержал его за плечо и с силой, не сообразной комплекции и состоянию, потащил под арку во внутренние дворы.

— Это ты подожди, дружбан! Поговорить надо.

Тимофей резким движением высвободился, но без злобы, которой вдруг воспылал Димка, а лишь подчеркивая свою независимость. Оглянувшись, он увидел, что Кристина остановилась и с тревогой смотрела на них.

— Ну? И что ты хочешь мне сканать?

— Ты с ней переспал?

— С кем?

— Только вот втулять мне не надо, ладно? — поморщился Дима. — У вас с Дашкой уже что-то было?

— Ты серьезно?

— Да, да! Серьезно!

— С чего ты взял, что у нас что-то могло быть?

— Так было или нет? Было? Я же ее знаю. У нее не только в голове ветер. Но и в другом месте. Если она чего-то хочет, в лепешку расшибется, а сделает по-своему. Где это у вас было? У нее? Нет, зачем… У тебя же квартирка есть. Ты же у нас богатенький Буратино. Только вот нахрена тебе моя Дашка? Тебе других баб мало, руль[24] ты долбаный?

Тимофей легко взял его за лацканы пальто и прижал к стене.

— Хватит, Димон. Все, Мне ваши выступления уже поперек горла встали. Хватит. Концерт окончен.

— Тимофей, — позвала Кристина, подходя к ним.

— Все в порядке, Кристинка. Сейчас иду, погоди минутку, — кивнул он. — Только объясню этому молодому человеку, как он не прав.

— Ну что, что ты мне объяснишь? Что ты можешь мне объяснить? Как ты баб приманиваешь этой своей неотразимой таинственностью? Зорро, блин! Ты вот стоишь передо мной, а я тебя не знаю! Не знаю! Не знаю, чего от тебя ждать и что о тебе думать! Потому и не верю тебе, что бы ты сейчас ни сказал.

— Дело твое. Но по поводу Дашки ты ошибаешься. И обижаешься на нее зря. А вообще глупые вы, ребята. Придумываете себе что-то… Ну, Дашка понятно, она у нас особа творческая. У нее на роду написано слова разные произносить, чтобы народ не скучал. А ты? Ты же конкретный мужик. Любишь Дашку, ну и люби себе на здоровье. Я тебе не мешаю, можешь мне поверить. И больше не огорчай меня, Димон. Не надо.

— Да, я мужик, — зло сплюнув, произнес Дима. — И врежу тебе, как мужик!

— Давай, — Тимофей развел руки в стороны. — Если за здоровье не боишься.

От кафе по тротуару простучали каблучки. Напротив арки появилась Даша. Она замерла, обозревая всю сцену.

Тимофей на мгновение повернулся и тут же получил удар в скулу. Не сильный, но обидный в силу своей неожиданности. Всего пару движений Тимофею хватило на то, чтобы блокировать руку Димы за спиной и чуть сдавить грудь.

— Дима, нет! — вскрикнула Даша. — Не смей, дурак!

— Тимофей, он же пьяный совсем, не надо, — тронула Кристина его за плечо.

— Я и пьяный могу кого угодно… отхерачить, — пыхтел Дима, безуспешно пытаясь вырваться.

— Дима, Тимофей! Перестаньте!

— Что, Дашуня, страшно за Тимочку своего? Все равно ему по фейсу настучу. Так и знай! Друзья, блин! Видал я таких друзей, знаешь где?!

— Вот дурак! Ну и дурак же ты, Димочка! — ругалась Даша.

— Конечно, дурак. Только дурак может столько времени ничего не замечать!

— Что не замечать? Что? Ну что?!

— Сама знаешь! Да отпусти ты меня, урод!

— Отпусти, Тим, этого Отелло, — попросила Даша, разнимая их. — Все. Повеселились и будет.

Дима сделал попытку ринуться к Тимофею, но споткнулся и упал.

— Не надо, я сама, — предупредила Даша желание Тимофея помочь. — Вставай, придурок. Не умеешь пить, не переводи спиртное.

— Я встану. Встану и прибью его прямо тут.

— С каждым часом становится все интереснее, — сказала Кристина с усмешкой. — У вас тут просто буря бразильских страстей, как я посмотрю.

— Иди смотри в другом месте, — огрызнулась Даша. — Тут смотреть не на что.

— Все, хватит уже! — повысил голос Тимофей.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Все чувствовали себя неловко. Дашке вспомнились немногочисленные праздники, когда почти все родственники собирались в доме ее родителей. Сначала было весело, теплые воспоминания лились бесконечным потоком, но водка непременно все портила. На свет божий вытаскивались старью обиды, взаимные претензии и обвинения. А потом наступало такое вот никому не нужное молчание.

Первым его нарушил Тимофей.

— Митек, очухался хоть немного?

— Да пошел ты!

— Я ведь не из любопытства спрашиваю. Помочь?

— Отвали! — отмахнулся Димка, безуспешно пытавшийся застегнуть пальто. Он начал пятиться, рискуя упасть на пятую точку, но по пути ему попалась стена дома. Прислонившись к ней, Димка сосредоточил все свое внимание на пуговицах, с которыми никак не мог совладать. Смеясь, Тимофей взялся ему помогать, но тот отпихивал его руки.

— Все мужики идиоты, — сказала Дашка, сцепив руки на груди и с омерзением глядя на Димку. — Когда выпьют. Не видела ни одного нормального. Я Даша, — она протянула Кристине ладошку.

— Я Кристина, — ладошка была пожата.

— Наверное, мне надо извиниться? Жутко так все получилось. Вела я себя, как последняя гадина. Бабушкино наследство. Бабушка у меня тоже была стервь порядочная:

— Да уж, это заметно, — улыбнулась Кристина. — Ты в самом деле играешь в театре?

— Учусь. И играю.

— Дан…иссимо! — икая, позвал ее Дима. — Иди к нам. Нам без тебя так… плохо.

— Отстань, кретин! — лениво отозвалась та. — Я с человеком разговариваю, не видишь?

— Ты из-за него все эго устроила? Или Тимофей тебе в самом деле нравится? — тихо спросила Кристина.

— Не знаю. Они классные пацаны. Оба со своими странностями. А кто без странностей, правда ведь? Что касается Тима… Возможно, странностей у него больше, чем у других. Он у нас темная лошадка. Может, потому я на него и…

— Дашка-какашка, иди ко мне! — снова пролепетал Дима, выглядывая из-за Тимофеева плеча.

— Закрой рот, дурак! Дыши вот воздухом, мозги проветривай.

— У вас что-то случилось? — поинтересовалась Кристина.

— А что может случиться у нас, чахоточных детей большого города? Придумываем себе проблемы и носимся потом с ними. По поводу Тимки можешь не волноваться. Не отобью.

— Что ж, спасибо, — иронично усмехнулась Кристина, глядя, как Димка уже с восторгом братается с Тимофеем.

— Да и он не тот парень, которым легко можно вертеть. С такими никогда и ничего не случается, если они сами не захотят, чтобы с ними что-то случилось. Мне он напоминает кота, у которого девять жизней. И ни одной он еще не израсходовал. Ладно, пойду ловить такси. Довезу до дома своего дурковатого мавра, — Даша, подняв палец, подошла к кромке тротуара у шоссе.

— Тебе помочь с ним? — спросил Тимофей.

— Нет уж. С этим пьяным крокодилом пусть таксист имеет дело. Я ему не жена, чтобы на закорках таскать.

— Тогда мы пойдем.

— Ага. Давайте.

Тимофей все же помог загрузить Димку в такси, из которого тот все норовил вылезти. Дашка уселась рядом, шипя на него и награждая тычками, словно заправская жена.

Наконец такси вильнуло в поток машин на проспекте и в нем же через мгновение утонуло.

— Да, вечерок сегодня удался, — заметил Тимофей, беря Кристину за руку.

' — Не то слово, — согласилась она.

Спустя минуту они рассмеялись.

— У тебя забавные друзья. Сразу видно, что люди творческие.

— Они с Дашкой — два сапога пара. Кстати, о чем это вы с ней болтали? — он повернул ее к себе и заглянул в глаза.

— Да так, о нашем, о женском. А почему это тебя интересует?

— Ну, если учесть, что она наговорила в кафе…

— Она извинилась.

— Что? Дашка?! — удивился Тимофей.

— Она самая.

— В каком-то лесу скоропостижно скончался крупный зверь.

— Ты так плохо о ней думаешь? А между тем ты ей нравишься, — как бы невзначай сообщила она.

— Неужели? В таком случае у нее странная манера выражать свои симпатии.

— Тебе лучше знать, какие у нее манеры. И не напрягайся ты так, — потормошила его Кристина. — Мы с ней обо всем договорились.

— О чем договорились? — нахмурился он.

— О том, о сем.

— Поподробнее, пожалуйста.

— Это останется между нами.

Тимофей остановился посреди тротуара и прижал ее к себе, крепко обхватив сзади.

— Вот как! Снова тайны.

— Это невинные тайны. Не беспокойся.

— Когда меня просят не беспокоиться, я понимаю, что для беспокойства есть все основания.

— Какой ты, оказывается, нервный, — укоризненно покачала она головой. — Впрочем, я не удивлена, потому что двойная жизнь никого не умиротворяет.

— Злой намек на моего клоуна Тему? — пытливо приподнял бровь Тимофей.

— Может быть. Кстати, ты мне о нем так и не рассказал.

— Рассказать?

— Конечно. Мне же интересно знать, почему он появился. Или в нашем детском саду был его дебют?

Взявшись за руки, перешли через дорогу к ярко освещенному парку. Ветер играл с опавшими листьями у них под ногами.

— Нет, дебют Темы случился много лет назад, — сказал он, — когда я еще в школе учился. Кажется, в третьем классе. Правда, тогда это была простая кукла, которую надевают на руку, как перчатку. Эту куклу мне подарили на день рождения. Я устраивал с ней для двоюродной сестры и ее подруг целые спектакли. Выдумывал какие-то стишки, сказки, веселые истории. А потом, набравшись смелости, заявился в ближайший детский сад со своим Темой и попросил у воспитательниц разрешения выступить перед детьми. Не помню уже, успешно выступил там или нет, но приходил я туда несколько раз. Мне это понравилось. Потом кукла истрепалась. Да и вырос я. Пацан все-таки.

— А как получилось, что он появился теперь?

— Наверное, снова захотелось в детство, — усмехнулся Тимофей. — Вокруг все стало слишком серьезным. Каждый день я терял связь с тем, что было мне когда-то дорого, с тем, что я считал правильным. Как тебе объяснить? Я не знаю… Это как безнадега. Когда ничего вроде бы не можешь уже изменить. Как вокруг себя, так и в себе. Когда ничему уже не удивляешься. Ничему не веришь. Ни о ком не думаешь. Понимаешь?

Понимала ли она его? Как никого и никогда до этого!

Невыразимая, бесконечно теплая симпатия возникла в душе Кристины. Искренность его подкупала. А откровенная, почти детская растерянность вызывала томительное ощущение счастья. В нем она все чаще видела отражение собственных страхов, надежд и желаний.

— А если уж говорить совсем начистоту, то у одного моего друга была дочь, — продолжил Тимофей. — Она серьезно болела с самого рождения. Друг позвонил мне однажды и попросил помочь. Нужны были деньги на сложную и дорогостоящую операцию. Даже счет благотворительный открыли. Но на счет почти ничего не поступило. Я тогда работал за границей и был знаком с, скажем так, очень денежными людьми. В расчете на них я пообещал другу помощь.

— И что случилось? — спросила Кристина, останавливаясь.

— Я приехал сюда, в Минск. Встретился с ним и обнадежил его, недоумок.

— Почему же ты недоумок?

— Потому что несмотря на высокое мнение о своем уме я оказался не умнее самого последнего дебила. Оказалось, я совсем не знал тех, кого уважал, кому верил. Я не знал ничего о мире, в котором жил. И чтобы понять это, понадобилась беда. Беда, случившаяся даже не со мной, а с маленькой девочкой, уже лежавшей в хосписе. Близкий мне человек, который МОГ дать деньги, но узнав, зачем они мне нужны, сказал только одну фразу. Одну чертову фразу, которая все во мне перевернула: «Прежде чем советоваться с прихотью, посоветуйся со своим кошельком»1. Сказал назидательно, как капризному ребенку, потребовавшему дорогой подарок ко дню рождения. Сказал значительно, весомо, с полным сознанием собственной правоты, подтвержденной словами умных мертвецов, умевших выдумывать и оставлять после себя трескучие афоризмы. И тут я увидел, каким могу стать, если не остановлюсь. В какую каменную задницу превращусь, если продолжу жить в окружении этого человека, и никакие пинки не смогут выбить из меня глупое убеждение в собственной непогрешимости. Но хуже всего было то, что мне пришлось потом говорить со своим другом. Я вынужден был гаденько оправдывать свое отступление, лепетать что-то про обстоятельства, про людей, которые не оправдали моих надежд, и одновременно чувствовать его еле скрытое презрение, его болезненно-нетерпеливое желание избавить меня и себя от объяснений. Если бы у него возникло желание разбить мне морду каким-нибудь тяжелым предметом, я не стал бы сопротивляться. Данная и тут же отнятая надежда стоит гораздо дороже. У надежды свои права, которые никто не может нарушать безнаказанно. Я их нарушил. По своей вине или нет — не важно. Не важно…

Тимофей отвернулся.

— А что стало с девочкой? — тихо спросила Кристина, настойчиво поворачивая его к себе.

— Умерла. А я продолжал приходить в больницу. Как клоун Тема. Он возник неожиданно для меня самого и уже не захотел никуда исчезать. Он у меня — личность. Смелее, чем я. Остроумнее. Веселее. Внимательнее. Добрее. Клоун, а не я, сумел заставить забыть про боль, вынудить губы растянуться в улыбке, заискриться глаза. А по ходу дела вдруг оказалось, что клоун Тема нужен не только дочери моего друга. Он был нужен другим. В том числе и мне самому. Вот такой он — клоун Тема.

Последние несколько минут Кристина и не замечала, что плачет. Плачет тихими, горько-сладкими слезами, вызванными нечаянной пронзительной жалостью и облегченной уверенностью в том, что перед ней человек, который никогда ее не обидит. Этот человек не фыркнет презрительно, если она вдруг увидит в лежащей веточке какую-нибудь забавную фигурку, как обычно фыркал отец: «Кончай херню разную выдумывать». Он поймет ее и поддержит. Он сможет спасти себя и ее от этого жуткого, прагматичного, безнадежно-ехидного, скептично-недоверчивого, гнусного, злоязычного, равнодушно-холодного мира, в котором они все живут. И этот парень с ней. Он никуда не денется. Он с ней!

Кристина сделала порывистый шаг к нему, но тут же замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Ею овладел какой-то панический страх, как будто она открывала дверь комнаты, где когда-то происходили ужасные вещи. Кристина знала, что ничего страшного там не осталось, однако воспоминания наполняли пыльные углы призраками, угрожающими не только вновь обретенному спокойствию, но и самой, казалось, жизни.

Тимофей заметил эту перемену, которая отдалась в нем непонятной болью и сочувствием. Он бы дорого дал за то, чтобы узнать, в какой ужасный переплет попала ее душа, пугливым мотыльком бившаяся сейчас в ее груди.

«Что с тобой случилось?» — возник на его лице молчаливый вопрос, полный нежности и тоски.

Взгляд ее метался. Она являла собой воплощение внутренней борьбы, которую человек ведет с легионом безумных демонов.

«Я не причиню тебе вреда», — прочла в его глазах Кристина. Или хотела прочесть.

Она ни одним движением не ответила, вызвав в памяти образ сумасшедшей Миа. Той самой Миа, с которой Кристина познакомилась во время своего второго побега из чудного заведения любезного Хайнса. Кристина вспомнила разговор с нею. Нет, даже не разговор, а скорее удивительный театр, в котором она была единственным зрителем.

Проголодавшаяся, уставшая, продрогшая и всего боявшаяся Кристина несколько часов бродила по Гамбургу. Почти все деньги, которые удалось скрыть от Хайнса, она потратила на билет до Берлина. Оставалось в лучшем случае на кофе с маленькой булочкой. На одной из улиц Кристина встретила Миа. Та была одета совсем не по погоде — коротенькая юбочка, сетчатые чулки, порванные на лодыжке, курточка, увешанная целой кучей блестящих значков, и нелепый парик а-ля шестидесятые, который она поминутно поправляла неуловимым движением левой руки. Миа танцевала под хриплые звуки, издаваемые стареньким бобинным магнитофоном. Музыка, как Миа, тоже была откуда-то издалека. Возле Миа останавливались только туристы. Они наблюдали за ней с улыбками и с улыбками же бросали ей новенькие евроценты. А потом расходились. Наверное, чтобы успеть к другим достопримечательностям.

Кристина вошла в кафе и заказала себе булочку с кофе. В карманах после этого засвистел такой же ветер, как и на улице. В кафе было тепло и уютно. Кофе казался особенно вкусным. За стойкой шипел экспрессо, тихо шуршало в бокалы пиво.

Кристина, сидевшая за столиком у окна, видела, как к танцующей Миа подъехали на обшарпанном мотороллере две девицы и плеснули в нее чем-то красным. После чего быстро уехали.

«Идиотки!» — прокричала им вслед Миа. Потом собрала свои пожитки и направилась в кафе. Через пять минут Миа вышла из женской уборной и без приглашения уселась за столик напротив Кристины. На ее курточке виднелись замытые пятна.

«Я Миа, — представилась она просто и тут же спросила, указав на окно:-Ты видела этих дур? Каждый раз обливают меня кетчупом».

«Зачем?» — поинтересовалась Кристина.

«Наверное, им это приносит удовольствие. Как ты думаешь, сколько мне лет? Ни за что не догадаешься!»

Вообще-то на глаз Кристина дала бы ей лет сорок — сорок пять. Впрочем, свою догадку ей озвучить не удалось, так как Миа снова заговорила, причем не придерживаясь в своем монологе одной нити. Нитей было много. И они были короткие и разноцветные, как и сама Миа.

Миа играла, не осознавая этого. Она говорила много, самозабвенного не утомительно. Она поведала о своей поездке в Нью-Йорк, о своем последнем приятеле, пытавшемся приучить ее к марихуане, и как ее стошнило, о каком-то редком значке с изображением Джими Хендрикса[25], который она тут же продемонстрировала, о гнусных обедах, которые готовят в благотворительной столовой при церкви, и об отце Вилли, которого она задалась целью соблазнить. Все смешалось в ее монологе. Наверное, такая же каша была и в ее голове.

А потом Миа, словно увидела Кристину впервые, спросила: «Что с тобой случилось, скажи мне?».

И спросила, словно добрая сердобольная тетушка у потерявшейся в парке девочки.

От этого тона у Кристины навернулись слезы. В своем непосредственном порыве Миа обняла ее, погладила по волосам. Именно этого простого сочувствия, как оказалось, Кристине и не хватало. Она заплакала в объятиях немолодой сумасшедшей уличной танцовщицы, десять минут назад обрызганной кетчупом. Вот и сейчас Кристине хотелось заплакать. Несчастья мира ничто перед несчастьем одной судьбы, одного человека. Потому что мир многолик, а человек один. Бесконечно один перед лицом рока. Ему негде спрятаться, пусть даже убежище и кажется надежным. Единственная надежда и спасение для такого человека — участие и искреннее сочувствие.

Кристина молча обняла Тимофея, притянула к себе его макушку.

Так они и стояли в темноте на ступенчатом тротуаре, не замечая шумных подростков, изображавших развеселую взрослость, не видя города, плывущего в сумрачной осенней сырости, как гигантский, ярко освещенный лайнер, влекомый неизвестным течением к неизвестным берегам. Все так. Все так.

«И пусть так», — подумала Кристина.

* * *

Перед повторным посещением фирмы «Органа-Сервис» Тимофей несколько дней рылся в мусорных баках, куда каждый вечер простая женщина Зина выносила мусор, собранный ею в офисах. Называлось это занятие в некоторых кругах «социальной инженерией», но выглядело иногда не очень приятно. За время поисков он наткнулся на целую коллекцию разовых пакетиков из-под кофе и пустых стаканчиков «Роллтона», несколько презервативов (ох уж эти служебные романы!), добротную вырезку с рекламной статьей о клинике, обещавшей безболезненно избавить вас от геморроя, кипу старых накладных, уведомление от руководства института той же фирме «Органа-Сервис» о том, что она до сих пор не произвела ремонт на прилегающих площадях, окурки, женские прокладки, листок с надписью «Кикимора — гадкая, злобная шлюха, повысь мне зарплату, уродка, чтоб ты лопнула», пару дискет, подписанных «испорченная», и еще массу порванных, смятых, искромсанных отрывных листков, на которых обычно сотрудники царапают какие-то цифры или слова. Самое интересное Тимофей складывал в пакет, а потом тщательно разбирал дома.

Увлекательное копание в мусоре пришлось прервать из-за того, что уборщица Зина вдруг воспылала нешуточной жалостью к роющемуся в баках Тимофею и попыталась пригласить его к себе домой «на обед». Личину пришлось срочно менять.

Фирма содержала охранников, но крепкие ребята с небрежно прикрепленными бирками на лацканах пиджаков только и делали, что бродили из кабинета в кабинет, пили кофе и трепались друг с другом и с молоденькими сотрудницами. Впрочем, Тимофея беспокоили не сами охранники, а люди, которых они охраняли; люди, кое-что понимавшие в компьютерах. Их было трое. Имена этих троих Тимофею ничего не говорили. Да они его, по большому счету, и не интересовали. После исследования мусора и подслушивания он назвал их по-своему: Очкастый, Болтун и Рыжий.

Очкастый ходил в строгих костюмах, малость злоупотреблял мужской косметикой, аккуратно стриг ногти в стандартные конверты фирмы, пил чай «Липтон», любил девушку по имени Наташа, ходил в кино (судя по всему, именно с Наташей), обожал присказку «ну что, погнали наши городских в сторону деревни», имел привычку безотчетно рисовать нечто, похожее на взрыв, когда говорил по телефону, читал интернетовские распечатки работ Юнга и Эрика Берна и в данный момент страдал от насморка, пользуясь при этом неудобными листками из блокнота с его фирменными «взрывами». Очки, судя по всему, носил для имиджа.

Болтуна Тимофей назвал так не за способность много говорить, а скорее как бы в противоположность его немногословности. Болтун любил маму, дачу за городом, книги Толкиена и шоколадные конфеты. Вполне вероятно, он скрывал за молчанием свою робость, и Тимофей почувствовал к нему даже некую симпатию. Несомненно, Болтун был самой романтической натурой, хотя и несколько странной: Тимофей нашел разорванные зарисовки мужских мускулистых торсов на его рабочих листках лягушачьего цвета.

Рыжий также не совсем оправдывал кличку, данную ему Тимофеем. Он считался в фирме самым молодым и имел статус мальчика на посылках. В коридорах часто слышалось его бормотание: «Я что, рыжий, бегать вам туда-сюда?» Он восхищался «Криминальным чтивом» Тарантино, был вечно чем-то недоволен, лишен чувства юмора, зато сверх меры наделен подозрительностью. Рыжий норовил оказаться в центре любого конфликта, корпел над хакерской литературой и мечтал всем доказать, что стоит большего.

Тимофей остановил свой выбор на Рыжем как на самом слабом звене в триумвирате системных администраторов фирмы. И, может быть, именно из-за его подозрительности. Подозрительных людей легче всего одурачить, как это ни парадоксально. Очкастого, из-за его педантичности, вряд ли надует даже пройдошливая рыночная торговка, не говоря уж о таком деле, как компьютеры. А Болтун, насколько Тимофей разбирался в психологии компьютерщиков, из-за своей тайной страсти и умения сосредотачиваться всегда был чуть-чуть настороже.

Следующим этапом стал поиск способа проникновения в компьютерную систему фирмы. А для этого следовало получить доступ к главному серверу. Сотрудники фирмы не испытывали с этим никаких проблем — у них были соответствующие пароли с различными степенями допуска. Тимофею, разумеется, ничего не светило. Слишком подозрительные администраторы знали свое дело. Эти умники выставили на удаленный доступ хитрую защиту, поднимавшую тревогу при малейшей попытке взлома. Поэтому беспрепятственно попасть в систему можно было только с одного из компьютеров в офисе. Но не с любого. Нужные Тимофею компьютеры стояли в офисе самого господина Бархатова, его секретарши Мариночки, его заместителя Зайцева, еще один — на столе главного бухгалтера и, разумеется, такой имелся (и не один) у системных администраторов. Вторая и самая главная проблема — пароль для доступа. Без него все дальнейшие приготовления Тимофея не имели смысла.

Пароли, насколько успел убедиться за свою карьеру Тимофей, никогда не являлись чем-то самостоятельным — это не обычный набор цифр и букв. О нет! Все эти буквы и цифры были в большинстве случаев отражением человека, набиравшего их на клавиатуре. Почти идентичный самому человеку профиль. В ход идут даты и годы рождения, любимые словечки, имена жен, детей, популярных артистов, клички собак, вроде бы бессмысленные, но подряд расположенные сочетания клавиш (как «qwer» или что-то в этом роде). Вариантов, на первый взгляд, было много, но поиск существенно сужался, если обратить внимание только на одного-двух пользователей, имевших доступ в систему.

Так к Рыжему прибавилась секретарша господина Бархатова Мариночка — ухоженная молодая дамочка, секретарившая по разным фирмам уже пять лет. Вела она себя так, что даже самые ехидные и предубежденные против всего секретарского сословия люди не могли сказать за ее спиной ничего предосудительного. А это значило, что Мариночка не была пустышкой, способной на опрометчивые поступки. Все вокруг себя она предпочитала содержать в идеальном порядке, как стол или бумаги, над которыми властвовала. Что ни говори, Тимофей выбрал крепкий орешек.

Несомненно, она являлась обладательницей как минимум двух паролей — своего собственного, низкоуровневого, позволявшего ей работать только с определенными документами, и пароля своего босса, то есть самого Бархатова. Его она использовала, когда Бархатова не было на месте, а работа с документацией не терпела отлагательства. В этом и только в этом случае системные администраторы не удивлялись тому, что Мариночка набирает пароль Бархатова. Правда, самого Олежека в тот момент ни в коем случае не должно быть в офисе.

Почти все было готово для начала операции, которую Тимофей назвал про себя «Возвращение Джедая», но перед ним по-прежнему стояли две непреодолимые стены — пароли доступа самой Мариночки и ее босса. Тимофей потратил два дня на изучение образа жизни секретарши. Она оказалась матерью двоих детей и женой таксиста. Он узнал их имена, а заодно клички семейных любимцев — попугайчика, кота и собаки, что вообще не составляло труда, так как Мариночка всем рассказывала об их проделках. Она вполне могла использовать для пароля что-то несложное и легко запоминающееся. Это, кстати, самая нелюбимая системными администраторами категория пользователей. В извечном конфликте между стремлением системных администраторов все более усложнять защиту систем и нежеланием пользователей забивать голову бессмысленным набором символов имелась лазейка, которую мог использовать любой. Если бы захотел.

Вооружившись этими, казалось бы, бесполезными знаниями, уже на следующий день Тимофей сидел в приемной Бархатова и нетерпеливо посматривал на часы. Шеф фирмы запаздывал, а у Тимофея имелось к нему «срочное дело». Разумеется, Тимофей знал причину задержки Олежека. Не далее как утром он позвонил в милицию и сообщил, что по такому-то адресу воры вламываются в квартиру. Олег, вероятно, был очень удивлен визитом работников милиции. Впрочем, рассчитывать на его длительное отсутствие не приходилось. Все следовало сделать быстро. Мариночка, уже ответившая на звонок шефа, сообщила посетителю, что Олег Анатольевич скоро будет.

Ровно через пять минут умолк маленький радиоприемник, стоявший на столе Мариночки, а блок бесперебойного питания ее компьютера разразился протестующими писками. Марина удивленно посмотрела на посетителя, потом нагнулась под стол, чтобы взглянуть на источник писка.

— Что за ерунда? — пробормотала она.

«Ерунда» объяснялась просто — на всем этаже вырубилось электричество, что стало следствием знакомства Тимофея с институтским электриком. Тимофей представился сотрудником фирмы, желавшим подшутить над своим товарищем. Для этого требовалось всего ничего — отключить электричество на пару минут. Для подтверждения своих добрых намерений электрику было предложено вознаграждение. Тот не отказался и провернул дело в намеченное время.

Мариночка, как и предполагал Тимофей, вышла в коридор выяснить, что случилось с электричеством, потому что вопли прибора под столом не давали ей работать. В две секунды он оказался рядом с ее компьютером и сделал то единственное, ради чего задумал весь этот утренний спектакль, — просто щелкнул выключателем на системном блоке все еще работавшего компьютера. Е1и на что большее он пока не рассчитывал.

Мариночка появилась через минуту и обнаружила пустой экран.

— Ой, — растерялась она, — а я, кажется, не сохранила текст. Какой ужас!

— Плохо дело, девушка. У меня когда-то так целых десять страниц текста исчезли, — посочувствовал Тимофей.

Еще через минуту электричество появилось. Мариночка подождала, пока включится компьютер, а потом…

Тимофей выглядел абсолютно спокойным и даже равнодушным, но он наблюдал. Экран компьютера секретарши и ее правая рука отражались в зеркале у нее за спиной, и Тимофей не сводил с него глаз.

На экране появилось окно-приглашение. Система требовала пароль. Не задумываясь, Мариночка легко отщелкала на клавиатуре несколько букв. И хотя в строке пароль выглядел как ряд звездочек, Тимофей разглядел достаточно — букв было семь. Три последние — АДН. Или, если переводить их из Зазеркалья, НДА.

Взглянув на часы, Тимофей покачал головой и с сожалением сообщил, что ждать больше не может. Уходя, он незаметно оставил на журнальном столике перед креслами посетителей и на ее столе несколько рекламных визиток с веселеньким текстом. Он сам отпечатал их на своем принтере. Это было то самое «ружье», которое впоследствии обязательно (он очень на это надеялся) должно выстрелить.

Дома он написал эти подсмотренные три буквы на листке бумаги и принялся размышлять. Слово определенно имело смысл. УГАНДА, ПАНДА, ПРОПАГАНДА, ВАНДА отпадали, как и все остальные слова, не укладывавшиеся в семь букв, набранных Мариночкой. Тогда он достал свои записи, которые делал, собирая сведения о секретарше. Нужное слово вертелось где-то поблизости, как бабочка. Осталось его поймать.

Муж, дети, любимые пирожные, плитка в ванной, свекровь, погода, часто повторяемые слова «это какой-то кошмар» и «вообрази», имя подруги, номер троллейбуса — все было не то. Слово неуловимо порхало и не давало ухватить себя. Однако Тимофей готов был поклясться, что знает его. Знает, хотя и не нашел в списке. Тогда он достал чувствительный цифровой диктофон и включил воспроизведение.

«Я ей говорила, что ничего с ним не выйдет…» — не то.

«Проездной, наверное, опять подорожает. Это какой-то кошмар…» — не то.

«Документы будут готовы к трем часам…» — не то.

«Нет, а я пробовала капучино в этом новом ресторанчике на проспекте…» — не то.

«Веточку смородины, пару горошин перца и чуть-чуть сахара…» — снова не то.

«Вообрази, приходят к нему часов в девять вечера и вызывают гулять. Я говорю, сын уже спит, и не пора ли вам тоже быть дома? А они смеются. И это девчонки в одикнадцать-то лет! Они все у него в классе такие шустрые, ты не представляешь» — опять не то.

«Нет, этот запах мне не подходит. Я люблю вот этот. Однажды целый год не могла достать такие духи».

Слушая запись, Тимофей бессознательно написал «ЛАВАНДА». Перед ним возник искомый пароль. Он чувствовал этот запах, исходивший от Мариночки. Не удивительно, что она выбрала его для пароля. Так просто и так по-женски. Женщины не любят ломать голову над такими вещами.

Итак, почва для вторжения в вотчину Старика была подготовлена. Осталось дождаться подходящего случая.

Ах да! И еще дать Старику свое согласие на работу.

* * *

Наверное, стоило спросить себя: что случилось? Отчего вдруг так волнительно стало каждый день идти на работу и встречать Тимофея у подъезда? А уходя с работы заставать его у калитки детского садика, улыбающегося и неизменно готового отражать колкости, на которые она стала так щедра в последнее время.

Кристина ни в коем случае не считала себя мужененавистницей, хотя могла бы ею стать после Хайнса и его развеселой компании. Но ненависть — слишком откровенное проявление чувств, а сейчас ей было не до эмоций. Ей хотелось покоя. Хоть на какое-то время. А этот Тимофей дергал за ручку двери, которую Кристина пока не хотела открывать.

Но поздно. Тимофей уже не просто дергал за ручку. Он вошел в дверь. И тут ее жалость сыграла с ней плохую шутку. У нее не хватило духу выставить его и захлопнуть окончательно. И вот вам результат — дурацкое ожидание вместо такого желанного покоя. И ожидание не чего-то конкретного, как автобуса на остановке или какого-то события, а просто ожидание. Бессмысленное по сути чувство. Ненужное. Но… странно волнующее! Она уже не выходила из дома, чуть не подкрасив губы, не посмотревшись в зеркало, не обдумав предварительно, что бы надеть такое получше.

Что же все-таки в Тимофее было особенного? Наверное, его интерес к ней. Неподдельный, задорный, бескорыстный и необъяснимо сладостный для нее интерес. И она не боялась больше этого интереса, открывавшего для нее какую-то новую грань в понимании того, как и ради чего надо жить. Жить не просто так, а стать частью чьей-то жизни, потому что в этом был хоть какой-то смысл, спасавший от гибели, от разочарований, от одиночества, от несовершенства этого мира. И она готова была стать частью жизни Тимофея, пусть даже в качестве крохотного кусочка его мыслей и чувств. Он сам стал для нее спасительным островком среди безбрежного половодья, в котором она до сих пор беспомощно барахталась, не находя опоры, продрогшая в ледяной воде, измученная долгой борьбой со страшным потоком, который увлекал куда-то помимо ее воли. И одновременно она боялась, что Тимофей и его чувства к ней — лишь ее иллюзия, ее отчаянное желание вырвать у прижимистой судьбы свою долю счастья, которого она, несомненно, заслуживала. Как заслуживал любой другой человек. С другой стороны, имела ли она право воспользоваться неосведомленностью этого мужчины, чтобы получить желаемое?

Кристина не знала, что ей делать со всем этим. У кого спросить совета, кому выдать тайную боль и обнажить те ужасы, от которых до сих пор перехватывает дыхание и все существо содрогается от омерзения к самой себе? Потому что чем глубже она заталкивала в себя воспоминания о трех годах, проведенных у Хайнса, тем больше разрасталась внутренняя рана. Может быть, Кристина просто хотела сочувствия, участия, понимания. Но могла ли она надеяться на то, что Тимофей даст ей все это — ведь даже самые родные люди не нашли возможным проявить терпимость. Может быть, она мечтала о том, что кто-то прижмет ее голову к груди и будет долго гладить по непослушным рыжим кудрям, пока она не выплачет в три ручья свою тоску, свое неверие и самоуничижение. Может быть, она страстно желала бы, чтобы это был именно Тимофей, потому что он крепче ее. Да, именно крепче, как самонадеянный дубок, и думать не думающий о лесорубах, высматривающих в чаще жизни свои жертвы. Она могла бы спокойно опереться на него, не боясь наткнуться на зыбкую, опасную, предательскую неопределенность. Такой неопределенностью в свое время оказался Жора. И это стало катастрофой, от которой Кристине долго еще не оправиться. Нет ничего хуже, чем встретить на своем пути гнусного Ночного человека, обожавшего расставлять смертельные ловушки тем, кто имел несчастье оказаться неосторожным.

Ночным человеком мать пугала Кристину в детстве, когда та капризничала. Страх перед приходом Ночного человека был так силен, что Кристина запомнила его, тогда как все остальные детские страшилки бесследно растаяли уже в школьные годы. Кристина повзрослела, и Ночной человек обрел очертания темной личности в подворотне, неприятного типа, навязчиво пытающегося узнать номер домашнего телефона, безумца из сюжета телевизионной криминальной хроники, зарубившего кого-то топором. И сама она никак не предполагала, что Ночной человек войдет в ее жизнь так легко и как ужасно его визит закончится.

Впрочем, закончился ли? Ночные люди, как догадывалась Кристина, умели идти по пятам своих жертв, ползти за ними, как змеи, ориентируясь на теплый след, оставленный на холодной земле. И один из них полз сейчас за ней, шипя и извиваясь, рассчитывая поразить страхом, заставить бежать еще быстрее, потому что так жертва скорее выдыхается.

«Я не побегу, — решительно подумала Кристина. — Не побегу!»

Но она не могла не признать, что страх прочно застрял в ее груди и теперь болезненно отзывался на каждый вздох.

Как же непросто, оказывается, не бояться! Как непросто ходить с гордо поднятой головой, когда в любой момент встретившийся на пути подонок может походя, из одного только удовольствия ударить по этой голове. Вы никогда не сможете это предугадать, как и не сможете приготовиться к удару. Вот кто-то узнает о вашей жизни пикантные подробности и начинает с удовольствием намекать вам на это. И ведь часто дело не доходит до мало-мальски значимого шантажа, нет! Тут идет игра на нервах. Мучительная для того, на чьих нервах играют, и бесконечно сладостная для играющего. А иногда из вашего прошлого выползает Ночной человек и предъявляет вам немыслимый, нелепый, несправедливый счет, вызывающий столько беспокойств и тревог, что о спокойствии уже и речи нет.

Впрочем, и без этого маятник беспокойств, больших и маленьких потрясений работает непрестанно, отчего человек уже не может просто жить, просто дышать, просто радоваться тому, что он есть, что он слышит, видит, мыслит.

Маятник начинает раскачиваться, и на вас обрушивается все то, без чего немыслима жизнь среди людей: плата за телефон, долг лучшей подруге, не отданный вовремя, предстоящий ремонт, ссоры с родными, опоздание на работу из-за поломки трамвая.

Лишь на бесконечно короткие мгновения «маятник» замирает, и душа соприкасается с невыразимой гармонией бытия. Кто-то вдруг станет счастлив оттого, что, гуляя вечером по городу, услышит, как компания молодых людей поет «Ой, мне малым-мало спалось, да и привиделось», кто-то возблагодарит Творца за первый шаг сына к протянутым рукам, кто-то вознесется над проблемами из-за первого признания в любви…

Кристинин «маятник» замирал рядом с Тимофеем. Это открытие стало для нее настолько самоценным, что все возражения осмотрительного разума она отметала с решительностью весьма уверенного в своих действиях человека.

Ее чувство к Тимофею оказалось замысловатым переплетением приязни, заботливости и нежности. Способность к последней, как ей казалось, она навсегда утратила. Ан нет! Нежность вернулась к ней в стократном порыве, который объяснить она не смогла бы даже при большом желании. Особенно после знакомства с его друзьями в «Крынiце». Теперь вполне можно было понять Земфиру: «Я задыхаюсь от нежности!» Кристина тоже задыхалась, словно неосторожно увлекшийся нырянием пловец, не мыслящий себя вне моря и упивающийся его глубиной и безбрежностью. И горизонтов у этого чувства, похоже, не имелось.

Он умел ее насмешить. Оброненным шутливым замечанием, произнесенным с каменным выражением лица, странной и неожиданной гримасой, состроенной в самой серьезной, казалось бы, обстановке, позой, жестом… Всем! Причем Тимофей не казался ни эксцентричным, ни нелепым, ни развязным, ни натужно веселым. Кристина часто ловила себя на том, что смех вырывается из нее, как пар из кипящего чайника, и ей не хотелось сдерживать это кипение. Ей нравилось кокетничать с ним, журить за что-то, кормить его с чайной ложечки. Иногда бесцеремонно, иногда нежно. И никогда равнодушно. При этом ей не хотелось задавать никаких вопросов, относящихся к прошлому. Возможно, потому, что тогда и ей пришлось бы говорить о себе. Непременно пришлось бы. А этого она не хотела. Пока не хотела.

Впрочем, даже прошлое умолкало при Тимофее. У них было только настоящее. Больше, чем настоящее, — они сами.

По номеру, значившемуся на визитке Старика, ответила почему-то Ира. Хотя по большому счету Тимофею было все равно. Он воспринимал эту троицу как некое единое существо, подобное мышиному королю из мультфильма.

— Это я. Надо поговорить, — резко и отстраненно сказал Тимофей.

— Появился повод? — так же холодно поинтересовалась Ира.

— Появился. Я согласен.

— В три часа дня у арки парка Горького.

Тимофей, уже с улыбкой, положил трубку и посмотрел на огромного огненно-рыжего кота, уютно расположившегося на спинке кресла. Коты вообще обладали удивительной способностью с явным комфортом устраиваться где угодно. Будь то кромка забора, оконная форточка или узкий подоконник.

— Ну что, Рыжик? Поедем вешать лапшу на уши? — Тимофей весело потрепал его по загривку. Кот умильно прищурился. На самом деле это был соседский кот, но в один прекрасный день Рыжик решил добавить к своим владениям и квартиру Тимофея, справедливо полагая, что столоваться в двух местах сразу гораздо выгоднее и приятнее. С тех пор он ежедневно и почти в одно и то же время дежурил у двери, чтобы произвести инспекторскую проверку своей миски, которую Тимофей выделил специально для него. Рыжик оказался очень аккуратным и воспитанным котом, обладавшим потрясающей привычкой делать свои большие и малые дела прямо в унитаз. Он никогда не требовал к себе особого внимания, не мяучил, не царапал мебель и пребывал в квартире ровно столько, что никогда не успевал надоесть. Он просто шел к двери и коротким сдавленным звуком, похожим на человеческое вопросительное «м-м», просил выпустить себя.

— Ты уходишь вместе со мной? — поинтересовался у него Тимофей, одеваясь и подхватывая ключи от машины.

Рыжик взглянул на него со своего кресла и не высказал никакого желания пошевелиться.

— Нет? Ладно, как хочешь. Тогда остаешься за хозяина. Не шали. Никого не трогай. Если придет желание, можешь починять примус. Шутка.

Кот снова прищурился, словно шутку оценил по достоинству, и замер в нирване.

Ровно без трех минут три Тимофей сделал полукруг у памятника Победы, свернул к хлебному магазину и направил машину прямо к арке парка Горького. Знакомый темный «мерседес» уже ждал. Как только Тимофей припарковался, из мерса выскочил один братан и открыл заднюю дверь. Из салона сначала показались тонкие ножки в туфельках на нереально высоком каблуке, потом рука, потом норковая шубка. Ира была восхитительна. С этим не поспоришь. За годы своей представительной и небедной жизни Ирочка в совершенстве отточила вкус и манеру держаться.

Придерживая полы шубки, она уже сама открыла дверь «форда» Тимофея и скользнула внутрь, устроившись на сиденье рядом с ним. В руках у нее была неприметная папочка.

В тот же момент она повернула к себе переднее зеркальце и неуловимо быстро окинула себя взглядом.

— Красивая, красивая, — усмехнулся Тимофей.

— Твое мнение меня не интересует, — ответила она, сжимая губы и проверяя равномерность нанесенной помады.

— Отчего же?

— Оттого, милый мой, что все это я уже прошла. Зачитала, можно сказать, до дыр. Истрепала и выбросила вон. Хотя… — она повернулась к нему, — от воспоминаний избавиться не так-то легко.

— Это верно. Скажи, ты счастлива?

— Да. Почему нет?

— Я видел твоего… волосатого коротышку.

— Ах! Того! Я его бросила. К тому же он никогда моим не был.

— Понимаю. Это по работе. И сколько вы из него выдоили?

— Коммерческая тайна, — улыбка чуть тронула ее яркие холодные губы.

— Кажется, вся твоя жизнь — сплошная коммерческая тайна. Ты не устала?

— Нет. Это весело.

— Ты не выглядишь веселой. Нервной — да. Но не веселой.

— Какое тебе дело, веселая я или нет? — вздохнула она, запахивая шубку.

— Мы некоторым образом были друг другу не чужими людьми.

— Вот именно. Были. И сплыли.

— Ты любила меня?

— А ты? — с вызовом посмотрела на него Ира.

— Я спросил первый.

— Для тебя это так важно?

— Это моя жизнь. Для меня в ней важно все. Даже ты. Даже такая.

— Какая?

— Леди из города Смолевичи.

— А ты стал злой, — с сожалеющей усмешкой констатировала Ирина.

— Нет. Напротив. Я добрый и пушистый. Так ты любила меня?

— Да что ты пристал ко мне?! Любила — не любила! Свет у вас клином, что ли, сошелся на любви этой! Клянчите, изворачиваетесь, как юродивые, слюни пускаете — подавай им любовь! Смешно даже. Только вот показали бы, что это такое. Где око лежит?

— Здесь, наверное, — Тимофей с улыбкой прикоснулся к груди.

— Ты действительно не изменился. Такой же дурашливый романтик. Ты и правда во все это веришь?

— Верю. Знаю.

— Ничего ты не знаешь! — разозлилась она. — Ничего! Вы все считаете себя Дэвидами Копперфилдами, а я полагаю вас жалкими иллюзионистами, обманывающими больше себя, чем тех, кого вы пытаетесь дурачить. Любая женщина, мой дорогой, даже самая влюбчивая и теряющая голову от пары фраз, никогда не заблуждается по поводу предмета своей влюбчивости. Она лишь закрывает глаза на откровенно торчащие из его рукава карты и вежливо отводит взгляд, если любимый совершает очередную глупость, запасы которой у вас, мужчин, просто неисчерпаемы. Вы зависимы от своих представлений о себе, от мнения других мужчин, от собственных дурных наклонностей и находитесь в рабской зависимости у своей штуки между ног. О да! Это единственное рабство, с которым вы смиряетесь до гробовой доски. Но нет! Правда не для вас. Напридумали себе сюсюканий, красивеньких слов и жестов, понасочиняли стишков о беспримерной, всепоглощающей любви. Вы из всего готовы религию сделать. Из любви, из еды, из всех ваших чувств, поганых и лицемерных. Так и любовь ваша — одна сплошная ошибка. Помнится, ты в постели красиво разглагольствовал про любовь. А я, как дура, поддакивала. Только, как оказалось, это твоя выдумка. Все слова — сплошной треп и больше ничего!

— Не в словах дело, Ира. Я могу произнести тысячу слов, но они и следа не оставят ни в моем сердце, ни в чьем бы то ни было. А могу сказать одно, но с особым, только мне и кому-то еще понятным значением, и что бы оно ни означало, это слово будет самым правильным из всех существующих. Жаль, что ты этого до сих пор не поняла.

— Да брось ты мне голову морочить! — она раздраженно выдохнула и стала нервно поправлять прическу. — Я наслушалась всяких слов и навидалась всяких дел. И всех вас, гиббонов волосатых, насквозь вижу. Самка вам нужна в постель. У обезьян для этого задница красная, а у вас слова разные. Тошно.

— Ира, Ира, что с тобой? Что ты видела и чего наслушаться могла за это время? Голодала ты, что ли, или держали тебя на цепи вместе с собаками на потеху? Или любила? Откуда у тебя все это?

— Отовсюду понемножку. Все. Хватит. Я здесь не ради того, чтобы— душу наизнанку выворачивать. У меня и без тебя забот хватает. Ты согласен работать с нами?

Он некоторое время молча смотрел на нее, потом пожал плечами:

— А что мне остается? В некоторых вещах надо быть последовательным.

— Дурак ты последовательный, вот ты кто.

— Может быть. О самом себе трудно судить.

— Тогда молчи и держи папку.

— Что в ней?

— Все, что надо.

— Я хочу, чтобы меня немножко ввели в курс дела, так сказать, в живом общении.

— Нет, просто тебе нравится меня мучить!

Он с удивлением увидел выступившие в ее глазах слезы.

— Вот видишь! — Ира мигом уткнулась в зеркальце, пытаясь платочком осушить влагу. — Все из-за тебя. До конца дня буду с красными, как у кролика, глазами.

Подчиняясь импульсу, посланному жалостью, Тимофей попытался обнять ее, но она зло встрепенулась.

— Отвали! Все. Одна слезинка еще не слезы, мой дорогой. Теперь о деле. — Она изящно прочистила нос в платочек и продолжила: — Наша цель — английская компания «ИТФ Компьютере Лимитед». Компания специализируется на программном обеспечении для английских школ, колледжей и университетов. Ежегодный оборот — миллиард пятьсот миллионов фунтов. Поддерживает обширные инвестиционные программы в странах СНГ.

— Деньги или информация?

— Не поняла?

— Что вам надо на этот раз? Деньги или информация?

— Деньги.

— Понятно.

— Нам нужен доступ к их счетам, бюджетам и транзакциям.

— В чем проблема? Не можете найти толковых ребят?

— Простая попытка взлома вызовет моментальную реакцию. После скандала в Бэнк оф Нью-Йорк они помешаны на системах безопасности. Но у нас есть план.

— Даже так?

— Не иронизируй, пожалуйста. Это два года работы. И масса наших пока еще не оправдавших себя вложений. Так вот, у нас есть свой человек в головном офисе «ИТФ Компьютере Лимитед» в Лондоне.

— Твоя работа?

— Не твое дело! — зло огрызнулась она. — Ты будешь слушать или задавать дурацкие вопросы?

— Буду слушать, — покорно согласился Тимофей, чуть улыбнувшись.

— Так вот, этот человек из обслуживающего персонала. Ничего из себя не представляет в смысле дела, но может помочь с доступом в некоторые помещения компании.

— Доступ в помещения — звучит красиво, но обычно в таких помещениях полно всяких следящих устройств.

— Мы знаем. Потому ты нам и нужен. Старик считает, что только ты способен не попасться.

— Я должен чувствовать себя польщенным?

— Чувствуй себя, как хочешь. До твоих чувств нам нет никакого дела.

— Я в курсе.

— Вот и прекрасно. Лирика сейчас некстати.

— Ты не сказала, что именно я должен сделать в Лондоне.

— Ты встретишься с этим человеком, — она вытащила из папки фотографию. — Он передаст тебе план здания с указанием расположения видеокамер, электронные ключи от дверей и некоторых офисов. Если говорить подробно, то фактически он оформил тебя ночным уборщиком. Охранники ничего не заподозрят. Пробравшись внутрь, ты должен оставить на их сервере одну из своих хитрых программ.

— «Салями»?

— Да.

— Куда программировать переводы?

— На счета в одном банке Москвы. Их номера есть в папке.

— Мне надо время, — посерьезнел Тимофей.

— Сколько?

— Я не могу сказать так сразу. Все зависит от обстановки. Я должен изучить объект, людей…

— У нас нет времени. К тому же мы уже имеем некоторую информацию о кодах доступа к серверу компании. Если все получится, тебе десять процентов.

— Пусть Старик ими подавится.

— Дело твое. Но есть маленький нюанс. Ты должен оставить как можно больше свидетельств успешного взлома.

— Не понял? — по-настоящему удивился Тимофей. Обычно в его задачу входило как можно тщательнее маскировать компьютерный взлом.

— Что тут непонятного? Взломай сервер, но сделай так, чтобы это можно было обнаружить.

— Может, мне еще и флажком помахать? Мол, привет, мои добрые английские друзья, я тут возьму немножко ваших денежек, а вы не волнуйтесь. Так? Вы что, подставить меня хотите?

— Никто тебя подставить не хочет. О тебе никто не узнает. Если ты, конечно, сам не попадешься. Ты останешься под маской успешного хакера, личность которого не смогут установить.

— И что потом?

— Можешь возвращаться домой.

— И все?

— Тебя что-то не устраивает?

— Меня все не устраивает.

— Проблемы индейцев вождя не волнуют, — снисходительно улыбнулась Ира.

— Значит, мне лететь в Лондон?

— Ты очень догадлив. Документы и кредитная карточка в папке. Там же инструкции, как связаться с нашим человеком в компании. Богдан Сергеевич просил предупредить…

— Догадываюсь.

— Нет, не догадываешься. Он просил тебя не совать свой нос дальше, чем надо. И передать: начал хоровод — танцуй его до конца.

— Эти его чертовы афоризмы закончатся когда-нибудь или нет?

— Вот у него и спроси. А мне пора.

— Послушай, Ира, — удержал он ее.

— Да? — она взглянула на него почти трогательно, будто ждала чего-то.

— Ты хорошая. Ты сама не знаешь, какая хорошая. Но сейчас ты катишься по рельсам, проложенным не тобой. Хотя тебе кажется, что это не так. Сворачивай, Ирка.

— Некуда. Да и незачем. Моя жизнь меня вполне устраивает. Пока!

Она мимолетно чмокнула его в щеку и толкнула дверь. Потом нагнулась в салон и сказала:

— Будь осторожен. Старик связался с опасными людьми. Если что, он тебя не спасет.

— Это их ребята? — кивнул он на братков, стоявших возле мерса.

— Разве не видно?

— Да, Старик раньше с такими дела не имел.

— Это дело последнее. Правда.

— Свежо предание.

— Позвони, когда соберешься вылететь. Все.

Она захлопнула дверь и направилась к своим провожатым у «мерседеса».

— Да. Наверное, все.

Тимофей взглянул на папку, которую оставила Ира. Все всегда начиналось вот с таких неприметных папочек. На этот раз Тимофей тоже собирался ею воспользоваться, но не так, как от него ждали. А все потому, что его грубо использовали. Когда вас грубо используют, будьте готовы здорово ободрать локти о подводные камни.

Было у них там что-то еще! Ведь Ира ни словом не обмолвилась ни об «Ориджн Компьютинг», ни об «Органа-Сервис». Какое-то непонятное варево готовилось под чутким руководством Старика. Осталось только узнать, какое именно.

Все выглядело относительно невинно и обычно: ободрать, счета крупной, зажравшейся компании. Тогда почему «салями», если у них нет времени? Тактика «салями» требует именно времени. Об этой тактике хакеров писал в одной дельной работе Денис Ферри. Тимофей хорошо помнил эту статью:

«Финансовые кражи происходят, когда компьютерные записи изменяются в целях присвоения чужих денег. Часто это делается с помощью программы, направляющей деньги на конкретный банковский счет, обычно с помощью техники «салями».

«Салями» — это метод, предполагающий кражи небольших сумм в течение длительного времени в надежде, что это не будет замечено. Воры перепрограммируют банковский или какой-либо другой компьютер так, чтобы пенни поступали на липовые счета. Например, на счете может храниться 713.14863$, где последние 863 — случайные цифры, так как при умножении учитываются все знаки. Обычно компьютер показывает, что у данного лица в банке 713.15$, округляя 4 до 5. Однако компьютер, запрограммированный с «салями», отделяет эти экстра-числа и помещает их на отдельные счета. И теперь человек имеет только 713.14$. Ну кто же заметит или пожалуется на потерю пенни? Компьютер сам не в состоянии производить новые деньги, он может только перевести легальные деньги на нелегальный счет. Такие кражи довольно трудно обнаружить. Как только на счете у вора скапливается большая сумма, он снимает деньги и в большинстве случаев удаляется вместе с ними. Многие воры пытались использовать эту форму ограбления, и многие были пойманы, но сейчас это может сделать каждый: Такие действия предполагают наличие доступа к компьютеру. Обычно их совершают сами сотрудники, и о настоящем хакерстве здесь речь не идет. Впрочем, если такую кражу совершает сотрудник с ограниченным уровнем доступа или чужак, взлом бывает необходим».

Умный парень этот Ферри. И он сразу сказал бы, что вся эта идея с «доступом в помещения» — самоубийство в чистом виде. Да и собранных с помощью «салями» денег не хватит, чтобы оправдать всю закрученную Стариком механику с официальной фирмой. Что-то было здесь не так. Как можно отправить человека в офис солидной зарубежной компании без предварительной подготовки, без оценки и проработки всех аспектов вторжения и дальнейших действий?

Что же они задумали? И причем здесь «Ориджн Компьютинг» и «Органа-Сервис», о которых Ира ни словом не обмолвилась? И почему то, что обычно скрывают, вдруг следует выставить напоказ?

Сплошь вопросы. И ни одного ответа. Пока ни одного.

* * *

— Плохо ему, оглоеду моему, — сказала бабка Люба, впуская Тимофея в квартиру. — Пьет, как оглашенный! На работу не ходит. Не ел целых два дня. Слоняется по комнате, бормочет чего-то. Не разобрала. Глуховата я. Ты. хоть его постыди, Тимочка. Чайку-то тебе согреть? Или супчику?

— Не, баб Люба, спасибо. Я ненадолго.

— А, ну ладно. Тогда я к обедне пойду. И так уж задержалась.

Димкина бабулька верила в православного Бога тихо, мирно, без кликушеских истерик, которыми отличалась вера Инессы Михайловны. Внука своего обожала, всячески ему угождала и ни в чем не упрекала. Димка жил с ней со студенчества, так как родители его начисто отреклись от всех земных благ и стали жить в деревенском поселении какой-то секты. Может, Дима еще и поэтому так остро реагировал на вызывающую агитацию Инессы Михайловны.

Тимофей вошел в комнату Димки, в которой витал стойкий спиртной дух. Сам Димка лежал навзничь на неразобранной постели в трусах и почему-то в свитере. Из горла его вырывались тихонькие рулады, словно соловей прочищал горло, но никак не мог прочистить.

Тимофей присел на постель и заглянул в безмятежное Димкино лицо, на котором отчетливо виднелась двухдневная щетина.

— Н-да. Картина Репина. Эй! Прогульщик, ты вообще как? В мир выходить собираешься?

Димка перестал испускать соловьиные рулады и открыл глаза, как панночка из фильма «Вий». В них не было ни следа сна, но смысла тоже не наблюдалось. Там была бездонная отрешенность, невидяще вперившаяся в потолок.

— Так, отмечаю признаки жизни, — весело прокомментировал Тимофей.

— Чего тебе? — прохрипел Димка, все так же глядя в потолок.

— По делу.

— Никаких с тобой дел, гад, у меня нет и не будет.

— С чего такая жгучая нелюбовь?

— С того. Уйди. Дай мне упиться своим горем.

— Горе у тебя, случайно, не сорокаградусное?

— Не знаю я. Не мерил.

— Запой-с? Рановато вам, батенька, искать истину в вине.

— В других местах ее нету.

— А ты искал?

— Истину искать не надо. В глазах она стоит, — с какой-то стихотворной ритмикой загробным голосом профилософствовал Димка, приняв позу человека, репетирующего лежание на смертном одре.

— И что же это за истина такая тебе в глаз попала? — с иронией поинтересовался Тимофей.

— Козел ты, вот истина какая. Не друг совсем ты мне. Ты — змей, пригрел которого я на своей доверчивой груди. Паук, соткавший сеть измены и ею все опутавший вокруг.

Димка заговорил подозрительным драматическим ямбом, что, несомненно, было следствием сильного душевного потрясения.

Только сейчас Тимофей заметил, что по всей комнате разбросаны томики Шекспира и кучи бумажек — одни изорванные в клочки, другие просто смятые.

— Проклясть хочу я все, что ты мне говорил. Слова твои мне жилы рвут и закипает кровь, — Димкин ямб обрел размеренность часового маятника. Судя по всему, муза пришла к нему вместе с Тимофеем.

— И нет мне жизни без нее, несчастен я и с нею, безумье льется… — слог нового стихотворного размера оборвался. Трагик в трусах замахал рукой и продолжил: — Безумье льется, е-мое, как речка с гор весною.

— Я поэт, зовусь Незнайка, — удовлетворенно кивнул Тимофей.

— Уйди, злодей и негодяй! Оставь меня наедине с моею горестью, жгущей грудь мою нещадно! — в речах Димки снова выплыл какой-то бранчливый ямб. После этого он отвернулся к стене и отбрыкнулся от Тимофея босой ногой.

— Предлагаешь мне разговаривать с твоей задницей?

— Мне все равно, с кем разговор вести ты будешь! — буркнули от стены. — И видеть тебя больше не хочу, упырь бездушный, что руку поднял на святое, поправ все то, что связывало нас.

Обычно Тимофей весьма равнодушно относился к словам и поступкам Димки, но тут его пробрал смех. Да и не засмеяться было трудно, глядя на трусы в цветочек, обладатель которых извергал брань в стиле Гомера и Овидия. Наверное, все два дня он тренировал слог.

Тимофей хохотал, не в силах сдерживаться. Потом произнес, все еще давясь смехом:

— Ну, что ж, мой друг, вы, вероятно, хотите от меня немедля получить удовлетворенье? К услугам вашим! Извольте подойти к барьеру! На чем сразимся? Копья иль рапиры? Быть может, пистолеты подойдут?

Димка тотчас же вскочил с постели и выхватил лежавшую на шкафу длинную чертежную линейку.

— Прекрасно! Бой! Немедля! Я вас проткну, презренный негодяй! Будь проклят светлый день и воцарится ночь, если стальной клинок не сможет мне помочь!

Тимофей снял куртку и взял с подоконника деревянную палку, с помощью которой баба Люба задергивала шторы в комнатах.

— Боюсь, вы будете жалеть о безрассудстве вашем, — приняв серьезный вид, сказал Тимофей, закатывая рукава рубашки. — Могу уверить вас, что я фехтую лучше любого в этом королевстве. Противнику несдобровать. Хотите ль, сударь, извиниться и мирно спор решить, как подобает людям, ума и здравомыслия не до конца лишенным?

— Ха-ха! Вы мира просите? А я хочу войны!

Линейка совершила первый выпад, но была решительно отражена палкой. Снова выпад и перекрестные удары. Противники застыли на пятачке между окном и шкафом.

— Я другом вас считал, а вы так посрамили это званье! — гордо вздернув головой, произнес Димка.

— Я другом остаюсь, всегда им был и буду, — ему в тон ответил Тимофей.

— Не верю вам! Слова напрасны тут, и нет душе покоя! Злодейство накажу я твердою рукою!

Последовала яростная фехтовка, сопровождаемая глухим деревянным стуком. При этом противники всячески старались не навредить друг другу.

— Мне ли не знать коварство ваше, слова лукавые и неизбывное стремленье моим доверьем пренебречь? Злой демон, адово отродье! Явился ты на мой порог в недобрый час! — декламировал Дима, делая глубокий выпад линейкой в область Тимофеевой груди. — Увы, поверил я глазам, а надо б вырвать их, чтоб не смотрели и не вводили ум в погибель! Поверил я ушам! Отрежу уши, чтоб ложь проникнуть в душу не могла, подобно яду смертоносному цикуты!

— Опомнитесь! — с недоброй улыбкой Тимофей отразил серию ударов, с удивлением ощущая некий кураж и кристальность сознания, рождавшего необычайно стройные стихотворные формы, чего за собой никогда раньше не замечал. — Опомнитесь, друг мой, предательство чуждо моей натуре. Виной всему (уж я-то вижу по трусам в цветочек!) безумие слепое, что движет вашим существом!

— Трусы тут ни при чем! — гордо заявил Дима, заворачиваясь в плед, как шотландский горец, и снова нападая линейкой. — Они лишь вопиют о сумраке в душе моей! Там света нет! Ни проблеска, ни искры малой. Там холод ярости, которая обрушится на вас стотонной глыбой и обернется вашей гибелью бесславной!

— Я не достоин участи такой! Я молод, крепок и здоров, чего от всей души и вам желаю! — Тимофей отразил удар и принял стойку рыцаря Джедай.

— Ложь, ложь и ложь! — ярился Дима, и было непонятно, играет он или в его мозгу действительно что-то серьезно переклинило. — Вы, сударь, лживы, как монах-расстрига, сулящий отпущение грехов, но сам в грехе погрязший по макушку! Вы лживы, как неверная жена, супругом пойманная на горячем месте, но у которой наглости хватает отрицать неоспоримое свидетельство измены! Вы лживы, как эдемский змей, сумевший род людской проклясть ласкающим шипением!

Надо было заканчивать этот театр. Использовав прием под названием «свиля»[26] (причем ни сном ни духом не ведая, что он назывался именно так), Тимофей повалил своего противника на пол и скрутил ему руки.

— Пять тысяч.

Всего два слова из реального мира произвели на Димку явно отрезвляющее действие. Из его глаз больше не выглядывали ни Гамлет, ни Макбет, ни Ричард Третий.

— Чего? — насторожился он.

— Есть дело, и я предложу тебе за него пять кусков.

— С наркотой ничего общего иметь не хочу. Учти.

— Не наркота. Тоже учти.

— Слезь с меня и не компрометируй, — потребовал Димка.

Через несколько минут они сидели на чистенькой кухне и молча пили пиво.

Димка по-прежнему был в трусах, но поверх он накинул банный халат.

— Ответь мне на один-единственный вопрос, — потупившись, попросил он Тимофея.

— Отвечу на сколько угодно вопросов, — уверил его Тимофей.

— Дашка к тебе липла?

— Что ты имеешь в виду?

— То, что имею.

— Я твоей Дашке сто лет не нужен, если ты это хочешь знать.

Димка недоверчиво усмехнулся и покачал головой.

— Вот блин! — разозлился Тимофей. — Что же с вами так тяжело, а? Ну, Дашка — понятно. Девчонка. У нее в крови адреналин бродит. Она тебя рада и не на такие глупости спровоцировать. Но ты же не глупый мужик.

— А если бы она сама к тебе… Что скажешь, не устоял бы? Или друга пожалел бы?

— Слушай, давай закроем эту тему. Можешь хоть завтра предложить ей руку и сердце, это ваши дела. Я — сторона. Меня нет. Только на твоем месте…

— Что ты на моем месте? — оживился Дима.

— Не стал бы жрать в одиночестве водку и ругаться стихами. Я пошел бы к своей женщине и сказал то, что надо сказать. А сказать всегда есть что. Уж поверь мне. Но я тебе должен заметить: самое главное, как мне кажется, в отношениях не постель, а то, как ты говоришь, что ты говоришь и почему ты говоришь с женщиной. В словах большая сила. Они, как иголка с ниткой, — сошьют разошедшийся шов, вышьют орнамент, скроют неприглядную бахрому. Говори с ней, Димка, ПРАВИЛЬНО говори, и она всегда поймет тебя. Даже Дашка. Кстати, за нее. Она у тебя классная. Да! Ты знаешь, что она устроила в нашей конторе?

— Что? — нахмурился Димка.

— Вчера пришел один парень. Вроде как страховаться. И сразу к нашей Инессе Михайловне. Шептался он с ней, шептался. Смотрим, тает наша Инесса. Вытащила свои книжки и давай молитвы читать. А этот паренек то руку на колено ей положит, то придвинется ближе. Прикинь! Наши девчонки сидят, умирают. Потом он хватает ее за руки и начинает целовать.

— Инессу?

— Вот именно! Все сделали вид, что ничего не происходит. А Инесса: «Сашенька, Сашенька, что вы делаете?» Тут входит Дашка с таким невинным видом и спрашивает, приходил ли ее Димочка на работу. Видит всю сцену и громко изумляется: «Инесса Михайловна, как же так? До Дня святого Валентина далековато. Молиться ему еще рано». Парень выскакивает вон, а Инесса за ним. И кричит: «Вам не понять благодать Божью. Особенно тебе, блудница Вавилонская!» Помчалась за тем парнем со всех ног, да только ее и видели. Оказалось, это сама Дашка подговорила знакомого в театре, чтобы над Инессой подшутить. Подшутила. Инесса, как и ты, на работу не вышла. У театра дежурит. Дашка говорит, что у нее появилось на одного врага больше: этот знакомый простить ей не может такую заподлянку.

— Сама виновата. Просил же, чтобы не лезла не в свои дела! — с досадой отозвался Димка. — Вот досужая!

— Да уж Дашка умеет разные штуки отмачивать! — согласился Тимофей. — Кстати, о делах. Ты готов выслушать то, что я тебе хочу сказать? Мне нужна твоя помощь. А времени совсем нет. К тому же ты ведь хотел заработать. Или нет?

— Хотел. А теперь не знаю. Я тебя боюсь, — буркнул Дима. — Особенно в последнее время. А что?! — вдруг с вызовом воскликнул он. Я понятия не имею, чего от тебя ждать! То ты мирный служащий, а то финансируешь какое-то темное дело!

— Честно. Уважаю. Я иногда, Димон, сам себя боюсь. И что теперь, не жить на свете из-за этого?

— Жить можно вообще-то, но трудно.

— А кому сейчас легко?

— Это точно, — глубокомысленно согласился Дима, отпивая пиво.

— Так как?

— Пять тысяч, говоришь?

— Пять.

— «Зеленых»?

— Их, родимых.

— Предупреждаю, в тире я всегда промахиваюсь.

— Ты в кого-то стрелять собрался? — засмеялся Тимофей.

— Я? Нет. Но за что еще можно получить такие «бабки»?

— За поездку.

— Поездку? Куда?

— В Лондон.

— Зачем? — ошарашенно взглянул на друга Дима.

— Я же сказал: по делу.

— Просто поехать?

— Ну, не совсем просто. Ты поедешь туда вместо меня и кое-что сделаешь, чтобы кое-кто подумал, что я нахожусь там.

— Кое-что, кое-кто! Нельзя ли уточнить задачу, сэр?

— Ты согласен?

— Если никого убивать не надо…

— Успокойся, не надо.

— И если меня там, в свою очередь, не прихлопнут…

— Димон, — с укоризной поморщился Тимофей. — Все же европейская столица.

— А то в европейских столицах не убивают!

— Убивают, но не таких, как ты.

— Благодарю покорно! — Дима приложил руку к сердцу.

— К тому же, если касаться нашего дела, для этого, я думаю, не будет причин.

— Ты думаешь? Очень, очень обнадежил! Спасибо.

— Пять тысяч, — напомнил Тимофей. — Если хочешь, доплата за вредность.

— Теперь это так называется? Чудно. Ничего не скажешь.

— Что у тебя с визой?

— Порядок. Нас с Дашкой после этих дурацких курсов английского хотели отправить на две недели в «простую английскую семью», да что-то не вышло. Только зря шестьдесят фунтов отдали.

— Уже не зря. Я заказал билеты на сегодняшний рейс. Вылет в два часа дня. В пять вечера будешь в аэропорту Хитроу.

— Сегодня? — воскликнул Дима растерянно. — Да ты че? Вот так сразу?

— Так сразу. Следующий рейс только через неделю. Или на сегодняшний день у тебя другие планы? Нет? Ну и отлично! Поселишься в «Александре». Не очень дорогая гостиница в районе Паддингтона и Ланкастер Гейт. Рядом Гайд-парк, так что можешь бегать по утрам. Если захочешь. Номер я уже забронировал. В Хитроу бери кэб и езжай прямо туда. До Лондона ехать примерно час. Проблем не будет. Вот кредитка. На ней все твои деньги. Можешь использовать, как угодно.

— А как же контора?

— Забудь.

— Что значит «забудь»? Это моя работа, если ты помнишь. Я там пропитание себе добываю.

— Я сказал Кузе, что у тебя появились семейные обстоятельства, которые требуют твоего непосредственного участия.

— А он?

— Предупредил, что если ты не вернешься через десять дней, он тебя уволит.

— Ха! А ты?

— Послал его подальше от твоего имени.

— А он?

— Уволил меня.

— Серьезно?

— Абсолютно. А что?

Дима посмотрел на него с удивлением и ужасом.

— У тебя не все дома.

— Я в курсе. Продолжим?

— Валяй, — вздохнул бывший Гамлет в трусах и принялся грызть ржаной сухарик.

— Никуда не высовывайся. Сиди в отеле. Позвонишь вот по этому номеру и договоришься о встрече. Человек, с которым ты встретишься, передаст тебе конверт или что-то в этом роде.

— Что будет в конверте?

— План здания, электронные ключи. Не знаю. Не важно.

— Как это не важно? Что я должен делать с конвертом?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— А дальше?

— Жди моего звонка.

— Это все?

— Все.

— Что-то слишком просто. Во что ты меня впутываешь, Тим?

— Меньше всего на свете я хочу тебя во что-то впутать. Но без твоей помощи мне не обойтись. Кое-кто должен думать, что я в Лондоне. Но я должен быть здесь. Больше пока объяснить не могу, извини. Ты можешь отказаться…

— Ну уж нет! Но у меня условие. Ты мне обо всем расскажешь. И не забудь про тараканов.

— Ты этого долго ждал, да? — усмехнулся Тимофей.

— Ага! — осклабился Дима, потирая руки. — Выкладывай!

— Я вор.

— Кто ты?

— Вор. Во всяком случае, был им раньше. Работал в одной группе, которая, скажем так, не придерживалась в своей деятельности определенной территории и определенных рамок. Работали по всему миру. Специализировались в основном на компьютерном взломе. В зависимости от заказа, воровали или корпоративную информацию, или деньги. А бывало и то и другое вместе.

— Ни фига себе! — перешел совсем уж на вульгарный язык Димка, всего полчаса назад декламировавший в стиле трагедий Шекспира. — И как, получалось?

— Получалось. В большинстве случаев.

— А контора тебе наша зачем? Может, она тайно связана с мировым бизнесом? А наш Кузя — босс подпольной мафии? — восторженно предположил Дима.

— Нет. В конторе я просто работал. Работать же надо где-нибудь.

— Зачем, дурья твоя башка?! Зачем, если у тебя было такое дело?

— Это было не дело. Или не то дело, которым хочется заниматься всю жизнь.

— Да кончай ты! Иметь такие «бабки» и все бросить?

— Захотелось заняться чем-то менее экстремальным.

— А больницы?

— Что больницы?

— К твоему экстриму не относятся?

— А, это Нина Прокофьевна меня видела, — смутился Тимофей. — Так и знал, что расскажет.

— Ни о чем таком она не рассказывала. Сказала, что видела тебя несколько раз с большой сумкой в больнице. Она туда внучку свою водила. Так что ты там делал?

— Об этом потом. Не сейчас. Ладно?

— Тогда о тараканах!

Тимофей хохотнул.

— Дались тебе эти тараканы!

— Я, может, из-за них ночей не сплю, гадаю все, зачем они тебе. Давай, колись.

— Расскажу по пути в аэропорт. Собирайся!

— Только знай, ты от меня так просто не отделаешься! — Дима подпрыгнул и изобразил гитариста, рвущего в экстазе струны своего инструмента. — Дай, дружбан, пять!

Они пожали друг другу руки.

— Без обид за то, что я тут тебе наговорил, ладно? Начитался, знаешь ли, всякого…

— Ничего, — ответил Тимофей с улыбкой. — Это было… интересно. Вспомнилась школьная самодеятельность.

— Точно! Надо будет повторить как-нибудь. А как ты сказал! Как сказал! «Могу уверить вас, что я фехтую лучше любого в этом королевстве».

— Ну, до тебя мне было далеко. Половину твоего базара я вообще не понял, — оправдывался Тимофей.

— Ты дурачком-то не прикидывайся, — прищурился Димка. — Ты умнее, чем кажешься.

— Да иди ты уже одевайся! — шутливо разозлился Тимофей, выталкивая его из кухни. — Хватит передо мной трусняком своим трясти!

* * *

Валентина открыла переднюю дверь машины и села рядом с Олегом. Ничего не сказала, просто отвернулась к боковому окну. Чуть небритый блондин с приятной внешностью, вполне годившейся для обложки какого-нибудь женского журнала, слушал что-то безоблачно-веселое по радио, покачивая головой в такт и похлопывая ладонями по рулевому колесу. Валентина раздраженно и резко выключила магнитолу и снова отвернулась.

После тягостного минутного молчания Олег не выдержал:

— Ну?

— Захаров говорит, что он не приезжал и не звонил, — глухо ответила Валентина, рассеянно отмечая, как на стекле от ее дыхания на мгновение задерживаются матовые пятна испарины. — Ты не представляешь, как я себя кляну за эти грязные тряпки! А он у меня, как порох.

— Да уж. Порох, — повторил Олег с иронией, — Он у тебя не порох, а бомба. Причем замедленного действия.

— Как знала, что что-то не то. Вот чувствовала! — она прикоснулась рукой к груди.

— Щенок, — процедил он.

— Не смей о нем так говорить! — воскликнула Валентина. — Не надо. Мы и так уже договорились. Договорились и доигрались.

— Что ты имеешь в виду? — повернулся к ней Олег.

— Все то же. Как кошка втюрилась в мальчика. Любви захотелось. Идиотка.

— Ничего себе — мальчика! Мальчиком, к твоему сведению, кошечка, я перестал быть давным-давно. Это так, на будущее.

— А какое у нас может быть будущее?

— Ну как же! У нас масса всего интересного впереди. Твой оголец трахнул мою фирму, которую я поднимал вот этими руками. Неужели ты думаешь, что я просто так уйду в тень, оставив все как есть?

— Олег, сейчас не до твоей фирмы! — отмахнулась она раздраженно.

— Погоди, радость моя, — покачал он головой. — Ты знаешь, я хоть сейчас мог бы пойти к ментам и облегчить им задачу? Ты это знаешь? Так, мол, и так, ребята, есть на примете пацанчик, который всю эту бодягу заварил из-за своей мамаши, запавшей на меня. Но я не пошел. Я сижу тут с тобой и думаю, как бы так сделать, чтобы его сопливую жизнь не поломали.

— Ты был обходительнее, когда мы с тобой встретились, — саркастично заметила она.

— Я и сейчас обходителен. Насколько позволяют обстоятельства. Пойми ты наконец, что дело серьезное. Он сам, наверняка, чувствует свою вину. Не ушел бы он из-за твоей взбучки, хотя характер у него есть. Просто ему нужен был повод, чтобы уйти.

Валентина лихорадочно рылась в сумочке в поисках платка.

— Прекрати! Не хочу этого слышать! Я знаю своего сына! Он всегда мне все рассказывал.

— Только не надо мне тут семейных подробностей! — поморщился Олег. — Не надо! Хочешь выговориться — иди к психологу. Если денег не жалко.

— Я должна была догадаться, чем все это закончится, — горько всхлипывала Валентина.

— А ничего еще не закончилось. Все еще только начинается.

Она вздрогнула, как от удара. Она боялась его, хотя никаких видимых причин для страха не находила. И он все еще привлекал ее. Больше, чем когда-либо, ей не хотелось терять Олега. В последние годы все было так зыбко, так тревожно отчего-то, так одиноко, что она готова была простить ему все колкости и перемены в поведении. Валентина страстно желала понять его. И того же ждала от него. При этом без особой настойчивости, которой отличались сильные люди. А Валентина была слаба. Особенно сейчас, когда ей требовалось крепкое мужское плечо и голова, способная подумать о проблемах за нее. Она не хотела оставаться со всем этим одна, без поддержки. Подруга Танька, эта городская барракуда с вечно ищущими впечатлений ушками и глазками, могла помочь только глупым и бесполезным советом. Бывший муж? Слишком сальный, слишком суетливый и слишком… знакомый, чтобы доверять ему. «Не было, не было, Валечка, Кольки, — говорил Захаров, неловко почесывая грудь. — Как только появится, сразу позвоню». Он полысел, отрастил живот и бегал от одной жены к другой. Хорошенький же из него советчик. Валентина даже не стала себя утруждать объяснениями.

Она повернулась к Олегу, всем своим видом показывая раскаяние.

— Не бросай меня сейчас, Олежек, я тебя прошу, хороший мой. Явится, отдеру его как Сидорову козу. Только помоги. Выручи. Один он у меня, ты же знаешь. Пожалуйста! Я тебя прошу. Все сделаю, что хочешь…

— Хватит, — поморщился он. — Хватит, говорят тебе!

Валентина затихла на своем месте.

— Где он может быть? Друзья, подруги?

— Я всех, о ком знала, обзвонила.

— Блин! — Олег с силой хлопнул ладонью по рулевому колесу. — Сплошная непруха пошла! Думаешь, мне легко? Да я два года этих англичан-партнеров пас на разных коммерческих симпозиумах! Контакты налаживал, задницу наизнанку выворачивал, чтобы пробиться. Английский, мать его, выучил. Только и шпарю теперь: «I would like you to meet Mr Sidorov»[27]. У меня куча проектов в разработке была! Месяцы работы! А этот твой поганец все коту под хвост спустил! Мне со всем этим что прикажешь делать? Ты об этом подумала?

— Может, можно починить? — робко предположила Валентина.

— Что починить? Это тебе не электрическая машинка для стрижки волос. Это программы, технологии. Сотри запись на магнитных кассетах, что получишь? Пустое место. И никакой музыки.

— Всегда можно что-то придумать.

— Можно, — согласился Олег, закуривая. — Только пацану твоему мало чем уже поможешь.

— Олежек…

— Да не дергай ты меня! Раз сказал, попробую что-то сделать, значит, попробую. Хотя ничего уже обещать не могу. Тем более, что он в бега подался.

— Никуда он не подался. Вернется. Остынет и вернется.

— Хорошо бы, — выпуская дым в окошко, тихо произнес Олег.

Тишину в салоне нарушил мелодичный звонок сотового телефона.

— Да, — ответил Олег. — Нет. Как договорились. Да, сейчас буду.

Отключив телефон, он завел машину.

— Выходи.

— Что? — не поняла Валентина.

— Выходи, говорю. У меня срочное дело. Доедешь на городском транспорте, не маленькая.

Она не узнавала своего любовника, еще вчера такого милого, очаровательного и нежного. И ради этого подонка она пожертвовала спокойствием в семье! Ради него плюнула на сплетни, на свою странную и тревожную раздвоенность!

Да, да, все ради него!

Валентина вышла из машины и что было силы хлопнула дверцей. А потом, кусая губы, наблюдала, как он выезжает из двора. Огоньки задних габаритов зло подмигнули ей.

— Скотина! — в сердцах проговорила она.

Было уже совсем темно, и Валентина дала волю слезам, вполне резонно прикинув, что до троллейбусной остановки успеет успокоиться.

* * *

Тимофей проснулся внезапно, словно резко вышел из темной комнаты на свет. И проснулся с ощущением невероятного, ошеломляющего счастья. Такое чувство у него было только в детстве, в несколько первых дней летних каникул, когда ему казалось, что все время мира у него в кармане и вся свобода, какая только есть на свете, спрятана в его груди. И эта свобода распирала изнутри, как легкий летний воздух, пахнувший нагретым асфальтом, одуванчиками и зеленью молодых листьев.

Детство давно кануло в Лету, а ощущение радости вернулось. И он прекрасно знал о причине этой радости.

Причина, обернутая простынею, стояла, прислонившись к оконному проему, а дневной свет струился по ней, как вода, ничего не пропуская, забираясь всюду.

Тимофей устроился на боку, с улыбкой наблюдая за Кристиной. Если бы он был скульптором, то его обязательно посетило бы сейчас божественное вдохновение. Впрочем, вдохновение имелось, но природу оно имело вполне земную.

— Так вот, значит, откуда ты за мной шпионил, — сказала она, чуть обернувшись к нему. — Милое же ты нашел себе занятие.

— Я не шпионил. Просто однажды выглянул, чтобы посмотреть, какая на улице погода. А ты в это время совершала свой ежедневный моцион.

— И откуда же ты знаешь, что он был ежедневным? — Два прыжка — и Кристина оказалась на разложенном диване, прижав Тимофея собой. — Откуда?

— О погоде хочется знать каждый день. Я же не виноват, что ты мне все время попадалась на глаза.

— Попадалась, значит? — угрожающе сощурилась она.

— Ага, — подтвердил он и тут же почувствовал у себя под мышками ловкие пальцы, мгновенно заставившие его дико захохотать, потому что с детства боялся щекотки. Тело его пустилось в неистовый пляс, пытаясь увернуться от беспощадных рук, всякий раз находивших самые чувствительные места.

— A-а! Хватит! Прекрати! — кричал он, срываясь на недостойный визг, который мужчина может произвести только в самых крайних случаях.

— Я ему, видите ли, «попалась», — приговаривала жестокая Кристина, срывая с него одеяло, в которое он пытался завернуться. — Уж не принял ли ты меня за ворону, пролетавшую мимо?

— Я не люблю ворон! Я не люблю ворон! Терпеть их не могу! Они только каркают и гадят.

— Да? А кого же ты любишь?

— Чаек, чаек люблю!

— Так они тоже кричат и гадят.

— Зато они красивые.

Тимофею удалось извернуться и подмять Кристину под себя. Оба замерли, глядя друг другу в глаза.

Запах…

Она пахла теплым, только что пережитым счастливым сном, где был полет, свет, радость и крохотные кусочки реального мира, непостижимым образом складывавшиеся в какую-то фантастическую картину. Ее запах будил в нем всю гамму неопределенных, зыбких, неуловимых эмоций, какую-то светлую ностальгию, дежавю давно потерянного в суете приятного момента.

Ее руки напоминали нежные, неуловимые крылья бабочки. Заваривала ли она кофе, листала ли книгу, собирала ли листья в парке, прикасалась ли к его лицу — все это ее руки делали так легко, так приятно, что он мог наблюдать за ними бесконечно.

Тимофей всегда безотчетно воспринимал себя увлекающейся натурой. И к каждому новому своему увлечению он относился с серьезностью и основательностью интересного, захватывающего дела, которое надо обязательно довести до конца. После Ирины в нем что-то сломалось. Он видел и не видел того, с кем проводил время, кого, как ему казалось, любил.

Кристина же странным образом открыла ему глаза на саму себя. Иногда она походила на смешливую и беззаботную студентку, которая счастливо выдержала самый сложный экзамен у вредного профессора. В это время Кристина теряла свою едкость и становилась невероятно теплой и домашней. А иногда просто садилась на подоконник и курила в форточку, отвечая на его вопросы односложно и рассеянно. В ней имелась странная, завораживающая червоточина, темное пятно, появлявшееся и исчезавшее под воздействием непонятных ему пока сил и обстоятельств. И чем больше Тимофей был с ней, тем больше ему хотелось понять ее.

— Что ты делаешь? — дрожащим голосом спросила она. — Что? Скажи…

— Чувствую, — ответил он с едва уловимой улыбкой.

— Что ты чувствуешь?

— Тебя. Твою радость. Твою нежность. Я их чувствую. Как солнечный луч на щеке.

Кристина подумала, что все могла бы отдать, лишь бы видеть его улыбку еще и еще. Видеть, иметь право прикасаться к этим губам, к этому носу, к этим колючим щекам. Иметь ПРАВО чувствовать себя счастливой только рядом с ним.

Она вдруг испугалась, что все это — ее выдумка, самообман обессилевшей души, жаждавшей чьего-то теплого дыхания. Может быть, все закончится через час. Может быть, через неделю. Иногда с людьми такое происходит. Провели время — и разбежались.

Наверное, она действительно имеет дурную привычку заглядывать дальше, чем надо.

Тимофей заметил тень беспокойства на ее лице.

— Я что-то не то сказал?

— Нет. Просто я боюсь.

— Кого?

— Себя.

— Почему?

— Не знаю. Может быть, я привыкла все время ждать чего-то плохого. Того, что может произойти, и я не смогу этому помешать. Это как во сне, когда пытаешься улететь от чего-то страшного, тратишь все силы на взлет, вроде даже и поднимаешься, но тебя снова тянет вниз. Знаешь, я жила с этим ощущением три года. Три дурных года, о которых всеми силами стараюсь забыть.

— Следы от сигаретных ожогов у тебя на ключице имеют отношение к этим трем годам? — тихо спросил он, проводя пальцем по ее коже.

— И не только, — нервно засмеялась она, уклоняясь. — У меня на сердце следы от ожогов. Я вся один сплошной ожог.

— Ты была замужем?

— Нет.

— Тогда кто…

— Не надо, — поспешно прервала его Кристина, натягивая на себя простыню. — Не сейчас. Я и думать об этом не могу, не то что говорить. Сейчас все, все во мне — это открытые язвы, каждая из которых болит сожалением. Я сама себе казалась больной. Безнадежно больной, которая должна быть непременно одна, чтобы вылечиться.

— Тебе и сейчас так кажется?

— Появилось новое обстоятельство, которое я не предусмотрела, — усмехнулась она.

— Какое же?

— Некий молодой человек, имевший наглость влезть в мою жизнь, задуривший мне голову всякими словами. И, странное дело, я поверила этому молодому человеку, хотя клятвенно себе пообещала не верить больше никому, — она запустила руку в его коротко остриженные волосы. — Особенно привлекательным молодым людям.

Он нежно взял в ладони ее лицо и притянул к себе.

— Ты считаешь меня привлекательным?

— Может быть. Но не слишком задирай нос! А то я его откушу! — шутливо пригрозила Кристина.

— Ты странная, — сказал Тимофей после некоторого молчания.

— Мне кажется, мы оба странные. И одинокие. Как потерявшиеся дети. Ты и я. Правда? И мне хочется думать, что у нас, кроме друг друга, никого нет. Мне от этого становится тепло вот здесь, — она взяла его руку и приложила к своей груди.

Тимофей поцеловал ее в нос. Никогда у него еще не возникало такого острого ощущения близости, никогда ему так не желалось обнимать, прижиматься, ласкать и лелеять кого-то, целовать эти нежные, мягкие, теплые пальцы, прикасавшиеся к его лицу. Не было у него в жизни подарка более дорогого, чем ее желание. Его обволакивало какое-то нереальное безразличие ко времени, к тому, что происходило за стенами квартиры.

— Пусть все будет, как есть, — сказала она. — Может, я сейчас с тобой только потому, что мне не хотелось постоянно думать о себе хуже, чем я есть. Знаешь, как страшно чувствовать себя гадкой, мерзкой, грязной… Но чем больше грязи, тем сильнее хочется отмыться. Тем острее это желание чистоты. Может быть, я с тобой именно вопреки грязи, а не благодаря ей, — она уютно устроила щеку на его груди. — Ты не представляешь, как хорошо чувствовать себя чистой. С тобой я себя такой и чувствую. Без этого ничего бы не было.

— Чего именно?

— Моего выздоровления. Ты мое лекарство.

— Надеюсь, не горькое лекарство?

— Нет. Сладкое, сладкое, — лукаво поморщилась она. — Слаще, наверное, не бывает. Очень скоро я так привыкну к тебе, что уже не смогу без тебя обходиться. Как наркоманка. Меня это даже немного пугает.

— Почему?

— Я слишком долго рассчитывала только на себя и не привыкла полагаться на кого-то еще. А тут появился ты. И я, знаешь ли, пугающе быстро забыла все свои планы, все обещания самой себе относительно своих отношений с мужчинами. Уж не знаю, как так получилось. Наверное, я изменилась. Из-за тебя. Знаешь, — она снова тихо рассмеялась, уткнувшись ему в грудь, — я подумала об одном рекламном ролике. Ну, тот, что про налоги. Помнишь? Князь Игорь снова пошел за данью, а древляне его побили. Тогда княгиня Ольга с огнем и мечом пошла на древлян, и так далее. Помнишь? Так вот я сейчас сама себе напоминаю эту княгиню.

— В каком смысле? — удивился Тимофей.

— Я тоже так могу теперь. Я вообще, оказывается, такая женщина… — она неопределенно помахала рукой в воздухе.

— Какая?

— Способная отдать все ради кого-то очень дорогого и не пожалеть об этом. Может быть, я заблуждаюсь, и ты совсем не такой, каким кажешься. Но теперь для меня это не важно. Я не хочу упускать это чувство. Оно делает меня сильнее, увереннее, живее, что ли. И впервые мне не хочется ничего взамен.

— Совсем, совсем ничего?

— Ну, может быть, немного того, немного сего! — засмеялась она, поджав ноги к груди и с обожанием глядя на него. — Я страшно, просто неразумно счастлива! Откуда, ну откуда ты такой взялся?

— Сам не знаю. Родился как-то нечаянно у мамы с папой.

— Не смейся! — толкнула Кристина его в плечо.

— Я не смеюсь.

— Ну конечно! Ты, наверное, очень гордишься тем, что я тебе наговорила?

— Горжусь? Не в гордости дело, — покачал Тимофей головой. — Ты мой Остров сокровищ. Была у меня в детстве такая книга. Ни у кого из нашего двора не было, а у меня была. В те времена книги доставали по большому блату или за макулатуру. Так вот она была для меня важнее всех мальчишеских радостей — велика, альбома с переводными машинками, карманных денег. Одним словом, всего! Мне хотелось ее читать и перечитывать, я был счастлив от одной только мысли, что она моя, что на ней нет грубого, уродливого синего библиотечного штампа, делавшего книгу заклейменной рабыней, которую лапают, жмут, листают жирные, слюнявые, потные, холодные пальцы множества людей. Она была нужна мне каждую минуту. Я перечитывал самые интересные места, и они мне никогда не надоедали. Ты мне кажешься такой же — свободной, без штампа на первой и семнадцатой страницах, умной и красивой. И ты — моя!

— Я не могу поверить, — сказала она тихо после задумчивой паузы.

— Чему?

— Тому, что ты сейчас рядом и говоришь мне то, что я давно хотела слышать. Мне становится страшно от одной мысли, что я могла тебя оттолкнуть. А ты мог бы уйти.

— Не мог. Ты недооцениваешь мою настойчивость. А я очень настойчив.

— Тогда будь со мной настойчивым, очень тебя прошу. Если я вдруг скажу, что разлюбила тебя, не верь мне. Это будет неправдой. Если я скажу, чтобы ты уходил, не верь. Это будет ложью.

— Почему ты должна говорить мне, чтобы я уходил?

— Я не знаю. Но это скажет другая Кристина, не та, которая сейчас с тобой. Поэтому не слушай ее. И найди свою Кристину. Обязательно найди.

Тимофей притянул ее к себе и обнял.

— Найду. Потому что хочу быть нужным тебе. Нужным, как одна деталь бывает нужна другой, чтобы весь механизм пришел в движение. И я хочу двигаться рядом с тобой. Это правильно. Без этого нет ничего. Все иллюзия. Иллюзия жизни, благополучия. Понимаешь? Я устал спотыкаться на каждой кочке. Я устал воровать у себя время и получать взамен пустоту. Устал никому не верить, когда хочется верить.

— Ты мне нужен, — прошептала Кристина. — Нужен. Иначе и быть не может.

— Точно.

Она засмеялась:

— Что-то мы с тобой стали слишком серьезными, тебе не кажется?

— Да, наверное, — улыбнулся он. — И если быть до конца серьезным, то я должен спросить тебя кое о чем.

— О чем же?

— Вернее, о ком. О том парне, который к тебе приставал в парке.

— Не надо, — лицо Кристины превратилось в темную палитру красок.

— В самом деле? — ласково спросил он.

— Не спрашивай меня о нем. Не надо. Это все равно что открыть протухшие консервы.

— Кто он?

— Никто. Ты даже не представляешь, насколько никто. Тень тени. Последний выдох господина ПЖ.

— Но ты его боишься.

— Боюсь, — согласилась она просто. — Он злобный. И ненормальный. У него в голове сплошная каша'. Я знала об этом еще тогда, когда была… с ним. Но делала вид, что не замечаю. Если ты спросишь, почему я с ним была, то отвечу: потому что пожалела однажды. Всего один раз, но этого хватило, чтобы потерять осторожность и закрыть глаза на очевидные вещи. Вот такие мы, бабы, дуры.

— Позволь мне разобраться с ним.

— Зачем?

— Не хочу, чтобы он тебя беспокоил.

— И как же ты с ним разберешься? — с иронией поинтересовалась она.

— Я найду способ и время. У тебя есть его координаты?

— Он оставил свой телефон… Подожди, ты серьезно? — насторожилась Кристина.

— Более чем. Я вообще очень серьезный парень.

— Неужели? — засмеялась она, снимая с болванки, стоявшей перед зеркалом, рыжий клоунский парик.

— Ну, временами… — вздохнул он, как бы оправдываясь. — Так как насчет телефончика этого нехорошего приставалы?

— Никак. Он не стоит ни твоего, ни моего внимания. Поверь мне.

— Обещаю, ему не будет больно. Просто я устрою так, что ему будет не до плохих мыслей.

— Прочитаешь ему детские стишки и спляшешь?

— Расскажу ему сказку про белого бычка, про то, как он шел по тонкой жердочке и оступился. Очень поучительная история. Как раз для плохих мальчиков. После этого, обещаю, он оставит тебя в покое.

Тимофей пальцами легко дотронулся до рыжих завитков на ее висках.

— Я не уверена, что это правильно. И не думаю, что тебе надо вмешиваться. Я все решу сама, — она улыбнулась и поцеловала его в губы.

— Я не хочу, чтобы этот недоумок кружил возле тебя. Особенно когда меня не будет рядом.

— Почему тебя не будет рядом? — с тревогой взглянула Кристина на него.

Тимофей смущенно промолчал.

— Ну же! — подбодрила она его.

— У меня есть одно дело.

— Дело?

— Да. Очень важное. Из-за него я, наверное, должен буду… уехать на какое-то время.

— У тебя неприятности?

— Почему ты так решила? — удивился он, уже чувствуя себя неловко перед ее интуицией.

— Буду рада ошибиться.

— Неприятности не у меня, а у одного моего знакомого. Я должен ему помочь, — одним махом выдал он и перестал краснеть.

Кристина заставила его пристально взглянуть ей в глаза и вдруг стала такой же серьезной, как и в первую их встречу.

— Ты вернешься? Скажи мне это сейчас. Нет, лучше соври! Я пойму, — ее голос задрожал.

— Ну что ты? — Тимофей покрыл ее ладони и лоб быстрыми поцелуями. — Что ты? Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен вернуться. Ну назови! Вот видишь! Я тоже таких причин не знаю. Конечно, я вернусь. Мне от тебя никуда не деться. Ты у меня вот здесь, — он с силой приложил ее ладонь к своей груди.

От прикосновения ее пальцев в нем снова проснулось желание. И это желание не было слепым. Он видел ее всю. Он жил ее чувствами, ее страхами, ее желанием.

— Когда ты уедешь? — спросила Кристина, прижавшись к его плечу.

— На днях.

— Надолго?

— Меня не будет несколько дней. Может быть, неделю. Я не знаю.

— Это опасно?

— Не опаснее, чем переходить дорогу на зеленый свет.

— На дорогах бывают пьяные водители. Они иногда сбивают неосторожных прохожих.

— Я буду осторожен.

— Ради меня. Пожалуйста.

— Обещаю.

— Иначе я, как та княгиня, отправлюсь тебя выручать, так и знай.

Они засмеялись, уткнувшись лбами.

* * *

Жора ни на минуту не забывал о Кристине. Одна только мысль о чьем-то унижении захватывала его, наполняла предвкушением своего неоспоримого превосходства. Жизнь без этого чувства казалась ему пресной, лишенной остроты настоящих страстей, настоящих трагедий и слез. Истинный кайф ему приносило ощущение того, что кто-то от него зависит. Так легче примириться с собственной в общем-то бесполезной жизнью, которая в последнее время как-то незаметно для него самого пошла наперекосяк. Бизнес по отправке соотечественниц за кордон начал хиреть еще до звонка Хайнса. Откуда-то возникли долги, из-за них его два месяца назад поймали в подъезде и здорово попинали ногами. В больнице ему даже наложили несколько швов, и месяц он не высовывался из квартиры*. Ко всему прочему его общества постепенно стали избегать еще вчера, казалось, такие верные друзья. И, как он подозревал, это случилось из-за Кристины и из-за тех, кто спорил на нее. Он выиграл пари, показав, что из любой девчонки можно сделать шлюху, а они после этого умыли руки. Жору перестали принимать в «приличных» компаниях. Маленькое молодежное общество постепенно захлопывало перед ним двери. Телефон Жоры молчал целыми днями. Тогда он начинал всех обзванивать сам, но на том конце провода вяло ссылались на занятость или откровенно просили больше не беспокоить. Для простого парня из Слуцка, приехавшего в Минск и познавшего лучшие времена благодаря своей неразборчивости в добывании средств на хлеб насущный, это было все равно что получить унизительную оплеуху на виду у всех. Жора и желал бы хоть кому-то из них отомстить, но они ускользали, не имея желания связываться с ним.

А ведь он помнил себя во всем блеске, помнил веселье и то беззастенчивое чувство всесилия и свободы, когда он с многочисленными друзьями (или с теми, кого он считал друзьями) упивался бешеной скачкой по постелям, долгими посиделками в сауне, «кислотной» музыкой в ночных клубах, легкой «травкой». Он гордился собой тогда, любовался собственными «достижениями» в жизни и мечтал о некоей лестнице, по которой восходили к вершинам состоятельности и успеха.

Теперь же он устал от города, и город устал от него. Жора опостылел всем своей разнузданностью, необязательностью и скверной привычкой не возвращать долги. Жора, такой свеженький, такой стремительный и шикарный, переварился в городском кишечнике и упал в какой-то огромный общественный нужник, где все, глядя на него, с отвращением морщили носы.

Он превратился в изгоя и отщепенца из-за маленькой рыжей суки, и это ему страшно не понравилось. Один вопрос его мучил беспрестанно: ЗА ЧТО? Ведь он делал только то, что им было надо, чего они хотели.

Его болезненная, злобная логика каждый раз приходила к одному выводу: если он где и споткнулся, то только на том, что было связано с Кристиной. Она всегда смеялась над ним, потому что разглядела в нем, любившем читать в туалете книжки в мягкой обложке, эту серость, эту пошлую бытовую узколобость, в которой сам себе он не хотел признаваться. Увидела это первая, вопреки всем его стараниям предстать перед ней Лучшим из Лучших! Потому он ее и наказал. И накажет еще.

После избиения в подъезде Жора пристрастился к неким розовым таблеткам, которые добывал через оставшихся знакомых, которых интересовала только его платежеспособность. Таблетки помогали ему преодолевать пугавшую его самого апатию и приступы злобного отчаяния. После них Жора целыми часами валялся в постели, отрешенно фантазируя. Чаще всего в такие моменты он думал о Кристине. Жора рисовал руками в воздухе ее страх, он лепил этот страх из легковесных красных комочков, плававших вокруг него, словно разлитая в космосе кровь. Жора, как искусный художник, брал нужное из пустоты и творил нечто безумное и гротескное. Звуки, цвета, блики, оттенки, запахи — все распадалось перед ним на мелкие составляющие, а ему только оставалось соединять это, руководствуясь своей волей и прихотью. Он чутко прислушивался и почти слышал, как она плачет и умоляет его…

О чем же Кристина могла умолять? О, Жора это знал!

И он тут же загадал себе, что если не отступится и все доведет до конца, значит, чего-то стоит в этой жизни. Характер, воля, кураж и вера в свои силы — все это вернется к нему. Кое-кто поймет, что с ним нельзя не считаться. Все это «кислотное» дурачье, хлюпики, сюсюкающие друг с другом на искусственном языке, чмокающие друг дружку при встрече, верящие глупостям, увлекающиеся ерундой, читающие бред новомодных философов, вскормленных «Вагриусом», жрущие полуфабрикаты из магазинов (потому что так быстрее), бегающие в соседние киоски за рекламируемым пивом, словно собаки Павлова, получившие сигнал, хрустящие потом чипсами, болтающие по телефонам, бунтующие только в стаях на футбольных трибунах — они ничего не стоили, эти городские выродки, жившие по своим законам, которые Жора до сих пор иногда не мог постичь и принять. Они были слишком сложны для него, слишком непривычны были их повадки, слишком правильно они говорили. Но Жора гнался за ними, одновременно презирая и смеясь в душе над их беззастенчивым лицемерием. И он начал понимать, почему они всегда держали его на расстоянии. Даже гуляя в шумной компании по проспекту. Даже отправляясь на пикник в лес. Жора чувствовал. К нему всегда относились с опаской, природу которой он не мог постичь до Кристины. У нее одной хватило искренности (или наглости) подсказать ему то, чего он не понимал. Но она тоже принадлежала к касте этих городских аристократиков, считавших, что жизни вне Минска не существует. Черт, как же он их всех ненавидел! Но куда было деться? Вернуться к родителям в Слуцк? Немыслимо! Это все равно что сделать вначале десять шагов вперед, а потом одиннадцать назад. Большой город заражал Большими возможностями. И хотя большинство из возможностей никогда не будет использовано, само осознание близости к ним внушало приятное ощущение причастности к бурному человеческому движению. Он хотел значительности и уважения, растраченных из-за собственных ошибок. Высокая цель! Понятная цель. Призрачная цель, ужасавшая его и одновременно толкавшая к Поступку, возбуждавшему в нем смесь различных чувств, переливавшихся болезненными, тифозными красками, томивших жуткой жаждой держать кого-то за горло и при этом заглядывать в мутнеющие глаза… Это даже пугало его, потому что скрывало, казалось, самоубийственную пропасть, гибельное падение в которую представлялось ему непреодолимо желанным шагом, которому он и хотел бы сопротивляться, но не мог из-за своего упрямства и злости, подгонявших его вперед.

Если бы не Кристина и его мысли о ней, возможно, он уехал бы куда-нибудь. Бросил бы этот пугавший его теперь проклятый город, так и не ставший для него своим. Здесь была сплошная насморочно-хмурая неприветная осень, бросавшая ему в лицо все ледяные ветры мира. Лето заблудилось в глазах той, которую он любил и одновременно ненавидел больше всех в жизни.

Жора достал из-за батареи тяжелый сверток. Устроившись за столом и положив зажженную сигарету на край баночки из-под кофе, использовавшейся вместо пепельницы, он осторожно развернул пакет. Пистолет внутри был совсем не новый, о чем свидетельствовал проступавший сквозь вороненую черноту металл ртутного цвета, особенно на спусковом крючке и вокруг дула. Оружие было куплено после того, как его побили кредиторы. Повторения той драки Жоре не хотелось. Мало того, что это было унизительно, но еще и очень больно. Он ни минуты не сомневался в том, что выстрелит из него, если такая необходимость возникнет. Выстрелит и не пожалеет ни о чем. Да и кого жалеть? Кого? Кто достоин его жалости?

Жора снова сунул сигарету между губ и, щурясь одним глазом, резко оттянул затвор, отпустил и прицелился в собственное отражение в большом зеркале, прислоненном к стене. В нем виделся противник — курящий молодой человек в спортивных штанах и майке, чертовски злой, решительный и знающий себе цену. Рука его не дрожала — тело по-прежнему хорошо помнило армейские занятия со штангой. А взгляд… От такого взгляда кровь должна стынуть в жилах! У того, на кого он будет направлен, не останется никакого шанса.

Оружие приятно отягощало руку. Было что-то непреодолимо манящее и красивое в этом сочетании живой слабой плоти и смертоносного металла, способного искалечить, сокрушить, превратить в прах любого. Это ощущение Жоре нравилось. Оно наполняло его силой и уверенностью в своей правоте. Правоте сильного.

Насладившись разными позами у зеркала, Жора оделся, сунул пистолет за пояс и вышел из квартиры с бесповоротным решением поставить точку в своих отношениях с девочкой Кристиной, которой он однажды так помог в жизни.

Он знал, как поставит эту точку, и знал где.

* * *

В один из пасмурных дней, которыми так славился Нью-Йорк осенью, Виктора снова привезли в аэропорт. Его провожал Джон Периш, полицейский и еще одна женщина из социальной службы.

Виктора встретила уже знакомая ему Хелен.

— Как дела, Виктор? — спросила она доброжелательно.

— Нормально, — ответил он хмуро.

— Я должна тебе кое-что сказать. По секрету. Одну секунду… — обратилась она к сопровождавшим Витьку людям и отвела его в сторону.

— Виктор, ты однажды очень порадовал одну маленькую девочку своим знакомством. Ей было одиноко, грустно и, вероятно, страшно, хотя она этого не показывала. Всего несколько твоих слов помогли ей почувствовать себя лучше. Уж поверь мне. Всего несколько незначительных слов, сказанных в нужном месте и в нужное время, могут совершить чудо для человека, который в них нуждается. Мне хотелось бы найти такие слова для тебя. Но, возможно, я не тот человек, от которого ты хочешь их услышать.

Она замолчала. Витек тоже молчал. Он вспомнил о Саманте. Думать об этой маленькой серьезной девочке было приятно. И она не принадлежала к чморикам. Витек не знал, откуда у него такая уверенность. Он просто чувствовал это.

— Ну что ж, желаю тебе счастья, — сказала она. — Ты смелый мальчик. И изобретательный. Только подучиться надо немного. Хорошенько запомни: столица Норвегии — Осло и никак не Стокгольм. И еще. Люди в большинстве своем не так плохи, как ты о них думаешь.

Он удивленно посмотрел на нее.

Ему ли не знать, какими бывают люди? Ему ли не знать, как легко меняются их лица, как просто срывается с губ ложь, как часто они показывают тебе спину, когда нужна помощь, как много пустых разговоров они заводят и как мало в них настоящего? Им ни до кого нет дела. Кроме самих себя.

— Да, кстати, — спохватилась Хелен. — Саманта просила меня кое-что передать тебе.

— Что? — насторожился Витек.

— Вот, держи, — Хелена подала ему вырванный из блокнота листок, на котором значилась одна строчка: «Samanta_Rt@ brit.uk».

— Что это? — спросил он.

— Ее электронный адрес в Сети. Можешь написать ей. Если захочешь. Она сказала, что будет рада получить от тебя послание. «Он милый и, как мне кажется, одинокий», — вот ее слова. Я помогаю Саманте в пересадках уже второй год и не помню, чтобы она о ком-нибудь так отзывалась. Напиши ей. Мой тебе совет. Ведь никогда не знаешь, где найдешь друзей.

— Ладно, — слабо улыбнулся он в ответ.

— Ну и прекрасно! Счастливого тебе полета.

Потом подошел Джон Периш и неловко сунул ему в руку конверт.

— Здесь деньги, Виктор, и кредитка. От меня. Код я записал на бумажке. Можешь получить в любом банкомате. Даже у вас, в Беларуси. Только не трать все на мороженое. Оставь что-нибудь на будущее. В Москве тебя встретят власти. Туда уже позвонили. И еще раз извини меня. Я старался быть тебе хорошим отцом. Но мне, видно, не понять таинственную русскую душу, — усмехнулся он и потрепал его волосы.

— Нет никакой таинственной души, — ответил Витек. — Просто не надо быть чмориками, вот и все.

— Кем, кем?

— Неважно.

— Я тебя иногда не понимаю, но сегодня, кажется, понял. Наверное, мне надо хорошенько разобраться, что происходит в моей семье.

— Наверняка, — кивнул Витек.

— Ну что ж, тогда прощай?

— Да, пока, Джон. И не надо меня снова тискать. Не люблю.

— Не буду, — хохотнул мистер Периш. — Пока.

Витек прошел мимо стюардессы в широкий коридор терминала. Оглянулся мимолетно. Ему вслед смотрел только Джон. Взмахнул рукой. Кивнул ободряюще.

Все.

Уже на своем месте в самолете Витек небрежно сунул конверт в рюкзак, а бумажку с адресом аккуратно положил в карманчик джинсов.

От слез во рту было горько, а на душе таинственно и легко. Он летел домой. Наконец-то.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Я хочу видеть, как ты это делаешь, девочка. Да, да, да… (Нем.)

2

Монетка в 25 центов.

3

Я рада познакомиться с вами! (Англ.)

4

Здравствуйте! (Англ.)

5

Как поживаешь? (Англ.)

6

О времена, о нравы! (Лат.)

7

Суббота. 26 октября 2010 г, 9 часов 21 минута 26 секунд.

8

Слова популярной английской песни «Мой милый за океаном».

9

Личное пространство (англ.)

10

Милый (англ.).

11

Дорогой (англ.).

12

«Ванная», «кухня», «туалет», «подвал», «моя комната», «комната братьев» (англ.).

13

Я не хочу больше играть (англ.).

14

Я хочу отдохнуть (англ.).

15

Добраться из Джерси-Сити в Нью-Йорк можно не только паромом. В туннеле под Гудзоном ходят скоростные поезда «Пат» (прим, авт.).

16

Создатель антивирусного компьютерного программного обеспечения.

17

Мальчик, проснись! Просыпайся! Вставай, вставай! (Англ.)

18

Да, конечно. Спасибо, сэр (англ.).

19

Осторожно! (Нем.)

20

Мария Эшенбах.

21

Тандер (молод. сленг) — омерзительный человек с низкими животными инстинктами, выродок, ублюдок.

22

Хуан Мануэль.

23

Встреча старых друзей (франц.).

24

Руль (молод, сленг) — субъект мужского пола, не пропускающий ни одной женщины, бабник, донжуан.

25

Американский гитарист.

26

Свиля — защита телом от атакующих действий противника, основанная на реконструкции А. Белова в славяно-горицкой борьбе.

27

Я хотел бы, чтобы Вы встретились с господином Сидоровым (англ.).

Content

Анна Климова
Осенняя женщина

Примечания