Притула Дмитрий Натанович

Теплый сентябрь

Дмитрий Притула

Теплый сентябрь (повесть)

Глава 1

Кросс

Ну как же он играл в футбол, этот Леша Ляпунов! Да, он играл лучше всех в мире. Это ничего, что он хил и мал ростом, зато стометровку бегает за десять и пять, зато удар у него невиданной силы, и мяч летит точно в то место, куда посылает его Леша.

А какие у него финты, и какими малолетними придурками выглядят защитники, играя против Ляпунова.

И еще Леша так подкручивает мяч, что он огибает вратаря, словно привязанный за веревочку.

Да, Леша мал ростом и хил, да, он невынослив, сил хватает лишь на полчаса игры, но он успевает за это время заколотить три-четыре мяча и, подняв руки над головой, поклонившись вопящим трибунам, уходит на скамейку запасных — он свое дело сделал.

Конечно, в Мексике не повезло. Хотел стать лучшим игроком чемпионата, но его опередил Марадона. Что и понятно, во-первых, чемпионат мира, а во-вторых, тренер Лобановский дал Ляпунову отдохнуть перед важными играми, не поставил даже в резерв, и вот результат — проигрыш бельгийцам, и на этом спор с Марадоной закончился.

Ничего, утешал Ляпунова тренер Лобановский, ты еще молод, тебе только тринадцать лет, можно сказать, вся жизнь впереди, работай над собой, не нарушай режим, и ты станешь лучшим футболистом всех времен и народов.

Да, это были любимые мечты Леши. Ложась спать, он, борясь с голодом, как бы включал в голове телевизор, и под эти красивые картинки, улыбаясь от удовольствия, уплывал в сон.

Но сейчас сразу заснуть не удалось. Леша вспомнил, что завтра кросс на два километра, и телевизор сразу выключился.

Кросса Леша боялся — слаб и невынослив. Знал, что не сойдет с дистанции, хоть на карачках, но доползет, и боялся именно позора — вот он, свесив язык до пупа, ползет по дорожкам парка, и слюни у него текут, как у уставшей собаки, а все смотрят и смеются. Нет, даже не смеются, а жалеют его, вот это всего страшнее.

Конечно, первым быть невозможно. Но только бы и не последним. Быть завтра в самой середке — недостижимая мечта.

Да, телик выключился, и сразу, как по команде, включился голод. Нет, не такой, какой бывает днем, когда ноги дрожат и руки трясутся, как у непохмеленного забулдыги, а теплое поднывание в желудке, теплое такое подсасывание.

Леша был человеком сильной воли, и он не встал, чтобы слопать полбатона, оставшиеся на завтрак, он не такой дурачок, чтоб голодать с утра.

Ведь до второй перемены надо дотянуть, что тоже непросто. И если полбатона слопать сейчас, то к кроссу как раз наступит упадок энергии, и тогда уж точно не добежать.

Леша очень просто объяснял, почему он слабее многих парней в классе. Вся штука тут в еде. Ну, вот что она плохая.

Конечно, жри он так, как большинство парней, — другое дело. Они ведь что мельница, что мясорубка, и на переменах, и на уроках все жуют, жуют, и дома все жуют, жуют. Он же, Леша Ляпунов, живет строго по расписанию: после второго урока завтрак, после четвертого обед. Для большинства парней столовая — это так, легкая разминка перед домашними мясорубками, а для него это чаще всего именно завтрак и обед. Ужин — это уж что придется, а завтрак — это что останется от ужина.

Значит, боязнь кросса была от хилости, хилость от плохой жратвы, а плохая жратва?

Тут причиной всего Леша считал смерть отца.

Отец (справка)

Ляпунов Василий Павлович. Двенадцать лет проработал грузчиком на «Электросиле». Хорошо пил. Десять лет назад утонул в Фонтанке, оставив двадцатисемилетнюю жену вдовой, а дочерей восьми и пяти лет и трехлетнего сына сиротами. Что его понесло в октябре в Фонтанку, понять невозможно. Не купаться же придумал. Установили — был пьян. То ли с друзьями спустился к воде, чтобы красиво выпить, то ли его подтолкнули — это непонятно. Дело темное.

От отца у Леши осталось только два воспоминания.

Первое: Леша сидит на плечах отца и закрывает ему то один глаз, то другой, то оба сразу, а отец — ну, ничего не видит — то качнется, то присядет, то подпрыгнет. Да, что-то все кружится и тонет в безоглядном смехе.

И второе. Лежит что-то серое, раздутое — никогда Леше не было страшнее, — надо подойти и попрощаться с этим вот серым и раздутым человеком, кто-то повел Лешу за ворот пальто, и он, как-то уж догадавшись, что нужно сделать, чтоб от него отстали, ткнулся носом в серый холодный камень щеки и сразу отскочил и спрятался за спину матери.

Это все. Больше Леша ничего об отце не помнит.

Отношение к отцу за последние годы устоялось и уже не меняется.

Тут такая сложность. Соседям и одноклассникам Леша, разумеется, не говорил, что отец утонул по пьяному делу. О нет, он был летчиком-испытателем и разбился, испытывая новую машину. Ту машину в серийное производство так и не запустили, так как правительственная комиссия установила, что виновата машина, а не летчик. Иногда всплывали новые подробности летной службы отца, но они наслаивались на вот этот привычный штырь: отец погиб на испытаниях.

Это неважно, что Леше мало кто верил. Сестры-то не знали подробностей этой версии и своим подругам излагали версии собственные. Тут важно, что Леша сам верил — да, отец был героем-испытателем, да, погиб, до конца исполняя свой долг. К примеру, мог катапультироваться, но в последний момент стало жаль покидать полюбившуюся машину.

И в это время Леша любил отца до обожания, невероятно им гордился и даже молча советовался с ним. Ну, вот что бы тот сказал в том или ином случае? Порадовался бы или огорчился, узнав, что сын вчера схлопотал тройбан за самостоятельную по алгебре?

И лишь перед сном, когда всплывала какая-либо тревога или мягко копошился голод, приходило короткое и ясное понимание: а никакой отец не герой, а обыкновенный пьяница, и любовь сразу сменялась ненавистью. Ну, во-первых, горько было узнать, что отец не герой, а забулдыга (и это огорчение всегда было новым, словно Леша впервые открывал для себя тайну смерти отца), и, во-вторых, к ненависти непременно примешивались обвинения — а на фиг пить. Не пил бы — не утоп, не оставил бы малолетних детей сиротами.

А то ему что, он попил, а семья расхлебывай. Мама дома почти не бывает, живет у друга, Маша живет неизвестно где, Галька третий день пропадает у своего бобика-хоккеиста, а младшему сыну нечего жрать.

Но эти упреки возникали так часто, что Леша привык к ним. И даже научился ими управлять. Ну, он словно бы музыкант, нажимающий на нужную клавишу.

И поскольку воспоминаний об отце было всего два, он нажал на приятное: сидел, значит, на плечах отца и заливисто смеялся, и были восторг перед высотой и любовь к всемогущему отцу, и все вокруг сияло и кружилось, и тогда тело Леши стало вытягиваться куда-то в неоглядную даль, и оно пробило стену, и ноги, на манер шлагбаума, перегородили улицу, и лицо вдруг стало плоским, как блин, и оно кружилось вокруг тянувшегося вдаль тела, и мелькали, и кружились какие-то незнакомые плоские рожи, и тело залило мягким и вязким теплом, и в этом тепле Леша заснул.

Конечно, когда ты спишь один в большой квартире и поднимает тебя не ласковый голос мамочки (вот это — сыночек, ну, поднимайся, я же вижу, что ты уже не спишь, ну, вставай, завтрак стынет), но исключительно гнусный звон будильника, и когда вместо горячего, значит, завтрака на столе тебя ждут только вчерашние полбатона, то понятно, что вставать тебе не так и просто. Да если добавить, что в комнате прохладно, а под одеялом, напротив, очень даже тепло, то понятно, что утренний подъем представляется тебе делом очень героическим.

Да, ты человек с какой-то бешеной, всесокрушающей волей. И это при том, напомнить, что никто не стоит над тобой и ты волен идти или не идти в школу. К тому же ожидается кросс.

Леша зажег газ, поставил чайник и помахал чего-то там ручками, изображая физзарядку. Этому его три года назад научил дядя Юра, мамин друг (моряк, оно, конечно, дело понимает). Чтоб, значит, тело было здоровым. А в здоровом теле, говорил дядя Юра, здоровый дух. Делай зарядку и ты будешь сильнее всех.

Верил в это Леша или нет — дело другое. Видно, все же верил, иначе не махал бы ручками, не изображал, лежа на спине, велосипед, не кланялся бы и не отжимался от пола — вот сегодня двадцать один раз, каждый месяц по одному разу добавляет.

И когда к концу отжиманий почувствовал теплый прилив голода, окончательно понял, что проснулся.

Уж зубы он чистить не стал — а не нанимался вам каждый день чистить. Тем более что и пасты в доме не было. Помылся — вот это точно. Даже малость на грудь и на спину плеснул холодной воды и, конечно же, не удержался от повизгиваний — а имеет право, раз дома никого нет.

А перед завтраком игру такую затеял: открыл холодильник и глянул в масленку, а не появилось ли маслице, ну, словно бы оно появляется от сырости и холода. И оно, надо же, не появилось.

Булку он не глотал, но медленно разжевывал до кашицы, чтоб, значит, повысить усвояемость пищи организмом и не потерять ценные калории, которые были в батоне, и сахар высыпал весь, что оставался — ложки четыре вышло — а спортсмены всегда перед кроссом едят много сахару.

Даже подумал, надо бы кусочек батона оставить, чтоб съесть перед кроссом, но не удержался — а была надежда, что с едой как-либо уладится. Кто-нибудь еду сварганит. Может, мама придет.

Он так любил мать и так ждал ее прихода, что в груди как-то даже пискнуло и залило приятным таким теплом. Но знал, что слишком-то раскисать от надежды нельзя — прихода мамы ждешь каждый день, но разве она каждый день приходит?

Надевая школьную форму, Леша привычно и радостно отметил, что она мала и, значит, он за год здорово вырос — форма по второму году. Шнурок с ключом он надел на шею, проверил, чтоб не было видно под рубашкой, да и вышел. Лифта ждать не стал — пятый этаж, ножки не отсохнут спуститься.

Шел он в школу без омерзения — ничего плохого сегодня не ожидалось. Физика, литература, два труда — тут у него твердые четверки. Еще история, но тут у него даже пятерка за год была. Но конечно же, шел без щенячьего этого визга первоклашек. Медленно шел двором, на детской площадке у избушки на курьих ножках увидел что-то желтое, наклонился — ба! кошелек! — заглянул, может, какая мелочь есть, но было пусто, к тому же пуговица на кошельке была содрана, и Леша выбросил ненужную вещь.

А было сыровато и зябко, солнце вдали только угадывалось просеивающимся светом, земля была туга после ночных заморозков, между домами виднелся желтоватый лесок. Тело свое Леша ощущал скукожившимся, и повело вдруг беглой дрожью, и Леше чего-то стало жалко себя.

Тут самое время рассказать о Лешином дворе и домах, составляющих двор. О, это огромные, невиданные прежде в Фонареве дома. Еще бы: девятиэтажные, по триста с лишним квартир каждый. Их зовут легко и просто: матерные.

Раньше здесь был как бы город в городе — деревянный грязный и пьяный Шанхай. На том, к примеру, месте, где стоит Лешин дом, была гора, а на ней пластиковый шалман, и это место звали кто Ветерком, кто Вшивой Горкой.

Шанхай начисто снесли, горку срыли, поставили эти вот дома, заселив их как жителями бывшего Шанхая, так и шанхайчиками поменьше — главным образом многосемейными и не вполне благополучными семьями. Главная работа милиции города как раз в этих домах. Отсюда они и матерные — все понятно.

Леша прошел мимо двухэтажного здания райгаза и мимо стекляшки-магазина, уставленного пустыми ящиками и коробками.

И все нехотя тянулись в школу, вялые и непроснувшиеся. Нет, радости, что вот сейчас увидит дорогих одноклассников, у Леши не было — это уж чего зря грешить на человека, но не было и сосущего чувства какой-то близкой беды. А день как день. Надо идти в школу, вот и идешь. А как и все люди ходят на работу.

Потому что если спросить у Леши, как к нему относятся в классе, он бы сразу ответил — а никак. Он не из тех, кого все любят, и не из тех, кого — опять же все — ненавидят. А посередке. Так что исчезни он в это вот мгновение, испарись, никто в классе не хватится, — где ж это наш дорогой Леша Ляпунов, ненаглядный и незахватанный наш Ляпа.

Потому что никому он в классе не нужен. Это так. Точным манером он и не в классе никому не нужен. Это тоже так.

Школа выросла перед ним — четырехэтажная, новая, с зелеными плитками по стенам. Ее построили три года назад, вместе с большими домами. Тогда и Лешу сюда перевели. Раньше-то он жил в деревянном домике у привокзальной площади. И сразу, значит, и новое жилье, и новая школа. Потому-то Леша и отваживается рассказывать про своего папашу, смелого летчика-испытателя.

Да, ничего неприятного не ожидалось, ничего и не случилось. Тем более что в физике Леша чувствовал себя неплохо, как-то уж в том году, когда началась физика, решил не запускать ее, и как выковалась у него железная четверка, так она и держится.

К тому же по физике у них был Борис Григорьевич, классный руководитель, худой и патлатый, с красивыми такими усами, как у Боярского. Они любили его — второй год всего в школе, не успел детишек возненавидеть. Его и не изводили — все взаимно. Именно Борис Григорьевич и пробил Леше бесплатные талоны на еду.

Да, так на первом уроке ни у кого не было сил заводиться, так это поклевали над партами. Только два раза пошутил Жека Андреев, по прозвищу Андрон, классный развлекатель.

Когда Борис Григорьевич сказал: «Сила, с которой…», Андрон громко повторил: «Силос, который…». Ну, посмеялись. Чем хорош Борис Григорьевич? А он свой, и он не накалялся на Андрона, не топал ногами, но посмеялся вместе со всеми. А понимает человек — первый урок, детки не проснулись, ну, пусть встряхнутся.

И вторая шутка Андрона.

Борис Григорьевич, объясняя новый урок, сказал так это доверительно:

— Есть, ребятки, такая сила…

— Нет такой силы! — выкрикнул Андрон.

— Нет, Женя, есть такая сила, — настаивал Борис Григорьевич.

— Нет, Борис Григорьевич, нет такой силы, которая пересилила бы русскую силу! — торжественно сказал Андрон.

Легко и незаметно прошла литература. У них новая учительница, первый год в школе, и у нее новые же ухваточки, она жмет на сообразительность и требует, чтобы говорили не то, что надо, а то, что думаешь. Ну, новые времена, школьная реформа, все понятно. И надо теперь все внимательно читать. Вот сейчас проходят «Капитанскую дочку», она есть в хрестоматии, Леша ее прочитал, и она неожиданно ему понравилась.

И сегодня на уроке ему удача подвалила — он первым угадал, сколько лет было Гриневу, когда он писал свои заметки, и только за это схлопотал пятак.

И под общее обалдение нес дневник, и у него была негнущаяся спина, и невозможным усилием сдерживал он улыбку торжества. Даже сразу вспомнил, как звать учительницу — а Наталья Валентиновна.

И чем еще приятно было на литературе, а вот звоночками такой надежды. Подумает — это будет скоро, и сразу станет тепло.

И когда прозвенел звонок на вторую перемену, Леша попросил соседа по парте Вадика Зинченко, по прозвищу Февраль (он самый маленький в классе), отнести Лешину сумку в кабинет истории, а сам рванул в столовую.

И он обогнал чинных, возглавляемых наседкой-учительницей первоклашек, и он растолкал малолеток из второго и третьего классов, и делал это с сознанием правоты — а имеет право, для большинства столовая — это добавка к домашней еде, а для него основа основ, возможность выжить, к тому же они молодые, а у него возраст переходный, когда нужно много и хорошо лопатить.

Леша неторопливо ел рисовую кашу. Млел, поедая булочку. Она была еще теплой и покрыта сахарной пудрой. Можно сказать, на нее выпал первый снежок, вернее, лег густой иней. Он осторожно, чтоб не осыпать иней, булочку разрезал и сперва съел верхнюю половину, с сахарной пудрой, потом облизал губы, а уж затем намазал масло на нижнюю половину и тогда принялся за чай.

А по рядам шел долговязый и сутулый придурок-восьмиклассник по прозвищу Полип, и он срывал пуговицы с курток малолеток. Полип басом спрашивал: «Чья пуговица?», и если пацан говорил «моя», Полип отрывал ее и отдавал пацану; если ответ был «твоя», Полип отрывал пуговицу и клал в свой карман. Спасал только один ответ: «Пуговица курткина».

Леша выскочил из столовой и понесся к кабинету истории… В коридорах носились малолетки и стоял плотный запах пота.

Леша чувствовал себя сытым и веселым. Случайно он глянул в окно второго этажа, и он увидел, что сентябрь-то стоит теплый и разливается яркое солнце, и Леша прижался лбом к теплому стеклу и зажмурился от того, что он увидел.

А увидел он голубое небо без единого облачка, и сиял желтизной лесок вдали, во дворе школы стояла высокая сосна и с нею рядом две молоденькие березки. Листья на березках уже пожелтели, они чуть трепетали, вернее, струились на легком ветерке, и было ясно, что береза дышит именно листочками. Чуть поодаль горел красными листьями куст, названия которому Леша не знал, и все вокруг как бы замерло, сияя зеленью и желтизной.

Тут раздался звонок, и Леша вздрогнул, но задержался на мгновение, так как именно в это мгновение почувствовал, что счастлив. Да, счастье — это когда ты сыт и в ближайший час не ожидаешь позора.

А позора он не ожидал потому, что историю не то чтобы знал, а вот именно любил. И его любила учительница Марина Васильевна: он внимательно ее слушает и рассказывает именно то, что говорила она на прошлом уроке. За шестой класс у него была пятерка по истории — единственная, надо сказать. Хотя нет — еще по рисованию. Но это в прошлом — рисования больше нет. Хотя чего там скромничать — рисовал Леша хорошо.

История прошла нормально, Леша готов был отвечать, он даже и руку поднимал, нет, не тянулся, вывихивая лопатки, а скромненько, локоток на стол, но его не спросили. Марина Васильевна рассказывала про древние государства на территории России, и Леша знал, что урок ухватил. Теперь дома просмотреть учебник — и все.

А между уроками труда он сгонял в столовую, и уже не было малолеток — они умотали домой — тут уж давились парни постарше, но и здесь Леша чувствовал если не силу, то право проламливаться и сквозь их плотную ругающуюся стену.

Рыбный суп, котлета с гречкой, компот. Ел неторопливо, нажимая на хлеб, он не был голоден и насыщал себя впрок. В три часа кросс, нужны силы — все понятно.

Даже и надежда шевельнулась, может, сегодня мама придет, и хотя обожгло понимание, что этого он хочет всего больше на свете и любит мать безоглядно, но надежду эту погасил.

И правильно, что погасил надежду, — дома никого не было. И когда перед ним замаячила глухая проблема ужина, он начал громко ругаться. Девки-заразы, разбежались, а денежек нет. И он, Леша, не волшебник, чтоб простые бумажки превращались в дензнаки, и к тому же нет у него станка для печатанья дензнаков. Ну, не заразы ли? Рубль ведь остался, но это на самый пожарный случай.

До кросса оставалось полчаса, и Леша начал собираться. Достал старый хабэшный костюм — он был мят и грязен, но главное — мал. Да, но страдал Леша не из-за костюма и даже не от боязни провала на кроссе, страдал он от ненависти к своему телу. Ну, вот какой он тощий и хилый. Руки еще ничего, утренние накачки дают плоды — сносные бицы, но какие тощие и кривые ноги, и какая цыплячья грудь с вдавлинкой посередке. И узкие покатые плечи. В школьной куртке это еще не так заметно, а в хабэшке — ну, стыдуха.

Да, тело свое он ненавидел. Главное — предательское оно, это тело. Духа, или желания, или воли — все равно как сказать — у Леши хватит не только чтоб быть первым, но и чтоб побить все рекорды, а тело непременно предаст — сорвется дыхание, не выдержит сердце, заплетутся ноги. Ну, не подлое ли тело? И за что его любить? Нет, только ненавидеть. И, конечно же, стыдиться его.

И разве он сам виноват? Ведь и зарядку делает, и днем иной раз отжимается, а оно все не наливается силой. Дайте ему жратвы хорошей, вот что ему дайте! Овощей и фруктов, а также мяса, сметаны и творогу от пуза, и оно не подведет, оно наберется силы.

Страдая и боясь позора, Леша вышел на улицу.

На проспекте его догнал Слава Кайдалов, самый сильный парень класса. На нем был спортивный костюм с непонятной надписью на груди, и молнии на кофте, и лампасы на штанах, и Слава был в настоящих — красное с синим — кроссовках. Слава был крепок, широкоплеч и на голову выше Леши, и Леша в своей хабэшке рядом со Славой казался цыпленком за рубль-пять, ощипанным и синеватым.

Слава Кайдалов (справка)

Да, крепкий и умный парень. Отец его геолог, с весны до осени в экспедициях, мать — детский врач. Силен в математике, что-то в прошлом году прихватил на городской олимпиаде. Много читает по астрономии и научной фантастике. Выписывает журнал по астрономии, у него несколько толстых тетрадей, и они забиты какими-то расчетами.

Да, друзья. Причем не Леша прибился к Славе (на это бы он не осмелился), а этой весной Слава взял Лешу под свое покровительство. Даже и не понять, что он нашел в Леше, а только иногда заходит за ним, и тогда они гуляют по городу.

— Сдохнем, а? — спросил Слава.

— Ой, сдохнем.

— Сильно не рвем. Первую половину раскачиваемся, а как увидим, что силы есть, тогда и прибавим.

Леша понимал, что это Слава дает ему совет, как бежать. Уж он-то будет первым. У него вон в детстве был второй разряд по фигурному катанию. И плавает хорошо — каждое лето ездит с матерью на Черное море. И на велике с весны до осени гоняет. Причем велик настоящий, спортивный.

— Хотел не пойти, — признался Леша, — да Макарыч грозил бабан влепить.

— Ничего, пробежим. Ты слышал, как Наташка отпрашивалась у Бориса?

— Нет.

— Я, говорит, не могу бежать, меня Андрон ударил чертежной доской по заднему месту. Борис говорит, тебе же надо бежать, а не сидеть. Но отпустил.

У входа в парк росли рябины, свесив спелые гроздья, солнце висело над старыми дубами и отражалось в пруду, видны были бегущие над оврагом фигурки, и от старта доносился возбужденный гвалт.

Толпа проглотила Лешу и Славу.

«А не нанимались!.. Здоровьишко учебой отравлено… Спокойно, сказал Котовский… На фиг пупок надрывать», — слышались голоса.

Макарыч, учитель физкультуры, вновь повторял задание. Над оврагом. Не сачковать и без разгильдяйства. Откуда выбежали, туда и прибежали. А кто сачканет, понимаешь, тот выше тройки в четверти не получит. Парням два километра. Десять минут — пятерка и так далее, понимаешь.

К Леше подошел Андрон.

— Тут, Ляпа, такая задача. Если б у тебя был сын, ну, круглый идиот, что бы ты сделал? — задумчиво спросил Андрон.

Леша, понимая, что от него ждут смешного ответа, сказал небрежно:

— Я бы его случайно уронил с балкона своего тридцать восьмого этажа.

— Ты, Ляпа, мужик свирепый. А твой отец — добрый человек, не сбросил тебя и не утопил.

Ну, понятно, взрыв надсадного смеха. Ясно, что Леша — не первая жертва Андрона, но ведь всем положено ржать, надрывая от надсада кишки, и все ржали. Леша, понятно, влился в общий смех и тоже ржал с надсадом и как бы с напряжением кишок.

Андрон бегло взглянул на Славу и вскользь заметил:

— У тебя, Кайдалов, нитка на самом интересном месте.

Слава — единственный в классе, у кого нет прозвища. А вот так просто и скромно — Кайдалов.

Слава глянул туда, где у человека на брюках молния или пуговицы.

— У тебя там самое интересное место? — громко спросил Андрон.

Ну, опять взрыв смеха.

— Бэшки, пошли! — скомандовал Макарыч.

И они, парни седьмого «Б», выстроились у старых дубов, на линии между колышками, запрещающими въезд в парк.

Леша изготовился. Подражая Славе, он в наклоне чуть подался вперед — правая рука сзади, левая впереди.

А все стояли толпой, демонстрируя полное равнодушие к старту. Но по напряжению ли глаз, по излишнему ли равнодушию видно было, что кросса боятся все. Леша вдруг понял, что добежит до конца. Что б ни случилось, а он добежит.

— Вперед! — крикнул Макарыч.

Слава сразу рванул, бежал он легко и красиво, как настоящий спортсмен, выбрасывая бедро вперед, голова его была вскинута, спина пряма.

Все же чуть трусили. «Пацаны, не нанимались!.. Сегодня два, а завтра пять… Им бы только загнать детишек. Давайте кучей», — раздались голоса.

Леша некоторое время колебался — тянуться ли ему за Славой или остаться в толпе, где за себя не отвечаешь и будешь в середке.

Против своей воли он оторвался от лениво трусящей толпы и пошел вперед. Нет, Славу обгонять он не собирался, тот уже нырнул в овраг и бежал по старинному мостику, у водопада.

Это раззадорило толпу. Славе все заранее отдавали первое место, а вот Ляпа — дело новенькое. Да и жалко его, как бы в одиночестве не порвал себе кишочки. Потерпеть лидерство Леши они никак не могли, и толпа стала растягиваться, спайка кончилась, клей не стал держать, и Лешу разом приделали двое — Андрон и Витя Марусин (разумеется же, Маруся).

— Говорили — не рви гармошку! — крикнул Андрон.

Бежать было легко. И Леша понял почему: все, придя домой, налопались и потому шли тяжело, а Леше легко.

Но тут возможен и другой счет, они на первой половине растрясут лишнее и тогда прибавят, ему же растрясывать нечего, и он скиснет.

Нет, не время его интересовало, не оценка, а только место. Надо быть в середке, и тут счет простой. В классе двадцать девять человек — тринадцать девочек, шестнадцать парней, двое больны — четырнадцать. Значит, он может пропустить еще троих, но это все.

На спуске к Нижнему пруду его приделал Кишка (в смысле тощий, так-то он Сережа Климов), и тогда Леша чуть нажал — он считал себя одной силы с Кишкой, и, подражая Славе, Леша поднимал бедро выше, а ногу не втыкал в землю пяткой, но опускал на носок.

Тяжело поднимался в гору, чувствовал, что дыхание сбивается, во рту сухо, и подумал, а на фиг надрываться, почувствовал за спиной тяжелое дыхание, бегло оглянулся — Февраль! — и этот туда же, подумал зло.

Февраль даже вышел вперед, и Леша, возможно, и смирился с таким положением, можно было сбавить скорость, но ноги неслись уже отдельно от сознания, Леша только послушно их переставлял.

Отчаянно хотелось пить и боялся, что ноги не выдержат бега, и он растянется прямо на дорожке, но вдруг стала видна толпа у финиша. Она, чуть качаясь, все приближалась и приближалась, и уже различались отдельные цветные пятна толпы, и слышны стали призывные крики, и даже разобрал громкое «Ляпа!», и он нажал из последних сил, да так, что достал Кишку и победно набежал на финиш.

Сразу остановился и скрючился, уткнувшись локтями в раскоряченные колени, и замер.

— Не стоять, не стоять. Походи! — заставлял Слава.

— Ну, ты, Ляпа, даешь! — это подошли девочки класса.

Среди них была и Наташка, красавица класса, в розовых бананчиках, длинные волосы схвачены в пучок, в ушах красивые висюльки.

— Думала, Ляпа, ты поляжешь смертью храбрых, — сказала она.

— Кого я вижу! — набрался смелости Леша — а после такого бега имеет право. — А мне сказали, что Андрон отбил тебе заднее место.

— Ой, Ляпочка, ой, наш чемпион, — вскинула голову Наташка.

— Уложился? — спросил Леша у Славы, имея в виду, конечно, себя.

— Да, под десять. Девять пятьдесят с копейками.

— А ты?

— Девять десять.

— Первый?

— Вон еще вэшки бегут.

Чего там, Леша был невероятно доволен собой. Еще бы, рассчитывал на седьмое место, а занял четвертое. Мог не дотянуть до финиша, но дотянул. И его поздравили девочки. Как он почти герой. И чувствовал себя Леша ну прямо-таки отлично.

Придя домой, он плюхнулся на койку — а притомился, и ноги чуть дрожали. Хотел часок поспать, но когда вытянулся, и расслабился, и закрыл глаза, вдруг почувствовал зажегшуюся внутри искорку тепла. Тепло это росло и залило грудь и живот. Леша не мог разобрать, это тепло от голода или от любви к матери — оба чувства были для него привычны.

Нет, решил, все-таки это любовь к матери. Это уж больно нагло — в четыре часа заныть об ужине. Верно, все же любовь к матери. Хотя, может, и голод — бегал кросс, потратил много энергии, организм требует эту энергию возместить. Однако уговорил себя, что это все же любовь к матери, другого-то выхода не было, жратвы-то покуда нету.

Отлично понимал, что удобнее, если это любовь к матери, и знал свой привычный ход — надо, чтоб появилась жалость к себе, а уж эта жалость легко и привычно перетекает в любовь к матери.

Вот это чувство Леша очень любил — вызвать жалость, а потом отчаянно, до захлеба любить мать. Но тут хитрость — он любил сам себя жалеть, когда его жалели другие — это он ненавидел, сразу на дыбы становился, мог и нахамить человеку. А сам себя — да это легче легкого.

Гадины, сказал привычно, разбежались кто куда, а жратвы не оставили. Это было слабо, потому что привычно. Галька, зараза, убежала к своему бобику-хоккеисту и трешку захоботила. Это уже было ничего. Ну, где же справедливость, если в доме на двоих четыре рубля, то почему хапнула трешку, почему не поровну. Где справедливость?

Дальше было легче. Хапнула, потому что на брата ей наплевать. И тут нечему удивляться — и всем на него наплевать. Он никому на свете не нужен. Да и почему он должен быть кому-то нужен? Хилое тело. Некрасивое лицо — эти клейкие волосы, этот носюля вздернутый, словно его когда-то прихватили клещами, сперва сдавив, а потом потянув кверху, эти прыщи на левой щеке.

И вот тут все в нем заныло уже от настоящей обиды — да за что ж его никто не любит? Что в нем противного? Да, клейкие волосы, и прыщи на левой щеке, и хилое тело, но ведь не хулиган, и при маме вполне послушный мальчик, не курит, не знает вкуса вина и даже пива, не дышит «моментом», и ни разу за всю школу не болел (потому-то, вообще говоря, и учится сносно), не шляется в подвал четырнадцатого дома, не состоит на учете в детской комнате милиции.

И тогда его запеленало неясное такое томление, и это была жажда любви ко всем окружающим, и к лесу, и к домам, и ко всему вокруг, но это было и отчаянное желание, чтоб его тоже любили. Ну, пусть не так, как он, но хоть бы чуточку любили.

И где-то вдали, у затылочной шишки, ныло утешение, что нет, не всем на него наплевать, и он кому-нибудь нужен, и его хоть кто-то любит. И этим кем-то была его мать.

И он молча, но страстно уговаривал ее прийти поскорее. Нет, не покормить, нет, только бы она была в этой квартире. И он молча клялся никогда ее не огорчать. Он еще нажмет и станет учиться лучше, и он всего на свете добьется, и он станет сильным и сумеет защитить ее, когда она постареет. Девки у тебя никудышные, от них на старости не будет помощи, но сын-то неплохой, и все говорят правду, да, сын неплохой, и он станет инженером или еще кем-нибудь, и ты будешь им гордиться, мама.

И ты посмотри, каково ему, ты посмотри, что носят его одноклассники, ты посмотри, какие у них маги и велики, чем же твой сын хуже? Но ему ничего не надо, только бы ты была сейчас здесь, мама.

Леше стало так жалко себя, что он готов был расплакаться, и тогда все же решил, что эта жалость от голода, и он поднялся с кровати, чтоб двинуться на кухню, но тут вспомнил, что ходить бесполезно.

Он бегло глянул в окно и замер, даже обалдел от картинки за окном. Сразу же за домами виден был лес, вернее, рыжие и желтые его вершины, и над лесом висело белое, до блеска начищенное солнце, и во всем был ничем не нарушаемый покой.

И это яркое солнце внезапно залило все не только вокруг, но и в душе Леши, и непонятным даже захлестом его охватила жажда счастья.

И он как бы продолжал давать прежние обещания, но теперь направлены они были не только к матери, но ко всем людям разом. О нет, он ничем не хуже других детей, и он непременно будет счастлив. Но и этого ему сейчас было мало. Порыв в душе был таков, что Леша даже клялся совершить в жизни что-то важное, особое, и он ни в коем случае не профукает жизнь задарма, и он непременно еще покажет себя, и он казался себе всесильным и знал наверняка, что обязательно совершит что-то такое, от чего все люди станут счастливы. И только тогда станет счастлив и он. На меньшее Леша сейчас не соглашался.

Этот его порыв был прерван долгим звонком.

Уверенный, что мама услышала его и пришла, Леша бросился к двери, вынося радостную улыбку свершившегося ожидания.

Но у двери стояли три девки из Галькиного класса.

— Чего надо? — зло спросил Леша.

Уже понял, что Галька опять не ходила в школу и, значит, в самом деле болтается у своего бобика-хоккеиста — с хорошим-то одноклассницы не придут.

Да расфуфыренные какие. Да в каких джинсах, а одна, Верка Знуева, так в розовых бананах, и куртены у них какие, фу ты — ну ты.

— А Галочка дома? — издевательски пропела Верка Знуева.

— А проходите, гости дорогие, — тоже издевательски пропел Леша, — вас нам только и не хватало.

— Ты бы, Ляпа, не выстебывался, — строго сказала Верка. Они, видать, поняли, что Гали нет дома. — Мы не сами по себе, мы — комитет.

— А, пионэры приветствуют старших товарищей, — все издевался Леша.

Тут так: сам он на Гальку мог нападать сколько угодно, но перед посторонними всегда защитит.

— Так вот, она три дня школу мотает, юный пионэр Ляпа. И Кротова (их классный руководитель) сказала, что если завтра она не придет, ее приведет инспектор детской комнаты.

— На мусоровозе, да? И вы сверху?

— Заманал ты своими шуточками, Ляпа. Ты, Ляпа, возбухатель. А Галочка твоя нахватала бабанов и смоталась. Еще и справку подделала. Будет так учиться, восьмой класс не кончит. Ее и в путягу не возьмут.

— Да уж у вас помощи не попросит, товарищ Спица.

Спицей Верку Знуеву звали за долгий рост и тощину. Она вспыхнула, что порадовало Лешу — он был моложе Гали на год и восемь месяцев, но считал себя ее защитником

— А мамуля твоя, конечно, дома и трезвая? — спросила Верка.

— Нет, мамуля моя работает. И притом не ворует.

Тонкий, не правда ли, намек на Веркиного отца, директора обувного магазина?

На такой привычный подкол Верка сочла унизительным отвечать.

— Пойдемте, девочки. В квартиру заходить не будем. Чтоб не испачкаться.

— И сразу иди домой, Спица. И к зеркалу. И только тогда подави прыщи на лбу.

Верка замахнулась, но Леша успел захлопнуть дверь.

На одноклассниц Гальки он не сердился — не по доброй же воле они пришли сюда — послала Кротова. Ругал он Гальку — гадина какая, где-то болтается, а ему за нее отдувайся. Только приди, уж я тебе покажу.

Зато настроение у него было самое боевое, и Леша сел за уроки.

Занимался он часа два с половиной, делал уроки плотно, не отвлекаясь на глупости, вроде, а дай гляну, что там сегодня по телику. Алгебра и геометрия (Леша их назвал алгометрией), русский и английский.

Тут надо сказать, что даже непонятно почему, но к учебе Леша относился с рвением. Как-то уж сумел внушить себе, что обязательно должен выучиться. В семье никогда такого не было — старательно учиться — Маша со стонами, притопами и прихлопами доскрипела восемь классов, Галя уже понятно, как учится, если мотает школу, с бабана ковыляя на тройбан, да так, чтобы ни бабану, ни тройбану обидно не было. А вот он старается учиться. По математике четверка всегда выходит скрипучая, так что тут старания понятны. А с историей все вроде в порядке, так ведь Леша, просмотрев учебник, походит по комнате и перескажет себе, что он там такое запомнил.

Да, старательный. Хотя и не смог бы внятно ответить, зачем ему уж так-то учиться. Знал — надо, и все тут. Вот окончит восемь классов и поступит в техникум. В какой? Это совсем другой вопрос. Леша не знал, кем он хочет быть. Не знал и все тут. Нет, конечно, когда взрослые спрашивали его об этом, он отвечал складно и главным образом то, что от него хотят услышать. В том году сочинение задавали «Кем я хочу быть», так Леша очень даже красиво написал, что хочет быть учителем, и указал, что школьная реформа касается всех, а мужчин в школе мало, и когда он станет учителем, то будет понимать парней и водить их в походы. Он будет учителем добрым и веселым, он и двоек-то ставить не будет, потому что сумеет подобрать ключ к каждому ученику.

На самом же деле Леша не знал, на кого хочет выучиться. Знал твердо, что выучится. Даже маячила надежда, что в его жизни что-нибудь да случится, и он сможет пойти в девятый класс. И не то что мама в лотерею выиграет много денег, в такие чудеса Леша не верил, но вот маячила как раз надежда, что окружающая жизнь за ближайшие годы настолько улучшится, что он сможет кончить десять классов и поступить в институт.

Правда, по нынешним семейным делам десятилетку ему не потянуть, но ведь жизнь будет улучшаться, так ведь? И тогда может получиться расклад, по которому Леша пойдет в девятый класс. Да, но чтоб его взяли, надо восьмилетку кончить без троек, и потому-то с первого сентября Леша особо рьяно взялся за учебу. Ну, чтобы не рисковать, если жизнь вдруг значительно улучшится.

Закончив уроки, довольный собой, Леша потер крепко ладони и громко сказал: «Конец!», и тогда перед ним во весь долгий рост встал вопрос ужина.

И тут Леша принял решение: а нахаркать, истрачу рубль. А куплю сто грамм колбасы — двадцать две копейки, так, и масла сто грамм — тридцать шесть копеек, так? И батон за восемнадцать, так? Это чего же получается? Семьдесят шесть. Значит, и триста грамм сахару. Нет, не хватает. A-а, попрошу сахару на копейку не довесить. Здорово!

И принятое решение радовало его. Во-первых, не нужно было прижиматься и скупердяйничать, а во-вторых, ужин был близок.

Правда, копошилось сомнение — что он станет делать, если и завтра никто не появится. A-а! Как поет дядька по телику — это будет завтра, завтра.

И он вылетел из квартиры, и скатился по лестнице, и выстрелил собою во двор.

Волен — вот это да! Все уроки сделаны, ужин близок — волен! Засомневался, а вдруг нет в магазине колбасы, но сразу нашел выход — а возьмет два яйца или яйцо и плавленый сырок за одиннадцать копеек. Нормально, Григорий! День удачи! По литературе пятак сорвал, кросс хорошо пробежал и вопрос с ужином решен. Да, волен!

А заходящее солнце било в бок двухэтажного здания газовой службы, и дул ветерок, и листья березки во дворе трепетали, и ветер чуть рванул, ветки березки потянулись вперед, а листья вовсе затрепетали, никак не поспевая за рывком ветвей.

Он уже вовсе было нырнул в «стекляшку», но тут его кто-то поймал за плечо. То был маленький и хилый Вадька Зыбенков, по прозвищу Зуб. Они вместе ходили в детский сад, но потом Зуб в школе на год отстал. Сейчас он был чисто одет, в хорошей школьной форме и целеньких черных ботинках. Рядом с ним стоял тоже маленький и хилый парнишка в таких же ботинках и форме, что и Зуб.

— Ты чего, рванул? — спросил Леша.

— Нет, отпросился. Сказал, ефома, что к бабушке поехал. А он рванул со мной. До утра. Обещали, ефома, не опаздывать.

Мать Зуба как вполне пьющая женщина лишена родительских прав, и Зуб живет в Губинском интернате. Есть у Зуба пятнадцатилетняя сестра Зоя, которая живет в деревянном домике у пруда (то родной дом и Зуба), а поскольку мать живет у сожителя (к тому же собирается идти в декрет), то Зоя собирает в домике друзей, и они там пьют и веселятся, как могут.

— Еду шакалишь? — спросил Зуб.

— Ну-у, — так это туманно заметил Леша.

Вообще-то говоря, разговоры парней, впрочем, и девочек, приходится давать в сокращенном и, конечно же, вычищенном виде. А слишком много непотребных слов. Так что приходится из разговоров вылущивать только голый смысл. Иначе это будет лепет на каком-то непонятном, почти иностранном языке. К примеру, Зуб через слово говорит «ефома», значение которого знает лишь он один.

— А поделись, ефома, — сказал Зуб.

— Поделись улыбкою своею. У меня капитал, — и Леша показал зажатый в кулаке рубль, давая, однако, понять, чтоб Зуб с дружком к нему не примыливался — их вон в интернате кормят, на фиг было с ужина удирать.

— Значит, так, Ляпа. Купим пакет с супом, батон, у меня есть дома пшено, сварим суп, пшено, все сожрем и лопнем.

— Ага, а с утра я буду лапу сосать.

— Нет, Ляпа, все пополам. Еще возьми сто грамм масла. И сахару, сколько выйдет. Половину съедим, половину унесешь с собой.

Это было красивое предложение — суп, каша, ну, два обеда в день.

Да, а суп был вермишелевый и обещан с мясом. Ну, вообще обжоры.

И купив все, как договаривались, они неторопливо пошли к дому Зуба. Неторопливо — чтоб, значит, отодвинуть удовольствие, тем более что оно было наивернейшее.

Деревянный маленький домик стоял на берегу Верхнего пруда, и когда они пересекли овраг перед домиком, открылся пруд целиком, и он рябил красноватым каким-то цветом, а солнце садилось, и ярко горел ровный строй кленов на том берегу.

Домик похож был скорее на дачную будку — крыльцо, сенцы, загаженная кухонька и маленькая же, вся заклеенная кинозвездами комната. В комнате стояла низкая кушетка, на которую брошено было лоскутное одеяло.

Так что Леша подумал, что собственное его жилье — да просто царские хоромы в сравнении с жильем Зуба.

Друг Зуба выглядел лет на одиннадцать. Под носом у него висела капля, и он ловким движением правой руки снимал ее. Да с одномоментным громким шмыгом. Звали его Косей. То ли от Кости, то ли от того, что левый его глаз чуть косил.

— Тебя откуда в интернат отправили? — спросил Леша.

— Издалека.

— Из нашего района?

— Вроде нет.

— А из какого?

— А я знаю!

— А кто-нибудь у тебя есть?

— Братан. Он женат. Армию отслужил.

— А чего тебя не заберет?

— А на фиг я ему.

— Хоть приезжает?

— Нет.

Про отца-мать спрашивать было бесполезно. Все ясно — лишены прав.

— А у него батя был летчиком-испытателем, — сказал Зуб Косе, показав на Лешу.

— Врешь?

— Нет, правда, — скромно сказал Леша. Да, надо быть скромным, если у тебя отец герой, а у другого лишен прав. Все ясно.

И он с удовольствием, надо сказать, подумал, что у него жизнь еще о-хо-хо какая, живет дома, и мама хорошая, а этих парней вроде и кормят сносно, да они в интернате. То и отпросились на вечер, что хоть и голодно, да на воле.

Тут надо сказать, что Леша больше всего боялся загудеть в детский дом или в интернат. Он бы и сам не мог внятно объяснить причину такой боязни. И он постоянно помнил о случае, который произошел, по слухам, в каком-то интернате.

Ну, там парнишка чем-то насолил своим товарищам, так они затолкали его в ящик и выбросили с четвертого этажа Парнишку привезли домой, он выжил, но, понятно, крепко побился.

Вот этим слухом Леша подогревал в себе страх попасть в детский дом или в интернат.

Да, надо было готовить еду. И тут встало два вопроса. Первый: супу варить побольше или поменьше? Леша говорил, что поменьше, тогда он будет покрепче. А Зуб и Кося говорили, что вермишель разбухнет и ее станет много, и ошметки мяса тоже разбухнут и станут прямо-таки кусищами, и вообще надо добирать количеством, чтоб пузо-то набить.

— Дуй по инструкции, — решительно сказал Леша. — Сколько сказано лить воды, столько и лей.

И второй вопрос: каша варится дольше, чем суп, так вот ждать, пока сварится каша, и потом уже начинать ужин чинно-благородно, или же, не дожидаясь каши, навалиться на суп? Тут Леша согласился не ждать, разделяя нетерпение парней.

— Ты пшено помой! — велел Леша Зубу, когда вода закипела.

— Губенку раскатал!

— Помой, говорю.

— Да всё там будет!

— Помой. И заодно ложку мне.

— Губенку раскатал!

— Помой!

— Отсос Харлампиевич!

Леша сам помыл ложку, а заодно и тарелку. А тарелки, надо заметить, лежали на столе грязной горкой. То есть, видать, когда к сестре Зуба приходят гости, они для закуски берут тарелки, а поклевав, ставят их на прежнее место. Да и чего их мыть, если все равно все там будет, то есть в пузе. Но Леша тарелку себе помыл. Кося и Зуб чикаться с тарелками не стали.

— Вали пшено в воду! — сказал Леша.

Зуб сыпанул из коробки.

— Не жмись! — сказал Кося. — Больше насыпешь, больше получится.

Зуб сыпанул всю коробку.

Леша попробовал суп.

— Нормально, — сказал он и разлил суп поровну по трем тарелкам.

От тарелок шел пар и даже стоял мясной дух.

— Ну, вообще! — восторженно промычал Зуб, внюхивая мясной запах.

— Да, вообще! — согласился Кося.

Леша разрезал две трети батона (одну треть отложил в сторону — себе на завтрак) на шесть частей, каждому дал по два куска — один на суп, другой к чаю.

Парни набросились на суп, а Леша ел неторопливо и прямо чувствовал, как от мясного настоя сила вливается в него, и не торопился как раз потому, что сила должна равномерно впитываться всем организмом.

Ребята быстро заглотнули свой суп и стали кидать косяка на тарелку Леши, но поняв, что Леше делиться нечем, стали смотреть на кастрюлю с пшеном.

— А каша-то прет, — сделал открытие Кося, увидев, что крышка сама поднимается.

— Много бросил, — сказал Леша.

— Ништяк. Больше и выйдет.

— Так ведь прет, — повторил Кося.

— А мы будем кашу ложить в тарелку, а она пусть и дальше прет, — предложил Зуб.

Так и сделали.

Леша попробовал кашу.

— Нормально, Григорий!

— Отлично, Константин! — подхватил Зуб.

Леша оставил себе на завтра грамм тридцать масла, остальное разделил на три части.

— А давайте в кашу сахар, — предложил Кося.

— А на чай? — удивился Леша.

— Так ведь много.

— Губенку раскатал! А на утро мне? — возмутился Леша.

Косе стало стыдно за свое нахальство, и он сказал:

— Ладно, я чай без сахара.

И вот они, покрякивая от восторга, лупили кашу.

— А каша-то прет! — сказал Кося.

— Прямо как в сказке про кашу, — сказал Леша.

Но парни не откликнулись — они, видать, не слышали про такую сказку.

И они сделали второй заход, бросив в кашу остатки масла. Правда, того, что выделил Леша. И снова крякали и прихваливали, но уже скорее от восторга, что они вольны. Ну, сидят в комнате, лопают от пуза, и никто им не мешает.

— А каша-то прет! — снова сказал Кося.

И тогда они вычерпали кашу до дна кастрюли и залили кастрюлю водой, так покончив с неисчерпаемой этой кашей.

И были сыты, без масла каша шла туго, но и бросать еду несъеденной было не в их правилах, и тогда Леша в порыве необъяснимой щедрости разделил на три части масло, оставленное на завтра.

— Ну, Ляпа, ты даешь! — восхитился Зуб.

— Это да! — подхватил Кося.

Потом они отвалились от стола, пыхтя, с кухоньки перешли в комнату и плюхнулись на кушетку, не снимая обуви. Тут-то воля и чувствовалась особенно, что вот плюхнулись в обуви.

— Да, а чай! — вспомнил Зуб.

— Может, варенье какое есть, — вздохнул Леша.

— Губенку раскатал!

— А я видел банку из-под варенья, — заметил Кося.

— Точно. Стоит в углу, — обрадовался Зуб. — Мы водой зальем — отсохнет.

И они залили водой двухлитровую банку из-под прошлогоднего варенья, и Зуб болтал банку до тех пор, пока варенье не отлипло от стенок. И они пили чай с очень далеким привкусом клубники, и еще было по куску мягкой булки — ну, кайф, ну, кайф, ну, пир на весь мир.

А потом, очень уж довольные вечером и друг другом, расстались. Кося с Зубом легли на пол и уставились в голубой экран, а Леша пошел домой.

А дома-то сеструшка родная, Галинка ненаглядная!

— A-а, явилась — не запылилась, — поприветствовал ее Леша. И сразу пошел в наступление: — Ну, Галька, ну, гадина, ты чего трешку захоботила? Сама болтаешься черт знает где, а я крутись.

— Пенсия через три дня, — так это презрительно отбила наскок Галя.

— Мечтать не вредно!

— Наш срок через три дня, — уже зло сказала Галя.

— Мечтать не вредно! — повторил Леша. И сразу взвился: — А эти дни как вертеться?

Тогда Галя поковырялась в кошельке, достала рубль, смяла его презрительно в кулаке и запустила комочком в Лешу, норовя, зараза, в лицо попасть.

Леша полез под стол доставать закатившийся шарик.

Ласково расправил его.

А Галя достала еще рубль и таким же манером, как и первый, запустила в брата. Но Леша был готов к броску и шарик поймал.

— Нормально, — сказал он удовлетворенно. — Вот все честно. Пенсия через три дня, — проворчал он, передразнивая сестру.

Хотя все правда — пенсия через три дня. Им за отца положено шестьдесят семь рублей семьдесят шесть копеек.

К слову, Борис Григорьевич, пробивая Леше талоны, спросил про пенсию. Леша сказал — столько-то рублей, столько-то копеек. Борис Григорьевич записал — 67 рублей. Но Леша добавил — и семьдесят шесть копеек. Тот внимательно посмотрел на Лешу и дописал — 76 копеек.

Да, так пенсию приносят на мать. И нужен ее паспорт.

А матери может в этот день и не быть. Нужен обязательно Леша. Потому что женщина, разносящая пенсию, Леше доверяет деньги под документ матери, а Маше и Гале, нет, не доверяет.

Галя (справка)

Учится плохо, из класса в класс переползает с большим скрипом. Стоит на учете в детской комнате милиции — однажды попалась при облаве, дышала клеем «момент». В школу ходит рывками: походит-походит, а потом на несколько дней пропадает. Матери побаивается и при ней ночует дома. Когда же матери нет, живет у своего дружка Гены, хоккеиста городской юношеской команды.

Вообще-то Галю Леша не очень-то любил. Нет, конечно, любил, но также и презирал — всегда плохо учится. Вот Машу — да, Машу Леша любил, он ею даже восхищался. Ну, говорил себе, когда Маша дома, то вроде и светлее становится. А потому что веселая и красивая. И брата любит.

И за это он Маше все прощал — и то, что она не хочет учиться и работать, и то, что болтается неизвестно где.

А Гале — нет, Гале он ничего не прощал. Так ей всегда говорил — хиленькая, а туда же, тебе только и нужно, что хорошо учиться, ты ведь маленькая, трудную работу делать не сможешь, так выучись. Нет, туда же, школу мотает, на «моменте» попалась. Ну, не дура ли — ростом чуть выше Леши, а травит себя «моментом» и сигаретами?

К Маше он относился почти как к матери, а Галя была ему ровней. Он мог ее ругать, воспитывать и заставлять учиться.

Галя за Машей не признавала права указывать ей, а за Лешей признавала. Она его как бы и побаивалась. Оно и понятно: Маша и сама плохо училась и потому сестре не указка, Леша же — другое дело, укор всей семье. Он вон шестой класс кончил без троек. Да о таких отметках Галя и мечтать не смеет.

— Ты чего справку подделала? — спросил Леша.

— Эти уже ныли?

— А чего они будут с тобой чикаться! И вообще я не нанимался отбиваться за тебя. И вообще спецпутяга по тебе плачет.

— Ладно, ты еще! И так тошно, — отмахнулась Галя. — Ты как эти дуры.

— Дуры не дуры, а им тоже мало радости за тобой ходить. Они к тебе в няньки не нанимались.

— Активистки хреновы.

— Сами, что ли, пошли? Кротова их послала. А я тебя и защитить не могу. Ты вон какая — болтаешься, а Спица отличница.

— Да ладно, ты еще! — уж как-то надсадно сказала Галя.

И Леша почувствовал, что у нее что-то случилось. С Генкой, что ли, поссорилась. Не из-за школы же она, в самом деле. Прямо-таки места себе не находит. Вон программку на пол швырнула, даже телик не включает. Да, что-то случилось.

Ее надо было бы оставить в покое, но Леша не мог отстать от сестры, не повоспитывав как следует. Отвечает же за нее, а как же. Ему чего-то вдруг стало жалко сестру. Может, она, как и он, по маме скучает. Все ее тыркают и за человека не считают. И одевается она хуже всех в классе. Да и слабенькая — все у нее живот болит. То что-то с желчным пузырем находили, то желудок не в порядке. Он хотел бы пожалеть сестру, но не знал, как. Не ахать же над ней: ты моя бедненькая, ты моя бледненькая, она его фуганет и так заржет над ним, что ой-ё-ёй.

И все же Леша спросил без издевки:

— Значит, ты своих баб встретила?

— Встретила. И даже помахалась.

— А на фиг?

— А гадины.

Дело, по ее словам, выглядело так. Галя шла домой, а троица гуляла по проспекту. Ну, с упреками к Гале, мол, ты, Ляпунова, мотаешь, а мы ходи за тобой. И своих дел навалом. Так это привычно разговаривают, вроде Гале одолжение делают.

Ну, Галя говорит Спице, мол, если у тебя такие бананы, так не фиг возбухать (это понять можно: в своих латаных голубых вельветах, обносках после Маши, Галя не особенно красиво смотрелась рядом с одноклассницами). И вообще, ты — Спица. Ну, Спица толкнула Галю. А та ее, дело понятное. Тогда еще одна девка, покрупнее, Мазаева, толкнула легоньку Галю так, что та села в клумбу. И все. И разошлись по домам.

— A-а, нормально, — сказал Леша. — Тоже мне помахались.

— Как взглянуть! — хитро сказала Галя. Она, видать, что-то придумала и потому сразу повеселела.

— А как ни смотри — ты ее толкнула, она тебя. Тьфу и разотри.

— Я-то разотру, а они вот нет. Их трое, а я одна. Я не пойду в школу и скажу, что они меня избили. И вот пока их не накажут, в школу ходить не буду.

— Кротова поверит им, а не тебе. Спица — отличница, а ты кто?

— Я скажу — они сговорились. Избили, а теперь говорят, что мы толкнули друг друга по разу.

— Я тебе не пойду в школу, я тебе не пойду, — взвизгнул Леша. — Ну, Галька, ну ты и гадина. Зря они тебя не избили.

— Ой-ё-ёй. Да они бы тут у меня на коленях ползали. Вместе с Кротовой. Я написала бы директору — отказываюсь ходить в школу.

— Да, Галька, гадина ты! У Кротовой мать парализовало, ей только с тобой и возиться. Все! Чтоб завтра в школу!

— Мечтать не вредно!

— И сходи к Мазаевой, хоть узнай, что на завтра задано.

— Губенку раскатал!

— Ладно, давай спать. Утром не отстану, пока не подниму. У тебя талоны есть?

— Нет.

— На. Вот на завтрак и на обед. Все! Спать.

Глава 2

Облава

Утром, как Галя ни отбивалась, ни уговаривала и ни ругалась, Леша все же ее поднял. Правда, пришлось сдирать с нее одеяло и угрожать вылить стакан холодной воды.

Они выпили чаю с батоном и пошли в школу. На прощание Леша сказал, что будет проверять Галю после первого и третьего уроков, а после второго и четвертого ждет ее в столовой.

— Гони талоны обратно, — так была уверенность, что голод удержит Галю в школе.

И сдержал обещание — после первого и третьего уроков заглядывал в кабинеты, где сидел Галин класс, а после второго и четвертого уроков ждал Галю в столовой со стоящей на столе едой.

После уроков Леша разрешил Гале два часа поваляться дома, а сам сгонял за продуктами. Галя предлагала сходить сама, но Леша не пустил ее — во-первых, может удрать, а во-вторых, вместо чего-нибудь стоящего купит сигарет.

Он зашел в «стекляшку». Продавщица мясного отдела, видя такого вежливого паренька (а он нажимал на вот это «скажите, пожалуйста» и, кивая головой, ронял подбородок аж на грудь), выделила ему полкилограмма мякоти. И Леша объяснил, почему покупает мясо — мама, знаете, придет с работы голодная и усталая, — и он еще раз уронил подбородок на грудь, и достал, вполне достал материнское сердце продавщицы, так что она с умилением смотрела вслед этому славному мальчугану.

В других отделах он, конечно, так не старался. Сто грамм масла, батон за восемнадцать копеек, четвертинку хлеба, триста грамм сахару и три килограмма картошки ему отпустили и без излишней вежливости с его стороны.

И когда он положил мясо и масло в холодильник, даже потер руки от удовольствия: а дом-то становится местом обжитым и даже местом обжорства.

Галя валялась в своей комнате, а Леша у себя почитал Брэдбери.

Да, квартира у них как раз большая — три комнаты. Семиметровка у Леши (единственный мужчина и вообще надежда семьи), затем большая гостиная (там телик и мамин диван), а потом восьмиметровка Гали и Маши.

Нет, ничего лишнего в квартире нет — мебели там, или ковров, или книг. Книги — штук десять — есть только у Леши — это или Слава Кайдалов подарил, или библиотечные (записан в двух библиотеках).

Украшения есть только в комнате Маши и Гали — там все оклеено кинозвездами, ансамблями и обертками от колготок — ну, девушки примеряют колготки. Красиво, чего там, такой жилой вид.

В четыре часа Леша дал Гале команду садиться за уроки, и Галя перешла за стол в большой комнате, и они два часа честно оттрудились.

Потом пришел Слава Кайдалов и позвал Лешу погулять.

Ну, Леша бросился обуваться, но сразу замедлился, он рад приходу Славы, но надо ведь и показать, что не собирается выворачиваться наизнанку. Хотя, понятно, привычно гордился, что Слава заходит именно за ним. Вот в классе сколько парней, а Слава выделил именно его, а что он, Леша, такое, чтоб его выделил первый номер класса.

Потом прошел в большую комнату и еще раз велел Гале из дома ни ногой.

— Приду — поужинаем и посмотрим телик. В семь сорок хорошая картина.

Они медленно шли по длинному, два года назад проложенному к новым домам проспекту. Прохожих не было — все ходят дворами, так быстрее. Справа тянулись сараи, гаражи, зеленый деревянный забор воинской части. Было тепло, хотя солнце, растворяясь в туманной дымке, светило тускло. Вдоль тротуара росли молодые деревца, и новый, плотного асфальта тротуар устлан желтыми и красными листьями.

Шли они, значит, медленно, сцепив руки сзади (тут Леша подражал Славе — вот это — сцепив руки сзади и внимательно глядя под ноги — и понимал это). Со стороны-то, два маленьких старичка решают невозможные мировые проблемы. Леше потому и нравилось при ходьбе по проспекту подражать Славе, что со стороны, значит, казалось, что два маленьких старичка решают невозможные мировые проблемы.

Слава рассказывал «Марсианские хроники». Первую историю он закончил, когда они дошли до конца проспекта. Разом развернулись (и несомненно старались, чтоб именно разом развернуться) и пошли обратно.

— Мы уже договаривались говорить друг другу правду, — вдруг сказал Слава. — Пусть врут взрослые. А ты скажи мне, Леша, как ко мне относятся в классе. Только, конечно, правду. Как и договаривались.

— Не понял, — сказал Леша.

— Ну, вот как относятся. Шкала большая. Любят. Ненавидят. Презирают. Боятся.

Леша понял, что обязательно надо говорить правду. Соврет Леша — Слава поймет, тогда все, дружбе конец.

— А чего тебя бояться? Ты никого не цепляешь. Любят? Не знаю. Нет, наверное. Любят Андрона. Вот это точно.

— Но он шут.

— А его любят. Он неделю болел, а когда вышел, вон как все обрадовались.

— Понял. Мне бы так не радовались. Что же осталось у нас? Надеюсь, не презрение?

— Нет. Ты понимаешь, всем кажется, что ты как бы весь из себя. Ну, вот, мол, я книги вообще читаю, вот я в астрономии вообще кумекаю. Ты с ними играл в «бутылочку»?

— Нет.

— А звали?

— Звали. Но я не пошел.

— А меня и не звали. Про тебя, конечно, сказали — выстебывается.

— Понял, — сказал Слава, и некоторое время они шли молча,

Ох, как же хотелось Леше спросить, а как к нему относятся в классе. Но побоялся. Слава скажет правду, а правда эта такова, что к Леше никак не относятся. Да, он словно бы место пустое. К примеру, никто не звал его на день рождения. Правда, и он никого не зовет. Но он-то не зовет по простой причине — день рождения у него в июле и Леша всегда в лагере, так что за последние годы вообще никто ни разу не вспомнил про его день рождения. Но это ладно. А вот они собираются у кого-нибудь потанцевать. Его хоть раз звали? Нет. Или купят пепси и балдеют. Его зовут? Нет.

— Скажи, а у тебя бывает такое вот, что ты идешь по этому проспекту, мимо этих домов, а кажется тебе, что ты впервые здесь идешь. Ну, как космонавт, который впервые попал на незнакомую планету? — спросил Слава.

— Нет, так у меня не бывает, — признался Леша. Его, понятно, тянуло присвистнуть покрасивее, но удержался — договорились ведь говорить правду.

— А бывает у тебя совсем другое? Вот мы идем по городу. И я спрашиваю, бывает у тебя то, бывает другое. Я же тебя впервые об этом спрашиваю. А кажется, что мы уже вот так точно шли и раньше, и я задавал вот точно такие вопросы.

— Такое бывает!

— Нормально! — успокоился Слава. — А то я думал, что у меня легкое оборзение.

— А вот у тебя бывает такое, что вот ты засыпаешь, и тебе кажется, что ноги вытягиваются, и пробивают стену, и перегораживают проспект?

— Это я понимаю. Так бывает, когда человек в рост попер.

— Но я-то не попер.

— Значит, в ближайшее время попрешь.

— Да, но дальше так. Тело становится как длинная-длинная глиста, и вокруг нее летает плоская, как блин, рожа.

— То есть это как?

— Ну, сплющенная рожа. Словно бы по ней проехал асфальтовый каток. Она кривит рот, и подмигивает, и трясет ушами. Но главное: она летает вокруг тебя.

— Как спутник, что ли?

— Да, и обороты наматывает не вдоль тебя, не от головы к ногам, а поперек, ну, как провод на электрической катушке. И ты спутан и не можешь пошевелиться.

— Здорово. У меня такого не бывает. А ты не врешь?

— Нет.

— Здорово. Очень красиво.

— А у тебя бывает, что ты никому не нужен?

— Это как?

— Ну, вот никому не нужен. Ни в классе, ни во дворе, ни дома. Что ты есть, что тебя нет — всем без разницы.

— Понял. Наверное, временами это у всех бывает. Но у меня вот какой счет. Да, в классе — никому. Но всегда знаю — я нужен отцу. В этом вот я уверен. Всегда знаю — он в экспедиции, но помнит обо мне.

Это Леша понимал хорошо. Будь у него такой отец, как у Славы, Леша бы тоже не ныл, что вот никому не нужен. Тут все понятно. И он бы не пудрил себя соображениями, мол, отец погиб за правое дело. Сейчас Леша знал точно — отец утоп по пьянке. И даже успел разозлиться: ну, чтоб ему погибнуть на гражданской войне, или под Сталинградом, или вот испытывая самолет, так нет же — утоп по пьяному делу.

Они дошли до своего двора и расстались. Привет! Привет!

Леша увидел, что к восьмому дому идут дружинники — четверо женщин, двое мужчин. Вроде бы ничего особенного — люди с повязками идут к опорному пункту. Но без всякой причины Леше стало вдруг так тревожно, что он побежал домой.

И пока взлетал в лифте, в голове вертелось — только бы Галька была дома.

Но ее как раз дома и не было, и тогда Леша вылетел и побежал к четырнадцатому дому.

А уже опустились сумерки, от леса полз туман, плыл он низко над землей, цепляясь за кусты во дворе и за избушку на курьих ножках. В тумане Леша разглядел ехавшую к опорному пункту милицейскую машину, так называемый мусоровоз, или же мусоршмитт, или же ментовоз. И за машиной еще одна. Много дружинников, две машины — значит, будет облава.

И Леша ускорился к четырнадцатому дому.

Почему именно к четырнадцатому? А там самый любимый подвал. Так-то подвалов много, оно понятно. Где парням собираться? Не в избушке же на курьих ножках. Значит, обживают подвалы. Ну, к примеру, если кто из жильцов выбросит старую мебель, парни тащат ее в подвал. Кто-нибудь притащит в подвал маг — можно музыку послушать, побалдеть. Или ребята постарше могут вина выпить, побалдеть. Или, если народу немного, с девочками почикаются. Правда, почикаться можно и днем. С урока уйдут, почикаются и вернутся в школу продолжать образование. А в последний год пошла мода дышать клеем «момент». Их так и зовут — «моментисты». Надышатся и балдеют.

Тут уж милиция забеспокоилась по-настоящему. Устроят облаву, «моментистов» заберут, подвал разорят и заколотят. Так неугомонные оборудуют новый. Но вне конкуренции все-таки подвал четырнадцатого дома. Уж сколько его заколачивали, а парни все туда лезут. Ну, что тараканы. Им побалдеть охота.

Леша торкнулся в дверь подвала, но дверь была заперта на щепочку. Он разбежался, толкнул дверь и влетел в подвал. Пошел наощупь, рукой придерживаясь за бетонные стены. Из узких окошек сочился жидкий свет. Увидел вдали огонек, услышал Тото. Толкнул дверь и вошел в обжитую подвальную комнату. Не ошибся — «моментисты» во всей красе. Сразу увидел Галю — она ждала своей очереди, поторапливая Таньку из соседнего подъезда, чтоб та отдала ей мешочек.

Леша привык к тусклому свету и разглядел картинку не очень-то красивую. В подвале было грязно, валялись полиэтиленовые мешки, захватанные, заляпанные. На полу валялись пустые тюбики. Кого-то в углу рвало. Стоял спертый кислый запах клея и блевоты.

Не надышались только Галя и Гоша Захариков из соседнего дома.

Леша подскочил к Гале и рванул ее за руку.

— Гадина! Ты мне чего обещала?

— Вали ты! — зло сказала Галя и замахнулась на брата — видать, очень хотелось подышать.

— Облава! Гоша, слышишь, ментура сюда спешит!

— Отсос Харлампиевич! — зло сказал Гоша, прилаживаясь к мешку, который взял у отвалившегося Бура из четырнадцатого дома.

— Хрен с тобой! Галька, за мной! Облава, говорю.

Угроза облавы, наконец, подействовала на Галю — второй привод в детскую комнату, позора нахлебается — и она заспешила за братом.

Наконец, вырвались наружу. И какой же там был чистый воздух!

Только успели отойти к другому подъезду, как у входа в подвал остановилась милицейская машина, за ней другая, и из машин выскочили милиционеры и дружинники.

— Рвем когти! — сказала Галя.

— Нет, сядем на скамейку. И ты посмотришь, как они загремят.

Их выводили, поддерживая с двух сторон. Они сами не могли идти. Громко и матерно ругались. Танька что-то запела из Тото, но у самой машины ее вырвало. Вынесли хилого Бура. Гоша Захариков возмущался, что он и надышаться-то не успел.

Женщина-дружинница брезгливо несла грязные мешки — вещественные доказательства. Двери захлопнули, и машины уехали.

— Насмотрелась? — спросил Леша.

Галя молча кивнула.

— И ты туда же. Ну, будь ты дылдой, здоровой бабой — это одно. Но ты же слабая и желудок больной. Не понимаю я тебя, Галя: каким надо быть придурком, чтобы дышать, курить и пить. Вот ответь: о чем ты, Галя, думаешь?.. А какой бы крик в классе подняли! И Кротова, и активистки. Особенно Спица. Больше в школу не пошла бы.

Что и понятно: дышать — это самый позор.

— Да, Лешка, ты меня спас.

— Ладно. А подвал забудь.

— Конечно. Только, Лешенька, — начала примазываться Галя, — ты уж никому не говори. Особенно Машке. Убьет. Не скажешь?

— А в школу ходить будешь?

— Буду.

— А уроки учить?

Галя согласно кивнула — она сейчас готова была обещать что угодно, только бы Леша ничего не рассказал Маше и маме.

— А в подвал ходить будешь?

— Да ты чего! Какие дела! — возмущалась Галя так искренне, словно бы несколько минут назад Леша не ее тащил именно из подвала.

— Ладно. Никому не скажу. А теперь пошли домой жарить мясо.

А дома-то Маша, Манечка, Маняша!

Она выкладывала из сумки на кухонный стол продукты, а Леша ходил возле нее и приговаривал: «Маша, Манечка, Маняша!». А также «ты наша красавица, ты Маша-резвушка».

Да, конечно, красавица. Рослая, крепкая, хорошо одевается. И все ей идет. Даже вот эта цыплячья прическа с двумя торчащими пучками волос, и то идет. Сделай такую прическу Галя, и будет она, как мокрая курица-задрипка. А Маша — красавица. И тени, которые она натирает, и легкий румянец на щеках, тоже натертый, и щипанные в ниточку брови — все ей идет, Ну, точь-в-точь кинозвезда на обложках журналов.

Маша взъерошила Леше волосы и спросила:

— Ну, как ты тут жил?

— Нормально.

Да, она любит брата. Он, пожалуй, единственный человек в семье, кого она любит. С мамой постоянно ссорится, а Галю просто затюкала.

— Мать не заходила?

— Нет.

— Ну, дает. Вот о чем человек думает?

— Не надо, Маняша. Может, она заболела.

— Может быть. А вы тут сносно жили. Думала, совсем доходите. А у вас мясо, картошка, масло. Эй ты, иди сюда! — крикнула она Гале.

Галя пришла на кухню.

— В школу ходила?

— Ходила, — буркнула Галя.

— Врешь?

— Ходила.

— Ночевала дома?

— Дома.

— Врешь?

— Дома.

— Ладно. С тобой разберусь потом. А сейчас будем готовить ужин. Профессор, что бы ты хотел поесть?

Лешу в семье стали звать Профессором после того, как он пятый класс кончил без троек.

— Ну, это… — замялся Леша.

— А грибной суп?

— Это да!

— Тогда вот рубль и сгоняй за сметаной.

Он сгонял, а когда пришел, суп уже варился, и по квартире ползли живые запахи настоящей еды, он подошел к кастрюле, нюхнул грибной запах и даже зажмурился.

— Ну, Маняшечка, ну, вообще!

— А картошку как хочешь — пюре или жареную?

— Жареную, Маняшечка, жареную.

И, жаря картошку, Маша рассуждала:

— Завтра или послезавтра пенсия. Это мы дотянем. Но она-то на что рассчитывала?

— Ну, правда, может, заболела, — то есть Леша как бы уговаривал Машу ничего плохого не говорить про мать.

— А что с мясом делать? — Маша поняла желание брата защитить свою любовь к матери и пожалела его, и Леша был благодарен ей за это.

— А что? Съесть его.

— Хорошо сказано, мой мальчик, — голосом опытного сыщика сказала Маша. — А в каком виде?

— А в простом.

— Точно. Мы его располовиним. На сегодня и на завтра.

А Леша с восторгом (чуть, конечно, преувеличенным) нюхал то кастрюлю с супом, то жарящееся мясо, то картошку. И глаза закатывал — ну, не могу. И слюни сглатывал (тут не преувеличивал — слюни его давили).

Они ели суп со сметаной (да какой! за рубль семьдесят, густой и неразбавленной), а потом дошла очередь и до второго. И как же золотились ломтики картошки, ровненькие, один к одному. А мясо было мягким, из него вытекала горячая кровь, и Маша дала Леше большой красный помидор, и блестел его глянцевитый бок, и был помидор так туг и красив, что его было жалко резать. Но когда Леша его все-таки разрезал; вернее, развалил, то помидор не брызнул соком, потому что мякоть его была туга, и она лоснилась от белого налета спелости.

Вместо чая Маша поставила на стол тарелку винограда (прятала в холодильнике, сюрприз, значит), и ягоды были крупные и почти белые. Они были покрыты едва заметным бархатистым налетом. И прозрачные, так что в тумане желтоватой мякоти угадывались коричневые косточки.

И после каждой ягоды Леша жмурился и закатывал глаза аж куда-то к затылку и прицокивал языком.

А потом, откинувшись на табуретке, спиной налег на стену и руки бросил в изнеможении — а все, напитался, и он был почти пьян. Понимал — вот это и есть нормальная еда.

— Ну, все, пузо набили, — сказала Маша. — А что там по телику?

— Сейчас посмотрим, — сказала Галя.

— А кто посуду помоет?

— Я! — охотно вызвался Леша.

— Давай! А мы там.

Сестры ушли в большую комнату, чтоб поговорить, и прикрыли кухонную дверь, чтоб Леша, значит, не мог слышать их разговор. Но Леша как раз хотел слышать, и он дверь открыл, и уменьшил воду, чтоб не мешало постороннее журчание.

— Ты чего такая притруханная?

— Ничего.

— Не ври.

Тут некоторое молчание. Это Галя, видать, раздумывает, говорить сестре правду или нет. Тут послышался плач Гали, даже надсадное рыдание, вот с этим вывертом подвывания — ы-ы-ы!

— Что за дела такие, Галя? — в голосе Маши строгость.

Молчание.

— Уж не залетела ли ты, подружка?

Молчание.

— И сколько?

— Три.

— Недели?

— Нет, дня.

— Ну, не реви. Может, и ничего. Ты все-таки хилая глиста. И кто? Генка?

— Не знаю, Маша.

— Ну, ты, Галина и б… — убежденно сказала Маша.

Этой несправедливости Галя не могла выдержать и протянула:

— Ой-ё-ёй!

Маша (справка)

Вот это ой-ё-ёй следовало понимать так, что от кого бы и слышала такой упрек, но только не от тебя.

Нет, дело не в том, что Маша плохо и со скрипом училась, а в том, что неполных пятнадцати лет Маша бегала из дому и болталась по судам (морским, понятно). Нет, не плавала, а прибивалась к какому-нибудь пареньку, чье судно стоит на ремонте. Когда паренек уплывал, она прибивалась к другому пареньку.

И она проявила чудеса изобретательности, чтоб только не учиться и не работать.

Однажды Маша сказала матери, что устроилась в городе учиться на повара. И поскольку мать всю жизнь работает в городе, они полгода каждый день ездили вместе на электричке шесть сорок. Вместе входили в метро, и только мать втыкалась в вагон, Маша разворачивалась и ехала домой досыпать.

— А ты не ой-ё-ёйкай! — строго сказала Маша. — Надо ведь на плечах иметь голову, а не сундук с клопами. Что думаешь делать?

— Ну, Маня, — жалобно проныла Галя, мол, ты старшая сестра, вот и помоги, а иначе я тебе фиг бы сказала что.

— Ну, что делать? Тебе ведь даже пятнадцати нет.

— Ну что — мне теперь под электричку лезть, как Анна Корейкина? Не возьму ребенка и все!

— Это понятно. А до того?

Леша, хоть и не до конца осознал, что грозит их семье, не выдержал и крикнул:

— Бутылку водки и все дела!

— Да иди ты! — огрызнулась Галя.

— Да она же от бутылки загнется, — сказала Маша. — Постой дергаться, Галина. Может, и проскочит. Хилая ты все-таки. Значит, так. Вот тебе три таблетки. Глотни сразу. Не жуй — они горькие, подавишься. Да налей горячей воды в ванну и сиди, пока не сваришься. А потом на поясницу горчицу. Исполняй.

Галя лежала в ванне, а они смотрели приключенческий фильм «Следователь Можайкин — это я».

Галя вышла из ванны усталая, бледная.

— Ну? — спросила Маша.

— Все болит, — жалобно сказала Галя.

— Это хорошо. Обложись горчицей и смотри, как следователь Можайкин ловит бандита. Он три дня сидит под водой, а в сумке у него бриллианты.

Утром Леша растолкал Галю, но она отказалась подниматься.

— Пронесло, — спросонок сказала Маша. — Пусть сегодня лежит. Скажи в школе, что заболела. Тебе поверят.

Глава 3

Праздник

В шесть часов за Лешей зашел Слава Кайдалов.

Солнце еще только начинало садиться, оно уже притомилось и не грело, зато сияло, как натертая медяшка, заливая небо вокруг себя желтоватым светом.

Часа полтора они погуляли по проспекту. Когда Леша ехал в лифте домой, он точно знал — дома мама, и у него в душе все клокотало от близкого счастья.

Не стал открывать дверь ключом, но дал свои звонки — два коротких и один длинный — и услышал короткое настороженное «Кто?», и обожженный долгожданной радостью отчаянно завопил:

— Да я!

Дверь открылась. Мама.

Она распахнула руки, чтоб обнять сына, и он тоже распахнул руки и влетел в ее объятия.

Жадно вдыхал материнские запахи — духов и какой-то отдаленной застойной кислинки — и он был счастлив узнаванием этих запахов, на мгновение отстранился, чтоб убедиться, что мама по-прежнему красива, вгляделся в нее, да, по-прежнему красива — тоненькая, стройненькая, в аккуратных брючках и кофточке и в маленьком передничке, и у нее была аккуратная короткая стрижка, мама улыбалась, и Леша снова влетел в ее объятия.

— Загулял мой мужичок, — ласково говорила мама. — Голоден?

— Ага! — радостно сказал он, унюхав плывшие с кухни веселые запахи.

— Ну, пойдем, мой мужичок, — и они в обнимку прошли на кухню.

Мама положила ему мясо с жареной картошкой, а потом блины с маслом, и когда Леша все съел, он, конечно же, пофыркивая от сытости, захмелел. Галя и Маша на кухне не появлялись.

— Ты надолго?

— Навсегда. Больше уезжать не буду.

— А работа?

— Беру расчет.

— А чего это ты?

— Хватит — двадцать лет отмоталась. Да и мужичок растет.

— А дядя Юра?

— Нет дяди Юры, — тихо сказала она. — Забудь о нем. Теперь только дома. Все!

Леша даже онемел от восторга — он даже и мечтать не смел, что мама перестанет ездить в город.

Он подождал, пока мама помоет посуду, а потом, что влюбленная парочка, обнявшись, они прошли в большую комнату. Галя и Маша смотрели телик. Видать, не очень-то и рады, что мама приехала — она укоротит их свободу.

Мама села на диван, Леша с нею рядом, и он положил голову на ее плечо, а она нежно гладила его волосы. Да, это и есть дом-родной — где тепло, сыто и рядом мама.

— Ну, как школа, мальчик?

Ему не хотелось вставать, но было чем порадовать маму, и он как бы нехотя поднялся и поплелся в свою комнату за дневником. Шел обратно, едва переставляя ноги, — ну, надо же и скромность обозначить, и нехотя подавал дневник, а мама, увидя четверки и пятерки, сказала «Ай да сынок» и принялась тискать и целовать его.

— Так я еще год не начинал, — сказал Леша — ему сейчас точность была дороже скромности.

— Галя, дневник!

— Нету! — не отрываясь от телика, ответила Галя.

— А где он?

— Кротова взяла на проверку, — сказала Галя так зло, что было ясно — дневник она заныкала.

— Ты как с матерью разговариваешь! — прикрикнул на нее Леша.

— Подлиза!

— Что-о? — возмутился Леша, и в голосе его была угроза — вот я сейчас расскажу и про твои прогулы, и как ты меня чуть дяденькой не заделала.

Галя поняла угрозу и сразу подобрела:

— Нормально с учебой, мама. Дневники выдадут в понедельник.

— То-то, — сказал Леша, давая понять — ладно, живи покуда, брат на тебя не накапает.

— Девочки, почему пол такой грязный? — с легким раздражением спросила мама.

— А я Машке не нанималась мыть, — огрызнулась Галя.

Маша медленно повернулась к ней, посмотрела на нее в упор, но вместе с тем и не видя ее вовсе — ты пустое место — и не разнимая губ, уронила:

— Но я тоже не нанималась ей мыть, — и медленно же отвернулась к телику.

— Ты на работу устроилась, Маша?

— Завтра. Это будет завтра, — ответила Маша на манер придурка, поющего по телику программу на завтра, и показала большими пальцами за спину.

— Маша, я в твои годы уже три года работала. Уже считалась специалистом.

Маша медленно подняла глаза к потолку и смиренно покачала головой — пойте ваши песни, мы их с удовольствием послушаем.

— Но это правда, Маша.

Мама (справка)

Да, это была правда. Анна Владимировна Ляпунова из своих тридцати семи лет двадцать отработала кондитером в большой столовой на Васильевском острове. Почему так долго? А к ней там хорошо относятся. Ну, и при продуктах человек. Иначе как на небольшую зарплату растить троих детей?

После смерти мужа два года ходила к Жоре с автопредприятия, но он, выпивши, отчаянно лупил ее. Пять лет назад встретилась с механиком-моряком Юрой, у него однокомнатная квартира в Ленинграде, и теперь жизнь Анны Владимировны как бы сезонная — когда Юра плавает, она живет дома, а когда Юра в отстое — у него. Разумеется, иной раз приезжает к детям — деньги привозит, продукты.

— А ты чего так долго не приезжала? — спросил Леша.

— Я болела, сынок. Неделю отвалялась, температура была под сорок. На работе у нас молодые телки, ну, вроде Маши, и им все время жарко. Я взмокну у печи, а тут сквозняки. Но это все, сынок. Больничный сдам и на расчет. Зовут в нашу «Волну». Думаю, оформят переводом. Есть у них совесть или нет?

Леша лежал, уткнувшись лицом в мамино плечо, руками обхватив маму за шею, и ему было так тепло и спокойно, что он на диванчике и заснул.

Да, это были дни счастья. Нетерпеливо ждал конца уроков, чтобы бежать домой. Даже делая уроки и не видя маму, он ощущал — она дома.

Но счастье не бывает долгим.

Вечером вся семья смотрела телик. Вдруг раздался звонок. Маша пошла открывать дверь.

В прихожей мелькнула милицейская форма. И как же мама испугалась. Она вскочила с дивана, заметалась, хотела бежать в другую комнату, но тут узнала хозяйку формы — инспектор детской комнаты, шумно перевела дыхание и сразу успокоилась.

— Ну, напугали, Нина Анатольевна, — сказала она.

А инспектор была очень красивая женщина — высокая, стройная, с румянцем на щеках. И форма ей шла — юбка там, сапоги хорошие.

— А почему я вас напугала?

— Ну, милиция не приходит вместе с нами передачу смотреть. Значит, что-то случилось.

— Да, случилось. Я хочу о Маше поговорить.

Мама усадила инспектора, даже чаю предложила, но та отказалась.

— Тут неприятное дело, Маша. Тобой заинтересовалась куратор из Ленинграда. Ты на работу устроилась?

Маша забилась в угол дивана, кротко сложила руки на коленях, и во взгляде ее было бескрайнее уважение.

— Завтра, Нина Анатольевна, вот честное слово. Уж вы поверьте мне, Нина Анатольевна, — затараторила Маша, чуть подсюсюкивая и изображая испуг — ну, то есть она совсем еще ребенок.

— Значит, тобой заинтересовалась куратор из Ленинграда, и если завтра ты не устроишься и не принесешь справку, будем оформлять в спецПТУ. А оттуда дорога одна, и ты это знаешь.

— Я знаю, Нина Анатольевна. Спасибо. Я устроюсь. Правда, правда, Нина Анатольевна, — все лепетала Маша.

Тут штука в том, что восемнадцать Маше исполнится через два месяца, вот она и сюсюкает перед красивой инспекторшей, чтоб та дала ей эти два месяца протянуть.

— Только не делай, как в прошлый раз. Устроишься, возьмешь справку, а на работу не выйдешь. Пойми, сейчас этот номер не пройдет — дело взято под контроль.

— Вот что с ней делать, Нина Анатольевна? Она же большая. Почему такая ленивая? — встревоженно спрашивала мама. — Что с ней делать? В кого она? Я работаю с пятнадцати лет. И на доске Почета висела. И грамоты всякие.

И Маша, видя, что ее детское лепетанье не прошло, подкатила глаза к потолку, мол, завела долгую пластинку, ну, играй-играй свое танго.

— Ну, не хочет она работать. Куда ни посылала, нигде не хочет. Вот ей бы продавцом устроиться, дефицитными тряпками торговать.

— Это правда, Маша? Может, мы поможем?

— Но ей же обязательно хочется работать в «Гостином» или «Пассаже».

— А скажи, Маша, на что ты живешь? Ну, мама работает. Но есть еще брат и сестра. Тебе не стыдно бездельничать?

— Стыдно, ой как стыдно. Но братика и сестричку не объедаю, не бойтесь, — Маша говорила уже без детских ноток, у нее в голосе и легкая осиплость появилась.

— Вот и я о том же. Весной тебя задержали у «Советской». Несовершеннолетняя со взрослым мужчиной.

— А я не нанималась дома сидеть. Имею право повеселиться.

— Вот, я смотрю, у тебя сережки.

— Да, сережки.

— Не железки, нет?

— Не железки.

— А откуда они у тебя? Ведь и пробы, небось, неплохой.

— Да уж неплохой.

— Так откуда они?

— Нашла, подарили, да какая разница? — начала заводиться Маша.

— Это называется антиобщественное поведение. И не забывайся!

— А вы меня за руку поймали? За ногу вы меня держали? И все!

— Значит, если завтра…

— Ясно, Нина Анатольевна, ясно. Не повторяйте. Я запомнила.

Когда Нина Анатольевна ушла, Маша набросилась на маму:

— Ты как неродная. Та ля-ля, а ты уши развесила. Да еще и подпеваешь.

— Бездельница! Ведешь себя, как проститутка.

— А чего ты задергалась, когда ментура пришла? Думала, в окно сиганешь.

— Испугалась.

— А чего тебе пугаться? Обэхээс? Или банк гробанула? Или пырнула кого ножом? — издевалась Маша.

— Да, пырнула, — вдруг тихо сказала мама.

— Ой-ё-ёй!

— Да, ударила человека ножом, — тихо повторила мама.

— Врешь!

Но, вглядевшись в побледневшее потерянное лицо матери, поверила.

— Юру, что ли?

Мама молча кивнула.

— Ну и дела. То-то я смотрю, ты эти дни какая-то притруханная. И что теперь будет?

— А что теперь будет? Тюрьма будет, доченька.

Она упала на диван, дважды вздрогнула и разрыдалась. Галя, Леша и Маша стояли перед ней на коленях и, перепуганные, успокаивали ее.

Леше-то вообще казалось, что это все шутка, мама и сестра договорились испугать его и вот пугают. Ему даже и стыдно было: он совсем тупой, бревно бревном. Словно бы не его маму собираются забрать, а чужую тетку. Ну, совсем тупой.

А мама рывком села на диван, и что-то она бессмысленно искала, и вот нашла — схватила Лешу и прижалась лицом к его груди: «И что же я наделала, как ты будешь без меня, сыночек!..»

— Хватит! — крикнула Маша. — Да хватит же, — она даже ногами затопала.

Этот крик подействовал на маму, и она затихла.

— Поддатая была? — допрашивала Маша.

Мама кивнула. Она сейчас казалась старенькой девочкой с размазанной по лицу краской.

— А Юра?

Снова кивок.

— А нож чего хватала?

— Он очень меня обидел, доченька.

— Нож кухонный?

— Да. Был под рукой — и схватила.

— В грудь?

— Да.

— И где он?

— В больнице.

— В какой?

— Не знаю. Сама и вызвала «скорую». Увезли, а куда, не знаю. Все, деточки. Теперь только сидеть и ждать, когда заберут.

— А ты о Гальке подумала? — снова закричала Маша. — Ты о Лешке подумала? Я их теперь буду тянуть?

— Да уж не ты, — всхлипнула мама, промокая глаза платком.

— А кто, я тебя спрашиваю, кто?

— Да уж не ты.

То были несколько дней постоянного страха. Все понимали, что маму могут забрать в любой момент. Она даже на улицу не выходила: боялась, что за ней придут и возьмут прямо во дворе. Ну, это же стыд:

Сестры стали тихими, даже не ссорились. Галя исправно ходила в школу и даже подолгу делала уроки. Маша утром отправлялась на поиски работы. Как-то она сказала, что в молочном магазине нужна фасовщица, вот туда она и думает прибиться.

Глава 4

Спаситель

Да, все эти дни на Лешу постоянно накатывал темный и холодный страх. Ну, все время что-то ныло и ныло, однако стоило ему представить, как приходит милиция, уводит маму, и он остается один — и сразу накатывал этот темный и холодный страх. Ну, как если тебя во время сна бросят в черную и холодную воду.

При этом он как-то уж очень подробно видел приход милиции. Молоденький мильтон говорит: «А мы за вами, Анна Владимировна», мама затравленно смотрит по сторонам, вдруг она срывается с места, чтоб убежать, но молоденький мильтон этого только и ждет и он ловко прихватывает руку мамы и заводит заученным движением за спину. «Попалась, птичка», — довольно говорит он.

И вот когда Леша видел эту сценку, все переворачивалось у него в груди, и накатывала такая тоска, что он готов был завыть.

А вот дядю Юру Леша как-то не очень жалел. Он был сейчас как бы посторонним человеком, и если Леша представлял его себе, то без подробностей. Вроде того, что лежит человек в больнице и лежит, и его не ножом ударили, а так, к примеру, он слегка загрипповал.

Правда, за себя Леша боялся, вот это точно. Во-первых, все будут знать, что его мать посадили в тюрьму. И все станут говорить, что у Ляпы отец был пьяницей, а мать уголовница. Да, этот страх — страх позора — был очень сильным.

А во-вторых, Леша видел, как его отправляют в детский дом. И вот он сидит в какой-то холодной и темной комнате (причем видел эту комнату во всех подробностях — и какая там мебель и какие плакаты на стенах), и он каждый вечер плачет и зовет маму и просит, чтоб она поскорее вышла из тюрьмы и забрала его.

Он так и не смог привыкнуть к порядкам детского дома, и парни запихали его в ящик и выбросили в окно, и Леша ощущал, как он летит в ящике, и как ему не хватает воздуха, и как каждый миг он ожидает шмяканья ящика о землю. Да, за себя боялся, но все же страх за маму был сильнее.

Когда картинка, как приходит мильтон и крутит маме руки, примелькалась, он увидел другую картинку.

Мама уже в тюрьме, и Леша ходит под окном в надежде хоть мельком увидеть маму, он даже уж как-то догадывается, где мамино окно, он все ходит и ходит и машет рукой. При этом точно знает, что мама его видит, даже и окликает его, но он-то не видит и не слышит ее.

Так прошло три дня. На четвертый день, когда он делал уроки, ему неожиданно пришло в голову простое соображение — надо ведь что-то делать. Какое он тупое бревно, маму скоро заберут в тюрьму, а он сидит сложа руки. Он, видишь, уроки делает, он боится бабан схлопотать. Да, тупое бревно.

Но только что он может сделать? А ничего. Чтоб успокоиться, Леша взял лист бумаги и начал рисовать. И он нарисовал ящик, а в нем человека, который скорчился от ожидания шмяканья ящика о землю. На другом листе он нарисовал дом с зарешеченными окнами, а напротив него еще дом. И вот из верхних этажей этих домов два человека тянутся друг к другу, но их рукам не соединиться, потому что мешают решетки.

Он отбросил карандаш; вскочил и заметался по комнате — да, надо что-то делать. Но что от него зависит? В том-то и дело, что ничего. Но нетерпение было такое, что Леша и секунду не мог посидеть за столом. Присядет и вскочит, и прыгает по комнате, что блоха. Или же мечется, как зверь в клетке. Или же как заключенный в камере-одиночке перед судом.

Остаться в своей комнате он не мог, потому что непременно следовало как-то проявить себя, и, схватив куртку, он выскочил из комнаты.

— Куда? — крикнула из кухни мама.

— К Славе, — ответил он. — Алгебра не получается.

Да, он вдруг решил сгонять к Славе. Зачем и почему — непонятно. Надо было как-то себя проявить, с кем-нибудь словом перекинуться, и Леша не мог ничего придумать, как вот сбегать к Славе.

Но в лифте он малость очнулся — а чего это он прет к Славе. Да еще вечером. И днем-то не ходит, а тут девять часов. Если бы хоть повод какой был — ну, алгебра не получается, но повода-то не было. Мать Славы посмотрит удивленно — чего этот клоп приперся на ночь глядя. Леша считал, что мать Славы очень и очень не поощряет дружбу сына с Лешей. А не пара. И чего только от этих голодранцев не наберешься.

Но уговоры не помогали, и Леша все-таки пришел к Славе.

— Привет! — удивленно сказал Слава.

— Посидим? — предложил Леша.

— Проходи.

— Нет, во дворе.

Из ванной выглянула мать Славы — она была в цветном халатике и распаренная — видать, стирала белье.

Леша поздоровался с ней очень вежливо и так это несколько раз мелко-мелко поклонился — да, очень вежливый мальчик, умеет себя вести в хороших домах — не прет в квартиру в обуви и кланяется, здороваясь.

Она вопросительно взглянула на сына — куда это он намылился так поздно.

— Кое-что придумал, — сказал Слава, постучав себя костяшками пальцев по лбу, одновременно прицокивая языком.

Они вышли во двор. Было тихо. Сели на скамейку перед девятиэтажным домом. Небо было плоским и черным. Звезды зыбились, чуть перемещались, оставляя на прежнем своем месте едва различимые закруты. Неживым светом пылала белая луна.

— А я вот что придумал, — сказал Слава. — Вот, смотри, американский лунный модуль. А я делаю так, — и Слава веточкой принялся что-то рисовать на земле.

Леша слушал вроде бы внимательно, только он ничего не понимал. А потому что думал — а правда, на фиг он пришел, у каждого ведь свои заботы. У Леши, к примеру, как бы это маму спасти от тюрьмы, у Славы — как бы это половчее высадиться на другой планете.

Слава увлеченно рассказывал о близкой высадке, а Леша неожиданно для себя вдруг бухнул:

— А мою маму скоро посадят.

Именно неожиданно для себя бухнул. Вроде бы собирался сохранить тайну. С другой же стороны, а зачем было приходить.

— А за что? — спросил Слава, дорисовывая свой модуль.

— Она своего друга ножом ударила.

И снова это он выпалил неожиданно для себя. Надо было что-нибудь покрасивее придумать. То же самое, но покрасивее.

— А за что она его?

— Не знаю. Поддатые были. Поссорились, она его и ткнула. А просто так, я думаю. Сейчас, конечно, жалеет.

Ну, вот тут-то никто за язык не тянул. Чего в подробности влезать? Ну, ударила, ну, случайно, или, может, оборонялась, мало ли что можно придумать. Нет, тянет его уточнять.

А Слава продолжал себе рисовать модуль, словно Леша ничего ему и не говорил.

Но вдруг отбросил веточку, стер рисунок и торопливо заговорил:

— Вот ты скажи, Леша, почему взрослые такие гады? Им же на нас наплевать. Отец вот только приехал, так она сразу запела, мол, я больше не могу, мы чужие и все такое. Будто бы он не делом занимался, а водку жрал. А также вроде бы у нее друг, они вместе работают, и он прямо замечательный человек. Отец сидит, и вид у него виноватый — ну, ему стыдно, что она при мне эту пластинку завела. Я тогда и говорю — очень жаль, мама, нам с папой будет очень не хватать тебя. Она в слезы — жестокий мальчик, я для тебя все, а ты! Пусть теперь повертится. И посмотрим, для кого она живет — для нас или для себя.

Леша молчал. Он был просто ошарашен. Потому что уверен был: уж кто-кто, а Слава-то человек счастливый. Оно и понятно: отец — геолог, мать — врач. Он хотел как-то утешить Славу, но в голову ничего не приходило. А был туп. Вернее, умен, как электровеник. Да и что станешь говорить? Что все взрослые гады? Он очень жалел Славу.

Себя же он в этот момент не жалел вовсе. А что ему? Он ведь привык, что отец был вот таким-то замечательным человеком, а сестры — круглые отличницы и самого примерного поведения. Леша к этому привык и смирился с этим. Как и с тем, что никому он не нужен.

А Славе-то сейчас каково? Для него эти семейные выкручивания — впервые. Он-то еще к этому не привык. То есть Леша сейчас понимал: если бы он хоть чем-то мог помочь Славе — ничего бы не пожалел.

И еще Леша впервые в жизни почувствовал, что он хоть кому-то нужен. Вот хоть Славе, к примеру. И Леша не сомневался, что свою тайну Слава может доверить только ему. В этом он был даже уверен. Единственный друг, получается.

Он старался придумать, чем можно помочь Славе. И придумал: а он всегда будет верным другом. И они всегда будут вместе. Они даже без жен обойдутся. Потому что на фиг жены, если есть на свете такие верные друзья.

Более того, он знал, что когда совершит какое-то важное дело, и все люди разом станут счастливыми, Слава будет очень гордиться своим другом.

Луна то светила ярко, то заходила за низко висевшие облака. Но вот вылетел на чистое небо краешек ее, тонкий серп и, прорываясь сквозь облака, луна полетела вскачь, все быстрее и быстрее, и вот, полностью свободная от облаков, вспыхнув невозможным ярким накалом, она внезапно остановилась.

— А ты что собираешься делать? — спросил Слава.

— Не знаю.

— Ну, как это делается? Тюрьма там, суд?

— Не знаю. Вот боюсь — придут и заберут.

— Ну, там тоже ведь люди. Чего они будут ее забирать. Она же не шпионка и не собирается убегать.

— Не знаю.

— Так узнай!

— А где я узнаю?

— Пойдем к нам. Посоветуемся с отцом.

— Нет. Не могу.

— А чего?

— Не могу и все.

Слава чуть подумал.

— У тебя есть знакомые в милиции?

— Знаю тетку из детской комнаты.

— Нормальная?

— Вроде бы. Не вопит. И ногами не топает.

— Ты сходи к ней. Узнай, что к чему. Как это делается, когда забирают, и все такое.

— Да! — сразу согласился Леша. — Нормальная тетка. Завтра и схожу.

Днем сгонял в милицию, узнал, когда работает капитан Соколова Н. А. Ага, прием сегодня вечерний.

Он не очень и понимал, что ему надо от инспектора. Но уговорил себя: с кем-нибудь ведь надо посоветоваться. И потом — он не состоит на учете, и тетка не станет на него кричать.

Пришел к восьми часам. А у детской комнаты толпа. Леша забился в уголок и замолк на долгое время — а пока инспектор Нина Анатольевна не примет всех и не останется одна. Чтоб, значит, никто ее не дергал. Чтоб она целиком переключилась на Лешу.

Да, а толпа перед дверью состояла из парней четырнадцати-пятнадцати лет, попавшихся вчера на «моменте», и их родителей. Что удивительно — Леша никого из парней не знал. Город, вроде, маленький, думал, знает всех, а вот на тебе. И сколько же их развелось, этих «моментистов».

Сейчас они шумно валили друг на друга, выясняя, кто кого тащил в подвал, да кто покупал «момент», да кто за кем был в очереди на мешочек.

Рядом с Лешей сидел мальчик лет девяти, совсем хилый, глиста глистой, и мать туркала его все время — не шмыгай носом, не болтай ногами — ты в милиции, а не дома. А пацан сидел затурканный, готовый в любой момент разреветься.

Леша почувствовал себя уверенно — всех сюда вызвали, а он пришел сам. Все ждут втыка от товарища Соколовой Н. А., он же может в любой момент принять независимый вид да и отвалить. Свободный человек. Сам пришел, сам и уйдет.

Понятно, уходить он не собирался. Более того, дал себе обещание дождаться конца приема. Нужно ведь что-то делать. Так что сидеть будет до упора.

Толпа помаленьку рассасывалась. Наконец, остался только затурканный, шмыгающий носом парнишка со своей мамашей.

Когда вышел последний «моментист», вошли в кабинет они. Мамаша не до конца закрыла дверь, и Леша слышал, о чем говорят в кабинете.

Оказывается, этот пацан — клоп-клоп, а какой шустряк — постоянно убегает из дому. То он в электричке ночует, то милиция поймала его в депо. А вчера спал в электричке, которая была на ночном отстое.

— Ты почему убегаешь?

Молчание. Лишь легкое сопение,

— Тебе дома плохо?

— Хорошо.

— Так почему убегаешь?

Молчание.

— Плохо ему дома! — раздраженный голос матери. — Двухкомнатная квартира. Телевизор. Игрушки. Не в бараке живем. У него отдельная комната. Плохо ему дома!

Следовало понимать: не как мы в его возрасте. Хотя паренек, возможно, и придурок: есть у него отец-мать, а он убегает.

— Вы выпиваете?

Сперва легкое замешательство от прямоты вопроса, потом возмущение:

— Какое там! Если праздники или день рождения. Или гости.

— Понятно. А муж?

— Какое там! Ну, бывает иногда. Но как все.

— Понятно. Это все надо прекратить. Иначе потеряете сына. Больше занимайтесь с ним — он плохо учится. И следите, чтоб вовремя приходил домой.

— Но у нас же работа.

— Конечно, конечно, работа. Но у вас и сын. Запомни, Сережа, еще раз убежишь, будем оформлять в интернат.

Это было рассчитано на испуг малолетнего бегуна — откуда у них места для этих малолетних лягушат-путешественников. Да если родители прав не лишены. Но товарищ Соколова Н. А. дело свое знает — надо ведь чем-то напугать пацана.

Когда они собрались выходить из комнаты, Леша изготовился. Он должен был взять инспектора на жалость и потому вовсе забился в угол, ну, сирота, для верности взъерошил волосы и поднял воротник куртки — ну, то есть совсем несчастный ребенок.

Юный беглец и его мамаша ушли, следом за ними вышла красивая инспектор в красивой же форме, она уже вставила в дверь ключ, но тут заметила забившегося в угол мальчика в старой школьной куртке и со всклокоченными волосами.

Легкая досада мелькнула — ведь всех, кого вызывала, обслужила, а тут еще и маленький доброволец. Но досаду погасила — добренькая тетенька-милиционер.

— Ты ко мне, мальчик?

Леша кивнул:

— Тогда проходи.

Леша вошел в кабинет. Она чикнула свет.

— Ляпунов? Леша? — удивилась инспектор.

Чего ж не понять ее удивление — он на учете не состоит, чего ж добровольно приперся?

— Случилось что-нибудь?

Леша кивнул:

— Пришел узнать, устроилась Маша на работу или врет.

— Устроилась. Фасовщица. Молочный магазин. Завтра выходит на работу. Есть справка. И в этот раз я Маше верю — выйдет.

Тут дверь кабинета распахнулась, и заглянула взмыленная запыхавшаяся женщина.

— Ой, Нина Анатольевна, хорошо, что застала вас, — чуть подсюсюкивая, затараторила она.

Нина Анатольевна показала на Лешу — мол, у меня посетитель.

Но женщина не стала чикаться с такой малой букашкой, как, например, посетитель Леша.

— Я только на минутку. Только на минутку. Я от родительского комитета. Третий класс, пятая школа, — а сама уже вплыла в кабинет и, упершись кулаками в стол, нависла над Ниной Анатольевной.

— Хорошо, я слушаю, — покорно согласилась красивая инспектор.

— У нас в классе есть девочка, она всех лупит. Даже мальчиков. И очень зло лупит. И старается ударить побольнее. И руками, и ногами. Да все норовит под дых, и по почкам, и в пах. Поговорите с ней. Это просьба родительского комитета. Только обязательно в форме.

— Хорошо. Я завтра буду в вашей школе. Фамилия девочки.

Женщина назвала.

— И обязательно в форме.

— Хорошо, — грустно усмехнулась Нина Анатольевна. — В форме.

Женщина ушла.

Нина Анатольевна села на стул и молча устало смотрела на Лешу. Нет, не торопила, мол, вываливай, что еще у тебя там случилось. А сидела и смотрела. Вот именно усталая и грустная. Леша подумал, что у нее, пожалуй, дети есть, и они ждут ее, она же разбирается с «моментистами» и терпеливо ждет, чего ж это хорошенького скажет ей Леша.

И тогда он решил не задерживать женщину, не пудрить ей мозги чепухой, а сразу все и рассказать. И рассказал. Ну, как мама ударила дядю Юру, и как Леша боится, что ее заберут, а его отправят в детский дом, и вот что-то нужно делать. Только он не знает, что именно. Вот и пришел посоветоваться. Потому что больше не с кем.

— Для начала ты успокойся, Леша. До суда ее забирать не будут. У нее же дети.

Это уже была радость, и Леша облегченно перевел дыхание.

— Я не слышала, чтобы был сигнал, что Анна Владимировна ударила человека. Мне бы сказали. Но ты посиди, я схожу к дежурному.

Она вышла, и через несколько минут возвратилась.

— Нет, такого сигнала не поступало. Понимаешь, есть положение: если рана тяжелая, то дело возбуждается в любом случае, а если легкая, то по заявлению пострадавшего. То есть как раз дяди Юры.

И Леше сразу стало ясно, что нужно делать — уговаривать дядю Юру не подавать заявление. Если, понятно, рана легкая.

— А как мне его найти?

— Ты мыслишь правильно. Ты знаешь, когда Анна Владимировна его ударила?

— Знаю.

— А вот куда увезли, не знаешь.

— Не знаю.

— Это нам как раз сейчас скажут, — Нина Анатольевна потянулась к телефону, но сразу отвела руку. — Да, но ведь ты не знаешь его фамилию и адрес.

— Почему не знаю? Знаю. Мама оставила мне и фамилию дяди Юры и его адрес. Ну, на всякий случай. Если у нас что случится. Вот! — и он протянул Нине Анатольевне смятую бумажку.

Нина Анатольевна нашла в листке под тяжелым стеклом нужный телефон, набрала номер и спросила, где сейчас такой-то, его увезли по «скорой» тогда-то, с такого-то адреса. И для верности, чтоб те не вздумали возникать, Нина Анатольевна скромно назвалась — капитан милиции Соколова.

Те ответили.

— Где это? — спросила Нина Анатольевна и записала на бумажке адрес больницы. Протянула бумажку Леше.

— Езжай завтра туда. Дядя Юра в удовлетворительном состоянии, — и она рассказала, как добраться до больницы.

Попросил маму разбудить его на полчаса раньше — завтра политинформация.

Утром поднялся сразу, без повторных напоминаний, резво сделал зарядку, резво же позавтракал и выскочил из дому.

Никому не сказал, куда едет. Ни маме, ни сестрам. Маша впервые сегодня встала с ним вместе — первый трудовой день в магазине — все понятно. Как говорится, долгая и честная трудовая жизнь впереди — это тоже понятно. На свете нет прекрасней красоты, чем красота кипящего металла, как раз пели по радио. Это, значит, про нашу Машу.

Ничего не сказал и маме — а чтоб она зря не дергалась. А то захочет сама ехать и уговаривать потерпевшего. А ведь вовсе неизвестно, как пострадавший ко всему этому отнесется. Может, он при виде мамы рассвирепеет. Может, он и не думает подавать заявление, а увидит виновницу его беды и как раз заявление накатает. Так может быть? А почему нет? А вот Леша как раз все и уладит. В этом Леша не сомневался.

Да, выходя из дому, он отчего-то был уверен в успехе. Даже взведен был этой уверенностью. Уж как ему удастся уговорить дядю Юру — вопрос другой. Тут все средства хороши. На жалость будет брать — ну, не хочет гудеть в детский дом, ныть будет, хныкать, надо — так в ногах валяться, а только непременно уговорит. Потому что расчет здесь простой: лучше сейчас полчаса поныть и поваляться в ногах, чем потом годами ожидать, что мама заберет его из детского дома.

Да, расчет был простой, и Леша не сомневался, что выиграет. Такой сейчас в нем был напор. Прямо тебе таран, прямо тебе танк, который прет на деревянные сараи и заборчики.

Вообще-то Леша не мог бы внятно объяснить, как он относится к дяде Юре. Нет, мужик он не плохой, моряк и все такое, научил Лешу делать физзарядку, деньги как-то привозил, когда мама заболела, — нет, мужик вроде бы неплохой. Но только не мог он нравиться Леше, не мог — и все тут. Потому что не к кому-то, а именно к нему мама уезжает и подолгу не возвращается домой. Будь дядя Юра хоть самый раззолотой, он все равно бы не нравился Леше.

Он вышел во двор. На небе висела пустая оболочка луны. Да, утренние заморозки, и земля как бы звенела от упругости. Блестел каждый обмытый хрусткий лист. Трава во дворе была колкая и неподатливая. Всюду — на травах, на деревьях — блестел нежнейший иней. За деревьями виднелась малиновая полоса восхода, и небо над этой полосой ярко зеленело, над головой же оно было бледно-голубым и как бы замерзшим. Плыло легкое облачко, и тот край его, что ближе к солнцу, был нежно-розовым, дальний же — белесовато-серым.

И эти заморозки, и это раннее утро добавили Леше уверенности, что он победит. Он даже фигу показал неизвестно кому: а вот фигу вам он позволит, чтоб от него отняли маму, и фигу вам он расстанется с единственным другом, и фигу вам он пойдет в детский дом. Да, танк и ничто иное этот Леша Ляпунов.

В электричке его ждало первое испытание. Вот пробиваемый он или нет — такое испытание. А контроль. Тут так: если человек ни разу в жизни не брал билет, то почему ни с того ни с сего он должен изменять своим привычкам. Тем более что за билет принято платить деньги. Туда и обратно — почти рубль. А у Леши, и это уже известно, нет станка для печатанья дензнаков.

Леша сидел в центре вагона, и к нему разом приближались два контролера — молодой мужик и пожилая тетка. Тут и раздумывать было нечего — всегда лучше иметь дело с пожилыми тетками — их легче брать на жалость.

И он пересел так, чтоб наткнуться именно на тетку. И он суматошно стал искать билет в карманах, он даже и в сумку залез, ну, нет нигде билета. А тетка терпеливо ждала.

— Спешил?

— Да, тетя.

— И забыл проездной?

— Да, тетя. И совсем опаздываю. Я в Губине учусь. В английской школе.

Достал? А как же. Скромно одетый парнишка из, конечно же, простой семьи ездит в английскую школу из Фонарева в Губино. И это же видно, что он не сын начальников. Значит, толковый парнишка. И переживает, что опаздывает в школу. Нет, такому пареньку нельзя мешать, ведь это наша надежда, если так-то разобраться.

— Ладно, сиди.

— А мне на следующей выходить.

— Учись.

Он и в метро проник без денежки. А приткнулся к мужику и прошел с ним вместе.

Он нашел больницу — красивое старинное здание с белыми колоннами. Долго искал вход. Почему-то уверен был, что вход там, где колонны.

Но нет, входить надо было со двора, через узкую обшарпанную дверь.

Тетка у входа, худая и невыспавшаяся, даже и не глянула на него.

— Тетенька, как мне пройти в хирургию? — спросил Леша.

Нет, он не ныл и не шмыгал носом. Как-то уж догадался, что все как раз ноют и шмыгают носом и этим тетку сердят.

— Никак, — ответила женщина. — Сейчас не впускной день и не впускное время. Сейчас врачебный обход.

Леша уверен был, что все равно пройдет в больницу, но для верности чуть слез подпустил, причем не на глаза, а в голос.

— Папа здесь на хирургии. А я из другого города, — сказал он тихо.

Это, понятно, заинтересовать тетку не могло.

— Папу ударили ножом. Он исполнял свой долг. И тяжело ранен.

— Милиционер, что ли? — это было уже ничего, и тетка заинтересовалась.

Но Леша не знал, у милиционеров своя больница, или они лечатся где и все.

— Нет, он просто смелый. Он шел с работы, а хулиганы напали на женщину. И он ее защитил. А теперь ранен.

— Пропуск есть?

— Он у мамы. Я учусь во второй смене. А папа просил зайти.

То есть получалось ничего: отец герой, хочет видеть сына, но не может этого сделать, так как сын учится во второй смене.

— Только быстро, — сказала женщина. — Как пройти знаешь?

— Нет.

— Прямо по коридору. Потом налево. Упрешься в тупичок. Будет лестница. По ней вниз. Там хирургия.

Он шел длинным коридором с низкими потолками. Такие коридоры он видел в кино, когда показывают бомбоубежища. Он прошел, как велела тетка — налево, тупичок, вниз, дверь с надписью «Хирургическое отделение».

Тихо вошел. Снова длинный коридор, но он был залит лампами дневного света. И заставлен койками. Леша подошел к медсестре.

— Ты чего шляешься? Сейчас обход.

Леша сказал, кого ему надо.

— Только на минутку, — ныл он. — Я ведь издалека. Надо, чтоб он на доверенности расписался. Деньги за него получить. Семья-то большая, и надо что-то кушать.

— Подожди за дверью, — сказала медсестра. — Он в палате.

Леша отошел к двери и там сиротски переминался.

Тут и появился дядя Юра, сухой и жилистый, с курчавыми рыжими волосами и белым, неподдающимся загару лицом. Он был в полосатой почти новой и почти шелковой пижаме. И он обрадовался Леше, он обнял и прижал его к себе. Потом протянул узкую, сухую и сильную руку и они дважды тряхнули сцепленными ладонями — так они всегда здороваются.

— Как дела, дружище? Как школа? Зарядку делаешь? — Ну, это он спрашивал, как все взрослые, когда нечего спросить.

Правда, вид у дяди Юры был виноватый. Он у него и всегда виноватый, когда дядя Юра разговаривает с Лешей. Оно и понятно: приходит, к примеру, из плаванья, приезжает к Леше, но ведь это же чтоб забрать с собой его мать. Может человек в этом случае чувствовать вину? Да, может, если он не вполне стервозный.

— Да, ты чего приехал? — спохватился дядя Юра. — Как ты меня нашел? Что-нибудь случилось? Аня заболела?

— Нет, мама здорова. Но она все время боится за ваше здоровье.

Это он все хотел спросить про рану, но не осмеливался, и дядя Юра его понял.

— Все нормально, дружище, — он расстегнул пижаму, и показал на марлю, приклееную к груди. — Заслуженный партизан, верно?

— А мама боится, — тихо сказал Леша. — И совсем не спит.

Это обрадовало дядю Юру, и он потрепал Лешу по загривку.

— Скажи: пусть спит спокойно. Скоро выпишусь, тогда, скажи, и разберемся.

— А еще она боится, что ее в тюрьму посадят. Ну, если вы напишете заявление, — это Леша говорил, глядя на серые немытые плиты пола.

Дядя Юра долго молчал.

— Ты меня считаешь таким гадом? — как-то хрипло спросил он. — И Аня тоже? Так вот передай ей, что моряки друзей не предают. Так и передай.

Он очень разволновался, дядя Юра, на его белом лице даже красные пятна выступили.

— Обидно, — сказал он. — Особенно когда ты к человеку всей душой. А он? Ну, ладно. Особенно обидно, что она боится — накапаю.

И он нервно ходил по площадке перед дверью. Но потом, видать, сообразил, что Леша не товарищ по плаванью, а маленький мальчик.

— Все будет нормально, дружище. Только ты вот передай: дядя Юра никого и никогда не закладывал. Так я и милиционеру сказал. Он приходил сюда. Я, значит, ножом подравнивал ножку стула, рука сорвалась, и я сам себя ткнул, — и дядя Юра ловко показал, как он подравнивал ножку стула, и как ударил себя — он даже глаза закатил, когда нож вонзился в грудь.

— И он поверил? — спросил Леша.

— А им какая разница? Кому охота лишнее дело на себя вешать. Я так тебе скажу, дружище, все в жизни бывает. Даже и надоесть люди могут друг другу. Могут даже и дел наделать в это время. Все бывает. Как говорится, милые ссорятся — только тешатся. Но надо же человеком быть. Как же можно думать, что вот я накапаю? Не понимаю.

Как ни относился прежде Леша к дяде Юре, как ни сердился, что вот мама уезжает к нему, оставляя детей одних, сейчас он разом все простил дяде Юре. А потому что — хороший он мужик. Хороший, да и все тут.

Тут выглянула медсестра и велела дяде Юре идти на обход.

— Ты подождешь меня, дружище?

— Нет, мне надо ехать.

— Ладно, двигай. А я сейчас потребую, чтоб меня выписали. И сразу к вам. Дома и разберемся. И скажи маме, чтоб пирог испекла. Ну, скажи, устроим праздник. Так и скажи.

Когда ехал в электричке, очень неплохо чувствовал себя. А спасителем семьи. Сейчас приедет домой, обрадует маму, и все будет нормально, как и прежде.

Он приклеился лбом к прогретому солнцем стеклу. Мелькали дачные домики, шлагбаумы переездов, горящие красным и желтым леса, и над всей землей стоял теплый ослепительный сентябрь.

Content

Притула Дмитрий Натанович Теплый сентябрь

Дмитрий Притула Теплый сентябрь (повесть)

Глава 1 Кросс

Глава 2 Облава

Глава 3 Праздник

Глава 4 Спаситель