Александр Бережной

Хэш Магнум и Бухой Самурай

(Латунные тропы-)

После того, как пальба на Проспекте Дымки стихла, прошли сутки. Теперь ленивые переливы повисших над улицей остатков порохового дыма, давшего проспекту его нынешнее название, нарушал лишь перезвон гильз, сопровождающий каждый шаг Хэша. Желтоватые цилиндрики разных размеров устилали тротуары, проезжую часть, скапливались горками у любого предмета, способного послужить укрытием для стрелка – бетонной тумбы, выхода из переулка, высокого крыльца подъезда… Следы непрекращающейся войны знать ничего не знали ни про какое окисление и радостно блестели в прорывающихся сквозь дымку солнечных лучах. Хотя некоторые из них были старше самого Хэша раза этак в три, а то и в четыре. Впрочем, такое происходило повсюду в этом проклятом месте – гильзы не ржавели и не исчезали (а вот трупы истаивали до аккуратных костяков в считанные часы), диковинным латунным ковром покрывая большую часть города. Постоянно норовили попасться под ноги, чтобы выдать человека беззаботным перезвоном, а то и свалить с ног, если какому-нибудь особо крупному экземпляру – от снаряда, например, и такие встречались – удавалось подкатиться под подошву.

Хэш брел по середине улицы, не прячась и не боясть выдать себя латунными колокольчиками. Видимость из-за дымки была не ахти, так что снайперов можно было не бояться… Впрочем, Хэш вообще не боялся снайперов. Не боялся он и оказаться под перекрестным огнем разбирающихся между собой банд. Достав очередной косяк и сильно пнув попавшуюся под ноги здоровенную гильзу – не иначе как от авиационной пушки – Хэш проследил за ее полетом и закурил.

Да, ничего такого он не боялся. Как и в аду, в этом городе существовали свои мало кому известные законы. Например, снайпер, если жертва не знала о его существовании, первый раз всегда мазал. А разборки банд на Проспекте Дымки могли быть разной протяженности, но с перерывами не менее четырех суток. Конечно, всегда была вероятность нарваться и получить эпитафию в духе "Рожденный умереть исключением из правила", но Хэш свое посмертное прозвище уже знал, а потому не считал нужным трепыхаться.

Но в этом городе расслабляться нельзя. Что не так, стало ясно после второй тяги. Перезвон разбрасываемых шагами гильз не стих, хотя Хэш давно и твердо стоял на месте. Ну да, конечно. Нарваться на какого-нибудь психованного стрелка-одиночку, или, не приведи Кали, железячника в этом чертовом месте – это всегда пожалуйста! Вообще многие считали, что так и становятся железячниками – когда шиза матереет настолько, что выбрасываешь ствол. Хэш мог с уверенностью сказать – вранье. Он лично пристрелил двоих таких придурков. Одного с куском арматуры, второго с лопатой. А железячников, как известно, пули не берут. Да и оружие у них явно знакомо с молотом кузнеца и точильным камнем…

Перезвон между тем не стихал. Вообще, какому идиоту, если верить звукам, понадобилось тащиться посреди улицы, да еще и шаркать, каждым движением ноги расшвыривая целую кучу гильз??? Вскоре уши уловили протяжный заунывный напев – тихий, прерываемый толи всхлипыванием, толи икотой. Хэш понял, с кем придется иметь дело, и огляделся в поисках укрытия. Времени было мало, а вариантов не густо. Хэш сделал последний напас, затоптал косяк, сделал пару шагов… И принялся забираться на ближайший фонарный столб. Попадаться Бухому Самураю на глаза, находясь с ним на одной поверхности – это было не просто смерти подобно. Это и было смертью, причем смертью очень многих.

В сизой дымке возникла лиловая клякса. Напев стал громче, и даже, кажется, веселее. Вот стало можно рассмотреть кривые ноги, подпирающие пузо, выпирающее из небрежно завязанного кимоно. Лоснящиеся щеки, по округлости и блеску соперничающие с выбритым лбом, узенькие-узенькие глазенки, словно две маслины, попавшие в корку пиццы. Левая рука расслабленно придерживает пояс в том месте, где из-за него торчат две длинных рукояти. Правая покоится за пазухой, удерживая длинный шнурок от похлопывающего по спине жбана с сакэ.

Толстяк был пьян вусмерть, до зеленых драконов и розовых гоблинов. Его шатало из стороны сторону, и слова песни было невозможно разобрать при всем желании. Точно так же нельзя было понять, куда пьяница смотрит. Не может же в самом деле человек одновременно смотреть одним глазом направо, другим налево? В общем-то, толстяк этот был местной знаменитостью. Про него частенько травили анекдоты и байки. Бухой самурай был живой карикатурой на железячника – мерзкой, жирной, и абсолютно невменяемой пьяню, творящей чудеса своей железкой… По нему никто никогда не мазал. Эта туша разрубала пули на подлете. Словно веером, плоскостью клинка отражала картечь. Любой движущийся предмет, независимо от скорости и стороны приближения, рассекался пополам одним ударом. Меч сверкал, рубил, возвращался в ножны, а жбан с сакэ за спиной частенько даже не успевал упасть, потому что правая рука толстяка успевала снова схватить выпущенный на время удара шнурок.

Они прибыли на начальные позиции для переговоров одновременно. Хэш забрался почти на самую верхушку фонаря, и даже более-менее надежно уселся. Толстяк подгреб к фонарю и вцепился в него, как матрос в мачту во время шторма. Затем задрал голову вверх, собрал глаза в кучку, и, как показалось Хэшу, чуточку протрезвел. Морда чертова железячника была не выразительнее кирпича, но голос просто бурлил пьяной радостью узнавания:

– А, господин Хитрая Обезьяна, что торгует травой! Как повезло этому бродяге снова встретить вас! Простите, а что… – Толстяк прервался, чтобы приложиться к жбану, – А что вы там делаете? Спускатесь лучше сюда! У меня как раз есть к вам предложение…

Хэш сглотнул. Теперь нужно быть предельно осторожным. Одно неверное слово, и Бухой не остановится, пока не нашинкует обнаглевшую обезьяну вместе с приютившим ее столбом на ломтики. Во время первой встерчи Хэш каким-то образом сумел забраться на балкон третьего этажа, куда толстяк просто никак не мог добраться. Потому они и смогли поговорить, и даже прийти к соглашению. Впрочем, тогда Самурай был потрезвее… Или нет? Пьяные всегда на другой волне. В любом случае, вежливость – залог целости шкуры.

– Уважаемый господин, я б и рад спуститься, но не хочу стать очередной жертвой павшего на вас проклятия…

Толстяк моргнул. Затем звонко шлепнул себя по выбритому лбу:

– Ай, какой позор! Предлагать уважаемому торговцу такое, забыв о своем проклятии! Да, действительно, за обладание этим бездонным жбаном Хотэя завистливый колдун проклял меня разрубать любого встречного пополам! Как же так, а я чуть было не стал уговаривать вас спуститься! Нет оправданий такому позору…

– Не расстраивайтесь, уважаемый, – подбодрил железячника Хэш, – скажите лучше, что за предложение – возможно, я сумею его рассмотреть, не слезая отсюда…

Предложение было вполне обычным. Бартер – сакэ за косяки. Почему бы и нет, если у одного – бездонный жбан, а у второго – две неразменных ракеты в пачке с сигаретами? Проблема была только одна – не было тары, куда перелить алкоголь. Но самурай, отважно икнув, заверил, что эта проблема решаема. И упорхнул в туман, раскачиваясь, словно был огромным воздушным шариком… Который тащила, зажав в зубах нитку, бегущая между гильзами мышь.

Хэш выждал некоторое время, затем слез со столба и принялся освобождать от металла небольшой пятачок – лоток для товара. Можно конечно было попробовать убежать… Но тогда следующей встречи с железячником ему точно не пережить – если тот запомнит обман, разумеется… А вероятность этого не так уж и мала. Где-то неподалеку раздались выстрелы. Хэш ненадолго отвлекся от выкладываемой им пирамидки косяков и покачал головой. И почему большинство придурков в этом городе не может уяснить простую истину – "увидел железячника – беги"???

Выложив оговоренное количество, Хэш закурил обычную сигарету. Но едва услышав сопровождающий шаги перезвон, снова полез на фонарь. И уже там взорвал новую ракету.

Толстяк подвалил к столбу, удерживая в левой руке огромную пластиковую бутыль, литров на десять, пока пустую. На поле кимоно стремительно истаивало пятно чьей-то крови. Хэш даже не успел ничего сказать, как железячник молниеносным взмахом короткого меча снес посудине горлышко, после чего наполнил до краев ее сакэ из своего жбана. Предварительно сполоснув все той же рисовой водкой. Поставил рядом с основанием столба. Задрав голову вверх, вопросил:

– Устраивает ли такое количество?

– Да, вполне, – отозвался Хэш, и, понаблюдав некоторое время за тем, как железячник прячет добычу куда-то в рукава кимоно, неожиданно для себя спросил:

– А как вы думаете, господин, где мы находимся?

– Это вам лучше знать, – отозвался железячник, и надолго замолчал, прикуривая с помощью допотопного трута и кресала. Спрятав средства по добыче огня за пояс, он глубоко затянулая. Откашлялся и продолжил, – Кому как не духу-искусителю, обитающему в этом месте, знать, как называется его дом?

Хэш не нашел, что ответить. Вежливо попрощавшись, он сидел на фонаре еще долго после того, как изрядно поредевшая дымка поглотила обтянутую лиловым кимоно спину. Потом слез вниз и яростно пнул наполненную слегка мутноватой жидкостью бутыль. Но та была слишком тяжела, и сместилась лишь на десяток сантиметров, обдав человека весело блеснувшими брызгами.

Хэш утерся и взорвал очередную ракету. Побрел по проспекту, беспорядочно загребая ногами и расшвыривая латунь во все стороны. Нужно было найти дверь и оказаться как можно дальше отсюда, пока чертов город не преподнес еще сюрпризов. Причем таких, что необходимость лезть от смерти на фонарный столб, как обезьяна, покажется дружеской шуткой.

Content

Александр Бережной
Хэш Магнум и Бухой Самурай
(Латунные тропы-)