Английский дом. Интимная история

Люси Уорсли

А я вот что хочу знать. В Средние века было что-нибудь придумано, чтобы горничным не ползать на коленках? Когда рыцари после турнира принимали горячую ванну, что они клали в воду?

Герберт Уэллс. Тоно Бенге[1]

ВВЕДЕНИЕ

Почему понадобилось целых два столетия, чтобы в наших жилищах прижились унитазы со сливом? Почему незнакомые люди спали в одной постели? Почему богачи остерегались есть фрукты? Ответам на эти и другие вопросы посвящена настоящая книга, которую можно назвать интимной историей английского дома и домашнего быта.

Изучая материалы о четырех главных комнатах английского дома (спальне, ванной, гостиной и кухне), я старалась выяснить, чем на самом деле люди занимались в постели, в ванне, за столом и у плиты; и воображение рисовало мне картины человеческой жизни: от приготовления соуса до кормления младенца грудью, от чистки зубов до мастурбации, от одевания до бракосочетания.

Я с изумлением обнаружила, что спальня была в прошлом довольно многолюдным местом, куда заявлялись самые разные посетители, и что лишь в XIX веке ее стали использовать исключительно для сна и занятий сексом. Ванная как самостоятельная комната появилась только в конце викторианской эпохи, причем случившиеся с ней трансформации были вызваны не техническим прогрессом, а изменением отношения человека к личной гигиене. Гостиная возникла не раньше, чем у людей появилось время для досуга и лишние деньги на ее обустройство. Я пришла к выводу, что гостиная — это своего рода театральные подмостки, на которых хозяева дома разыгрывают перед гостями идеализированные сцены своего семейного быта. История кухни неотделима от истории питания, транспорта, развития технологий и взаимоотношений между полами. Осознав это, я и собственную кухню увидела в совершенно ином свете.

В книге много мелких, на первый взгляд излишних подробностей, но мне показалось, что с их помощью легче оценить серьезные, даже революционные перемены в обществе. Человеческое жилище — прекрасная отправная точка для рассуждений об эпохе, условиях и образе жизни людей определенного времени. «Я с большим почтением отношусь к вещам, — говорит мадам Мерль в романе Генри Джеймса “Женский портрет”. — Ваше я для других людей заключается в том, что его выражает: ваш дом, мебель, одежда, книги, которые вы читаете, общество, в котором вращаетесь, — все они выражают ваше я»[2]. «Окиньте взглядом свою комнату — и что вы увидите?» — спрашивал Джон Рёскин[3]в 1853 году. Сегодня ответ на этот вопрос, разумеется, звучит так же, как и тогда: мы видим самих себя. Вот почему люди вкладывают так много времени, сил и денег в облагораживание своего жилища.

Что еще я почерпнула для себя, работая над книгой об истории домашнего быта? Я поняла, что во все времена определяющую роль играла биологическая природа человека. Общественные перевороты, даже самые значительные, очень мало влияют на то, как человек заботится о собственном теле. Путешествуя по страницам этой книги из далекого прошлого к современности, вы заметите, что в целом условия жизни улучшались. Жесткие законы, регулирующие поведение человека в обществе, мало-помалу смягчались, благодаря удивительным изобретениям исчезали бытовые проблемы — так что надежда на лучшее будущее есть и у нас. Правда, мы не знаем, каким оно будет, но история, я уверена, укажет нам верный путь.

Меня до сих пор не покидает поразительное ощущение, что я как будто наяву общалась с людьми, жившими давным-давно, — представителями всех слоев общества от крестьян до королей. Вглядитесь в глубину веков — и вы убедитесь, что наши предки были очень похожи на нас в том, как жили, любили и умирали. «Самая радостная из всех историй, — писал Джон Бидл[4] в 1656 году, — это история жизни и быта человека: она возрождает прошлое, воскрешает тех, кого давно нет в живых».

Собирая материал для книги, я обращалась за помощью к двум основным источникам — не считая библиотек, разумеется. Во-первых, сотрудничая с организацией Исторические королевские дворцы[5], я хорошо знаю специалистов, которые занимаются воссозданием атмосферы прошлого. Я подробно обсуждала с ними темы, затронутые в моем исследовании. Во-вторых, мне выпала честь вести цикл передач, посвященных истории английского дома, на телеканале Би-би-си. Работая над этим проектом, я пыталась повторить многие действия и ритуалы, описанные в книге: начищала до блеска викторианскую кухонную плиту; таскала горячую воду, чтобы наполнить безразмерную ванну; зажигала уличные газовые фонари; исследовала канализационные сети XIX века; спала на кровати тюдоровской эпохи; принимала лекарство на основе морской воды, которым лечили в период правления четырех Георгов; заставляла собаку крутить вертел и даже использовала мочу в качестве средства для удаления пятен. Каждый раз, когда мы воспроизводили какую-нибудь утраченную часть домашнего быта, я узнавала чуть больше об истории английского жилища.

К повседневным домашним хлопотам наши предки относились как к чему-то само собой разумеющемуся, не считая свой труд стоящим особого упоминания. «Я говорила об идеалах, о высоком, о принципах! — восклицает героиня классического феминистского романа Мэрилин Френч “Женская комната”. — Почему вы всегда стремитесь низвести нас до уровня банального паршивого вонючего холодильника?» Здесь я поспорила бы: каждый предмет в вашем доме хранит ценные сведения. По вашему холодильнику вполне можно судить о том, что вы собой представляете. Полный он или пустой? Кто еще им пользуется, кроме вас? Моете вы его сами или поручаете это дело кому-то еще? По ответам на эти вопросы можно определить ваше место в этой жизни. Как выразился доктор Джонсон[6]: «Сэр, для столь незначительного существа, каким является человек, мелочей быть не может. Лишь уделяя внимание мелочам, мы учимся великому искусству меньше страдать и больше радоваться жизни».

ЧАСТЬ 1. ИНТИМНАЯ ИСТОРИЯ СПАЛЬНИ

Треть жизни человечества потеряна для истории. „А Редко когда услышишь что-нибудь о тех часах, когда люди спят или находятся на пороге сна. Пожалуй, стоит попытаться заполнить эту брешь.

Сегодня спальня — это место за кулисами театра жизни, где люди готовятся сыграть свои роли. Для нас спальня — личное пространство, и постороннему врываться в нее без стука не полагается. Но такое отношение к спальне сформировалось относительно недавно. В Средние века не существовало особых комнат для сна. В каждом доме имелось жилое помещение, где хозяева отдыхали: ели, читали, принимали гостей — одним словом, проводили там все свое время. Тогда никому и в голову не могло прийти, что можно спать отдельно от всех остальных, на собственной кровати.

Постепенно функции спальни и гостиной разделились, однако спальня еще удивительно долгое время оставалась местом, открытым для свободного посещения. В спальнях принимали гостей, которым хотели выказать особое благорасположение. Здесь исполнялись ритуалы ухаживания и бракосочетания. Даже роды на протяжении веков проходили в присутствии зрителей. Лишь в XIX веке спальня стала помещением, закрытым от посторонних и предназначенным исключительно для сна, занятий сексом, рождения на свет младенцев и отхода в мир иной. Наконец в XX веке последние два действа переместились из спален в медицинские учреждения.

Поскольку комната, в которой вы спите, была чем-то большим, чем просто место для отдыха, история спальни — важнейшая составляющая истории нашего общества в целом.

Глава 1. ИСТОРИЯ КРОВАТИ

Сидишь в постели, пьешь крепкий чай, читаешь — что может быть приятнее?

Алан Кларк[7]

Когда-то простого человека занимали в жизни два основных вопроса: где найти теплый ночлег и как раздобыть что-нибудь из еды? В такой ситуации лучшего пристанища, чем главный зал средневекового дома, не придумаешь: дымно, многолюдно и смрадно, зато безопасно. Пусть пол земляной, но кому до этого дело, если тут можно согреться, поесть и провести время в теплой компании? Многие охотно оставались переночевать, так что огромный зал средневекового дома ночью превращался в общую спальню.

Средневековый дом феодала — единственный на всю округу очаг культуры и надежное укрытие — был чем-то вроде школы-пансиона, где росли и воспитывались бывшие обитатели убогих лачуг из окрестных селений. Днем они прислуживали своим хозяевам, ночью — спали на полу в их жилищах. Многие из тех, кто работал при замке, ночевали прямо на своих рабочих местах: прачки — в прачечной, привратники — в сторожках, повара — возле кухонной печи. Согласно записям в домовых книгах эпохи Тюдоров, в имении Саттон-Плейс в графстве Суррей поварята спали в одной комнате с хозяйским шутом. Обитатель средневекового дома делил постель с множеством других домочадцев. В книгах часто пишут, что люди Средневековья не имели представления о личном жизненном пространстве. Однако оно и сейчас существует не в каждой культуре. Например, в современной Японии неприкосновенности личного жизненного пространства придают гораздо меньшее значение, чем на Западе. Японцы, не имея собственного слова для обозначения этого понятия, позаимствовали его из английского языка —puraibashii (от англ. privacy).

В отличие от нас, люди Средних веков большую часть времени проводили на виду у всех. Но это нс значит, что они вообще не имели представления о личном жизненном пространстве. Они все-таки время от времени пользовались случаем и уединялись: хозяин дома и его жена скрывались за пологом на своем супружеском ложе, влюбленные в теплые майские дни убегали в лес, верующие приходили в часовню молиться в одиночестве. Личный молитвенник, запертый сундучок с личными ценными вещами, личная молельня — все это можно назвать личным жизненным пространством, пусть очень маленьким и, на взгляд современного человека, недостаточно изолированным.

С другой стороны, «личной жизни» как таковой и впрямь не было. В иерархии общества каждому отводилось строго определенное место. Существовала так называемая великая цепь бытия: на верхнем ее конце Бог, ангелы, архиепископ Кентерберийский и другие представители знати, например герцоги, и только потом — обычные люди. Но мы, простые смертные, можем по крайней мере утешаться тем, что нас в системе мироустройства поместили на ступень выше, чем животных, растения и, наконец, камни. Существование этой «цепи бытия» полностью лишало человека надежды повысить свой социальный статус, однако его это устраивало, потому что он находился под покровительством сильных мира сего, которым вменялось в обязанность проявлять заботу о черни.

В этом мире коллективного существования, где все были подчинены жесткой иерархии, грамотные люди встречались редко, поэтому мало кто вел дневник и занимался самоанализом. Да и времени большинству хватало лишь на то, чтобы добывать пропитание и готовить пищу. Не человек, а Бог стоял в центре мироздания. Понимание того, как человек жил в такой духовной среде, — конечная цель исследователей, занимающихся изучением средневековой мебели и помещений, в которых она стояла.

Большинству людей эпохи Средневековья кроватью служил тюфяк, набитый сеном или соломой. Тюфяки шили из тика — грубой полосатой материи, из которой и сегодня шьют матрасы. Для обозначения матраса также употреблялось слово palliasse (от фр. paille — солома). Около 1452 года Джон Расселл в своей «Книге по воспитанию» объяснял, как устроить постель размером 3x2 метра для нескольких человек. По его словам, следует собрать «мусор» (конечно, имеются в виду опавшие листья, а не пакеты из-под чипсов) и набить им матрас. Затем набивку надо как можно ровнее распределить по всему матрасу, убрав большие комки. Каждый простой матрас необходимо «умело утрамбовать… согнав комки к краям». Судя по описанию, не самая удобная постель, но, наверное, все-таки более мягкая, чем пол.

На одной большой кровати устраивалось сразу несколько человек — это было нормально, и никто не возражал: тепло и безопасно. Французский разговорник для средневековых путешественников включал следующие полезные выражения: «С тобой неудобно спать», «Ты тянешь на себя все одеяло», «Ты пихаешься во сне». Поэт XVI века Эндрю Баркли так описывал безобразные звуки, раздававшиеся в комнате, полной спящих:

Один все икает, и стонет другой,

А третий пинает соседа ногой,

Кто вскрикнет, кто всхрюкнет, кто вдруг заблажит,

А тот напрудил под себя — и храпит,

Пока не нагрянет полночная рать

Гуляк — уголок себе отвоевать[9].

Причинить неудобство спящим соседям было проще простого, поэтому в конце концов сложились определенные правила размещения людей в общей постели. Некий путешественник, оказавшийся в сельской Ирландии в начале XIX века, отмечал, что в семьях укладывались спать следующим образом: «…Старшая сестра — у стены, наиболее удаленной от двери, затем по старшинству все остальные сестры, затем мать, отец и сыновья от младшего к старшему, затем чужие люди, будь то бродячий торговец, портной или нищий». Получалось, что незамужних девиц предусмотрительно клали как можно дальше от неженатых мужчин, а супруги, муж и жена, лежали вместе посередине. А вот знаменитое описание постели для прислуги в елизаветинскую эпоху, представленное Уильямом Харрисоном[10]: «…Хорошо еще, если им было чем укрыться, потому что чаще они спали на голых тюфяках, из которых торчала солома, коловшая тело». Однако к его словам следует отнестись скептически, потому что Харрисон не приветствовал комфорт. Он сетовал на то, что англичане превращаются в неженок, пекущихся об излишних удобствах. Подушки, говорил он, прежде «клали лишь в постель роженицам». Как же изменились времена, если даже мужчины хотят спать на подушках, не довольствуясь «справным гладким бревном под головой»!

Как правило, хозяева средневековых особняков и замков считали ниже своего достоинства ночевать в большом зале вместе с простонародьем. Супружеская чета обычно удалялась в комнату на верхнем этаже, расположенную над залом. Часто такое помещение называли просто покоем (англ, chamber), иногда — будуаром (англ, bower) или соляром (англ, solar). Покои хозяев на верхнем этаже обслуживал специальный слуга — камердинер (англ, chamberlain). Из смотрового отверстия в спальных покоях особняка Пенсхёрст-плейс в Кенте, одного из хорошо сохранившихся средневековых загородных домов в Британии, просматривается весь главный зал, расположенный внизу. Значит, хозяин поместья мог наблюдать, чем занимаются его работники. Он в буквальной! смысле смотрел на своих слуг сверху вниз.

Покои супружеской четы выполняли несколько функций: служили одновременно кабинетом, библиотекой, общей комнатой и спальней, но там почти всегда стояла настоящая деревянная кровать. Нельзя точно сказать, как выглядели те кровати, потому что средневековые художники, как правило, не умели правильно передавать пропорции и масштаб. Реконструируя кровать Эдуарда I для средневекового дворца в лондонском Тауэре, мы обратились к документам, в которых указывались расходы на зеленые столбики, расписанные звездами, и на цепи для соединения различных частей королевского ложа. Иллюстрация того периода, изображающая зачатие Мерлина, подсказала нам конструкцию. Кровать Эдуарда I была разборной, потому что король постоянно путешествовал по стране, и слуги по прибытии на место очередной стоянки скрепляли части кровати цепями.

Кровать Эдуарда I в лондонском Тауэре (реконструкция). Его ложе било разборным и повсюду путешествовало вместе с королем. В Средние века почти все предметы мебели были столь же мобильными, — отсюда французское слово mobiliers, что значит «движимое имущество».

Описание пышного ложа позднего Средневековья дает Джеффри Чосер. Какое-то время он служил королевским камердинером, и по должности ему полагалось убирать королевскую постель. Он со знанием дела описывает роскошную кровать в золотисто-черных тонах:

… Расшитый златом пуховик

Отменно пышен и велик,

Подушек шелковых немало,

И стеганое одеяло

Из наилучшего атласа…[11]

Даже в конце периода Средневековья внушительные деревянные кровати, украшенные богатой резьбой, были большой редкостью. Большинство людей спали на соломенных постелях внутри деревянного короба, иногда на низких ножках. Его можно было легко переносить из комнаты в комнату, чтобы разместить всех слуг и гостей на ночлег. Такие постели были настолько просты и удобны в обращении, что их продолжали использовать на протяжении многих столетий. В инвентарной ведомости особняка Хардвик-холл в графстве Дербишир за 1601 год указано, что одну складную кровать держали на лестничной площадке всегда, и даже в судомойне стоял короб для соломенной постели. Человек, служивший камердинером в одном ирландском загородном доме в 1860-е годы, пишет в своих мемуарах о похожем расположении спальных мест: «Три-четыре кровати стояли в комнате. Многие спали на складных кроватях в кладовой и в большом зале».

Во времена правления Тюдоров появилось и прочно вошло в обиход одно из величайших европейских изобретений. Кровать с пологом на четырех столбиках зачастую была самым дорогим предметом мебели в доме и стала считаться обязательным приобретением при вступлении в брак. (Некоторые счастливчики получали кровать в наследство от родителей.) Навес предохранял спящих от веток и перьев, падавших с крыши, потому что нередко в потолоке были щели. Шерстяной полог защищал от холода и давал супругам ощущение уединения, ибо в тюдоровскую эпоху даже в семьях, принадлежавших к среднему сословию, глава дома и его супруга ночевали в одной комнате с детьми или приближенными слугами, которые спали на соломенных постелях или низеньких кроватях на колесиках, днем задвигавшихся под большую хозяйскую кровать.

На тюдоровской кровати с балдахином матрас клали на сетку из веревок, натянутых по длине и ширине каркасной рамы. Веревки неизбежно провисали под весом спящих, и их регулярно требовалось подтягивать. Отсюда и выражение: Night, night, sleep tight («Спокойной ночи, крепкого сна» — то есть тот, кто желал вам крепкого сна, выражал надежду, что веревки вашей кровати крепки и хорошо натянуты).

На средневековых изображениях лежащий в постели человек часто показан в какой-то неестественной позе: он полусидит на подложенных под голову и спину подушках и валиках. На наш взгляд, спать в таком положении очень неудобно. Зачем же люди его принимали? Возможно, все дело в том, что искусство не очень точно отражало действительность. Художники выбирали для своих персонажей такие позы, чтобы лучше были видны их лица. (Также маловероятно, чтобы средневековые короли спали в коронах, как на картинах того времени.) Кроме того, веревочные сетки просто не могли не провисать посередине, и, когда человек ложился, кровать превращалась в подобие гамака. Честно говоря, спать на животе на кровати с веревочной сеткой просто невозможно. Я убедилась в этом на собственном опыте, проведя ночь в фермерском доме на территории музея под открытым небом «Уилд энд Даунленд».

Несколько человек спали на одной кровати до конца XVII века. Незадолго до того как дочери леди Энн Клиффорд исполнилось три года, в ее повседневной жизни произошли три важных события: малышка стала носить корсет из китового уса, ей позволили ходить без помочей и спать в кровати матери. Когда ребенка клали спать с родителями, это означало, что из разряда детей он перешел в категорию взрослых.

Неужели короли действительно спали в коронах? Неужели в Средние века люди спали сидя?

Действительно, если кто-то решит поспать на Большой кровати из У эра (экспонат Музея Виктории и Альберта), он наверняка будет чувствовать себя неуютно из-за весьма внушительных размеров ложа, ширина которого составляет около 3,3 метра. Изготовлена кровать в период с 1575 по 1600 год. Некогда она стояла в придорожной гостинице «Корона» в Уэре и давала приют довольно большому числу людей. Как-то раз на ней (правда, на спор) провели ночь сразу двенадцать человек.

Для лиц состоятельных, располагавших средствами на приобретение кровати с пологом и соответствующих спальных принадлежностей — постельного белья, одеял и балдахина, — отход ко сну превращался в ритуал с участием слуг. В разговорнике 1589 года для иностранцев, посещавших Англию, приведен диалог, подходящий для общения в гостинице с горничной, помогающей приготовиться ко сну:

— Ты постелила мне постель? Она удобна?

— Да, сэр. Вы будете спать на пуховой перине, застеленной чистыми простынями.

— Я дрожу как осиновый лист. Принеси подушку, укрой меня как следует. Сними с меня чулки, согрей мою постель. Где ночной горшок? Где уборная?

— Справа от вас. Вы наверняка должны чувствовать запах, даже если его не видите.

— Милая, поцелуй меня, и я буду спать лучше.

— Я скорее умру, чем поцелую мужчину в постели. Отдыхайте с Богом.

— Спасибо, красавица.

Сэмюэл Пипс[12], живший в XVII веке, был обычным преуспевающим чиновником и имел слуг, которые помогали ему укладываться спать. Однажды он записал в своем дневнике: «Сегодня вечером призвал мальчишку, дабы тот поучился у своей сестры, как укладывать меня в постель». Человек своей эпохи, в спальне он не только спал: согласно записям, там он, помимо всего прочего, играл на лютне, читал, беседовал с друзьями о музыке, слушал, как мальчик-слуга переводит на латынь, вел споры и учил жену астрономии.

Спал Пипс на перине, которую клали на соломенный тюфяк. Перина была ценным имуществом, и это не удивительно: ведь на ее изготовление требовалось около 25 килограммов перьев, для чего приходилось ощипывать целую стаю гусей. Иногда женщинам, служившим на кухне, позволяли оставлять себе для будущего приданого перо птицы, которую они ощипывали. Собрав нужное количество перьев, они делали из них перину для будущего супружеского ложа.

Перину приходилось постоянно взбивать, переворачивать и встряхивать, чтобы она оставалась мягкой и перья не сбивались в комки. Новая перина совсем не обязательно была лучше старой, потому что от нее исходил запах птичника и скотного двора.

Практичные хозяйки обычно копили грязное постельное белье и устраивали стирку раз в месяц. В 1773 году Джеймс Босуэлл[8] и Сэмюэл Джонсон вместе посетили остров Скай и ночевали в доме Флоры Макдональд. Джонсона уложили спать на кровати, где несколькими годами ранее провел ночь Красавчик принц Чарли[13], скрывавшийся от англичан. Миссис Макдональд бережно хранила нестираным белье, на котором спал принц, и завещала, чтобы перед погребением ее тело завернули (как ни омерзительно) в те самые грязные простыни.

Босуэлл отмечал, что на том далеком шотландском острове к нему в спальню постоянно врывались посторонние. «Днем доступ в спальни был открыт всем без исключения… в том числе детям и собакам». Для него это было непривычно, потому что к началу георгианской эпохи в среде богатых горожан уже стало складываться новое отношение к спальне как к личным покоям.

В XVII веке в типичном доме представителя среднего сословия (фермера или торговца) на втором этаже находились смежные спальни, причем тот, кто спал во второй комнате, мог попасть туда только через первую. В XVIII веке у людей появляется стремление оградить свою личную жизнь от посторонних взглядов, и в городских домах возникает пространство, предназначенное исключительно для прохода. В высоком и узком доме обычного горожанина, похожем на соседние дома, на каждом этаже появляется лестничная площадка, откуда можно попасть в спальни. Теперь тот, кто занимал дальнюю спальню, мог попасть в нее прямо с лестницы, не проходя через чужую комнату.

Следующим шагом в усовершенствовании планировки дома стал коридор. С его появлением в самом конце XVII века каждая спальня превратилась в полностью обособленное личное пространство. Кассандра Уиллоби[14], проявлявшая живой интерес к условиям быта своих современников, в 1697 году одобрительно отмечала, что в новом доме некоего господина Артингтона имелись верхние галереи, по которым «можно было спокойно дойти до нужной комнаты, не превращая остальные покои в проходной двор».

Итак, современники георгианской эпохи, в отличие от тех, кто жил в период правления Тюдоров, уже относились к своим спальням как к неприкосновенному личному пространству. Дверь спальни стали навешивать так, чтобы она открывалась внутрь комнаты, к кровати. «Это делалось с той целью, чтобы входящий, открывая дверь, не мог увидеть сразу всю комнату», — объяснял в 1904 году Герман Мутезиус[15], изучавший особенности английского быта. Ему нужно было обогнуть открытую дверь, «чтобы попасть в комнату, а к тому времени находившийся там человек успевал подготовиться к встрече с гостем».

И все же спальня продолжала оставаться местом, отчасти открытым для свободного посещения, — здесь играли в карты, устраивали чаепития и встречи с друзьями или вели дела, писали письма, занимались учебой и исследованиями. На картине Уильяма Хо-гарта «Будуар графини» (датирована 1743 годом) при утреннем туалете графини присутствуют без малого десять человек: куафер, флейтист, певец, священник, приятельница, чернокожий паж и даже посыльный из магазина игрушек, демонстрирующий свой товар. Графиня — легкомысленная натура, ее гости из числа мужчин — неприятные женоподобные типы. В 1765 году Оливер Голдсмит[16] описывал подобное будуарное сборище так:

За ней спешит, в шелках блистая,

Хлыщей напудренная стая [17].

Звучащее в его словах неодобрение свидетельствует о том, что в ту пору общество уже считало неподобающим массовый прием посетителей в спальных покоях.

Следующий этап в развитии спальни пришелся на викторианскую эпоху. Иметь собственную комнату для сна стало не только желательным, но и необходимым, и стремление к уединению походило на одержимость. Мужчинам и женщинам, в том числе даже слугам и служанкам, полагалось спать раздельно, а подготовка ко сну превратилась в еще более трудоемкий и дорогостоящий ритуал.

В аристократических кругах викторианского общества считалось немыслимым, чтобы муж и жена, живущие в большом просторном доме, спали в одной комнате. К сексу относились как к чему-то постыдному и непристойному. Женщины имели о нем весьма приблизительное представление и страшились физической близости, а мужчины оберегали их от греховного знания. В спальне теперь полагалось только изредка заниматься сексом и спать. Все «салонные» функции спальни отпали. Журнал «Архитектор» был в этом вопросе категоричен, утверждая, что использование спальни для любой другой деятельности, кроме сна, «вредно, безнравственно и противоречит установившемуся принципу, в соответствии с которым для каждого важного занятия должна быть отведена отдельная комната».

Фолгейт-стрит в Спитлфилдсе (Лондон): созданный в 1720-е годы городской дом этого типа воцарится на следующие два столетия. Спальни в таких домах, как правило, служили местом уединения.

Состоятельный джентльмен зачастую ночевал в своей гардеробной, когда возвращался поздно вечером после затянувшейся встречи с друзьями. Гардеробная дамы называлась будуаром (англ, boudoir, от фр. bonder — «дуться», «сердиться», «хандрить»). Идея раздельных спален, прижившись в домах богатых, вошла в моду: в начале XX века на аристократию стал равняться средний класс. Располагая более скромными возможностями, супруги, чтобы поделить пространство, спали в одной комнате, но на односпальных кроватях.

Кровати в доме викторианской эпохи стали еще более пышными. В руководствах по ведению домашнего хозяйства XIX века много внимания уделено правилам содержания спального места: белье должно быть свежее, постель проветрена и застелена множеством простыней и одеял. Подготовка кровати ко сну выливалась в настоящий ритуал.

С 1826 года веревочные сетки на кроватях начали заменять металлическими. Вместо льна и шерсти для изготовления постельных принадлежностей все чаще использовали новый чудо-материал, благодаря которому Британия вступила в индустриальную эпоху, — XIX столетие было веком хлопка. К 1830-м годам половину всего британского экспорта составляли хлопчатобумажные ткани. Хлопок-сырец стране поставляли сначала Индия, потом — Америка, а перерабатывали его на мануфактурах Ланкашира. В 1853 году в одном только Манчестере — хлопковой столице — насчитывалось не менее 108 ткацко-прядильных фабрик.

Викторианские домохозяйки, старательно копившие продукцию этих фабрик, гордились тем, что их шкафы забиты постельным бельем, которое они берегли, заменяя нижние простыни верхними после двухнедельного использования. В викторианскую эпоху к подготовке постели относились очень серьезно. Миссис Пантон, автор книги «От кухни до чердака» (1887), жаловалась, что ни один слуга не способен приготовить постель так, чтобы спальное место соответствовало ее высоким требованиям. «За всю свою жизнь я еще не встречала слуги, который добросовестно проветрил бы постель». Обычно он «удовлетворялся тем, что просто застилал ее», оставив «непроветренной и неудобной для сна». Возможно, она и права, но вы только представьте себе, что значит «добросовестно проветрить» викторианское спальное место, которое состояло из самой кровати, накрывавшего железную сетку плотного голландского полотна, матраса, набитого конским волосом, перины, наматрасника, наперника, нижней простыни, верхней простыни, трех-четырех шерстяных одеял, стеганого пухового покрывала и подушек в наволочках. Миссис Пантон предлагала ежедневно снимать все, что укладывалось на остов кровати: «После того как вы встали, на кровати не должно остаться ни единой постельной принадлежности. Их нужно не просто перевернуть — проследите, чтобы все было вынуто из-под матраса, а постельное белье снято и развешено». После этого в соответствии с ее наставлениями несчастный слуга должен был «стащить с кровати матрас и положить его как можно ближе к окну». Кроме того, она рекомендовала нарядные наволочки с оборками, украшавшие подушки в течение дня, на ночь снимать «и заменять обычными из соображений экономии». Я лично пробовала стелить викторианскую постель в загородном доме Таттон-Олд-холл в Чешире, следуя инструкциям миссис Пантон. Эта процедура заняла у меня полчаса, а самостоятельно перевернуть матрас из конского волоса я так и не смогла — не хватило сил. Неудивительно, что слуги миссис Пантон проявляли халатность в исполнении своих обязанностей.

В комнатах прислуги миссис Пантон нарядных наволочек с рюшками и фестонами вы не увидели бы. Как указывалось в викторианских справочниках по домоводству, убранство помещений для слуг должно быть предельно скромным. «Обстановка в спальне прислуги должна состоять только из предметов первой необходимости, — рекомендовал «Справочник по домоводству Касселла» (1880-е). — Кровать, постельные принадлежности… простыни из суровой ткани… недорогое цветное покрывало, комод, зеркало, умывальник… и стул — вот все, что нужно». Больше похоже на тюремную камеру, чем на жилое помещение.

Миссис Пантон тоже утверждала, что обстановка в комнатах слуг не должна быть «чрезмерно роскошной», хотя и признавала за слугой право иметь отдельную кровать. К своим горничным она относилась как к животным, считая, что у них нет ни вкуса, ни каких-либо человеческих чувств. В помещениях прислуги занавески на окнах вешать не разрешалось. Слугам не позволялось «держать в комнатах сундуки… они обязательно будут складывать туда всякий хлам». Учитывая, что дорожные сундуки, привезенные из дома, были единственным личным «жизненным пространством», которым слуги располагали в доме работодателя, со стороны миссис Пантон было жестоко лишать их и этой малости.

Конец обилию оборок и складок в убранстве богато драпированной викторианской спальни положило Движение за санитарную реформу, возникшее в обществе вслед за появлением представлений о существовании микробов. В отчете Эдвина Чедвика[18] «Санитарные условия жизни трудящегося населения» (1842) подчеркивалось большое экономическое значение охраны здоровья рабочих путем поддержания чистоты в их жилище. Борцы за санитарные реформы отмечали преимущество железных кроватей перед деревянными: железные не служили рассадником вшей и прочих паразитов. Единственный способ изгнать клопов из деревянной кровати — это сжечь ее. Соответственно железо оказалось предпочтительным материалом.

Однако и в первом десятилетии XX века кровать продолжали старательно застилать несколькими простынями, шерстяными одеялами и пуховым покрывалом. Даже в относительно скромном особняке в начале двадцатого столетия одна горничная не справилась бы со всей работой. Если она и спала в отдельной комнате, то обязанности явно делила с кем-то еще, и бездельничать не приходилось никому: «Подъем в 6.30. Распахнуть окна и так далее. Приготовить утренний чай. Принести горячую воду в спальни. Приготовить ванны. Подмести пол и вытереть пыль в холле, вымыть крыльцо. Затопить камины. После завтрака застелить кровати, вынести помои и навести порядок в спальнях. Подмести комнаты. Одеться (в форменное платье) к 15.00. Перед ужином разнести по спальням горячую воду. Разжечь камины, включить газовое освещение, задвинуть шторы. При необходимости помочь с туалетом юным леди или гостям. Если требуется, помочь накрыть на стол. Расстелить постели и подготовить спальни ко сну».

Лишь в 1970-е годы произошла величайшая революция в застилании постелей. В то десятилетие из Скандинавии пришло тонкое простроченное пуховое одеяло. С его появлением фактически исчезла нужда в верхних простынях, тонких шерстяных одеялах и покрывалах — их продолжали использовать лишь те, кто ностальгировал по прошлому. Познакомил англичан с новым изобретением Теренс Конран[19], и называлось оно изначально «сламбедон» (англ, slumberdown, буквально «пуховик для сна») или «континентальное стеганое одеяло» (второе название отражает происхождение этой заморской диковины). Немного позже «континентальное стеганое одеяло» получило широкое распространение во Франции, и в Великобритании прижилось его французское название — «дювей» (фр. duvet — «пух»).

Тонкие простеганные пуховые одеяла ассоциировались не только с освобождением от тяжелой процедуры застилания кровати, но и со свободой нравов вообще.

Тонкие простроченные пуховые одеяла произвели революцию в сфере постельных принадлежностей, вытеснив шерстяные, которыми укрывались на протяжении многих веков. В каталоге магазина «Хабитат» 1970-х годов нашла отражение еще одна новая черта времени: центральное место в жизни семьи отныне заняли дети.

«Спи со шведом!» — таков был один из первых рекламных лозунгов в наступивший век терпимости. Пуховые одеяла с пододеяльниками продавались в магазинах сети «Хабитат», созданной Конраном. С достоинствами пухового одеяла покупателей знакомили демонстраторы, одним из которых была Патрисия Уиттингтон-Фаррелл. Целыми днями она надевала пододеяльник на одеяло и снимала его, демонстрируя искусство приготовления постели за десять секунд. Когда я с ней встретилась, чтобы взять интервью, за десять секунд она не управилась, зато с огромным энтузиазмом говорила о магазинах «Хабитат» и о товарах, так облегчивших жизнь молодым домохозяйкам в 1970-е.

«Десятисекундная постель», разбиравшаяся одним движением руки, была гордостью каталогов «Хабитат». Ткани на картинках поражали смелостью расцветок и узоров: синие, пурпурные, горчичные, в полоску, с цветочным рисунком — полная противоположность кипенно-белому викторианскому постельному белыо. Поначалу покупатели приобретали тонкие пуховые одеяла для своих детей. Те, кто родился в 1970-е, я в том числе, ничего другого и не знали (вспоминаю, как бабушка советовалась с подругами: «А оно не тяжелое? А под ним не жарко?»).

Мало кто возвращался к простыням и шерстяным одеялам, хотя бы раз попробовав спать под тонким пуховым одеялом. На самом деле те, кто отдает предпочтение многослойной постели, попросту потакают страсти к излишеству: у этих людей или их прислуги есть время на то, чтобы по утрам застилать такую кровать и стирать кучу простыней, шерстяных одеял и покрывал.

Простота современной постели — один матрас, одно одеяло — парадоксальным образом возвращает нас во времена Средневековья, когда человек довольствовался соломенным тюфяком и укрывался собственным плащом.

Глава 2. РОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА

Позволь помолишься за всех младенцев, еще не рожденных, что зреют во чревах со всеми их жилами и членами. Пусть придут они в этот мир здоровыми и совершенными, без изъянов и уродств.

Томас Бентли. Молитва для беременных женщин, 1582

В течение столетий (вплоть до XVIII века, когда стали открываться первые родильные дома) почти все люди появлялись на свет в стенах своего жилища. Жизнь человека начиналась в спальне и чаще всего заканчивалась там же. Возможно, даже на той же самой семейной кровати. До тех пор пока больницы не стали местом, где происходят эти два величайших события — рождение и смерть, спальня была первым и последним, что видел человек.

И сегодня любая будущая мать волнуется в ожидании родов, а ведь в прошлом риск осложнений был гораздо выше. В жизни молодой женщины едва ли случалось что-то более опасное, чем роды, поэтому один вид спального покоя, куда она удалялась, чтобы разрешиться от бремени, вселял в нее страх и тревогу. В Средние века при родах погибали две роженицы из ста. Учитывая, что женщины нередко рожали по десять и более раз, угроза смерти была вполне реальной. В период правления Тюдоров многие знатные дамы во время беременности заказывали свои портреты, полагая, что, прощаясь с мужем перед родами и удаляясь в спальный покой, они, возможно, прощаются навсегда. Если женщина умирала, то на память мужу и детям оставался портрет почившей любимой жены и матери.

Средневековая операция по извлечению младенца из чрева матери путем кесарева сечения, проводимая в спальном покое роженицы.

В эпоху Тюдоров всем было известно то, что знают и нынешние приверженцы естественных родов: при разрешении от бремени помогает сила тяжести. В XVI веке королевы рожали на тронах с вырезанным сиденьем. Эти так называемые «кресла стонов» были обтянуты парчой и дополнялись медным тазом, в который падал послед. В распоряжении повитух, помогавших роженицам разных сословий, имелись и родильные кресла попроще. Некоторые из них были снабжены всякими усовершенствованиями — кожаными сиденьями, спинками с откидным механизмом или подлокотниками с ручками, на которые роженица опиралась при потугах.

У знатных дам периода правления Тюдоров и Стюартов последние недели беременности протекали в тщательном исполнении всех надлежащих ритуалов. При вступлении в брак женщина должна была иметь в своем приданом комплект детского постельного белья для церемониальных и практических целей. Перед родами из сундуков появлялись заботливо припасенные пеленки и простыни. Усилия, потраченные на их пошив, свидетельствовали о том, что женщина готова стать матерью физически и психологически.

Женщине на последнем сроке беременности полагалось в буквальном смысле удалиться от мира. В XVI веке беременных женщин примерно за месяц до решающего дня запирали в богато обставленных и затемненных покоях, чтобы снизить риск случайного падения или испуга, которые могли вызвать преждевременные роды. Темнота и плотно запертые окна и двери должны были препятствовать доступу «нездорового воздуха» — согласно медицинским представлениям того времени, главного источника заболеваний.

Теория о том, что болезни вызываются вредными миазмами, играла важную роль в планировке жилища, и мы еще не раз о ней вспомним. Особенно пристальное внимание уделяли месторасположению дома. Если он стоял в сырой местности или в низине, считалось, что его обитатели дышат «нездоровым» воздухом, а потому подвержены болезням. И ведь люди действительно болели! Например, в тюдоровской Англии в болотистых местностях была распространена малярия, однако… разносили ее комары, а не воображаемые миазмы.

Но и после того, как женщина благополучно разрешится от бремени, ей не позволяли выходить из заточения. Две недели ее отпаивали кёдлом — горячим пряным напитком на основе овсянки и алкоголя. После чего наконец мыли, меняли на постели грязный соломенный тюфяк и разрешали сесть, а еще через две недели — встать. По этому поводу в доме устраивали торжество, на которое допускались только домочадцы женского пола и служанки. Этот обычай перекочевал в Новую Англию: сохранился дневник жительницы Салема XVIII века Мэри Холиоук, которая пишет о том, как перед рождением ребенка сидела взаперти у себя в комнате, после родов две недели соблюдала постельный режим, а затем устроила прием для пяти подруг.

Конечно, в том, что женщин после родов силой удерживали в четырех стенах, ничего хорошего не было, но этот период и в самом деле таил для них многие опасности: смертность от потери крови или родильной горячки (то есть сепсиса, причиной которого чаще всего служили просто немытые руки) оставалась очень высокой.

Ритуал деторождения заканчивался церемонией возвращения в лоно церкви: впервые после двух месяцев затворничества женщина покидала дом и шла в храм (после чего могла вернуться к семье и в постель к мужу).

В комнате роженицы присутствовали и другие женщины, которые сплетничали и с удовольствием делились своим опытом, так что рождение ребенка проходило в куда более теплой и непосредственной атмосфере, чем в наши дни, когда роды — это личное дело каждой женщины. Не исключено, что именно эта традиция породила любопытный обычай, на заре XVIII века существовавший среди завсегдатаев лондонских мужских борделей. Гомосексуалисты, имитируя ритуал родов, разыгрывали сцену разрешения от бремени, а затем отмечали «рождение младенца» пирушкой. Первые известные печатные порнотексты для геев носят название «Беседа роженицы с любопытным авантюристом» (1748). В них рассказывается о мужчине в женском платье, пробравшемся в покои роженицы. В современном гомосексуальном сообществе процесс родов обыгрывать не принято, возможно, потому, что от одинокого лежания на больничной койке радости мало.

До конца XVIII века мужчин в родильные покои не пускали, и дети появлялись на свет в присутствии одних лишь женщин. «Мать жены пришла ко мне со слезами на глазах, — писал Николас Гилман в 1740 году. — О, не знаю, что будет с твоей несчастной женой, — причитала она, намекая на тяжелое состояние роженицы». Жива его супруга или умерла, мистер Гилман мог узнать только от тещи. Роды были единственной сферой домашнего быта, на которую власть мужчины не распространялась.

Ожидающие прибавления семейства мужья приглашали к беременным умудренных жизнью женщин, к которым относились с особым почтением. Считалось, что повитухи обладают таинственной силой. Действительно, благодаря богатому практическому опыту они довольно успешно справлялись со сложными случаями. Манипулируя чувствами доверчивых родителей, повитухи пророчествовали и применяли такие «магические» приемы, которые современная наука подняла бы на смех. Так, для аристократов пол ребенка имел большое значение — ведь все мечтали о наследниках-сыновьях. Повитухи XVII века в надежде на солидное вознаграждение предсказывали рождение мальчика, а не девочки. Пол плода определяли по состоянию груди матери: если «сосок красный, торчит вверх и похож на клубнику», это хороший знак.

Да, роды часто становились причиной общего горя или общей радости, хотя далеко не все допущенные в комнату будущей матери преследовали цель помочь роженице, — кое-кто проникал туда, чтобы шпионить. Например, события, произошедшие в спальне супруги короля Якова II Марии Моденской, привели к революции в стране. Яков II был деспотичным монархом, проводил политику укрепления католицизма, и подданные давно точили на него зуб. В 1688 году его жена-итальянка родила здорового мальчика, и враги приуныли, поняв, что появление наследника укрепит позиции короля. Чтобы дискредитировать его, они заявили, что ребенок Марии умер, а вместо него ей в постель подложили другого младенца, принесенного в металлической грелке.

Сплетня о подмене младенца имела далеко идущие последствия: она оказала разрушительное влияние на репутацию Якова II, а новорожденный был лишен права на престолонаследие. Вскоре после этого Яков II был низложен, а его сын-католик, повзрослев, так и остался претендентом и безуспешно боролся за трон, на котором закрепились дочери Якова II, исповедовавшие протестантизм.

История с металлической грелкой, которую, как говорят, положили в кровать с бархатным балдахином, которая сегодня стоит в королевских спальных покоях Кенсингтонского дворца, вызывает сомнения по двум причинам. Во-первых, сама металлическая грелка — нечто вроде сковороды с горячими углями для подогрева холодных простыней — не настолько велика, чтобы в ней мог уместиться младенец. Во-вторых, во избежание подмены королевские роды проходили в присутствии многочисленных свидетелей — придворных и представителей церкви. В момент разрешения от бремени при Марии Моденской находилась внушительная толпа народу — пятьдесят один человек, не считая пажей, обосновавшихся на прилегающих к покоям лестницах, и священников.

С этой кроватью связана история о металлической грелке. Ходили слухи, что сын Якова 11 родился мертвым и вместо него в кровать королеве подложили другого младенца, которого принесли в металлической грелке для постели. Скорее всего, это выдумка, потому чупо в 1688 году число зрителей, присутствующих при родах, составляло не менее 50 человек.

При таком столпотворении вряд ли удалось бы незаметно подменить младенца.

Традиция подтверждать подлинность наследника британской короны сохранялась вплоть до прошлого века. Так, в 1926 году при рождении нынешней королевы присутствовал министр внутренних дел (правда, находился он не в самой комнате). Лишь Георг VI отменил этот недостойный обычай, сочтя его «архаичным».

В спальных покоях людей более низких сословий все женские секреты находились в руках повитухи. Она могла распознать, изменяла ли женщина мужу, делала ли аборт, вступала ли в сексуальную связь до брака.

Если ребенок рождался с физическими дефектами, это однозначно свидетельствовало об аморальном поведении матери. Например, в доме сэра Генри Вейна, занимавшего пост губернатора Новой Англии в XVII веке, служили две женщины. Он «совратил обеих, и обе родили уродов».

В XVII столетии мужчины наконец-то получили возможность проникнуть в родильные покои и в их тайны. С собой они принесли здоровую долю скептицизма относительно древних традиций и новый важный инструмент для родовспоможения — железные щипцы. Примерно в 1600 году их изобрел некто Питер Чемберлен. Конструкция щипцов охранялась как семейный секрет, что позволило Чемберлену основать врачебную династию, пользовавшуюся солидной репутацией. Начало широкому применению щипцов положил шотландский врач Уильям Смелли (1697–1763).

Щипцы, которые произвели революцию в акушерстве. Подлинный комплект инструментов, принадлежавший семье Чемберленов.

Безусловно, щипцы спасли жизнь многим. Прежде ребенка, который не мог сам покинуть чрево матери, тащили железным крюком, что неизбежно вызывало его гибель. Однако повитухи опасались прибегать к щипцам. «Справочник лечебных средств для женщин, или Каждая женщина сама себе врач» (1739) рекомендовал применять щипцы только в самом крайнем случае, например, когда схватки длятся четыре-пять дней.

Мужчины-врачи, невзирая на меньший практический опыт, медленно, но верно стали теснить повитух и постепенно полностью взяли деторождение под свой контроль. Некий священник по имени Хью Адамс из Дарема (штат Нью-Гемпшир) утверждал, что в 1724 году благополучно принял очень сложные роды. Его позвали после того, как повитуха отчаялась помочь роженице, у которой схватки длились уже три с половиной дня. Прежде ни разу не принимавший роды, он сотворил чудо с помощью некоего «сильнодействующего лекарства от истерии» и знаний, почерпнутых из нескольких книг.

Подобные истории, передаваемые из уст в уста, превращались в страшилки о неумелых повитухах, подрывая их авторитет в обществе. Однако к мужчинам-аку-шерам на протяжении всей георгианской эпохи продолжали относиться с подозрением. Многие мужья просто не могли смириться с мыслью, что посторонний мужчина увидит интимные части тела их жен. На сатирических карикатурах мужчину-акушера часто изображали в окружении пузырьков с лекарствами, в том числе с дурманящими препаратами, которыми тот специально опаивал женщину, чтобы воспользоваться ее беспомощным состоянием.

По мере того как акушерская практика переходила от повитух к врачам-мужчинам, менялась и конструкция родильного кресла. Женщине было удобнее рожать в низком кресле, дающем ей возможность упираться ногами в пол, хотя повитухе приходилось сгибаться в три погибели и с вытянутыми руками ждать, когда появится головка младенца. Как только родовспоможением занялись врачи-мужчины (примерно с 1700 года), ножки у родильного кресла начали удлиняться. Высокое кресло было менее удобно для роженицы, зато врачу не нужно было наклоняться. В конце концов будущим матерям предложили тужиться лежа, а не сидя, то есть отказаться от использования силы тяжести. Как ни печально, подобное изменение ввели в обиход не в интересах пациенток, а в интересах врачей.

Родильное кресло XVII века ив коллекции музея Уэллкома (Лондон).

В эпоху Тюдоров обезболивание при родах сводилось к молитве.

Настоятель Вестминстерского аббатства иногда одалживал роженицам из числа знатных дам, например сестре Генриха VIII Марии Тюдор, христианскую реликвию — Пояс Девы Марии. Порой прибегали и к лекарственным средствам, таким как травяное снадобье по рецепту Джона Партриджа с вселяющим надежду названием: «Чтобы женщины быстро и скоро разрешались от бремени, и без боли или почти без боли». Женщины георгианской эпохи уже могли рассчитывать на «жидкий лауданум» — спиртовую настойку опиума. Это было разрешенное лекарство, которое в книге доктора Джона Джонса «Разгадка тайн опиума» охарактеризовано как «превосходная и разумная панацея». Королева Виктория популяризировала хлороформ в качестве обезболивающего при родах, но делала это вопреки стойкому общественному мнению, убежденному, что применять хлороформ значит «поддаваться слабости». Многие ее подданные ставили знак равенства между «состоянием бесчувствия», вызванным виски, джином, бренди, вином или пивом, и тем, к которому приводил эфир или хлороформ, — и то и другое делает человека мертвецки пьяным, а это неприлично. Как бы то ни было, когда у жены ученого и мыслителя Чарльза Дарвина начались родовые схватки, он усыпил ее хлороформом. К тому времени, когда люди уже начали понимать, что в спальню к роженице можно занести невидимые микробы, даже если вымыть руки, доктора все еще отказывались менять свои привычки. В 1865 году Женское медицинское общество обратилось к врачам с просьбой не приходить в родильный покой прямо из анатомического театра. В ответном заявлении медицинский журнал «Ланцет» назвал эту просьбу совершенно необоснованной: причиной послеродового сепсиса является вовсе не инфекция, а «состояние ума» женщины, вызванное перевозбуждением. Как и во времена Тюдоров, женщинам по-прежнему не разрешалось вставать после родов с постели: книга «Советы замужней женщине» (1853) рекомендовала молодой матери девять дней лежать на спине и лишь на десятый «на полчаса принять сидячее положение». По истечении двух недель позволялось «сменить спальню на гостиную».

Разумеется, существовавшие в обществе классовые различия проявлялись и в отношении к роженицам. Так, автор еще одной книги полезных советов викторианской эпохи утверждал: «Совершенно недопустимо, чтобы жена рабочего отлынивала от работы… В этом нет никакой необходимости. Каждый должен нести свою ношу». Женщины трудового класса Великобритании и жены поселенцев Нового Света разрывались между материнскими и супружескими обязанностями. Врачи не рекомендовали беременным поднимать руки выше головы, но в Новой Англии обмазывать глиной потолок и стены в строящемся доме или нуждающемся в ремонте доме считалось женским делом, а для этого нужно было тянуться руками вверх. В городском суде Глостера (штат Массачусетс) особа по имени Маргарет Принс обвинила соседку в том, что та наслала порчу на ее будущего ребенка и он родился мертвым; ответчица возразила, что беременной Маргарет незачем было таскать на себе глину. Да, согласилась истица, не следовало, но «что же было делать: у мужа слишком много работы, а стены худые». Даже при беременности женщинам из сельских общин волей-неволей приходилось выполнять тяжелую физическую работу.

В XIX веке беременность внезапно перешла в разряд слишком щекотливых для обсуждения тем. Еще в 1791 году один из авторов журнала «Джентльмене мэгэзин» отмечал, что с некоторых пор всякое упоминание о беременности в обществе стало считаться дурным тоном. «Наши матери и бабушки имели обыкновение беременеть, — писал он, — но за последние десять лет ни одна женщина, стоящая на социальной лестнице выше горничной или прачки, детей не вынашивала, а также не рожала и не разрешалась от бремени. Дама

благородного происхождения просто сообщала подругам, что в такое-то время она уединится». Подобные правила хорошего тона привели к тому, что женщины начали относиться к беременности как к недугу, а викторианские книги о деторождении ставили беременность в один ряд с «женскими болезнями». Женщина в спальном покое, равно как и женщина в обществе, превратилась в глазах окружающих в хрупкое, ранимое существо, не способное позаботиться о себе.

Это был гигантский шаг назад по сравнению с георгианской эпохой, на протяжении которой отношение женщин к сексу и продолжению рода было пусть простым, но жизнеутверждающим. Королева Каролина, супруга Георга II, откровенно обсуждала с премьер-министром сэром Робертом Уолполом свои супружеские отношения, заявляя, что неверность мужа ее волнует «не больше, чем его отлучки на ночной горшок». Трудно представить, чтобы чопорная королева Виктория говорила на подобные темы со своим премьер-министром. Перспектива иметь детей вызывала у нее ужас: «Это занятие загубило два первых года моего супружества!» Можно почти наверняка утверждать, что она страдала послеродовой депрессией.

Завеса тайны, окружавшая все, что связано с деторождением, усиливала страх неосведомленной женщины XIX века, впервые оказавшейся «в интересном положении». Незнание физиологии собственного тела доставляло ей в лучшем случае неудобства, а в худшем — грозило опасностью. Женщинам, например, весьма полезно было бы знать то, что было известно врачам уже в 1830 году: после зачатия слизистая оболочка влагалища меняет цвет, что служит одним из первых надежных признаков беременности. Но информацию не разглашали, потому что она подразумевала, что доктор и в самом деле осматривал интимные части тела женщины. Врач, решившийся предать огласке эти сведения, был бы исключен из медицинского реестра.

Поскольку беременность считали болезнью, популярность начали приобретать больницы с родильными отделениями. Постепенно деторождение переместилось из частной спальни и частного дома в общественные заведения.

Вот в каких мрачных красках в 1937 году описывались идеальные роды, происходящие в больнице XX столетия: новоприбывшей роженице «немедленно вводят одно из современных болеутоляющих средств. Вскоре она впадает в сонное, полубесчувственное состояние, не сознает, что ее везут в безукоризненно чистую родильную палату, не слышит крика младенца, впервые ощутившего ледяное прикосновение внешнего мира». Но Майра, героиня «Женской комнаты», рожая ребенка, все видела, слышала и чувствовала: «Не схватки причиняли ей боль, а сама атмосфера — холод, стерильность, презрение медсестер и врача, чувство унижения, оттого что она лежит с задранными ногами и все, кому не лень, пялятся на ее выставленные напоказ гениталии». Сегодня многие женщины, пережившие нечто подобное, предпочли бы рожать в домашних условиях. Но в то время, когда был написан роман, закон запрещал нью-йоркским акушерам принимать роды на дому.

Вернемся к королеве Виктории. Она избежала еще одной материнской обязанности — кормления грудью. Впрочем, вид младенца, сосущего грудь матери, — картина для спален прошлых столетий куда более редкая, чем может казаться. Что объясняется широко распространенной тогда традицией брать для грудных детей кормилиц.

Глава 3. МАТЕРИ И КОРМИЛИЦЫ

Мне совершенно непонятно, откуда взялась традиция отдавать младенцев на вскармливание другим женщинам.

Уильям Кадоган[20]. 1748

На протяжении многих столетий грудное вскармливание было у знатных дам не в чести, так что крохотных младенцев часто уносили из спальни матери.

Конечно, все понимали, что правильный уход за грудным ребенком — залог его будущего благополучия, и заботливые родители старались обеспечить его одеждой. Так, по словам Ханны Гласс[21] (это Джина Форд XVIII века), комплект одежды для младенца должен состоять как минимум из сорочки, юбочки, корсета из клееного полотна, платья и двух чепчиков. Казалось бы, какая жестокость — утягивать крохотное существо в жесткий корсет, но это делалось во избежание искривления позвоночника. Если человек вырастал горбатым, говорили, что «в своей беде он должен винить тех, кто присматривал за ним в детстве» и халатно относился к его пеленанию.

Очевидно, что уход за ребенком требует особых навыков и внимания. И матери веками полагали, что чужие люди смогут позаботиться об их детях лучше, чем они сами.

Семнадцатое и восемнадцатое столетия были золотым веком кормилиц. Об этом можно судить хотя бы по тому, какие жаркие споры велись в обществе на эту тему (так сейчас ломают копья сторонники грудного и искусственного вскармливания). Предметом спора служил почти повсеместный обычай отдавать младенцев кормилицам. Лишь самые «отважные и решительные» (в глазах современников) знатные дамы XVII века кормили грудью сами, рискуя выглядеть «так же старомодно и неизысканно, как джентльмен, который не пьет, не бранится и не богохульствует». Правда, громче всех против кормилиц выступали набожные джентльмены пуританских убеждений, всюду совавшие свой нос. Их праведного гнева не избежали даже те матери, у которых не было молока: «… Если груди у них, как они утверждают, пусты, им следует поститься и молиться, дабы снять с себя это проклятие». В пуританских сообществах Новой Англии, разумеется, преобладали именно такие взгляды. Там, в отличие от Британии, грудное вскармливание считалось нормой во всех слоях общества.

Молокоотсос XVII века.

У некоторых женщин и в самом деле не было молока, но находились и такие, кто просто не желал испытывать неудобства. Многим кормление грудью запрещали мужья, полагая, что это препятствует зачатию следующего ребенка. Если женщина из состоятельной семьи рожала девочку, от нее ждали скорейшего возвращения в супружескую постель в надежде, что в ближайшем будущем она подарит мужу наследника.

Бернардино Рамаццини[22] составил перечень признаков, по которым можно судить, что у кормящей матери не все в порядке со здоровьем: «молока слишком много, или оно сворачивается, или в грудях появляется жжение, или соски гноятся и трескаются». Названные симптомы причиняли женщине сильную боль и до появления антибиотиков представляли угрозу ее жизни. Кроме того: «Продолжительное вскармливание может привести к упадку сил и истощению; организм кормящей женщины теряет питательные соки, она постепенно худеет и слабеет».

Впрочем, знатные дамы наверняка питались более сытно, вкусно и разнообразно, чем нанятые ими кормилицы, поэтому им грудное вскармливание если и грозило опасностями, то совсем другими. Случалось и так, что измученная кормилица, поднятая среди ночи, засыпала, навалившись на своего подопечного, и могла задавить его своим телом. Так Джон Ивлин[23] в 1664 году потерял сына: «Господу было угодно забрать нашего сына Ричарда, младенца одного месяца от роду, причем ведь он не болел… Мы подозреваем, что его придушила телом кормилица».

Споры по поводу привлечения кормилиц интересны тем, что проливают свет на отношение родителей к детям. Читатель может подумать, что люди вроде Джона Ивлина, поручавшие заботу о своих потомках чужим людям, не любили их по-настоящему (по той самой причине сегодня кипят страсти вокруг вопроса о грудном и искусственном вскармливании). Историки утверждают, что в минувшие столетия родители действительно меньше любили своих детей. Сильно привязываться к ним было рискованно: дети часто умирали, а представителям знатных сословий приходилось рано расставаться со своими отпрысками, отсылая их из дому в связи с договорными браками. Нас поражают слова Мишеля Монтеня о детях, которых он похоронил, и поражают тем, что он сам точно не помнит, сколько их было: «Я сам потерял двух-трех детей, правда, в младенческом возрасте, если и не без некоторого сожаления, то, во всяком случае, без ропота».

Теперь пришло время задать вопрос: а было ли у детей прошлых веков настоящее детство? Или к ним относились как к маленьким взрослым, готовым к заключению брачных уз, труду и утратам? Мальчик в раннем возрасте выглядел почти как девочка, но как только ему исполнялось семь лет и на него надевали штаны, он считался почти мужчиной.

Отсылая своих детей из дому для вступления в династический брак, на службу к более высокопоставленному родственнику или королю, аристократы, несомненно, разлучались с ними скрепя сердце. Даниэль Барбаро, венецианский посол в Англии 1540-х, поражался тому, что англичане расстаются со своими детьми, пока те еще так юны, и считал, что это свидетельствует об «отсутствии любви». Однако вельможи, которых он осуждал, возражали, что поступают подобным образом, руководствуясь исключительно благом детей. Их отпрыски получали образование, завязывали полезные знакомства, в результате чего между благородными семействами устанавливались отношения, которые были выгодны всем.

Также известно, что юные аристократки, которых рано выдавали замуж, поддерживали связь с родительским домом. Они обменивались письмами и визитами с родными, делились друг с другом новостями через слуг и знакомых. Богатые наследницы предпочитали быть похороненными рядом с отцами, а не с мужьями, потому что они считали себя в первую очередь дочерьми, а уж потом женами и матерями семейства. Нет никаких оснований утверждать, будто в прошлые века между членами одной семьи не существовало сильной душевной привязанности. В семье Элизабет Эпплтон из американского города Ипсвич, штат Массачусетс, много детей умерло в раннем возрасте. В 1736 году она с горечью подсчитывала: «Вот все мое потомство — шесть сыновей и три дочери, двадцать внуков и двадцать внучек, а всего пятьдесят восемь человек. Тридцать трех из них я пережила. Надеюсь, встречу их на небесах среди овечек Христовых. Как часто перечитываю этот скорбный список».

Сара Гудхью, тоже уроженка Ипсвича, в 1681 году трогательно напоминала своим детям о том, что обычно делал ее муж, вернувшись домой с работы. Он был любящим и внимательным отцом и с радостью «брал малышей на руки, не знавшие отдыха… Не сомневайтесь, что вы росли окруженные его нежной заботой и любовью. Я уверена: он любил вас всех, так что я не знаю, кого из вас он любил больше других».

С конца XVII века в дневниках и письмах все чаще встречаются выражения, свидетельствующие о любви родителей к детям. Одновременно новое поколение врачей начинает призывать матерей самим кормить новорожденных грудью. Врач Уильям Кадоган в труде «Очерк о грудном вскармливании детей» (1748) признается, что не находит ни одного разумного довода в пользу передачи детей кормилицам. Книга получила одобрение влиятельного сиротского приюта «Фаундлин Хоспитал» в Лондоне, благодаря чему обрела широкую популярность. «Мне совершенно непонятно, — пишет автор, — откуда взялась традиция отдавать младенцев на вскармливание и воспитание чужим женщинам, которые не понимают и не любят этих детей так, как их родители». Кадоган рекомендовал «каждому отцу присматривать за тем, как растет его дитя, руководить уходом за ним и направлять заботу о нем, полагаясь на свой разум и здравый смысл» (у врачей эпохи Просвещения было принято делать акцент на «разум и здравый смысл»).

Несколькими годами позже совету Кадогана последовала законодательница мод красавица Джорджиана, герцогиня Девонширская. Обнаружив, что нанятая кормилица часто бывает пьяна и «от ее постели разит вином», герцогиня поступила совершенно неожиданным для аристократки образом: сама начала кормить грудью новорожденную дочь.

Это было вполне в духе XVIII века с его представлениями о воспитании детей, развиваемыми Жан-Жаком Руссо. Он писал, что родители должны относиться к своим детям с любовью и добротой, позволять им одеваться и жить просто и естественно, а не сковывать их свободу тесным платьем и не помыкать ими на каждом шагу.

Началась повальная мода на грудное вскармливание, так что Джеймс Гилрей[24] в 1796 году даже нарисовал карикатуру, на которой спешащая на званый ужин модная мать перед выходом из дома энергично выдавливает из груди каплю молока.

Медики продолжали кампанию за материнское вскармливание, но в XIX веке дело получило новый, неожиданный поворот. Практика использования кормилиц отнюдь не зачахла — она породила чудовище в виде «детских ферм».

Женщина, находившаяся в материально стесненных обстоятельствах, специально рожала ребенка, чтобы получить доходное место кормилицы, а собственного младенца отправляла на «детскую ферму». Здесь детям почти не уделяли внимания, и некоторые из них умирали. «Почему матерям позволяют жертвовать своими детьми, отправляя их на медленную смерть от болезней, и зарабатывать на вскармливании чужих детей?» — вопрошал «Британский медицинский журнал».

Модная мамочка, подражая герцогине Девонширской, забирает своего младенца у кормилицы и сама кормит его грудью.

Медиков услышали, и в 1872 году был принят Билль об охране жизни ребенка. Его влияние ощущается и сегодня: в обязанности государства входит отбор и регистрация тех, кто работает с детьми, а также контроль над ними. Согласно этому документу, женщины, заботившиеся о чужих детях дольше двадцати четырех часов, были обязаны официально регистрироваться, и с тех пор дети кормилиц начали «исчезать» реже. С 1860-х годов матери все чаще прибегают к искусственному вскармливанию, начинается широкое производство детских бутылочек. По мнению миссис Битон[25], детские смеси «более питательны» и предупреждают рахит.

Несмотря на заботу государства о благополучии малышей, в викторианских семьях среднего сословия, где сохранялся строгий бытовой распорядок, детей по-прежнему держали на удалении от родителей. Их место было наверху, в детской или в классной комнате, и вместо матерей за ними присматривали няньки и гувернантки. «Маленький незнакомец в нашей обители» — так назвал своего первенца художник Эдвард Берн-Джонс, намекая на отсутствие близких отношений между родителями и детьми. В представлении традиционной викторианской семьи детей не должно быть ни слышно, ни видно, пока они не достигнут зрелости и не займут свое место в мире взрослых. Существовало большое различие между детьми шестнадцати и семнадцати лет. Шестнадцатилетний подросток одевался и питался как ребенок, спал в детской, оставаясь на периферии жизни родителей, но едва достигнув семнадцати лет, юноша или девушка сразу переходили в разряд взрослых: ему или ей отводилась отдельная комната, разрешалось общаться с родителями и их друзьями.

Понятие о подростковом периоде, промежуточном этапе жизни человека, появилось лишь в 1950-е, совпав с послевоенным бумом строительства жилья. Родители впервые получили возможность предоставить старшему ребенку собственную комнату, а не селить его вместе с младшими братьями и сестрами, чтобы выделить комнату для няни. Имея собственную комнату, подросток мог обзаводиться одеждой, соответствующей его возрасту, коллекционировать диски, плакаты, игры.

Однако к младшим детям по-прежнему относились как к бесправным домочадцам, которые должны подчиняться старшим и чьи потребности и желания учитываются в последнюю очередь. Сегодня трудно поверить, что еще тридцать лет назад дети играли второстепенную роль в жизни семьи. В 1974 году Теренс Конран, описывая детские спальни, замечал: «Бессмысленно тратить большие деньги на убранство комнат для малышей. Они не оценят финансовых жертв и будут крайне возмущены, если вы станете ругать их за изрисованные стены и грязные пятна». Сегодня эта точка зрения расходится с политикой магазинов сети «Хабитат», основанной самим же Конраном. Ее не разделяют и представители огромной индустрии мебели и всевозможных устройств и приспособлений для детских спален. В наши дни дети занимают в семье положение равных с взрослыми, если не выше, и родители тратят на них больше средств, чем на себя. Любящие родители существовали во все времена, но никогда прежде семья не ставила интересы детей во главу угла, как это происходит сейчас.

Многие думают, что в Британии практика передачи младенцев кормилицам умерла на рубеже XIX и XX веков, однако она была довольно широко распространена вплоть до 1940-х годов и по-прежнему бытует в некоторых странах. Возможно, те матери, у которых нет молока, но которые хотят, чтобы их дети пользовались преимуществами грудного вскармливания, когда-нибудь возродят институт кормилиц.

Глава 4. ИСПОДНЕЕ

Удобное одеяние, которое мы все носим, но о котором не говорим.

Леди Честерфилд (о панталонах), 1850

Что вы делаете утром, как только проснетесь? Врач Эндрю Бурд, живший в эпоху Тюдоров, рекомендовал «потянуться, прокашляться, отхаркнуть мокроту, затем пойти в уборную и опорожниться». Вы, скорее всего, тоже сначала потягиваетесь и идете в ванную. Потом подбираете наряд, в котором будете представлять свою персону в течение дня.

Одежду всегда хранили в спальном покое, и только в домах знати имелся гардероб. Изначально так назывался не предмет мебели, а отдельная комната, которую обслуживали особые слуги. Гардеробное ведомство (англ. wardrobe, от warders of the robes — «хранители платья») было особым подразделением королевского двора. Его служители заботились об одежде короля и королевы, следили за состоянием декоративных и обивочных тканей в их покоях. Со времен Эдуарда III у служителей королевского гардероба в лондонском Сити имелся собственный центральный склад, что было удобно для торговцев тканями. (О нем напоминает название церкви Святого Андрея-у-Гардероба, расположенной возле собора Святого Павла.) В XVII веке в распоряжении короля находились такие службы, как «большой гардероб» (центральное хранилище), «постоянный гардероб» (по одному в каждом королевском дворце) и «походный гардероб», путешествовавший вместе с ним.

Позже гардеробом стали называть деревянный шкаф, который сегодня можно увидеть в любой спальне, но это произошло лишь в XIX веке. Ткани и портьеры в Средние века хранились в сундуке или на перекладине. Шкафа с полками и створками в средневековой спальне не было. Похожий на него предмет мебели находился в большом зале или в кухне и представлял собой открытую или закрытую полку, на которую ставили чашки. Постельное и столовое белье, а также одежду держали, как правило, в сундуках, и дамы георгианской эпохи не «вешали», а «укладывали» свои платья.

Современный вертикальный шкаф-гардероб возник вслед за появлением на свет вешалки. Для женской моды викторианской эпохи были характерны пышные и более широкие, чем прежде, юбки, на которые шло огромное количество материи, и их требовалось где-то хранить. В гардеробных и спальнях знатных дам появились оттоманки и пуфы. И вот наконец была изобретена вешалка. Она была деревянной, узкой, похожей на современные плечики и позволяла хранить одежду в шкафу в вертикальном положении. В 1904 году некий немецкий путешественник отмечал, что в гардеробах англичанок «на вешалках висят одни только юбки, занимая все отделение, предназначенное для развешивания одежды, а остальные вещи уложены горизонтально, как мужская одежда». Но вскоре придумали вешалку с нижней планкой, которая вытеснила своих предшественников. Сегодня на такие вешалки обычно вешают рубашки, пальто, брюки и платья.

На протяжении столетий короли и знатные вельможи надевали нижнюю рубашку в той комнате, где спали. Вслед за этим начинался утренний прием: король выходил из спального покоя в комнату, куда пускали приближенных и где слуги подавали ему одежду. Соответственно короли были привычны к тому, что придворные видят своих монархов в исподнем.

Как ни странно, мы располагаем довольно обширными сведениями о таком интимном предмете, как нижнее белье. Скажем, название древнего рыцарского ордена — благороднейшего ордена Подвязки — появилось в связи с попыткой скрыть конфуз дамы, нечаянно продемонстрировавшей окружающим нательную часть своего туалета. «Стыд тому, кто подумает дурное» (Honni soit qm таї у pense), — усовестил придворных Эдуард III, когда те злорадно посмеялись над графиней Солсбери, случайно обронившей на пол подвязку. Эти его слова и стали девизом ордена.

На самом деле нижнее белье часто выставляли (и выставляют) напоказ намеренно, например с целью обольщения. Так в 1630-е поступали кавалеры[26], носившие отделанные кружевом сорочки, так же в XXI веке ведут себя городские парни, щеголяя в джинсах с низкой талией, из-под которых виднеются трусы от Кельвина

Кляйна. А Моника Левински опытным путем установила, что даже самый могущественный человек Америки может растаять при виде трусов-стрингов.

Вообще говоря, выглядывающее из-под верхней одежды нижнее белье — признак дурного тона. Книга наставлений «Парижский домохозяин» (конец XIV века) предписывала молодым француженкам тщательно заботиться о своем туалете: «следите, чтобы ворот вашей сорочки или лиф не выглядывал из-под платья, как это бывает у пьяных, слабоумных или невежественных женщин».

Тем не менее иногда принимать гостей неглиже значило выказывать им свое глубокое уважение. Например, крайне самоуверенный Уинстон Черчилль вел непринужденные беседы с подчиненными, принимая ванну. Утром 17 июня 1520 года, когда близ Кале должны были встретиться монархи двух стран, Франциск I неожиданно явился в спальню Генриха VIII и в знак тесного союза между Францией и Англией лично вручил английскому королю свою сорочку. (Этот деликатный жест был необходим, потому что несколькими днями раньше Франциск одолел Генриха в борцовском поединке и тот пребывал в дурном настроении.)

Телохранитель Генриха VIII обычно помогал королю надевать сорочку в спальном покое, после чего тот неглиже выходил в смежные личные покои, куда имели доступ еще несколько человек. Здесь хранители гардероба держали наготове королевскую одежду, а камердинеры передавали ее придворным более высокого ранга — «джентльменам спального покоя», то есть камер-юнкерам. Именно они одевали короля. Грумы имели наказ обращаться с одеждой короля со всем почтением, им запрещалось «прикасаться к королевской особе и вмешиваться в процесс одевания». Они могли только согреть одежду короля у огня.

В бесчисленных королевских спальнях надежный слуга, обычно из числа аристократов, в соответствии с правилами королевской спальни Вильгельма III был обязан согревать королевскую сорочку «у огня и держать ее до тех пор, пока мы не будем готовы надеть ее». Хорас Уолпол[27], посетив в 1765 году двор французского короля Людовика XV, отмечал, что прилюдное одевание монарха проходило четко и слаженно, словно заранее отрепетированное представление. «Вас впускают в спальный покой короля, как только он наденет сорочку. Облачаясь, он добродушно болтает с окружающими». Но даже этот на редкость толерантный король не терпел, когда переступали грань дозволенного, и «свирепо смотрел на незнакомцев».

Подобная церемония одевания проходила и в спальных покоях влиятельных дам. В дневнике писателя и мемуариста XVII века Джона Ивлина есть запись о том, как однажды его пригласили в спальный покой фаворитки Карла II. Герцогиня Портсмутская «в легком неглиже только что покинула постель, а Его Величество и кавалеры стояли вокруг и смотрели, как камеристки причесывают ее». Эту приятно возбуждающую сцену могли наблюдать многие другие придворные и приятели короля.

Чуть позже и английская королева Анна одевалась в своем просторном спальном покое в присутствии множества слуг. Старшей по рангу была смотрительница гардероба, за ней шли старшие фрейлины, все до единой аристократки, младшие фрейлины, камеристки, куаферы и, наконец, паж черной лестницы.

Разъемные панталоны королевы Виктории. Женщины начали носить панталоны в XIX веке. Первые панталоны имели своеобразный крой: штанины для удобства отправления еcmественных надобностей не сшивали.

Предметы туалета королевы тоже подразделялись по степени важности, и каждый участник церемонии одевания имел право дотрагиваться только до того из них, который соответствовал его статусу. Например, старшая фрейлина надевала на королеву нижнюю сорочку — соприкасавшаяся с телом монаршей особы, та считалась самым значимым предметом королевского одеяния. Она же по завершении туалета вручала королеве веер — этим ее участие в одевании ограничивалось. Более «низкую» работу — шнуровку корсета, надевание юбок с кринолином, застегивание крючков на платье — выполняли младшие фрейлины и камеристки, ну а скромная роль пажа сводилась к обуванию королевы. Обязанности смотрительницы гардероба не требовали от нее больших физических усилий, но были самыми почетными: она подавала королеве драгоценные украшения. Представив себе, как полуодетая королева, ежась от холода, стоит на всеобщем обозрении в окружении суетящихся слуг, мы можем ей только посочувствовать.

Документальные источники свидетельствуют, что церемония одевания знатных особ отличалась поразительной многолюдностью, причем большинство из ее участников были просто «на подхвате». Но слуг хватало не только на время одевания: в 1512 году главный зал (гостиную) в доме графа Нортумберленда обслуживали утром двадцать человек, днем — восемнадцать, вечером — нс менее тридцати. Многочисленная прислуга была (и остается) показателем влиятельности и высокого статуса человека. Всех превзошли монархи периода барокко: когда Людовик XIV переезжал со своим двором с места на место, для перевозки его свиты и вещей требовалось 30 000 лошадей. Естественно, люди более низкого происхождения постоянно сетовали на нехватку слуг. Элизабет Спенсер, желавшая, чтобы муж раскошелился для нее еще на одну камеристку или компаньонку, писала в 1594 году: неприлично, что у нее «одна-единствснная несчастная камеристка».

Большое количество слуг держали еще и по той причине, что одеться без посторонней помощи было просто невозможно. До изобретения пуговиц в XIV веке требовалась как минимум лишняя пара рук, чтобы при-шнуровать рукава к платью. Средневековый рыцарь не мог обойтись без оруженосца, который «помогал одеться, затянуть шнуровку, подвязать чулки и заботился о том, чтобы все вещи имели опрятный вид». Один средневековый трактат дает камердинеру рекомендацию быть своему господину одновременно и стилистом, и костюмером: «Прежде чем он выйдет на люди, смахни с него все пылинки и, будь он одет в атлас, багряницу, бархат, пурпур или парчу, проследи, чтобы выглядело все чисто и красиво».

Неудивительно, что слуги, одевавшие своих хозяев в спальных покоях, становились им близкими друзьями. В 1643 году случилась трогательная сцена на поле битвы — Люшиус Кэри, первый виконт Фолкленд, погиб в схватке, и никто, кроме камердинера, не сумел опознать его тело: «…тело его светлости не удавалось найти; он был раздет, истоптан, искалечен. Лишь тот, кто прислуживал ему в спальном покое, взялся отыскать его среди других тел по родинке, что была у его сиятельства на шее. По этой метке он и нашел его».

С другой стороны, необходимость иметь личных слуг порой превращалась в зависимость: английские денди конца XVIII века, казалось, были «совершенно не способны пошевелиться без помощи своих камердинеров… Если слуге случалось отлучиться, его господин лежал беспомощно в постели, будто перевернутая черепаха на кухонном столе».

Среди предметов одежды всем нам известного средневекового рыцаря вы не отыскали бы трусов (в привычном для нас виде). Мужчины завязывали между ног полы длинной рубахи или надевали нечто вроде полотняного подгузника. Первые кальсоны появились в XVII веке — длинные шелковые подштанники с разрезом сзади, чтобы было удобно отправлять естественные надобности. Английский король Карл II в конце 1660-х носил шелковые трусы. После Карла II и его преемника Якова II на трон взошел Вильгельм III, отличавшийся весьма вульгарным вкусом в отношении нижнего белья. Нам известно, что ему нравились зеленые гольфы и красная нижняя сорочка (сегодня и то и другое хранится в коллекции костюмов в Кенсингтонском дворце). Сорочка — миниатюрная, как и сам король, не имеет спереди застежек. Должно быть, ее края скалывали или даже сшивали каждый раз, когда он ее надевал, — ничего удивительного, ведь застежку-молнию тогда еще не изобрели.

Фасон женских платьев XVI–XVIII веков просто-напросто исключал ношение панталон. Надевать их под громадную юбку на обручах не имело смысла, поскольку снять панталоны, чтобы сходить по нужде, было невозможно, не раздевшись полностью. Поэтому женщины ходили без исподнего и присаживались на горшок, как только возникала необходимость. Это означало, что туалеты были всюду и нигде. В спальне, в прихожей, даже на улице — любой уголок мог стать уборной. (Порой горшок использовали, даже не вылезая из постели, судно «согретое, по ободу укрытое фланелью» было предпочтительнее.)

Во времена Джейн Остин и эпохи Регентства, когда пришла мода на более изящные, свободные и не столь громоздкие платья, женщины по примеру мужчин стали носить панталоны под легкими прозрачными юбками, не скрывающими особенностей фигуры. Самые первые панталоны имели длинные штанины, но при этом все равно считались пикантным предметом туалета. Леди Честерфилд в 1850 году в письме к дочери рассказывала о юной особе «в юбке на дюйм выше моих лодыжек»: из-под юбки выглядывали «рюшки того удобного одеяния, которое мы позаимствовали у противоположного пола и носим, но о котором не говорим».

Панталоны, несмотря на изначальную фривольную репутацию, быстро утвердились в женском гардеробе. Всеобщему повальному увлечению поддались даже фрейлины королевы Виктории. В 1859 году достопочтенная Элинор Стэнли рассказывала о том, как герцогиня Манчестерская перелезала через калитку: «Зацепилась обручем своей клетки и, разумеется, полетела кувырком… Остальные дамы не знали, плакать им или смеяться, ведь часть ее нижнего белья, состоявшего из алых шерстяных панталон, была выставлена на всеобщее обозрение».

Примечательно, что Элинор Стэнли назвала кринолин «клеткой». Но эти жесткие нижние юбки на металлическом, проволочном или деревянном каркасе сковывали движения, и женщины действительно чувствовали себя в них как в клетке.

Мы должны сказать спасибо тем представительницам дамского пола, благодаря которым нас перестали упаковывать в объемистые панталоны и громоздкие многослойные юбки. Так, важный вклад в борьбу за свободу движений женщины внесла американка Амелия Дженкс Блумер, рискнувшая надеть турецкие шаровары в паре с верхней юбкой. Этот наряд получил название «блумеры», хотя на самом деле его придумала не сама Блумер, а ее подруга Либби Миллер. Говорили, что «блумеры» особенно «подходят для любого вида локомоции», включая новое изобретение — велосипед. «Ничто pia свете так не поспособствовало эмансипации женщин, как езда на велосипеде, — говорила в 1896 году суфражистка Сьюзен Б. Энтони. — Я радуюсь каждый раз, когда вижу женщину, проезжающую мимо на велосипеде. Велосипед дарит ощущение свободы и уверенности в собственных силах».

Несмотря на противоречивое отношение общества к широким шароварам, они не воспринимались как непристойность, и чести миссис Блумер ничто не угрожало. Ревностный борец за недостижимые цели, жена квакера, она также была активным участником Женского общества трезвости. Она произносила пламенные речи на митингах и собраниях, призывая отказаться от алкоголя и (с переменным успехом) пропагандируя «блумеры».

В Британии инициатором подобных нововведений выступало Общество удобной одежды. Оно было основано в 1881 году виконтессой Харбертон. Год спустя в здании муниципального совета Кенсингтона состоялась выставка «Гигиеничная одежда». «Ни одна девушка или женщина детородного возраста, — писала леди Харбертон, — не должна носить нижнее белье общим весом более 7 фунтов»[28]. Итак, что же изменилось? Во-первых, взамен корсета появился корсаж-майка. Во-вторых, в 1920-е у дам вспыхнула страсть к всевозможным панталонам — фривольным, изящным, воздушным, часто сшитым из новых тканей. (Роберт Гук еще в 1664 году высказал идею о том, что можно прясть волокно из «клейкого вещества», как это делает шелкопряд, но искусственный шелк, то есть вискоза, был изобретен лишь в 1905 году.) Тем не менее наиболее респектабельные женщины и в XX веке продолжали носить длинные панталоны. Розина Харрисон, горничная леди Астор (первой женщины, ставшей депутатом британского парламента), вспоминает, что та «трепетно относилась к своему нижнему белью. Его держали комплектами, для которых я шила шелковые мешки, украшая их вышивкой голубыми и розовыми нитками в жокейские цвета его светлости… Это были панталоны выше колен».

Вторая мировая война сообщила женскому нижнему белью аскетическую простоту и строгость: появились убогие трусы, прозванные «туши свет» (также известные как «губители страсти» и «мужское разочарование»), — официально утвержденная модель цвета хаки, синего или черного. Они прилагались к юбке по колено — части женской военной формы. Многие комплекты белья так и оставались ненадеванными. Их лишь предъявляли при осмотре личных вещей отглаженными и аккуратно сложенными.

Но вот панталоны надеты, а значит, пришла пора заняться сложным и глубоко личным процессом формирования силуэта. Представления о том, какая часть тела является наиболее эротичной и вызывает наибольшее восхищение, менялись порой весьма значительно. При Тюдорах гордостью мужчин были накачанные икры. «Смотрите, какие у меня крепкие икры!» — похвалялся Генрих VIII, похлопывая себя по ноге. Во времена правления Стюартов в моде была открытая женская грудь, как на Крите в минойскую эру, но прошло два века, и Каролина Брауншвейгская, выписанная из-за границы будущая супруга Георга IV, своим низким декольте привела двор короля в замешательство, хотя в ее родной Германии считалось, что она одета вполне пристойно. «Такой разряженной фифы с оголенной грудью и накрашенными бровями свет еще не видывал!» — возмущались придворные.

В своих спальнях дамы, смотрясь в зеркала, то благодарили, то проклинали природу, которая наделила их формами, соответствующими или, напротив, не соответствующими действующим канонам красоты. Эталон женской груди постоянно менялся: в чести была то пышная, то плоская грудь. Книга о косметических средствах, написанная в XVII веке, советует «сохранять маленькую грудь», «препятствовать ее росту» и «придавать упругость мягкой обвислой груди». В конце 1800-х признание получил живот. Возможно, художники, которые любили изображать женщин с мощными бедрами и выступающим животом, преклонялись перед их плодовитостью. Но уже в начале XIX века большой бюст приводил Уильяма Вордсворта в смятение: однажды он видел грудь, похожую на «два стога сена. Они надвигались на меня, и от ужаса я сжался в комок». Но модный в эдвардианскую эпоху силуэт, напоминающий голубя-дутыша, без большой груди создать было невозможно. Пышный зад тоже периодически входил в моду, а в конце XIX века он приобрел и вовсе необъятные размеры благодаря турнюру, который использовала любая женщина, желающая выглядеть стильно.

Секреты идеальной фигуры (около 1810 года).

О привлекательной фигуре заботились не только женщины. Автор книги «Лондонский торговец» (1747) Р. Кэмпбелл высмеивает лондонских щеголей за зависимость от тех, кого называет «торговцами образом». Модники «живут только тем, что даруют им портной, галантерейщик и постижер». Без одежды они «совсем другие особи», «марионетки без ниточек, висящие на крючках». Георг IV, человек со странностями, вечно накачанный бренди, в парике, напудренный и напомаженный, ко всему прочему постоянно носил корсет. Тот, что ему надевали в детстве (сейчас экспонируется в Коллекции королевского церемониального платья в Кенсингтонском дворце), помогал формироваться правильной осанке, а взрослый (не сохранился) скрывал полноту и помогал держаться на ногах. (Представление о том, что средневековые рыцари носили корсеты, основано на неверном переводе латинского слова — рыцари корсетов не носили.)

В мужском костюме следующего поколения появляется толстая подкладка на груди, которая облагораживала силуэт джентльмена при взгляде на него в профиль. Такую потайную деталь, добавляющую мужественности внешнему облику, использовал в своем туалете принц Альберт. Об этом позволяет судить его военное обмундирование, представленное в Музее Лондона.

Женский силуэт мог многое рассказать о социальном статусе его обладательницы. Представим себе деревенскую девушку, впервые в жизни прибывающую в почтовой карете в георгианский Лондон. Она быстро находит новых подруг, которые с готовностью, наводящей на подозрения, помогают ей избавиться от деревенских манер.

Нескладная невзрачная девчушка

Явилась в Лондон; ни знакомых, ни друзей;

Я стала ей наставницей, подружкой,

Румяна, пудру подарила ей.

Разумеется, наивная простушка становится проституткой, как и ее товарка, от лица которой ведется повествование. Проститутка георгианской эпохи на гравюрах и карикатурах (предположительно, в реальной жизни тоже) сигнализирует о своей доступности, приподымая край юбки и выставляя напоказ лодыжку.

Туго затянутый корсет — обязательный элемент женского костюма XVIII века. Самостоятельно надеть его было трудно, так что остается только догадываться, как простолюдинки обходились без горничных. Вариантов здесь два. Во-первых, можно было просто спать в корсете и не мучить себя, ежедневно надевая и снимая его. Во-вторых, можно было шнуроваться, протянув один шнурок через все дырочки сверху вниз, второй - снизу вверх. Потом правую руку завести назад через правое плечо и взяться за верхний конец, а левую руку завести за спину и взяться за нижний, чтобы затем, распрямив руки, затянуть корсет.

От особенно тугой шнуровки страдали дамы викторианской эпохи. Книга «Советы замужней женщине» (1853) не рекомендует затягивать талию до обхвата менее 69 сантиметров, потому что, стремясь сузить талию до желанных 54 сантиметров, дама жертвует «удобством, здоровьем и счастьем». Женщины отказывались расставаться с корсетом даже в самых крайних случаях. Тот же автор отмечает, что «корсет нельзя носить» во время схваток. (Тем не менее роженице полагалось надевать нижнюю сорочку, нижнюю юбку и пеньюар и повязывать вокруг живота широкий пояс.)

Корсет мог причинять женщинам нестерпимую боль, и викторианские книги с наставлениями для дам содержали советы, как обрабатывать на теле натертые места и другие повреждения. Археологи Музея Лондона, исследуя скелет женщины викторианской эпохи, обнаружили, что он сильно деформирован в результате ношения туго затянутого корсета. Они также заметили, что у женщин, живших до начала XIX века, когда появилась фигурная колодка, позволившая шить обувь отдельно для левой и правой ноги, были деформированы кости стоп.

С изобретением корсажа-майки в конце XIX века моделирование фигуры перестает быть неотъемле-мои частью повседневной жизни женщин.

Корсет с подвязками для чулок, 1940-е (фирма «Берли»).

Мужчины от этой практики отказались еще раньше. В XX веке на смену корсету приходят бюстгальтер и пояс для чулок, хотя последний тоже постепенно выходит из употребления. До сих пор девочки-подростки грезят о белье, которое считают признаком взрослости. «Ты слышишь меня, Господи? — молится юная героиня произведения Джуди Блум[29]. — Это я, Маргарет. Я только что сказала маме, что хочу носить лифчик. Пожалуйста, помоги мне вырасти, Господи. Сам знаешь где».

Прежде чем завершить главу о нижнем белье, давайте совершим небольшой экскурс в занимательную историю кармана. Разнообразие и качество вещей, находящихся в дамской сумочке, способны кратко поведать об интимной стороне жизни современной женщины. Предшественником дамской сумочки был еще более интимный предмет — подвязанный к поясу кармашек или мешочек (вроде того, что Люси Локет потеряла, а Китти Фишер нашла[30]).

Раньше были воры, которые специализировались исключительно на краже подвесных кошельков. «Моя специальность — обчищать женщин. Это тончайшее искусство: надо незаметно запустить руку под дамские нижние юбки и вытащить оттуда кошелек», — хвастался один карманный воришка, герой романа Фрэнсиса Ковентри «История маленького Помпея» (1751). Выражение «сунуть руку в дамский карман» часто означало «соблазнить». Но в 1760-е началось массовое производство всевозможных потребительских товаров, они стали доступны, и тут же появились дамские сумочки для ношения кошельков, вееров, расчесок и денег. С этого момента дни кармана как чего-то существовавшего отдельно от юбки были сочтены. В 1799 году «Таймс» упомянула об «окончательном отказе от женского кармана», а дамскую сумочку вскоре стали считать обязательным аксессуаром.

Итак, карман стали вшивать в юбку, а дамская сумка прочно вошла в жизнь своей обладательницы. Оба предмета — и карман, и сумка — части личного пространства, по которым можно судить о потребностях, желаниях и намерениях их владельцев. В этом они очень схожи с комнатой, по-английски называющейся closet.

Глава 5. МОЛИТВЫ, ЧТЕНИЕ, СЕКРЕТЫ

Все суета сует.

Девиз на стене личного кабинета XVII века в замке Болсовер (графство Дербишир)

Вам наверняка случалось запираться от всех, чтобы заняться чем-то личным. Когда-то для этого в доме существовала специальная комната, которая постепенно утратила свое изначальное предназначение, подобно аппендиксу в теле человека, — личный кабинет (англ. closet).

Изначально спальня была местом не только для сна, но и для молитвы, а также учебы и научных занятий. Потом Тюдоры, обожавшие всякие архитектурные новшества, стали пристраивать к спальне маленькую комнату, которая и получила название «клозет». Богато убранные, часто оборудованные полками, на которых хранились ценные вещи, эти чудные каморки по мере развития архитектуры сошли на нет. Однако на протяжении примерно двух столетий именно они обеспечивали человека личным пространством в доме. Здесь уединялись, когда хотели заняться чем-то в одиночестве — помолиться, почитать, поразмышлять. Там же хранили дорогие произведения искусства, музыкальные инструменты, книги.

Маргарет Кэвендиш, английская писательница XVII века, за работой в своем личном кабинете: вокруг головы витают мысли.

Ближе к концу Средневековья все шире распространяется грамотность, и мы видим, как меняются настроения людей: многие охотно тратят время на самих себя. Мода на чтение побуждает к уединению, и возникает потребность в отдельных маленьких комнатах. О желании побыть одному говорит Карл, герцог Орлеанский (племянник французского короля) в своем стихотворении, написанном в заключении в лондонском Тауэре. Он попал в плен к англичанам после их победы в битве при Азенкуре (1415) и провел в заточении 25 лет. Пожалуй, герцог Орлеанский — первый в истории человек, о котором достоверно известно, что он страдал мучительными (но плодотворными для его поэтической музы) приступами меланхолии, которая была так свойственна людям эпохи романтизма и совершенно не характерна для тех, кто жил в Средние века. Тоскуя по родине в заточении, несчастный герцог ни с кем не мог поделиться своими переживаниями.

Уже давно охвачен я печалью,

Уже давно не радовался я,

Я сторонюсь приятелей, знакомых.

Стесняются меня мои друзья.

Молельня Эдуарда I в Тауэре рядом со спальным покоем — единственное помещение, где король мог побыть в одиночестве. Один из первых в истории личных кабинетов.

Появление личных кабинетов, этих новых помещений для уединения, также связано с традицией молитвы. Как сказано в Евангелии от Матфея, «ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, который втайне; и отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно»[44]. Предшественником личного кабинета была частная молельня наподобие той, что находилась рядом со спальным покоем Эдуарда I в лондонском Тауэре.

Если дом был недостаточно велик и места для помещения, предназначенного для общения с Господом, в нем не имелось, молиться можно было в любой комнате. В XVII веке в Лондоне жил резчик по дереву по имени Ниемая Уоллингтон. Ревностный пуританин, не отличавшийся веселым нравом, он часто предавался молитвам, а кроме того, вел подробные дневники, которые дают редкую возможность заглянуть во внутренний мир склонного к самоанализу набожного обывателя. Однажды зимним вечером на чердаке, который служил ему личным кабинетом, на него снизошло озарение: «Я поднялся на чердак, чтобы помолиться, как обычно, и нашел в молитве огромное утешение. И когда помолился, подошел к чердачному окну и возвел глаза к небесам… Созерцая звезды, прекрасные создания Божии, я вдруг постиг, какое это прекрасное место — Царствие Небесное». Правда, время от времени у Уоллингтона случались приступы умственного расстройства, и тогда дьявол искушал его выпрыгнуть из чердачного окна, чтобы свести счеты с жизнью. Ему было «очень трудно устоять перед этим искушением, но Господь из великой любви и милосердия тотчас же заставлял меня спуститься вниз».

В числе предметов, хранившихся в личных кабинетах, были часословы — требники, распространенные до периода Реформации. Из монастырей они попадали в частные руки и вдохновляли своих владельцев на религиозные мысли. По велению Эдуарда IV главный хранитель «большого гардероба» отвечал за «одежду» для драгоценных, высоко ценимых и горячо любимых королем книг. Их переплетали в бархат и сине-черный шелк, отделывали тесьмой, снабжали шелковыми закладками, «пуговицами» из синего шелка и золота, застежками из меди и золота, украшенными розами и королевским гербом. Жена некоего торговца из Порка, Агнес Халл, завещала свой молитвенник дочери. Конечно, декор его был не настолько пышным, как у королевских книг, но он был не менее дорог владелице. О своем молитвеннике Агнес говорила: это книга, «которую я беру в руки каждый день». Такие богато отделанные, изготовленные вручную часословы, нередко помеченные именами владельцев, король-протестант Эдуард VI запретил в 1549 году. Тем не менее многие католические семьи продолжали их хранить и втайне читать, а поскольку делать это было запрещено, к старым требникам стали относиться с особым трепетом.

Хотя первоначально личные кабинеты были связаны с религией, они имели и светское предназначение. Торговцы, уединяясь там, вели записи в счетных книгах и подбивали баланс расходов и доходов. Там же обычно писали письма детям, покинувшим дом, или разглядывали порнографические картинки — те, у кого они имелись.

Много секретов хранила Элизабет Дайсарт, герцогиня Лодердейл. Говорили, что до вступления в брак с влиятельным герцогом Лодердейлом она была любовницей Оливера Кромвеля и являлась членом «Запечатанного узла» — тайной организации, которая поддерживала Карла II в изгнании. В ее доме, Хэм-хаусе, стоявшем на берегу Темзы, было целых два кабинета — наружный и внутренний. В первом герцогиня принимала посетителей, второй использовала только в личных целях. Здесь она прятала картины, выдававшие ее опасную в то время приверженность к католичеству, здесь держала две полки с любимыми книгами, а также лакированную шкатулку с леденцами и деликатесным продуктом — чаем.

Кое-кто предавался в кабинете такому интимному занятию, как любование миниатюрами. Эти крошечные портреты милых сердцу людей хранились тщательно упакованные, и если их показывали, то лишь близким людям (как сегодня вы, например, показываете друзьям фотографии своих детей, снятые на мобильный телефон). Шотландский посол во время визита к Елизавете I во дворец Хэмптон-Корт однажды был удостоен редкой привилегии: его пригласили в спальный покой королевы, где она «открыла маленький шкафчик, в котором лежали завернутые в бумагу самые разные миниатюры». Одной из них оказался портрет ее кузины, королевы Марии Шотландской, и они вместе его рассматривали. Со стороны Елизаветы I этот дружеский жест был знаком особого внимания послу, а также, через него, и шотландской королеве.

Поскольку кабинеты были закрытой, частной территорией, куда многим хотелось бы заглянуть, в литературе появился особый жанр, посвященный описанию того, что происходит в кабинетах знаменитостей. Подобно современным журнальным статьям о любовных приключениях кинозвезд, книги «За дверью личного кабинета королевы» (1655) и «Личный кабинет сэра Кенелма Дигби» (1669) написаны от лица приближенных слуг, знавших всю подноготную своих хозяев. Оба издания, по сути, похожи на сборники рецептов и описывают тайные методы лечения болезней, способы приготовления особенных блюд и экзотических косметических средств. Этим сборникам в XVI веке предшествовала книга Джона Партриджа «Сокровищница полезных идей и секретов, которую обычно называют тайником хорошей домохозяйки^ (1584). Она содержит самые разные рецепты — от окрашивания перчаток в желтый цвет до лечения «омерзительной французской болезни» (под последней имелся в виду сифилис).

Личные кабинеты были очень маленькими, зато роскошно украшенными. В кабинете XVII века в замке Болсовер, устроенном для влиятельного роялиста герцога Бьюкасла, панельная обшивка имитирует текстуру древесины и декорирована золотой краской. В этой комнате, отделанной золотом, с потолком, расписанным игривыми сценами с участием олимпийских богов и богинь, герцог время от времени снимал маску аристократа. Здесь он возвращался к своей человеческой природе, скрытой за показным блеском великосветской жизни. Как гласила надпись у него над окном — «Все суета сует».

Со временем личные кабинеты поменяли свое назначение. Некоторые из них превратились в хранилища ценных произведений искусства, сначала расширившись до комнаты под названием «кабинет», а потом — до картинных и скульптурных галерей. (Современный кабинет министров Великобритании ведет свое происхождение от комнаты, названной кабинетом. Одно время премьер-министр собирал ближайших соратников на совещание у себя в личном кабинете.) Другие личные кабинеты «эмигрировали» в Америку вместе с отцами-пилигрима-ми, и в США до сих пор английским словом closet называют стенной шкаф для личных вещей. В фильме «Секс в большом городе» заполненный обувью большой стенной шкаф в нью-йоркской квартирке Кэрри символизирует ее мечты и надежды.

А вот в Англии личные кабинеты при спальных покоях ушли в небытие. Женщинам их в какой-то мере заменил комод с нижним бельем — самое очевидное место для хранения дневников и ценных вещей. И если бы герцог Ньюкасл перевоплотился в нашего современника, не исключено, что предаваться размышлениям он бы предпочел где-нибудь в саду.

Глава 6. НЕЗДОРОВЬЕ

Возьми: жирную кошку, сдери с нее шкуру, зажарь, собери вытекший жир и натри им больного.

Рецепт лекарства XIV века от воспаления горла

Врачевание — еще один щекотливый аспект истории спальни. Профессия врача стала считаться официальной в правление Генриха VIII, после того как король в 1518 году учредил Королевский медицинский колледж. Правда, лишь в XIX веке врачам, практиковавшим вне дома, удалось завоевать все права на заботу о больных. До этого момента люди лечились самостоятельно, у себя в спальнях.

Генрих VIII, проявлявший живой интерес к медицине, лично давал подданным советы, как исцелять разные недуги. Сэра Брайана Тьюка, государственного казначея, он консультировал насчет опухоли яичек, описывая всевозможные «лечебные средства не хуже любого искусного врача в Англии». Таких, как Генрих VIII, было немало: его подданные часто сами прописывали себе лекарства и назначали лечение. В спальных покоях XVI–XVII веков знахарство и народная медицина упорно противостояли профессиональным врачам. И, несмотря на то что представления наших предков о причинах болезней в корне отличались от современных, кое-какие из «бабушкиных» методов, пусть нелепые на вид, оказывались весьма действенными.

Веками считалось, что болезнь — это кара Божья, поэтому первым средством защиты от недугов была молитва. Осмотра больного при этом не требовалось. Вот, например, как врачи XIV века ставили диагноз: «Собери траву лапчатку и, пока собираешь ее, читай “Отче Наш” от лица больного. Потом положи траву в сосуд и вари. Добавь туда немного воды, которую дашь выпить больному. Если после кипячения вода в сосуде покраснеет, значит, больной умрет».

До 1700 года многие врачи полагали, что в человеческом организме присутствуют четыре гумора, или жидкости, описанные древнеримским врачом Клавдием Галеном, и что человек заболевает, если между ними нарушается равновесие. Вот почему многие способы лечения подразумевали удаление из организма той или иной жидкости. В числе популярных средств были: рвотное, слабительное, клистир и кровопускание. Их использовали, чтобы восстановить баланс жидкостей в организме. Они составляли неотъемлемую часть медицинской практики и часто применялись даже в спальных покоях здоровых людей.

Каждому больному подбирали свое лечение, так как считалось, что в человеке от рождения преобладает тот или иной гумор. Этим также объясняли особенности его характера:

Сегодня мы можем предположить, что медицина, основанная на столь несовершенной теории, редко добивалась успеха в лечении болезней. Например, пускание крови скорее препятствует, чем способствует выздоровлению. Но, как ни удивительно, кровопускание и в самом деле помогало. О великий эффект плацебо! Суть его в том, что больной, отдавая себя в руки медиков, горячо верил и самому врачу, и в то, что настанет улучшение. И часто больному действительно становилось лучше.

Медицина эпохи Тюдоров предлагала много диковинных и даже устрашающих рецептов, но некоторые из них на самом деле были эффективны. Взять хотя бы такой пример: жену, не желающую своего мужа, можно «излечить» от фригидности, если муж натрет «козлиным жиром» интимные части ее тела. Это делалось для того, чтобы в тело женщины вселился козел — весьма похотливое животное. На самом деле сам процесс смазывания жиром вполне мог оказать на женщину возбуждающее воздействие. Получалось, что средство помогает, хотя и по совсем другой причине, нежели та, что приводили современники эпохи Тюдоров.

Все более-менее важные особы при дворе Тюдоров любили применять рвотное, не в последнюю очередь потому, что ели много мяса, а мясная пища вызывает запоры. Здесь опять-таки отличился Генрих VIII. Его придворный — смотритель ретирадного кресла, был обязан ежедневно оповещать весь белый свет о состоянии королевского кишечника. Клизму ставили с помощью мочевого пузыря свиньи, заполненного жидкостью, которую медленно вливали в заднепроходное отверстие через трубочку. Однажды вечером королевские доктора доложили, что после особенно удачной клизмы монарх проснулся и «осадил» свой туалетный стул. (Вряд ли они имели в виду тот воинственный образ, который видится нам при слове «осада». Просто слово siege («осада») напоминает среднеанглийское sege, обозначавшее экскременты.)

Подавая пример подданным, Генрих VIII установил обычай регулярно уединяться в спальном покое для принятия «очистительного лечения» — клизм, ванн, процедур, способствующих потоотделению. Обычай Тюдоров и Стюартов удаляться на несколько дней, чтобы заняться собой, сродни современным визитам в спа-салон. Но отношение к делу было куда более серьезное, а процедуры по уходу за телом носили порой экстремальный характер. Например, для лечения геморроя рекомендовали принять слабительное, а «через два дня после последней дозы наложить на геморроидальные вены шесть пиявок, чтобы они высосали девять-десять унций крови». (Почти стакан! Ничего себе!)

Постоянно возникали новые причуды. В кои-то веки англичане опередили стильных французов — в 1714 году Лизелотта, герцогиня Орлеанская, описывала новинку, изобретенную по ту сторону Ла-Манша: «слабительное, столь эффективное, что мне пришлось посетить уборную не менее тридцати раз». Слабительное вошло в моду, да так стремительно, что его начал принимать «весь Париж. Это английская соль, известная под названием sel d'Epsom. Ее растворяют в воде». Даже жеманная королева Виктория раз в неделю принимала слабительное. Вообще викторианцы были большими любителями средств, очищающих кишечник: никто не увлекался ими так активно, как они, вплоть до начала XXI века, когда в Британии стала популярной диета Аткинса. (Ее приверженцы едят мало овощей, то есть потребляют мало клетчатки и, как следствие, часто страдают запорами.)

Автор книги для беременных женщин, изданной в 1853 году, придает большое значение работе кишечника: «Если беременные женщины, страдающие запорами, — пишет он, — будут принимать небольшими дозами касторовое масло два-три раза в неделю, случаи тяжелых родов будут крайне редки». Что касается клизмы, в викторианскую эпоху люди отказались от травмирующего прямую кишку шприца, бывшего в ходу с XVII века, и заменили его резиновой грушей с трубкой.

Врач собирается поставить клизму с помощью огромного шприца. Больной в постели, разумеется, нервничает.

Даже с появлением дипломированных врачей домашняя спальня по-прежнему оставалась сценой, на которой разыгрывались многие драматические события. Например, когда Сэмюэлу Пипсу понадобилось удалить камень из мочевого пузыря, хирург делал операцию у больного дома, в спальном покое. Пипса, чтобы он не дергался, привязали к столу, а двое крепких мужчин «держали его за колени» и «под мышки». Однако в век Просвещения спальня стала утрачивать роль операционной. Те, кому требовалась медицинская помощь, обращались к профессионалам. Были врачи общей практики, за плату навещавшие больных на дому. Были хирурги, делавшие операции в собственных кабинетах. Аптекари и фармацевты отпускали травяные снадобья и лекарства.

Удаление камня (Сэмюэл Пипс подвергся операции по удалению камня из мочевого пузыря в собственном доме).

Первые больницы служили главным образом приютами для бедных, а не лечебными учреждениями для представителей среднего и высшего сословий (английское слово «больница» — hospital — происходит от латинского слова, означающего «гостиница», «приют»). Поэтому до самого конца XIX века к больному из богатой семьи приглашали на дом профессиональную сиделку, и его спальня превращалась в больничную палату. В XX веке понятие медицинской помощи стало наконец ассоциироваться исключительно с врачебными кабинетами и больницами. Сегодня сама идея сидеть дома и ждать визита врача кажется нелепой и старомодной, пережитком прошлого, когда у людей было много свободного времени.

Глава 7. СЕКС

Угодно ль? Пуститесь

Вы с Элинор Глин

В грешные игры

На шкуре тигра.

Иль соблазнитесь

Один на один

Ввязаться с ней в грех,

Подостлав иной мех*[31]

Стишок о любовнице лорда Керзона, авторе любовных романов Элинор Глин (1864–1943)

Подобно Филипу Ларкину[32], мы склонны полагать, что

В одна тысяча девятьсот шестьдесят третьем году

(поздновато для моего поколения),

До первой долгоиграющей «Битлов» и общего увлечения,

Но после оправдания «Леди Чаттерлей» по суду —

Стало известно об акте полового совокупления[33].

Любопытно, что общество на протяжении более ста лет, с 1800 по 1960 год, упорно избегало разговоров о сексе, хотя до того люди высказывались на тему совокупления открыто, без особого стыда и смущения.

Сексом занимались не только в спальне. Эдмунд Харрольд, сластолюбивый постижер, живший в Манчестере в позднестюартовскую эпоху, вел подробный дневник своей сексуальной жизни, в котором имелись записи такого содержания: «…За полтора часа дважды поимел жену — на диване и на кровати». Джеймс Босуэлл в 1763 году превзошел его с умелой актрисой и проституткой по имени Луиза: «… Более сладострастной ночи я не знал. Пять раз забывался в экстазе… Надо признать, я весьма горд собой». Босуэлл с Луизой занимались сексом в постели, однако справедливости ради надо сказать, что молодых людей в Средние века и в эпоху Тюдоров, когда не было личных комнат, больше привлекали поля и глухие закоулки. В многолюдной спальне трудно создать атмосферу романтики. Некая Эбигейл Уилли с реки Ойстер (Новая Англия), жившая в XVII веке, если хотела избежать близости с мужем, укладывала своих двоих детей спать не с краю, как обычно, а посередине кровати.

Мы не знаем ни мнения жены Харрольда, ни мнения Луизы, но общеизвестно, что церковь всегда поощряла «миссионерскую» позу (мужчина сверху), поскольку при этом женщина находилась, как ей и подобало, в подчиненном положении. Правда, Харрольд совокуплялся с женой и в «старомодной» (мужчина сверху), и в «новомодной» (женщина сверху) позах. Последняя была особенно предпочтительна, когда его супруга носила под сердцем ребенка. Вообще до наступления Нового времени считалось, что женщины обладают сильной и развитой сексуальностью, и это высоко ценилось.

Средневековая женщина, если муж ее не удовлетворял, всегда могла прийти в Вестминстерское аббатство и помолиться мощам святой Вильгефортис, чтобы та избавила ее от супруга. («Если член мужа безжизнен и бесполезен, пара имеет право разойтись».) Алисон, «батская ткачиха» из «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера, пытаясь удовлетворить свои сексуальные аппетиты, уморила пятерых мужей, из чего следует, что проблема мужской импотенции существовала во все времена. Сэр Тристрам, герой произведения Томаса Мэлори «Книга о короле Артуре и его доблестных рыцарях Круглого стола», был не в состоянии исполнять супружеский долг, потому что не мог забыть свою прежнюю возлюбленную, Изольду. Едва вспомнив Изольду, он становился бессилен рядом с женой: «совсем загрустил и иначе ее не приветил, как только обнял и поцеловал»[34]. В 1536 году судили Анну Болейн: в числе прочих прегрешений ее обвиняли в том, что в беседе с посторонними она проговорилась про импотенцию Генриха VIII.

В Средние века считалось, что женщина имеет право на оргазм. Как в XIII веке писал автор «Романа о Розе» Гийом де Лоррис, «когда они игру любовную начнут, пусть каждый действует так слаженно, как подобает, чтоб наслажденье испытать одновременно»[35]. В XIV веке некий врач из Оксфорда рекомендовал неудовлетворенным монахиням заботиться о себе самостоятельно: смазать пальцы жиром, ввести их во влагалище и «производить ими энергичные движения».

На протяжении долгого времени общество оправдывало «разделение труда» между любовницей (дарительницей удовольствий) и женой (матерью детей), и очень немногим женщинам удавалось перейти из первой категории в финансово благополучную вторую. Одним из этих редких, но примечательных исключений была Анна Болейн, заставившая Генриха VIII, прежде чем узаконить с ним отношения, добиваться ее шесть лет. Как писал Генрих Анне во время их разлуки, он часто грезил о ней, желая «оказаться в объятиях возлюбленной, чьи прелести я надеюсь вскоре лобызать». Правда, после бракосочетания Анне пришлось мириться с периодическими изменами супруга, особенно во время беременностей, довольствуясь лаконичным советом мужа «закрыть глаза и терпеть, как это делали более достойные».

На взгляд современного человека удивительно, что в Средние века придавали большое значение тому, чтобы женщина получала сексуальное удовлетворение. С медицинской точки зрения тех времен женское тело было всего лишь более хрупкой разновидностью мужского, как бы его зеркальным отражением, с половыми органами, расположенными внутри, а не снаружи. Поэтому считалось, что женский оргазм, как и мужской, — необходимое условие для зачатия. (Примечательно, что в тюдоровских медицинских справочниках описывались лечебные средства, помогающие при недугах мужского «лона».) Убеждение в том, что женский оргазм ведет к зачатию, в XVII веке было выражено следующим образом: если во время полового акта мужчина испытывает «некое посасывающее или тянущее ощущение на кончике пениса, то женщина, возможно, забеременела». Вот почему Сэмюэл Пипс, развлекаясь со своими многочисленными любовницами, старательно следил за тем, чтобы не доставить им наслаждения, хотя про собственное удовольствие не забывал. Бытовавшее представление о женском оргазме таило в себе и другую опасность для женщины: если в результате изнасилования она забеременела, значит, испытала оргазм, следовательно, ни о каком насилии речь уже не идет.

В XVIII–XIX веках внимание к женскому оргазму стало ослабевать, и вскоре под сомнение было поставлено само его существование. В эпоху Просвещения врачи установили, что оргазм вовсе не обязателен для зачатия. Постепенно общество пришло к выводу, что женщина может обходиться без него, и к концу второй трети XIX века сложился стереотип фригидной женщины, страшащейся сексуальной близости. В викторианскую эпоху от женщины не ждали оргазма: врачи и мужья полагали, что она на это не способна.

Переворот в понимании биологической природы человека оказал огромное влияние на общество. Исчез средневековый стереотип женщины — ненасытной искусительницы, и его место занял викторианский идеал чистого и целомудренного ангела. От телесных наказаний, регулирующих нормы отношений между мужчинами и женщинами, общество перешло к новому моральному кодексу. В соответствии с ним карой за сексуальные пороки были всеобщее порицание и бойкот. Как отмечает историк Лорел Тэтчер Ульрих, в период первых поселений в Новой Англии окружные суды почти всех обвиняемых приговаривали к порке.

Однако еще до окончания XVII века телесные наказания все чаще стали вытесняться штрафами. Общество пришло к формуле: «Меньше физического насилия — больше психологического давления» — именно отсюда и берет начало современное общественное сознание.

Лишь в конце XX века, когда за женщиной вообще, а не просто за женой или любовницей, было признано право на получение удовольствия от секса, женский оргазм снова стал предметом обсуждения ученых и общества.

Хотя в далеком прошлом плотскому наслаждению женщины придавалось большое значение, респектабельная замужняя дама хранила верность супругу. В Средние века и в эпоху Тюдоров сексуальные порывы молодых мужчин ловко направлялись в горнило куртуазной любви: юноши посвящали свою жизнь служению дамам более высокого ранга, не ожидая взамен награды в виде физической близости. (Расположение, покровительство, поддержка при дворе — это все, на что они могли рассчитывать.)

Параллельно с культом рыцарской любви существовал спальный обычай под названием «обвязка» (англ. bundling), распространенный в сельском Уэльсе XVII века и в Новой Англии XVIII века. Он также подразумевал несексуальные отношения: юношу и девушку клали спать вместе в одной комнате полностью одетыми. Иногда их даже привязывали к кровати или ставили между ними доску. Смысл обычая заключался в том, чтобы молодые провели вместе ночь и выяснили, могут ли они без секса поладить друг с другом настолько, чтобы в дальнейшем стать мужем и женой. До появления новых правил общественной морали в XIX веке «обвязка» считалась целомудренным и полезным ритуалом, потому что способствовала удачному браку.

Кейт, Нэнси и Сью

Обвязку прошли,

Честность свою подтвердили.

А Рут не прошла, дитя прижила —

Соблазны ее победили.

Другое объяснение этому любопытному обычаю следует искать в планировке сельских жилищ. В период до Нового времени в домах было гораздо меньше комнат, чем проживавших в них людей, и, очевидно, у молодых было меньше возможностей, чтобы уединиться для знакомства. Молодую пару оставляли вдвоем в спальне на верхнем этаже, что было весьма любезно со стороны родственников девушки, а вся остальная семья собиралась на кухне или в гостиной. Веревки и доска успокаивали совесть родителей, которые старались подыскать для дочери подходящего мужа, но так, чтобы при этом она не утратила девственность.

Среди людей низких сословий секс до брака не считался чем-то предосудительным, и добрачную беременность рассматривали как желанное доказательство плодовитости женщины. «Прежде чем купить коня, сперва нужно его объездить», — объяснял викарию один норфолкский фермер. А вот процесс зачатия отпрысков королевской крови и представителей аристократии был делом государственной важности, поэтому в него, помимо мужа и жены, были вовлечены посторонние. Сестра Генриха VIII Мария прошла ритуал возлежания с доверенным лицом — кажущаяся унизительной процедура, давшая ей официальный статус новобрачной. Мария лежала на кровати в «великолепном дезабилье», с голыми ногами. Посол французского короля снял свои красные чулки и лег рядом с ней. Едва их ноги соприкоснулись, «король Англии возликовал». (Когда Мария наконец-то прибыла во Францию, стареющий король пришел в полный восторг от своей юной невесты и после похвалялся, что в брачную ночь «творил чудеса».)

Столетием позже еще одной английской принцессе Марии, которой было всего десять лет от роду, пришлось вытерпеть публичную церемонию возлежания с женихом, четырнадцатилетним принцем Оранским. Отцу невесты, королю Карлу I, «не без труда удалось провести» нового зятя через плотную толпу зрителей, окруживших ложе, на котором лежала в ожидании юная принцесса. Добравшись до кровати, юный принц «трижды поцеловал принцессу и целомудренно пролежал с ней рядом примерно три четверти часа в присутствии всех высокопоставленных лордов и леди Англии». Тем самым он исполнил свой долг.

Нам также довольно много известно о том, что в действительности происходило, когда король и королева пытались произвести на свет наследника. Подробности таких событий сохранились в истории, потому что имели большое политическое значение: от них зависела стабильность королевств и союзов между государствами. В 1501 году был тщательно задокументирован ритуал возлежания Екатерины Арагонской и недолго прожившего старшего брата Генриха VIII, Артура. Фрейлины привели принцессу со свадебного торжества в спальню, раздели ее и «почтительно» уложили в постель. Принц Артур вошел в спальню в одной сорочке в сопровождении придворных и музыкантов. Гобои, виолы и тамбурины стихли, подчеркивая серьезность момента: епископы торжественно благословили брачное ложе. Затем новобрачных оставили одних. Обстоятельства этой первой брачной ночи позже разбирали по косточкам, чтобы выяснить, имеет ли право Генрих развестись с Екатериной Арагонской. Генрих утверждал, что его брак с Екатериной не имел законной силы, поскольку согласно Библии он был не вправе жениться на вдове брата. Екатерина же возражала, что это несущественный аргумент, потому что она не была истинной супругой Артуру: их брак «остался неосуществленным». Однако сторонники Генриха заявили, что «помнят», как молодой Артур, выйдя из спальни после брачной ночи с Екатериной, попросил вина, чтобы освежиться после «долгого путешествия в Испанию» и обратно.

От побед и поражений Генриха VIII на любовном фронте в буквальном смысле зависела жизнь его ближайшего окружения. В июне 1540 года был арестован первый советник Генриха Томас Кромвель. Именно он устроил четвертый брак короля — с Анной Клевской. Генриха уговорили жениться на ней лишь потому, что Кромвель считал необходимым заключить союз с германским княжеством Клеве. Когда король увидел свою суженую, он был страшно разочарован ее внешностью. Чтобы поскорее избавиться от супруги, он велел Кромвелю что-нибудь придумать, чтобы придворные не говорили, будто его брак с Анной не был скреплен совокуплением из-за ее физической непривлекательности. Кромвель послушно выполнил поручение короля, цитируя его слова: «Я потрогал ее живот и груди и понял, насколько я могу судить, что она не девица. Это поразило меня в самое сердце, да так сильно, что я не нашел в себе ни желания, ни смелости продолжать». Но как только брак Генриха с Анной благодаря «свидетельству» Кромвеля был признан недействительным и расторгнут, у короля не осталось причин видеть своего бывшего фаворита живым. 28 июля 1540 года Томаса Кромвеля казнили.

До начала XIX века раздевание невесты также являлось спальным ритуалом, проходившим в присутствии посторонних. Оно включало в себя разбрасывание вещей, подобно тому, как сегодня бросают букеты и конфетти. Друзья жениха «стягивали с невесты подвязки» и прикрепляли их к своим шляпам. Подружки невесты несли новобрачную в спальный покой, «раздевали ее и укладывали в постель… Друзья жениха брали в руки чулки невесты, подружки невесты — чулки жениха. Те и другие садились в ногах кровати и бросали чулки через головы».

В XVII веке леди Каслмейн, фаворитка Карла II, устроила потешную свадьбу, в шутку сочетавшись браком со своей подругой миссис Стюарт. Описание этой «брачной церемонии» отражает тогдашний ритуал приготовления невесты к возлежанию. «Свадьба» проходила как настоящая, с «богослужением, лентами, питьем поссета[36] в постели и швырянием чулка». Правда, в конце этого фривольного действа «леди Каслмейн (она была женихом) поднялась с брачного ложа и уступила место вошедшему королю».

Мнение, будто новобрачным необходима поддержка зрителей, бытовало до начала XIX века, но потом перешло в разряд старомодных. В 1811 году Перси Биши Шелли сбежал с Гарриет Уэстбрук и сочетался с ней браком. Брачную ночь они решили провести в номере эдинбургской гостиницы. Поэт был очень рад, что они наконец-то остались одни. Неожиданно в дверь постучали — это пришел хозяин гостиницы с неприятной вестью: «Здесь принято, чтобы к молодоженам посреди ночи заявлялись гости и купали невесту в виски». Увидев, как Шелли вынимает пистолеты, разочарованный хозяин ретировался, поняв, что обряд купания в виски не состоится.

Лишь в викторианскую эпоху новобрачных наконец начали оставлять одних за дверями спальни. Сама королева Виктория в своем дневнике писала о том, что ей было очень приятно, когда Альберт, ее муж, помог ей снять чулки. Однако как только сексуальные отношения перестали быть достоянием широкого круга людей и предметом открытого обсуждения, а превратились в личное дело пары, источники подобных сведений заметно оскудели.

В 1950-е ситуация коренным образом изменилась снова. В то десятилетие число заключенных в Британии браков достигло пика. Отчасти это был результат послевоенной нехватки жилья: молодые люди, вынужденные жить с родителями, рассматривали брак как первый шаг к обретению собственного дома. С войны вернулись мужчины, и многие женщины потеряли работу или столкнулись с сокращением зарплаты. Поэтому им пришлось снова стать домохозяйками и всецело посвятить себя кухне.

Пятидесятые годы XX века часто рассматривают как консервативный, стабильный, вселяющий оптимизм период, правда, не без налета ханжества и пуританства. Но, несмотря на патриархальность нравов, именно в это время возникает новая модель брачного союза, в которой муж и жена являются равноправными партнерами.

Приветствуются половые отношения, доставляющие удовлетворение обоим партнерам, и многочисленные авторы публикуют книги, наставляющие британцев, как этого добиться.

Первопроходцем в названной области была Хелена Райт, выпустившая такие книги, как «Фактор секса в браке» (1930) и «К вопросу о факторе секса в браке» (1947). А в 1950-е годы появилась знаменитая серия брошюр, изданных Национальным советом по вопросам брака. Сегодня мы сказали бы, что эти тексты написаны чересчур витиевато и расплывчато, но читателю того времени они казались источником ценных сведений о сексе, изложенных в достаточно прямолинейной манере. («Мужья и жены должны избавиться от чувства, будто, занимаясь сексом, они совершают нечто непристойное, нескромное или неприличное».) В то время все еще ощущалась потребность в книгах, объясняющих, что мужчина не должен вступать в половую связь с женщиной против ее воли. «Главное, что нужно помнить, — секс недопустим, пока жена к нему не готова, а ее подготовка к половому акту является прямой обязанностью мужа», — гласит одно из наставлений Национального совета по вопросам брака.

К середине 1950-х вес в обществе приобрела благотворительная организация под названием Ассоциация по планированию семьи, которая занималась вопросами контроля рождаемости. В 1956 году министр здравоохранения Иан Маклеод посетил организацию по случаю ее серебряного юбилея, и с этого момента запрет на упоминание о ее существовании и деятельности в средствах массовой информации был наконец снят.

Несмотря на положительные сдвиги, респектабельные женатые пары 1950-х, возможно, не без пользы для себя читавшие брошюры Национального совета по вопросам брака, оставались крайне нетерпимыми к гомосексуализму и добрачному сексу. Ни то ни другое не имело права на существование и считалось аморальным и опасным. Люди стали более снисходительно относиться к этим явлениям начиная с 1960 года, когда был опубликован прежде запрещенный роман Д. Г. Лоренса «Любовник леди Чаттерлей». На судебном процессе по поводу его издания судья поинтересовался у присяжных, как бы они отнеслись к тому, что их «жены или прислуга» читают подобную книгу. Судью подняли на смех — он явно отстал от времени: в «свингующие шестидесятые» множество людей имели более одного сексуального партнера.

Комнату с двумя одноместными кроватями, между которыми стоит тумбочка с электрическим чайником, современная пара расценит как ущемление своих прав, но первые ростки свободы появились именно в спальнях 1950-х. По мнению многих, сейчас они разрослись слишком буйно: во множестве стоит компьютер, дающий доступ к порносайтам, и дети начинают получать представление о сексе все раньше и раньше.

Секс стал предметом публичного обсуждения, и это — ответная реакция на замалчивание, длившееся сотню лет. Хотя часто приходится слышать, что мы всего лишь заменили одну табуированную тему другой: люди викторианской эпохи не позволяли себе высказываться по поводу секса, но, в отличие от нас, куда более откровенно говорили о таких вещах, как старость, смерть, горе и скорбь.

Глава 8. ЗАЧАТИЕ

Пусть благодать святых и благость тайн

Пребудут и благословят штаны.[37]

Джеффри Чосер Кентерберийские рассказы

Ничто и никогда так сильно не влияло на судьбу женщины, как ее способность к деторождению. Здоровье и счастье принцессы напрямую зависело от того, как она проявит себя в спальне, где ее задача заключалась в том, чтобы родить мужу наследника. Из-за своих природных «несовершенств» страдали Екатерина Арагонская и Анна Болейн (упрекнуть их в бесплодии было нельзя, поскольку обе часто беременели, но каждая произвела на свет лишь по одному здоровому ребенку). Королева Анна из династии Стюартов беременела не менее семнадцати раз, отчаянно, но тщетно пытаясь родить наследника.

Придворные врачи в неудачах всегда винили женщину. Качество королевской спермы не подвергалось сомнению. Когда Анна Клевская, четвертая жена Генриха VIII, не сумела подарить ему сына, король позаботился о том, чтобы его врач доктор Баттс распустил при дворе слух, будто у короля (к тому времени он скорее всего был импотентом) «с другими все прекрасно получается» и по ночам у него до сих пор случается семяизвержение.

С другой стороны, из истории известны случаи нежелательной плодовитости молодых женщин. Например, в 1602 году незамужняя служанка Элизабет Чаппин из Кента имела несчастье родить ребенка (хотя в книгах по домоводству часто содержались рецепты снадобий, «вызывающих месячные»; особенно ценились свойства руты, провоцирующей сокращение матки). Старейшины прихода требовали, чтобы Элизабет сказала, кто отец ребенка, ибо, если тот не возьмет на себя ответственность, забота о ней и младенце ляжет на приход. Во время родов, в минуты самой дикой боли, «умоляя всех чертей ада разорвать ее на части», Элизабет наконец призналась, что «подлинным отцом ребенка» является ее хозяин и работодатель. Тот в помощи отказал, и матери с новорожденным пришлось жить на пособие для бедных. Ее жизнь была загублена.

Незамужней женщине, чей ребенок родился мертвым, грозила опасность быть заподозренной в детоубийстве. Сохранилось много душераздирающих судебных протоколов, из которых мы узнаем о пристрастных допросах женщин, имевших неудачные роды. Элизабет Армитидж, еще одна незамужняя женщина, разрешившаяся от бремени в 1682 году, рассказывала суду, как проснулась ночью от того, что у нее начались схватки. На помощь к ней никто не пришел, и ребенок родился мертвым, а сама она «провела ужасную ночь, которая убила бы лошадь». В 1668 году суд поручил группе опытных акушерок тщательно обследовать одежду незамужней женщины, подозреваемой в убийстве незаконнорожденного младенца. Те доложили, что ее нижняя юбка и в самом деле была «первым вместилищем для младенца, недавно появившегося на свет», и что здесь непременно имело место убийство.

Мужчин, в отличие от женщин, не считали преступниками за то, что они заводили внебрачных детей, — как можно? Хозяин, обрюхативший служанку, имел над несчастной женщиной огромную власть. В глазах общества он был наместником короля, если не самого Господа Бога в миниатюрном королевстве собственного дома. Подвергнуть его критике значило поставить под сомнение общественный уклад, что было недопустимо. В 1593 году Палата общин рассматривала предложение о том, чтобы наказывать мужчин за рождение внебрачных детей так же, как и женщин. Однако, как прямо высказался один из депутатов парламента, из этого все равно ничего не вышло бы: под закон о наказании поркой «могут попасть джентльмены или другие достойные господа, коих негоже подвергать такому позору».

Для женщин, служивших в больших домах, варварские обычаи работодателей были сущим проклятием. Джейн Пирет, жившая в XVIII веке, к своему несчастью, поступила на работу в дом «грубого, похотливого, нечестивого» мистера Холла, заявившего ей, что он «переспал со всеми своими служанками и с ней тоже переспит». Супруга мистера Холла, прямолинейная женщина, сказала мужу: «Если тебе нужна шлюха, ищи ее на стороне, а со служанками чтоб не путался». Это, конечно, не способствовало семейной идиллии.

Мэри Мерсер, горничная Сэмюэла Пипса, пользовалась расположением своего хозяина, но при этом ей ежедневно приходилось терпеть его приставания. Он признается, что ему нравится «тискать ее грудки, когда она одевает меня по утрам; они такие милые — в жизни не видел ничего прелестней». Элайза Хейвуд в книге «Подарок для горничной» (1743) дает советы таким служанкам, как Мэри, вынужденным жить у любвеобильных господ. В подобных случаях, пишет она, служанке следует «указать хозяину, что он вовлекает ее в грех и позор». «Ни обольстительной улыбкой, ни кокетливым взглядом не позволяй ему заподозрить, что тебе приятны его ухаживания», — предостерегает Хейвуд.

Рекомендации Джонатана Свифта носили более практичный (и более ироничный) характер: «и никогда не разрешай ему ни малейшей вольности, не позволяй даже ручку пожать, пока не вложит в нее гинеи… Пять гиней за право потрогать грудь — это слишком дешево. Ни за что не допускай его до последней милости меньше чем за сто гиней, или пусть пишет тебе дарственную на двадцать фунтов в год пожизненно»[38]. Мудрые слова, ведь «служанки и другие бедные женщины редко имеют возможность скрыть огромный живот», как замечал еще один знаток нравов, Бернард Мандевиль[39].

Из георгианской эпохи до нас дошла печальная правда о зачатии детей в тюрьмах (например, в Ньюгейтской), где за определенную плату можно было нанять так называемого производителя детей. Осужденная беременная женщина, «ссылаясь на свой живот», могла получить отсрочку от виселицы на несколько месяцев — до рождения ребенка.

Внебрачные дети были не редкостью и в высших кругах общества, но их появление на свет легко скрывали. В георгианскую эпоху некоторых детей, загадочным образом «оказавшихся во внутреннем дворе», крестили в часовне Сент-Джеймсского дворца. Никто не знал, кто их матери, но та или иная фрейлина с подозрительной готовностью соглашалась выступить в роли крестной. В начале XIX века несчастной принцессе Софии, дочери Георга III, никак не удавалось подыскать для заключения брачных уз подходящего принца-протестанта (таковых вообще было очень мало), а о браке с человеком менее знатного происхождения не могло быть и речи. От отчаяния она завела интрижку с одним из немногих знакомых ей мужчин — главным конюхом отца, полковником Гартом, который был старше на тридцать два года и при дворе имел репутацию «мерзкого старого дьявола». От своего ребенка София отказалась.

Примечательно, что в викторианскую эпоху семьи были более многочисленными, чем в предшествовавшую ей георгианскую: в среднем 6 и 2,5 ребенка на семью соответственно. Отчасти это можно объяснить снижением брачного возраста. В XVII–XVIII веках большинство женщин незнатного происхождения выходили замуж в 25–26 лет (успев сделать кое-какие сбережения), а значит, первого ребенка рожали, уже несколько лет пребывая в детородном возрасте. Начав производить потомство, они по своей воле не останавливались. Правда, дети часто умирали в младенчестве, поэтому среднее число детей в семье было небольшим. После начала индустриализации благосостояние людей возросло настолько, что мужчина мог содержать неработающую жену. Вследствие этого женщины викторианского периода вступали в брак в более раннем возрасте и раньше рожали первенца; кроме того, снизилась смертность новорожденных.

Для тех, кто не хотел иметь детей, с конца XVII века стали доступны презервативы, ну и, конечно, во все времена существовал способ прерывания полового акта (которому дали замысловатое описательное название «превратить женское естество в кофейню: войти и выйти, ничего не истратив»). Появившиеся в XX веке надежные методы контрацепции, как мы знаем, чрезвычайно повлияли на общество: если верить некоторым публикациям, бесплодие и поздние первые роды — сейчас такие же масштабные проблемы, как и нежелательная беременность.

Глава 9. СЕКСУАЛЬНЫЕ ОТКЛОНЕНИЯ И МАСТУРБАЦИЯ

Я занималась мастурбацией каждый раз, когда думала о леди Джейн Грей, поэтому, разумеется, л думала о ней непрерывно.

Нэнси Митфорд[40], 1948

Во дворце Хэмптон-Корт на стене, идущей вдоль одной из лестниц, есть порнографические граффити, в 1700 году оставленные каким-то скучающим пажом. На рисунке изображена женщина с задранными ногами, согнутыми в коленях, совершенно нагая, но в изумительной красоты туфлях. Принимая во внимание, что ее тело исполнено схематически, а туфли выписаны тщательно, можно предположить, что паж был обувным фетишистом.

Как показывает история сексуальных отклонений, фактически до конца XX века сексуальные предпочтения и ориентация почти не влияли на общественную репутацию человека. В прежние времена не существовало таких ярлыков, как «гомосексуалист», «лесбиянка» (даже «педофил» или «вуайерист»), — просто люди, которым свойственны некие странности. В начале XVII века в лондонском Тауэре был казнен граф Каслрей, которого обвинили в том, что он занимался анальным сексом со своим лакеем. Осудили его на смерть такие же аристократы, как сам граф, которых возмутил не акт мужеложства, а то, что он предавался ему со слугой.

Гомосексуальная субкультура зародилась в начале XVIII века в мужских борделях, высмеянных лондонским писателем Недом Уордом. В этих борделях сформировалась новая общность людей, которые стали открыто называть себя гомосексуалистами.

Примечательно, что лесбиянство в медицинских справочниках описывали задолго до того, как появился хотя бы намек на то, что мужчины тоже вступают в сексуальную связь друг с другом. Возможно, мужчины-авторы просто питали к первому из названных явлений особый интерес. Как в XVII веке сказал дядюшка некоего Николаса Лестрейнджа, «стоило ему увидеть двух целующихся женщин (не в знак приветствия), как у него сразу делалось мокро в штанах». От порочащих ее слухов страдала королева Анна. Поговаривали, будто она «не питает склонности ни к кому, кроме представительниц своего пола». Однак о за этими обвинениями скрывался страх, что женщины пользуются при ее дворе слишком большим влиянием, отодвигая в сторону придворных-мужчин, которым как раз и следовало бы выступать советниками королевы по вопросам политики.

Во времена, когда было принято, чтобы в одной кровати спали по нескольку человек, многими мужчинами и женщинами гомосексуализм воспринимался как нечто естественное и проблемы возникали, лишь когда какие-либо подробности просачивались за двери спальни.

В истории мастурбации самый интересный период — это XIX век. Тогдашняя пропаганда против мастурбации и страшилки о вреде онанизма, которыми потчевали молодежь, сродни современной кампании против употребления наркотиков. Откуда взялась эта огромная волна страха, захлестнувшая общество и будившая в людях чувство вины?

Чрезмерная похоть — явление древнее, как само человечество. В XII веке Хильдегарда Бингенская[41] превозносила дикий латук, который «гасит вожделение в человеке. Пусть муж, страдающий от переизбытка семени в чреслах, отварит дикий латук и в парильне поливает себя отваром. Также пусть обкладывает теплым латуком свои чресла». Но первая книга, рассказывающая о вреде мастурбации, — «Онанизм, или Страшный грех самоудовлетворения и все его ужасные последствия для людей обоего пола» (1715) — появилась в георгианском Лондоне, где жизнь била ключом. Негативное отношение к мастурбации в обществе могло возникнуть потому, что, во-первых, жители городов удалены от природы. Здесь большое значение придают внешним приличиям и правилам поведения, а люди из производителей превращаются в потребителей. Во-вторых, в те времена распространилось новое направление философской мысли — рационализм, оказавший существенное влияние на умы.

«Кожаный корсет доктора Флека» — одно из многих изобретений викторианской эпохи для борьбы с мастурбацией.

Если вы причисляете себя к рационально мыслящим людям, то, скорее всего, будете считать сексуальный акт, не влекущий за собой зачатия, бессмысленным, а значит, бесполезным и даже вредным. По мнению автора «Лечебного пособия для женщин»(1739), женская мастурбация — это нечто совершенно отвратительное: женщины, «пристрастившиеся к самоудовлетворению», утверждает он, по собственной глупости лишают себя достойных женихов.

К XIX веку стало общепринятым предупреждать молодых людей об «опасностях» мастурбации и даже появились приспособления, предотвращающие рукоблудие. Тот факт, что целые поколения юношей и девушек искренне верили, что занятие онанизмом ведет к слепоте, конечно, навевает печаль. Однако способы предотвращения рукоблудия, придуманные в XIX веке, зачастую смотрятся довольно забавно и своим внешним видом напоминают нелепые фантазии Хита Робинсона[42]. «Кожаный корсет» с металлическим мешочком для пениса (изобретен в 1831 году) «препятствовал доступу к яичкам», а «своевременное предостережение» представляло собой устройство для охлаждения пениса с помощью холодной воды, «остужающей орган размножения, подавляющей эрекцию и предотвращающей семяизвержение».

Сегодня многие убеждены, что за закрытыми дверями спальни можно заниматься чем угодно, а мастурбация — это не повод для стыда, а тема для шуток.

Глава 10. ВЕНЕРИЧЕСКИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ

О! Как же хочется помочиться… Ух, жжет-то как… Будто огнем горит… Я слышал и читал, что такое бывает — словно кто тебя булавками колет, когда справляешь малую нужду, но со мной такое впервые.

Вот так, с поразительной точностью, описывал свои ощущения 9 сентября 1710 года человек, страдавший венерическим заболеванием. У него были самые типичные симптомы: боль при мочеиспускании и гнойные выделения из уретры. «Дьявольская боль, дикое жжение, темный вонючий гной — самые верные признаки заражения», — рассуждал в 1763 году его товарищ по несчастью Джеймс Босуэлл. Он был уверен, что его поразил «сеньор Гонорея», но в ту пору еще не научились отличать гонорею от сифилиса. Последний же гораздо серьезнее: через несколько лет после первичного заражения симптомы могли появиться снова, и тогда болезнь поражала все органы и ткани больного, вызывала паралич, безумие и в итоге ужасную смерть. Чем бы ни был болен Босуэлл, он находился в мрачном расположении духа, что, в общем-то, неудивительно, ведь он несколько недель не покидал стен своей спальни, проходя курс лечения.

Бытописатели Первой мировой войны, так же как их предшественники и преемники, сетовали по поводу быстрого и губительного падения нравов среди молодежи. «Привычки и традиции в обществе стремительно меняются, причем далеко не в лучшую сторону», — возмущался автор «Смены моральных норм», поскольку «незамужние девушки и молодые замужние женщины всех сословий» ведут себя как проститутки. В начале XX века участники движения против распространения гонореи обратились к евгенике. В одной брошюре, выпущенной Национальным советом по борьбе с венерическими заболеваниями, говорилось, что пары, вознамерившиеся сочетаться браком, должны заручиться одобрением священника и адвоката, а также врача: «О какой святости брака может идти речь, если чистота крови и отсутствие инфекций не считаются предметом первой необходимости?» Предостережения в печатной форме, распространяемые среди солдат, давали более дельный совет для решения проблемы венерических заболеваний: следует посетить «специальный лечебный центр, где опытные доктора проводят обследование тайно и бесплатно». (О местонахождении ближайшей клиники можно было узнать у полицейского.)

Сифилис был завезен в Европу из Нового Света в конце XV века и быстро распространился по континенту через сексуальные контакты. Это заболевание не передается по воздуху, хотя могущественного кардинала Уолси обвиняли в том, что он заразил Генриха VIII «своим дыханием». Пока эта нелепая теория главенствовала в медицине, сифилис рекомендовалось лечить ртутью («пять минут с Венерой — вся жизнь с Меркурием»). Ртуть применяли, чтобы больной хорошенько пропотел, и тогда, как считалось, равновесие в организме будет восстановлено. Существовали специальные шприцы для впрыскивания ртути в мочеиспускательный канал (такие шприцы были обнаружены в конце XX века аквалангистами на затонувшем корабле «Мэри Роуз»[43]). Кроме того, в ходу были ртутные мази, втираемые в кожу, и даже причудливые антивенерические штаны, покрытые слоем смеси на основе ртути. Ртуть и в самом деле вызывала обильное потоотделение, но черная слюна, которая якобы указывала на исцеление от недуга, в действительности была симптомом сильного ртутного отравления.

Старая сводня с мушками палице, скрывающими сифилитические язвы, берет под опеку невинную деревенскую девушку.

Часто высказывают предположения, что различные болезни, которыми страдал Генрих VIII, были на самом деле проявлениями сифилиса и что он действительно по собственным рецептам изготовлял снадобья и мази для «заживления ран и успокоения члена». Однако Генрих ни разу не удалялся от общества для прохождения стандартного шестинедельного курса лечения ртутью, как это делал его современник Франциск I. Поэтому о его истинном заболевании можно лишь строить предположения.

В Англии сифилис называли «французской болезнью», во Франции — «английской». В числе других недугов, за границей причисляемых к «английским», были мазохизм, самоубийство и бронхит.

В XVII–XVIII веках любой, кто пользовался услугами лондонских проституток, сильно рисковал заразиться венерической болезнью. «Шлюха, — заявлял один моралист, делая справедливое, но нс особенно деликатное замечание, — это все равно что ночной горшок, — емкость для всякого рода нечистот. Она как кресло цирюльника: едва один встал, другой тут же сел». Неудивительно, что Джеймс Босуэлл, после того как его «навестил сеньор Гонорея», решил, хоть и неохотно, впредь пользоваться многоразовыми презервативами из кишок животных, которые в то время вошли в широкое употребление.

К сожалению, сифилисом заражались также жены и дети блудливых мужей и отцов. Особенно жалко тех, кто стал жертвой непонятно как возникшего чудовищного поверья, распространившегося в георгианскую эпоху, что мужчина может избавиться от сифилиса, вступив в половой акт с маленьким ребенком, даже с младенцем. Считалось, что юный партнер очистит и исцелит больного.

Начиная с 1950-х годов контролировать сифилис стало легче. Если болезнь выявлена на ранней стадии, возможно даже полное выздоровление. Но не следует забывать, что в последнее время число больных сифилисом растет.

Глава 11. ОДЕЖДА ДЛЯ СНА

Что я надеваю на ночь?

«Шанель» номер пять, разумеется.

Мэрилин Монро

На протяжении столетий спальня служила местом ночлега для большого количества людей, привыкших видеть друг друга в ночном белье. В Средние века существовали специальные руководства, предписывавшие слугам, как те должны раздевать и готовить ко сну своих хозяев. (Забавно, что согласно этим предписаниям с хозяином, королем, герцогом следовало обращаться как с куклой.) «Если твой повелитель захочет лечь спать, — учили мальчика-слугу, — ты должен постелить ему под ноги простыню и снять с него платье. Потом накинуть ему на плечи халат, снять с него туфли, носки и чулки». (Чулки тогда состояли из двух частей: верхней — коротких штанов и нижней — собственно чулок.) «Чулки следует бросить через плечо, затем причесать господина, накрыть его голову платком и надеть на него ночную рубаху».

Платок, обвязанный вокруг головы, со временем превратился в ночной колпак. В ту пору никто даже мысли не допускал о том, чтобы спать с непокрытой головой, потому что считалось, что болезни передаются по воздуху в облаке вредоносных миазмов. Люди искренне верили, что могут умереть от того, что сидят или спят на сквозняке, и с маниакальным упорством стремились держать голову в тепле (но старались ее не перегревать: некоторые ночные колпаки имели отверстия на макушке «для выхода испарений»). Даже моя мама помнила, как в 1950-е ее мать (моя бабушка) не разрешала ей выходить из дома с мокрыми волосами.

Кардинал Уолси, советник при дворе Генриха VIII, был сыном простого трактирщика из Ипсвича, но достиг высокого положения, посвятив себя служению церкви, — одна из немногих возможностей для молодого человека из небогатой семьи добиться чего-то в жизни. Уолси обожал свою роскошную красную кардинальскую мантию, но когда погружался в работу, что случалось довольно часто, мог целый день проходить в ночном одеянии. Он имел репутацию талантливого государственного деятеля и отличался невероятной работоспособностью: во время переговоров с Францией в 1527 году Уолси работал по 12 часов кряду с четырех часов утра и при этом «ни разу не вставал из-за стола, чтобы помочиться или поесть, и беспрерывно писал письма; все это время голову его покрывали ночной колпак и платок».

Многие спали в длинных рубахах (мужчины) и длинных сорочках (женщины), похожих на те, что в дневное время носили как нижнее белье. Некоторые спали в том же нижнем белье, которое носили днем. В 1633 году в доме на старом Лондонском мосту случился пожар, и семья выскочила на улицу «в одних лишь рубахах и сорочках». Богатые покупали себе специальные ночные сорочки с чуть более широкими рукавами и более глубоким вырезом, чем у тех, что надевали днем.

Одежда для сна привела к появлению удивительно большого количества дневных нарядов. Генрих VIII покупал Анне Болейн пеньюары. Он подарил ей отороченный черным бархатом черный атласный пеньюар с поясом из черной тафты. Как и современные халаты, подобные «ночные пеньюары» были свободного покроя, теплые, часто с капюшоном. Их накидывали поверх другой одежды и снимали, когда ложились в постель. Удобная и практичная одежда для сна из спальных покоев «вышла в люди» (как домашние халаты в XX веке). Граф Эгмонт на собственную казнь в 1568 году вышел в халате из «красного дамаста», а леди Энн Клиффорд даже в церковь ходила в своем «роскошном пеньюаре». Со временем ночная сорочка преобразилась в самый изысканный парадный женский костюм, какой только можно себе представить; в манту а XVIII века, платье с необычайно широкой юбкой с фижмами. В первоначальном виде оно предназначалось для ношения в спальном покое, но постепенно превратилось в роскошный и невероятно громоздкий туалет для особо торжественных случаев. Наиболее консервативные придворные надевали его еще в 1760-е, но уже тогда мантуа смотрелось как гротескная пародия на домашний наряд столетней давности.

В XIX веке стало принято надевать перед сном специальный наряд, который обычно шили из плотной белой хлопчатобумажной материи. Ее производили на британских прядильно-ткацких фабриках, чья продукция тогда господствовала в мире.

Первые женские пижамы появились после Первой мировой войны. В 1920-е годы под влиянием голливудских фильмов произошел революционный переворот в моде на одежду для сна. В сценах, происходивших в спальне, кинозвезды появлялись на экране в атласе, при студийном освещении мерцавшем и переливавшемся. Примерно в это время мадам Вионне изобрела диагональный крой, что позволило шить одежду, повторяющую очертания фигуры, — так наступила эра облегающих ночных сорочек и пижам из блестящих тканей персикового и телесного цветов. Для тех, кто не мог позволить себе натуральный шелк, их шили из нового синтетического материала — вискозы. Однако как бы ни был роскошен будуар, как бы ни были нежны оттенки интерьера, стилизованного под голливудскую спальню, если он находился в британском доме 1930-х, то центральное отопление в нем скорее всего отсутствовало. Поэтому скроенные по диагонали шелковые ночные сорочки вскоре скрывались под толстыми стегаными атласными халатами.

Гардероб голливудских кинозвезд пополнили также и пижамы, только, конечно, шили их, вдохновляясь не традиционными мужскими пижамами из полосатой хлопчатобумажной ткани, а китайскими нарядами — экстравагантными, отвечающими стилю декаданс. Шанхай и Гонконг были популярными туристическими направлениями, гуда ходили круизные лайнеры, и модники и модницы разгуливали по палубе в пижамах, считавшихся идеальной одеждой для отдыха.

Начиная с 1920-х годов фасоны пижам и ночных сорочек, равно как и ткани, используемые для их пошива, постоянно менялись в соответствии с последними модными веяниями. Правда, в последние десятилетия этот процесс затормозился и никаких существенных метаморфоз в одежде для сна не произошло.

Первое поколение пижам для женщин (из журнала женской моды 1920-х).

Не исключено, что с появлением центрального отопления и тонких пуховых одеял надобность в пижамах просто-напросто отпала. Халаты носят до сих пор, но эта привычка уже отдает стариной: такая одежда более уместна для помещений, где есть места общего пользования, — гостиниц или домов, находящихся в совместном владении нескольких семей, но не для интимной обстановки спальни.

Глава 12. В ПОСТЕЛИ С КОРОЛЕМ

Толпу впустили в королевские покои, и взорам посетителей предстала пышная опочивальня с великолепным балдахином.

Сезар де Соссюр, посетивший Лондон в 1725 году

С королевской церемонией одевания мы уже познакомились. Та же суета происходила и вечером, когда король (или королева) собирался ложиться спать. Истоки королевского ритуала отхода ко сну нужно искать в аналогичном обычае средневекового рыцарства. Когда бы рыцарь ни решил преклонить голову, путешествуя от замка к замку, слуга заботился о нем в соответствии с предписанными правилами: «Убедись, что простыни чистые, затем постели ему постель и согрей его ночной платок. Проследи, чтоб его отхожее место было чисто. Помоги ему раздеться, задвинь занавеси, проверь, чтоб горели очаг и свечи, прогони собак и закрой дверь».

«Парижский домохозяин», адресованный пятнадцатилетней француженке, предлагал ей делать примерно то же (и еще кое-что), укладывая мужа вечером спать. В ее обязанности входило «поставить его обувь перед пылающим очагом, обмыть ему ноги, предложить чистые башмаки и чулки. Накормить сытно и напоить, прислуживая ему со всем почтением. После надеть на него ночной колпак и уложить его спать на чистых простынях, укрыть теплыми мехами и удовлетворить его потребности в других удовольствиях и развлечениях, интимных забавах и тайнах любви, о которых я умолчу».

Королевские церемонии проходили похожим образом, но состояли из большего числа этапов, и в них участвовало гораздо больше людей.

В расходных книгах королевского двора Генриха I упоминаются многочисленные слуги, готовившие королевский спальный покой, в том числе «носильщик королевской кровати». Он получал дополнительные полтора пенни на своего «помощника и вьючную лошадь» (как вы помните, кровать путешествовала вместе с королем от замка к замку). Королевский смотритель белья получал пенни за сушку королевской одежды и «три пенса, когда король принимал ванну». (К сожалению, составитель отчета не знал размера жалованья других слуг: «Что касается прачки, здесь есть сомнения».) Все эти люди, обслуживавшие королевскую спальню, составляли ближайшее окружение монарха.

В правилах домохозяйства, действовавших при дворе Генриха VIII, было четко определено, в каком порядке слуги королевского спального покоя должны готовить постель короля. Монарх спал на восьми матрасах, и его слугам приходилось перекатываться на них, чтобы удостовериться, что враги короля не подложили внутрь смертоносный кинжал. Постелив свежие простыни, слуги должны были перекрестить постель, поцеловать места, к которым они прикасались, и окропить спальное место святой водой.

Утренний прием в королевской спальне. Короля одевают в присутствии придворных.

Сильные мира сего в личных покоях не только удовлетворяли свои интимные потребности. До конца XVII века королевский спальный покой служил также для приема гостей, проведения аудиенций и церемоний. Иногда, утомившись, монарх удалялся из спальни-приемной в более уединенный личный покой. Во дворце Хэмптон-Корт в частных апартаментах Вильгельма III, находившихся этажом ниже официальной спальни, все три двери запирались изнутри. Там король наконец-то мог побыть один.

Владение ключами от дверей в королевском дворце имело важнейшее значение, потому что ключ означал ту или иную степень контроля над доступом к персоне короля. Самым значимым слугой короля был смотритель ретирадного кресла, заботившийся о приспособлении для отправления большой и малой нужды. Как главному лицу штата спального покоя этому смотрителю доверяли единственный ключ от спальни — «золотой ключ на голубой ленте», и существовало строгое распоряжение: «Никакие другие ключи от спального покоя изготовлять не дозволяется».

Короли редко спали в одиночестве, однако Генрих VIII проводил ночь с женой только если хотел иметь с ней половые сношения, и для этого навещал супругу в ее собственной спальне. В его спальном покое из-под королевского ложа выкатывали кровать на колесиках для одного из слуг — джентльменов спального покоя. Постель с королем обыкновенно делил кто-то из его фаворитов (например, Томас Калпеппер). Со временем Генриху VIII надоело, что слишком многие позволяют себе входить в его спальню, когда им заблагорассудится, и он велел оборудовать для себя другой спальный покой в так называемых тайных комнатах Хэмптон-Корта, где попытался установить более строгий порядок посещений. Он издал указы для штата спального покоя, согласно которым всем шести джентльменам спального покоя отныне запрещалось без разрешения входить в королевскую опочивальню. Такое право было даровано только его фавориту Генри Норрису. «Указом короля запрещается кому-либо еще из шести названных джентльменов входить или следовать за его светлостью в упомянутый спальный покой или в любое другое тайное место, пока его не призовут».

Королевы тоже располагали многочисленным штатом спального покоя, и, естественно, в спальне у них находилось гораздо больше людей, чем им хотелось бы видеть. Однако выдворить того, кто считал себя вправе там находиться, однажды получив разрешение, было непросто. Как-то раз королеве Каролине, жившей в XVIII веке, пришлось битый час слушать пререкания старших фрейлин с лорд-камергером и вице-камергером. Спор был о том, имеют ли эти двое мужчин право входить в покои королевы — «право, на которое они всегда претендовали, а фрейлины неизменно возражали».

Придворные кичились правом доступа в личные комнаты монарха (если они им обладали), так как эта привилегия была признаком высокого положения при дворе. Однажды, когда Каролина приходила в себя после выкидыша, графиня Манчестерская настояла на том, что высокий статус ее супруга дает ей право навестить королеву в ее личных апартаментах. Она заявилась в спальный покой к больной женщине, просто чтобы утереть нос другим аристократам. На взгляд современного человека, все это сущие пустяки, но в свое время подобные привилегии значили очень много. Люди, изо дня в день проводившие время с королем или королевой, могли влиять на государственные дела. Из-за невнимания и лени сильные мира сего легко попадали в сети интриг своих приближенных и порой принимали неверные решения. Поэтому история королевского спального покоя от Тюдоров до Стюартов — это также история королевской власти.

Генриху VIII удалось приструнить штат своего спального покоя, как о том свидетельствует новый порядок отношений, установленный им в «тайных комнатах». При Елизавете I структура власти при дворе изменилась, потому что, будучи женщиной, королева больше времени проводила в спальном покое и личных комнатах. Однако ее старшие фрейлины не были столь влиятельны, как их предшественники-мужчины. Доступ придворных мужского пола к королеве был ограничен, и Елизавета как сильная личность использовала это в своих интересах: она сама принимала решения, упорно навязывая свою волю двору.

Ее преемник Яков I не обладал столь же твердым характером. Прибыв в Лондон из Шотландии, он назначил в штат спального покоя старых друзей-шотландцев. Они образовали небольшой кружок единомышленников, и фаворит Якова лукавый герцог Бекингем так наловчился, манипулируя королем, что добивался принятия нужных ему решений в обход Тайного совета. Правление этой самонадеянной внутренней группировки навлекло неприятности сначала на Якова I, а затем и на Карла I. В конце концов подданные так устали от деспотизма, что подняли мятеж. Как видим, огонь гражданской войны затлел ни много ни мало в королевской спальне. Масштабы этой войны были катастрофические: народу в Англии тогда погибло больше, чем впоследствии в Первую мировую войну.

Спальные покои высокопоставленных аристократов, к их неудовольствию, также были местом частого скопления многих разных лиц. Здесь сталкивались интересы различных кружков приближенных, домочадцев и слуг. Однако начиная с XVII века спальни перестают быть ареной политической борьбы. С ослаблением королевской власти и становлением демократической формы правления — парламентаризма — спальни сильных мира сего постепенно превратились в предмет исследования историков. Они утратили роль центра власти и стали туристической достопримечательностью.

В 1698 году неутомимая путешественница Селия Фьен проникла в частные покои герцога Эксетера в особняке Бергли-Хаус возле Стэмфорда. Ее поразили «просторные, в изящной росписи, комнаты» и декорированная синим бархатом кровать герцога, но вот картины произвели на нее удручающее впечатление, поскольку изображали особ полуобнаженных или вовсе нагих. Наиболее нескромные полотна висели в спальне милорда». Возможно, чрезмерное пристрастие герцога к женским прелестям смутило бы многих, но он заслуживает снисхождения хотя бы за то, что впустил любопытную Селию в свою спальню.

Шло время, и королевская власть теряла былую силу, но аристократы еще долго устраивали в своих загородных особняках особую комнату с особой кроватью — на тот случай, если их почтит посещением монарх. «Королевские кровати», на которых так редко спали, похожи на величественные роскошные храмы, и многие из них прекрасно сохранились (не в последнюю очередь потому, что ими мало пользовались). Ученые до сих пор спорят, действительно ли эти кровати служили ложем для сна. Возможно, хозяева особняков приобретали их, отдавая дань традиции или с целью подчеркнуть свою причастность к высшей знати.

При виде некоторых «королевских кроватей» посетители загородных особняков разевали рты от изумления. Кровать во дворце Хэрвуд-Хаус в Йоркшире вдохновила некоего поэта на такие строки:

Творение дивное радует взор,

Пленяет изяществом пышный декор.

Сама Красота! Ты подобие ей

Едва ли отыщешь в Британии всей.

Кругом позолота, кругом зеркала…

Искусному мастеру честь и хвала![45]

В 1761 году Томас Чиппендейл предложил наиболее подходящие, по его мнению, размеры для «королевской кровати» — примерно 2x2,5 метра, с балдахином высотой около 4,5 метра (для сравнения: современная стандартная двуспальная кровать имеет размер около 1,5x2 метра). Королевская кровать в Вубернском аббатстве, усадьбе герцога Бедфордского, была выполнена в лондонской мастерской Сэмюэла Нормана в Сохо. В то время ее стоимость составляла 378 фунтов стерлингов. В современных ценах, с учетом покупательной способности денег, это примерно полмиллиона фунтов.

При всей роскоши «королевских кроватей» многие венценосные особы предпочитали спать на более скромном ложе. Нетрудно представить себе, каким жалким и ничтожным чувствовал бы себя на такой пышной кровати заболевший человек. Постаревшая Елизавета I свои последние ночи провела на ворохе подушек, «разложенных во внутренних покоях возле дверей в ее личный кабинет», а вовсе не на крайне неудобной кровати длиной около 5,5 метра, увенчанной страусовыми перьями.

Мария II всю последнюю неделю жизни провела в роскошной кровати в Кенсингтонском дворце, тогда как ее супруг Вильгельм III довольствовался куда более скромным ложем. Проснувшись однажды декабрьским утром 1694 года, Мария обнаружила у себя на руке характерную сыпь — симптом начинающейся оспы. Она привела в порядок дела, расплатилась по счетам и приготовилась к смерти. Неделей позже Мария скончалась. Все это время ее обезумевший от горя муж ночевал на соломенной постели для слуг самого низкого ранга в углу спальни, чтобы ни на миг не расставаться с горячо любимой женой. «Что же мне делать, ведь я так ее люблю, — писал он. — Если я ее потеряю, жизнь моя кончено на». Гримаса судьбы: конституционный монарх Вильгельм III, чья власть была ограничена Биллем о правах, проводил ночи на ложе, к которому абсолютных монарх Генрих VIII побрезговал бы даже приблизиться…

С ослаблением монархии размеры королевских кроватей уменьшались. Примечательно, что королева Елизавета II и принц Филипп, проводившие медовый месяц на королевской яхте «Британия», спали на узких одноместных кроватях — двуспальных на борту не было.

Глава 13. ИСТОРИЯ СНА

Сон можно считать одним из величайших благ жизни.

Сара Каупер, 1712

Существует два способа определять время: по обычным часам и по солнечным. Вот почему англичане после указания времени до сих пор прибавляют уточнение o'clock (то есть of the clock — «по часам»), подразумевая, что время установлено «по часам», а не «по солнцу». До наступления XVIII века, когда часы стали доступны большинству простых людей, почти все вставали и ложились, ориентируясь по солнцу. Свечи и дрова стоили недешево, а значит, в эпоху Тюдоров лишь самые богатые и влиятельные могли превратить ночь в день. И такое случалось: однажды Генрих VIII, желая поскорее завершить строительство, заставил рабочих всю ночь трудиться при свечах, за что вознаградил их пивом и сыром. Но давайте задумаемся: легко ли было коротать долгие зимние вечера тем, кто не мог позволить себе освещение в доме!

Историк Роджер Экерч выдвинул любопытную гипотезу о том, что в доиндустриальную эпоху люди, приспосабливаясь к смене дня и ночи, спали «в два приема»: сначала шел «первый сон», а примерно через пару часов бодрствования — «второй». В Британии зимой темное время суток длится четырнадцать часов, и ни одному человеку не требуется спать так долго. Современные исследования показывают, что люди, которые ежедневно по четырнадцать часов проводят в темноте, постепенно переходят к режиму «сон в два приема», бодрствуя между его первым и вторым отрезками. Может быть, в те времена, когда ночи были долгими и темными, такого режима придерживалось большинство? Существуют документальные источники, пусть и немногочисленные, но позволяющие предположить, что высказанная гипотеза имеет под собой основания. Если допустить, что раньше и в самом деле было два ночных сна, то становится понятно, почему, например, в книге «Остерегайтесь, кошка» (1561) герой, «едва улегшись в постель», повздорил с двумя соседями по комнате, которые «уже спали» свой «первый сон». В «Трактате о призраках» (1588) автор, явно предполагая, что читателю так будет понятнее, уточняет время: «примерно в полночь, когда человек пробуждается после первого сна». Вероятно, позабытый ныне обычай бодрствовать среди ночи был важной частью жизни людей Средневековья и эпохи Тюдоров.

Как же они проводили это время? Возможно, общались со своими супругами. В XVI веке французский врач Лоран Жубер утверждал, что ночные часы бодрствования — лучшее время для зачатия ребенка: «после первого сна» пары получают «больше удовольствия» и «делают это лучше». После, советовал он, можно «еще поспать, если получится, а нет — хотя бы отдохнуть в постели за приятной беседой». Пробудившиеся, желая попить или облегчиться, на ощупь передвигались в темноте. Эндрю Бурд, живший в эпоху Тюдоров, советовал: «Проснувшись после первого сна, помочись, если чувствуешь, что твой пузырь наполнен». Другие покидали постель, чтобы заняться делами. Нищие злоумышленники шли грабить чужие дома, женщины поднимались «сварить на кухне эль» или замочить грязное белье. «Мы часто с постели средь ночи встаем», — сообщает Мэри Кольер в книге «Женские заботы» (1739).

Если в прошлом действительно было принято спать урывками, то неудивительно, что многие и днем дожили сь прикорнуть. «Днем он непременно должен поспать», — жаловался епископ Джеймс Пилкингтон на какого-то работягу, а Томас Роулендсон на картине «Косари на отдыхе» (1798) изобразил спящих в поле крестьян. Право трудящихся на дневной сон было официально узаконено в 1563 году Актом о ремесленниках: каждому работнику ежедневно полагался получасовой отдых «для сна в дозволенное время, с середины мая по середину августа».

Сэмюэл Пипс писал, что неспокойные ночи доставляют ему истинное удовольствие. Ему нравилось засыпать и пробуждаться снова и снова: «Время от времени меня будила чья-то возня, да и ночь выдалась уж очень дождливая; потом меня опять потянуло в сон: я то просыпался, то засыпал. И было мне хорошо, как никогда».

Поразительно, что такую ночь, далекую от современного идеала непрерывного восьмичасового сна, Пипс считал хорошей.

В Лондоне середины XVIII века тишину глубокой ночи часто нарушали шум и суета: разбойники, пьяницы, карманные воры и ночные сторожа «еще не легли спать, а голубятники, молочники, водоносы и женщины, собирающиеся на рыбный рынок, уже встали». Служанки шли за водой к водяным насосам, чтобы избежать дневных очередей. «Пьяные мужья брели домой к своим несчастным голодным семьям».

Надо полагать, что с развитием городов и появлением доступных средств искусственного освещения режим сна «в два приема» был сломан. Тот, кто имел деньги (и свечи), мог бодрствовать допоздна, зато потом спал беспробудно по шесть-восемь часов кряду, о чем мы можем прочитать в дневниках аристократов XVII и XVIII веков. В 1710 году Ричард Стил выражал недовольство новой модой не ложиться спать до глубокой ночи. По его мнению, люди, предпочитающие «уголь и свечи солнцу, а бодрые утренние часы ночным кутежам и попойкам», предаются «извращенным удовольствиям». Но Стил не учитывал, какую огромную радость доставляло покорение ночи тем, для кого оно было в новинку. Сказочный Зеркальный зал Людовика XIV в Версальском дворце и днем поражал своей искрящейся красотой, но во всем великолепии представал с наступлением темноты, когда зеркала, отражая пламя свечей, усиливали их яркость. Наверное, это было первое помещение эпохи Нового времени, достаточно (по нашим меркам) освещенное вечером, и французский двор с удовольствием устраивал в нем балы невиданного прежде размаха.

Современное бережливое отношение к времени, когда на счету не то что каждый час, но каждая минута, возникло с появлением промышленных предприятий и железных дорог. До того как прозвучал первый фабричный и паровозный гудок, люди редко рассчитывали свой день поминутно. Почтовые кареты отправлялись в путь по мере того, как заполнялись пассажирами; у трудового люда раннего Нового времени (по большей части работавшего в частных домах) был относительно гибкий график, — так, например, на стол накрывали в любое время, когда семья была в сборе. Поезда и фабрики функционировали в собственном ритме, не дожидаясь никого — ни мужчин, ни женщин, ни детей.

В георгианский период хозяева домов пытались привить прислуге чувство времени. Время стали ценить, и в руководствах для слуг делали упор на расторопность и эффективность. «Делай все вовремя. Все держи на своем месте и используй по назначению», — рекомендует справочник «Наставления кухарке» (1817). А Томас Бротон в своей книге «Серьезные советы и предостережения слугам» (1768) сурово предупреждает: «Нанимаясь на службу, вы продаете работодателю все свое время, за исключением того, которое обязаны уделить Господу и самой природе». Новой служанке, например, могли вручить пугающе длинный список ежедневных обязанностей, расписанных с интервалом в пятнадцати минут. «Впервые ознакомившись со своими обязанностями, я схватилась за голову, не понимая, как все это можно сделать за день», — писала горничная Лавиния Суэйн-бэнк. Родилась она в 1906 году и начала работать еще подростком. Зато сама же признается: «Я до сих пор не утратила такого качества, как пунктуальность; оно укоренилось во мне благодаря старшим горничным и строгому распорядку дня».

Теперь по сравнению со Средними веками появились гораздо более строгие понятия о том, в котором часу следует ложиться спать, а в котором — вставать. В наши дни выходит множество книг по так называемому тайм-менеджменту. Их популярность лишний раз подтверждает, что представление о делении времени на четкие отрезки носит чисто теоретический характер и редко применяется на практике. Когда мы дома, провести точную границу между работой и досугом довольно трудно: мы занимаемся домашними делами, сидим за компьютером (в том числе по работе) и отдыхаем (в собственном смысле слова), но никто не делает этого в строго отведенные часы. То же самое можно сказать и про сон. Со времен промышленной революции принято считать, что для нормального самочувствия человеку необходимо спать не меньше восьми часов в сутки, причем подряд, однако мало кому удается соблюдать эту норму. Когда в следующий раз вас начнет одолевать бессонница, попробуйте представить себе, что вы перешли на средневековый режим сна «в два приема», — возможно, сумеете расслабиться и уснуть.

Глава 14. УБИЙСТВО В ПОСТЕЛИ

Я лежал в тревоге, отсчитывая время, пока не рассвело.

Сэмюэл Пипс

ы не случайно заговорили об «убийствах в постели», а не в гостиной или в ванной. Спальня — укромный темный уголок: самое подходящее место, чтобы тихо и без шума разделаться с неугодной персоной. Вспомним душераздирающую картину детоубийства в пьесе Шекспира «Ричард III»: XV век, и юных «принцев в Тауэре» душат подушками… Впоследствии это преступление разобрали по косточкам, но доказать злонамеренность Ричарда, которого обвиняли в убийстве мальчиков, так и не удалось.

В своей постели человек чувствует себя в полной безопасности, оттого злодеяние кажется еще более жестоким. В 1381 году во время восстания Уота Тайлера юный король Ричард II укрылся в лондонском Тауэре, а разъяренная толпа сожгла его дворец на Стрэнде и казнила на площади Тауэр-Хилл архиепископа Кентерберийского. Ричард выехал из Тауэра навстречу своим подданным, а мятежники ворвались в крепость, «хватая стражников за бороды». Они «валялись, сидели и нагло шутили на королевском ложе, а некоторые даже просили, чтобы мать короля… поцеловала их». Речь идет об Иоанне Кентской; повстанцы обращались к ней с такими непристойными предложениями, потому что она слыла женщиной свободных нравов.

Романы Томаса Делони, написанные в елизаветинский период, положили начало литературному жанру детектива. Кровати в них отведено заметное место. В «Томасе из Рединга» странник по имени Томас Коул прибывает на постоялый двор «Журавль» (своего рода «Мотель Бейтса»[46] XVI века). Он слышит пронзительные крики сов и мрачное карканье воронов прямо у окна, и его охватывает непонятная тоска. «Что ж так мерзко кричат эти гадкие птицы?! — воскликнул он, ложась на кровать, встать с которой ему уже было не суждено». Томас Коул был злодейски убит хозяином трактира, соорудившим под кроватью люк. Среди ночи люк открывался, и несчастные постояльцы падали вниз и попадали прямо в стоящий на кухне огромный котел, где «тонули и варились живьем». В данном конкретном случае преступление было раскрыто, ибо хозяин трактира допустил ошибку: он всем говорил, что у него никто не останавливался, но благодаря ушедшему со двора коню Коула, который был найден и опознан, убийцу изобличили.

Люди, склонные к суициду, часто сводили счеты с жизнью в уединении спальни. Джон Ивлин рассказывает о бывшем главном казначее лорде Клиффорде: пребывая в состоянии «необычайной подавленности», он повесился «на шейном платке, привязанном к балдахину». Слуга Клиффорда, подглядывавший «в замочную скважину, увидел, что затеял хозяин, ворвался в комнату и вынул его, харкающего кровью, из петли». Умирая, лорд Клиффорд произнес: «Господь есть, справедливый Господь над нами».

Учитывая вышесказанное, нет ничего удивительного, что спальни, кроме прочего, слывут еще и самыми страшными в доме комнатами. Джеймс Босуэлл, в котором показная храбрость сочеталась с неуверенностью в себе, боялся темноты. Он жил в одной комнате со своим другом лордом Маунтстюартом, и вот как-то ночью у них зашел разговор о суевериях. «Мне чудилось, что вот-вот появятся призраки, и меня так и подмывало перебраться в постель к милорду. Но я лежал, не смея шевельнуться». Впрочем, примерно за столетие до Босуэлла по тому же вопросу с присущей ему рассудительностью высказался философ-материалист Томас Гоббс. Его блестящие труды у многих вызывали зависть, и недоброжелатели распространяли о нем лживые слухи. «Например, говорили, что по ночам он боится спать один у себя в спальне. Сам же я часто слышал от него, что он боится не духов, а того, что его ударят по голове ради пяти-десяти фунтов, которые, по мнению грабителей, он хранит у себя в комнате».

Но большинство все же соглашалось с Босуэллом, а не с Гоббсом. В те времена, когда в представлении людей ведьмы и призраки были не менее реальны, чем грабители, отход ко сну требовал от человека немалого мужества. Готовясь пережить ночь, люди прилагали гораздо больше усилий, чем сегодня, когда нам достаточно завести будильник и погасить свет. Принимались самые разные меры предосторожности — от внимательной проверки засовов до чтения молитв и исполнения ритуалов, предназначенных для отпугивания злых духов. Первым делом необходимо было соответствующим образом настроиться: «Перед сном старайтесь поменьше волноваться, — мудро советовал Хамфри Брук[47] в 1665 году. — Глава семьи должен поддержать и подбодрить жену, детей и слуг, успокаивая их страхи и тревоги». Также рекомендовалось каждый вечер молиться, прося Бога защитить от «внезапной смерти, испуга, ужасов, ущерба при пожаре, потопе или буйствах непогоды» и, разумеется, от «вторжения воров». В качестве оберега предлагалось поместить над очагом свиное сердце, положить между стропилами башмак или вырезать букву «М» (символ святой Девы Марии) у окна или дымохода, через которые в дом могла бы проникнуть ведьма. Под кровать следовало положить веточки розмарина «для избавления от страшных снов».

Благоразумие требовало крепко-накрепко запереть все двери. Жилище георгианского периода напоминало крепость: забаррикадированное, замкнутое на все замки и засовы «сзади и спереди, сверху и снизу». «Каждую ночь я делаю обход, проверяя, все ли надежно закрыто», — поясняла лондонская прачка Энн Тауэре, обеспокоенная тем, что ночью воры могут попытаться унести белье ее клиентов. В сельской местности грабители нацеливались на свиней, и мужская половина семьи обычно, вооружившись палками и дубинками, выскакивала в потемках на улицу, в буквальном смысле слова «спасая шкуру» домашней живности.

Охранная сигнализация — изобретение гораздо более древнее, чем принято думать. В «Наставлениях ливрейному лакею» (1827) слуге перед сном рекомендуется тщательно запереть все входы и выходы и, «если ставни и двери оборудованы сигнальными колокольчиками, удостовериться, что к колокольчикам протянут шнур и двери нельзя открыть бесшумно».

В наши дни люди по ночам больше боятся взломщиков и серийных убийц, чем призраков (хотя призраков тоже боятся). Многие считают, что тревога и страх, охватывающие человека незадолго до рассвета, — это современное явление. Однако эта проблема, как и многие другие в жизни людей, существует веками.

ЧАСТЬ 2. ИНТИМНАЯ ИСТОРИЯ ВАННОЙ

В прежние времена далеко не в каждом доме имелась отдельная комната для установки душа или ванны, и так продолжалось по меньшей мере до середины XX века. В этой главе мы рассмотрим самое личное из всех мест в доме — ванную комнату, в которой люди умываются, отправляют естественные надобности и осуществляют уход за телом. В современных жилищах ванная — нередко единственная в доме комната, запирающаяся изнутри, хотя не все, что там делается, обязательно требует уединения.

Оговоримся сразу: представление о том, что люди от века к веку все больше тяготели к чистоте, не соответствует действительности. Как ни удивительно, от средневековых посетителей общественных бань пахло лучше, чем от их потомков эпохи Тюдоров, считавших, что купание — опасная для здоровья процедура. В георгианский период, наступивший после двух «немытых» столетий, люди относились к купанию с куда большим энтузиазмом, но вплоть до XX века многим из них приходилось довольствоваться лишь тазом воды у себя в спальне.

Сегодня мы и вообразить себе не можем, что это значит: жить без горячей воды. Вместе с тем наши понятия о чистоте — это результат глубоких преобразований в обществе. История ванной комнаты — это в первую очередь история людских привычек. Они менялись, и вслед за ними совершенствовалась водопроводно-канализационная система, а не наоборот.

Глава 15. ЗАКАТ ТРАДИЦИИ МЫТЬЯ…

Глостер. Дай руку поцелую я тебе.

Лир. Вытру сначала. У нее трупный запах[48].

Уильям Шекспир. Король Лир, 1608

Обратите внимание: король Лир не моет руку — просто «вытирает» ее, и это невероятно важная деталь. Актер, первым исполнивший роль короля Лира, наверняка мылся гораздо реже и менее тщательно, чем его средневековые предки.

Эпитет «средневековый» часто неправильно применяют для обозначения чего-то устаревшего, грязного, неудобного… Это в корне несправедливое мнение об эпохе Средневековья. В те времена искусство, красота, комфорт и возможность жить в чистоте были доступны довольно многим (по крайней мере тем, кто принадлежал к верхушке общества). Купание было важной частью жизни состоятельных людей, и существует много документальных свидетельств того, что в средневековых городах существовали общественные бани, устроенные наподобие древнеримских терм. Правда, в Средние века люди обычно не принимали ванну, а просто умывались и мыли руки в чаше. Такие же чаши можно видеть на живописных полотнах, изображающих купание младенца Иисуса. У главы дома обычно имелась личная чаша, наполнять которую из особого кувшина входило в обязанности одного из слуг (ценные чаши и кувшины часто завещали наследникам).

Мытье рук перед едой считалось особенно важной процедурой, и чем выше был статус лица, тем тщательнее она исполнялась. Однажды кардинал Уолси посмел окунуть пальцы в воду, в которой только что омыл руки король. Многие оценили его поступок как вопиющую дерзость. Пустячная, на первый взгляд, оплошность в итоге привела кардинала к падению.

Впрочем, люди Средневековья не ограничивались мытьем рук. Ванна служила не только для гигиенических целей, но и для ритуального очищения. Воду использовали в обряде крещения; священники перед служением мессы тщательно мылись, рыцари перед посвящением принимали ванну. Особенно большое значение придавалось омовению при посвящении в рыцари Бани[49]. В 1509 году, накануне коронации Генриха VIII, двадцать шесть претендентов на рыцарское звание «в доказательство чистоты своих помыслов и намерений» совершили ритуальное купание в лондонском Тауэре, после чего провели ночное бдение в замковой часовне.

Как же проходило «рыцарское купание»?

Средневековые бани. Посетители парятся, пьют, закусывают и общаются друг с другом.

Слуга завешивал бортики деревянной бадьи простынями, вокруг раскладывал цветы и травы, на дно бадьи помещал кусок ткани, на которую рыцарь садился. Затем брал в одну руку чашу с горячим травяным настоем, а в другую — мягкую губку, которой тер тело своего господина.

После мытья рыцаря обливали розовой водой, помогали ему выбраться из ванны на «подножную простыню», вытирали чистым полотенцем, надевали на него чулки, туфли, ночную сорочку и отправляли в постель. Если рыцарю требовалась «целебная» ванна (например после турнира), в воду добавляли алтей, просвирник, фенхель, ромашку и болиголов.

Во дворцах у королей ванны были еще лучше: уже в 1351 году королевская ванна была оборудована «двумя большими бронзовыми кранами для подачи горячей и холодной воды». Ванна Генриха VIII во дворце Хэмптон-Корт размещалась в одной из комнат башни Бейн-Тауэр. Ее наполняли из крана, вода в который поступала из источника по пятикилометровой свинцовой трубе. Инженеры Генриха совершили подвиг, проложив эту трубу под руслом Темзы. Им пришлось пуститься на подобные ухищрения, чтобы в трубе создалось давление, позволяющее воде, вопреки силе тяжести, подниматься на высоту второго этажа, где располагалась королевская ванная комната. Сама ванна была деревянная, круглая, как бочка, но высотой вполовину меньше. Изнутри ее застилали холщовой простыней, чтобы король не занозил мягкое место.

Итак, у короля имелась собственная ванная комната и личная ванна, но его подданные в основном посещали общественные бани. Вернувшиеся с Востока крестоносцы рассказывали о дарующих наслаждение турецких банях (хаммамах), в которых им довелось побывать, и уже в 1162 году в одном только лондонском районе Саутуорк открылось не менее восемнадцати общественных бань — стьюзов (англ, stews). Возможно, словом stew в просторечии называли «печь», на которой грели воду (от англ, stove), или просто-напросто пруд, где разводили рыбу. Но одно не подлежит сомнению: лондонцы эпохи Средневековья воду любили не меньше рыб.

На протяжении нескольких веков считалось, что принимать ванны опасно для здоровья. Мода на них вернулась в 1700-е благодаря королеве Каролине, которая проявляла интерес ко всем медицинским новинкам. Это ванная комната Каролины во дворце Хэмптон-Корт.

Многочисленные общественные бани Лондона были сосредоточены на южном берегу Темзы, в Саутуорке — районе увеселительных заведений, игорных домов и арен медвежьей травли. Как только в бане все было готово к приему посетителей: вода согрета, пар напущен, — на улицу выпускали специально нанятых мальчишек, которые обегали город, громко созывая клиентов. (По ночам им кричать запрещалось, чтобы не тревожить сон горожан.)

В баню ходили многие, мужчины и женщины мылись вместе. Как в наши дни сауна в странах Северной Европы, баня служила местом неформального общения. Средневековый человек, если только род его занятий не предполагал уединения, отличался общительностью и предпочитал проводить время в компании.

Общественные бани были вполне респектабельными заведениями, предлагавшими посетителям соответствующие услуги, но в их числе попадались и такие, что пользовались сомнительной репутацией, чем-то напоминая современные массажные салоны, работающие в круглосуточном режиме. Некий благонравный монах, посетивший общественные бани в 1390-е годы, не скрывал своего возмущения: «В ваннах сидят голые, с другими голыми, а что творится в темноте, об этом я лучше умолчу». В средневековых песнях и рассказах купание в ванне часто связано с эротикой. Отважному непоседе сэру Ланселоту разные дамочки, которых он спасал от неприятностей, частенько предлагали ванну или массаж. Как и его современный «коллега» Джеймс Бонд, мылся он, как правило, в компании прекрасной соблазнительницы. Из текста литературного произведения не всегда можно понять, что стояло за обращенным к мужчине предложением женщины принять ванну: простое гостеприимство или похоть. Однако в «Романе о Розе» XIII века намерение выражено недвусмысленно. Одна из героинь, старуха, предостерегает юного героя: «Я знаю, что пройти вам суждено сквозь пламя, что все сущее сжигает. Вы искупаетесь в том чане, где нежных дам Венера омывает… но прежде чем купаться, должны вы снарядиться, как скажу. Опасен этот чан для юноши, который не искушен советом»[50].

К XVI веку репутация общественных бань была окончательно и бесповоротно запятнана, и слово «баня» стала синонимом борделя. В георгианскую эпоху бордели часто называли бэньоз (англ, bagnios от ит. bango — «баня», «ванна»), хотя туда приходили вовсе не мыться. На бани часто ссылались во время средневековых бракоразводных процессов: факт посещения одним из супругов bagnios мог служить доказательством его измены.

Что же представляла собой средневековая общественная баня? На многочисленных иллюстрациях мы видим огромное помещение с рядами одноместных ванн или больших, рассчитанных на нескольких человек, бадей. Воду, надо полагать, грели в печи — например, расположенной по соседству пекарни. Сами ванны для большего комфорта завешивали простынями; кроме того, простыни, соединенные наверху в виде палатки, превращали все сооружение в индивидуальную парильню. Раскаленные камни давали дополнительный жар, воду ароматизировали корицей, лакрицей, тмином и мятой. В XII веке Хильдегарда Бингенская предлагала добавлять в воду разные смеси трав — в зависимости от того, используют ли ее для ополаскивания волос, обливания камней в парильне, втирания в тело или собственно для принятия ванны. В парижских общественных банях XIII века сеанс в парильне стоил два денье, купание в ванне — вдвое дороже. Да, посещение бань было восхитительным занятием. На средневековых иллюстрациях купающиеся, сидя в своих бадьях, даже закусывают, — еда стоит на досках, пристроенных к бортикам ванны.

Общественные бани. Эти увеселительные заведения были необычайно популярны в средневековых городах, но имели довольно сомнительную репутацию, поскольку мужчины и женщины мылись вместе. К XVIII веку bagnio (баня с парильней) фактически превратилась в бордель.

Пожалуй, наиболее совершенная для своего времени водопроводная система существовала в монастырях.

Монахи тоже любили мыться, но исключительно в кругу лиц своего пола и не в горячей, а в аскетически холодной воде. (Некий монах по имени Олдред, летописец аббатства Фаунтине, отмечал, что всякий раз, когда его одолевают «суетные мысли», он по шею погружается в холодную воду».) В 1348–1350 годах в Англии свирепствовала чума, но кентерберийским монахам чудесным образом удалось избежать «черной смерти». Тогда счастливое спасение приписали величайшей силе молитв, но, возможно, следовало отдать должное эффективной системе водоснабжения. У монахов было пять отстойных резервуаров для очищения воды, которую использовали для питья, мытья посуды, на кухне, в пекарне, в пивоварне, в доме для посетителей. Вода также поступала в фонтанчики, струившиеся в чаши для мытья рук.

В Средние века далеко не у каждого имелись средства на посещение общественных бань. Но даже у тех, кто мылся регулярно, одежда из меха, кожи и шерсти редко бывала такой же чистой, как тело. Чтобы придать одежде опрятный вид, лучше всего, конечно, почистить ее щеткой. В книге наставлений для молодых людей, готовящих себя в камердинеры, рекомендовалось одежду «чистить тщательно концом мягкой щетки» и следить, чтобы «ни шерстяная ткань, ни мех не оставались долее семи ночей нечищеными и невытряхнутыми».

В «Парижском домохозяине» (1392) описаны различные способы избавления от блох: разбросать по комнате ольховые листья или попытаться поймать насекомых на кусочки хлеба, намазанные клеем. Особенно трудно было очистить от блох мех, однако если кишащую паразитами одежду «убрать на дью туго перетянутого ремнями сундука или в крепко завязанный мешок», то блохи «быстро передохнут».

По общему мнению, иметь блох и страдать от вшей было далеко не одно и то же. От блох никуда не денешься, они есть у всех. А вот «завшиветь» мог только тот, кто не соблюдал правила личной гигиены. Как в георгианскую эпоху заявлял энтомолог Томас Маффет[51], вши — это стыд и срам.

Примерно к 1500 году в обществе происходит коренной перелом, и обычай мыться уходит на два долгих столетия. В 1546 году указом Генриха VIII в Лондоне были закрыты последние общественные бани. Закрытие прошло с подобающей помпой: бани «были во всеуслышание объявлены под запретом, а помещения сданы в наем людям достойных и честных профессий».

Начались два «немытых» столетия, длившиеся примерно с 1550 года по 1750-й. В этот период мытье расценивалось в лучшем случае как странное, греховное и опасное занятие. Те немногие, кто имел возможность мыться дома, принимали ванну в лечебных, а не в гигиенических целях. Почему это произошло? Начнем с того, что в эпоху Реформации были закрыты многие чудотворные источники и купальни, потому что почитание святых, которым они посвящались, было запрещено как идолопоклонство. Заодно людей лишили возможности использовать их для того, чтобы мыться. Традиция купания сошла на нет еще и по причине страха перед болезнями — особенно новой страшной заразой, сифилисом — которые, как считалось, передаются через воду. С ростом городов становилось все труднее обеспечивать население чистой водой. Люди боялись, что грязная вода во время купания в ванне может проникнуть в тело через поры кожи и другие отверстия. Вот как наставлял современников сэр Фрэнсис Бэкон: «Сначала, перед купанием, натрите и намажьте тело маслами и мазями, дабы в ваш организм проникало увлажняющее тепло ванны и ее благость, а не сама вода».

Ознакомившись с описанием мерзостей, которые можно было подхватить, купаясь в общем бассейне, мы поймем, почему такие меры предосторожности казались необходимыми.

В тине грудь, чешуя в волосах,

Смрадным духом насквозь я пропах…

Садился в ванну чистым я,

А вылез грязный, как свинья![52]

Горячая вода расширяла поры на коже, и люди боялись, что через них из воздуха в тело могли проникнуть вредные миазмы, вызывающие болезнь.

Надо сказать, что хотя купание и вышло из моды, это вовсе не означало, что всем нравилось ходить грязными или что исчезло само понятие чистоты. Просто изменились представления о гигиене. Еще один автор эпохи Тюдоров советовал, одевшись поутру, тщательно умыться водой, причем с открытыми глазами, чтобы удалить «клейкие выделения и грязь, из-за которых слипаются веки». Если от человека исходил скверный запах, он заслуживал порицания. «Дурной запах» Анны Клевской оттолкнул от нее Генриха VIII: король даже не пожелал скрепить свой четвертый брак возлежанием с супругой.

Согласно представлениям о гигиене в эпоху Тюдоров и Стюартов, нижнее белье следовало держать в чи-стоте. Принимать ванну опасно, зато белье, если его регулярно стирать, впитает все телесные выделения. Белоснежные манжеты и воротник прямо свидетельствовали о чистоте тела и косвенно — о чистоте помыслов. Джордж Уэтстон, английский писатель елизаветинской эпохи, в своем сборнике «Гептамерон учтивых рассуждений» (1582) настаивает, что женщина в грязном нижнем белье «недостойна одобрения окружающих и восхищения собственного мужа». Безукоризненной чистоте видимых частей одежды уделяли огромное внимание. Об этом свидетельствует список белья, принадлежавшего жившему в XVII веке директору Вестминстерской школы. У него было всего две сорочки, зато пятнадцать пар манжет. Натуральное полотно имело серый цвет, и чтобы сделать его белоснежным, требовалось приложить огромные усилия, поэтому белизна воротников и манжет свидетельствовала о добродетельности человека и подчеркивала его высокий социальный статус и состоятельность.

Как же современники эпохи Тюдоров стирали белье? Первым делом следовало приготовить щелок (каустическую соду) — основное моющее средство. Для этого воду пропускали через золу, которую выгребали из очага в деревянную бадью с отверстием в дне. Вода, процеженная через золу несколько раз, насыщалась щелоком. В ней замачивали грязное белье — операция, аналогичная «предварительной стирке» в современных стиральных машинах. Для замачивания брали деревянный чан (по-английски buck, отсюда название емкости меньшего размера — bucket, то есть «ведро», «бадья», «лохань»).

В качестве пятновыводителя использовали мочу. В 1677 году Ханна Вулли советовала «удалять чернильные пятна с льняной ткани» следующим образом: «На ночь замочите ткань в моче. На следующий день потрите пятна так же, как при стирке в воде. Потом замочите в моче еще на одну ночь и снова потрите. Делайте так, пока пятна не исчезнут».

Мочу высоко ценили как чистящее средство вплоть до XX века. У владельцев загородных поместий одним из любимых развлечений была охота на лис. Возвращались они заляпанные грязью. Иногда у слуг была всего одна ночь, чтобы отчистить красные куртки охотников. Дворецкий по имени Эрнест Кинг вспоминает: если костюмы были очень грязными, «мы просили горничную оставить для нас содержимое ночных горшков, хотя бы одно ведро. Моча прекрасно удаляет грязь». Наверняка джентльменам не говорили, чем чистят их костюмы.

Вслед за замачиванием белья наступал черед стирки: белье тщательно намыливали и выбивали из него грязь деревянной палкой под названием «битл» (англ, beetle), то есть «орудием для битья», «колотушкой». (Когда я попробовала это проделать, меня очень мучил соблазн погонять палкой мыльные шарики; существует гипотеза, что именно дети прачек изобрели крикет.) Этап намыливания и выбивания грязи соответствует этапу основной стирки в современных стиральных машинах.

Генрих VIII платил своей прачке Энн Харрис десять фунтов в год за стирку скатертей и полотенец, но часть этих денег она тратила на мыло. Мыло для стирки было еще более богато щелоком. Для его приготовления воду, содержащую щелок, кипятили с животным жиром — процесс, сопровождавшийся поистине отвратительным запахом. В Лондоне XVII века ядовитый дым, поднимавшийся от мыловарен, обволакивал город «густым грязным туманом, насыщенным копотью и гибельными парами». Мыло часто выпускалось в виде желеобразной массы в бочонках, но его делали также и в форме твердых шариков или брусочков.

Намыленное белье нужно было тщательно прополоскать, затем отжать (в современных стиральных машинах это операция отжима). Для отжима служил врытый в землю крестообразный столб, вокруг которого закручивали белье, пока из него не переставала капать вода. Наконец белье развешивали сушиться (центрифуг в то время не было) под солнцем на кустах, в идеальном случае — розмарина, придававшего белью приятный запах. Подходил и боярышник, на колючках которого белье держалось не хуже, чем на бельевых прищепках.

Усилия эти были не напрасны: в чистой одежде становилось легче поддерживать чистоту тела; нижнее белье в ту пору практически исполняло функцию отсутствующей ванны. Один французский архитектор в 1616 году замечал: чистая рубашка «куда лучше, чем парильни и ванны наших предков, не имевших возможности носить белье и оценить его удобство». Правда, через несколько десятилетий после этих слов наиболее прогрессивные слои общества вновь станут благосклонно смотреть на процедуру мытья.

Глава 16. …И ЕЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

Неряшливость противна вере… Чистота тела воистину сродни благочестию.

Джон Уэсли[53]. Проповедь об одежде, 1786

Почему в XVIII веке обычай мытья постепенно утверждается снова? И в XVI веке, и в XVII находились смельчаки, которые, презрев опасности, таящиеся в процедуре мытья, принимали ванну. Однако обычно они делали это в лечебных целях, по предписанию врачей. Генриху VIII, например, были прописаны травяные ванны для лечения гнойной язвы на ноге. В XVII веке одному аристократу иногда назначали минеральные ванны, хотя врач при этом советовал не забывать про меры предосторожности: «… Пусть ванна, в которую вы впервые погружаетесь, будет горячей настолько, насколько вы можете терпеть, но едва она начнет остывать, долейте в нее горячую воду, а после, чтобы не переохладиться, глотните теплого бульону или кёдла».

Кран во дворце Хэмптон-Корт эпохи Тюдоров. Из него наполняли водой ванну Генриха VIII.

Именно благодаря предписаниям врачей процедура мытья стала возвращаться в повседневный обиход. В XVII столетии медицина совершила гигантский скачок вперед. В век Просвещения теория Галена о наличии в организме человека четырех гуморов (жидкостей) наконец-то была отвергнута, и люди перестали испытывать страх перед мытьем, усвоив, что вода не может нарушить равновесие в человеческом теле. Кроме того, сложилось новое понимание природы пота. То, что организм человека ежедневно выделяет огромное количество практически невидимых испарений, опытным путем доказал врач Санторио[54], чьи труды получили широкое распространение. К 1724 году любой английский врач мог написать: «Общеизвестно, что мытье тела очищает поры от липкой грязи, которая постоянно их забивает». К горячей воде по-прежнему относились с опаской, зато доверием стала пользоваться холодная вода.

Считалось, что погружение в холодную воду полезно для здоровья: это дает встряску вялому телу. Как выражался сэр Джон Флойер, автор «Истории купания в холодной воде», холодная ванна «пробуждает дремлющий дух» и «дает толчок оцепенелому разуму». Однако Флойер, расхваливая лечебный эффект холодных ванн, руководствовался еще одним скрытым мотивом: он считал, что ритуал крещения должен, как в древние времена, сопровождаться полным погружением в воду, и хотел, чтобы церковь восстановила эту старинную практику.

Холодные ванны, утверждал Джозеф Браун в своем труде «Рассказ о чудесном исцелении с помощью холодных ванн» (1707), могут излечить от множества недугов: золотухи, рахита, «слабой эрекции и общего расстройства гульфикового хозяйства». Браун был не одинок в своем мнении о том, что холодная ванна повышает либидо:

В холодной ванне старый Джон

Свою старуху, словно деву,

Обнял, с пей вместе погружен, —

Не для греха, а для сугреву.[55]

Доктор Ричард Расселл, автор «Трактата о пользе морской воды», считал, что морскую воду следует пить, поскольку она является отличным слабительным средством: «Одной пинты взрослому достаточно, чтобы три-четыре раза как следует сходить». Его коллега доктор Осигер установил, что «при бесплодии лучше всего помогает морская вода». Морские купания в георгианскую эпоху стали популярным видом отдыха, что способствовало развитию морских курортов, растянувшихся вдоль южного побережья Англии.

Поскольку холодной воде приписывали чудодейственную силу, ее самые ярые приверженцы стали купаться дома. В усадьбе Кедлстон-холл в графстве Дербишир семейство Керзон устроило купальню на берегу озера. Она занимала нижний этаж рыбачьего павильона (удочку забрасывали в воду из открытого верхнего окна). Менее состоятельные господа наливали холодную воду в обычную бадью, окунались в нее и тем довольствовались. Хорас Уолпол, страдавший от подагрического узла на лице, регулярно опускал голову «в ведро с холодной водой, что всегда приносило облегчение».

Рыбачий павильон у озера в усадьбе Кедлстон-холл в Дербишире. На нижнем этаже — купальня для холодных ванн, которыми лечили «слабую эрекцию и общее расстройство гульфикового хозяйства».

По мере того как совершенствовалась система водоснабжения, мытье делалось все менее опасной процедурой. В георгианский период в дома лондонцев среднего достатка начала поступать по трубам относительно чистая вода. Уже в 1582 году голландец Питер Морриц, оказавшись в Лондоне, заметил с моста установленное в реке водяное колесо. Во время приливов, когда уровень воды поднимался, жители получали воду прямо в дома. К сожалению, в елизаветинском Лондоне Темза служила также и коллектором, поэтому нечистоты, спускаемые в реку горожанами, возвращались к ним же.

Деревянный трубопровод, подававший воду в Лондон георгианского периода, тянулся вдоль дорог, напоминая связки сосисок.

Одним из самых впечатляющих достижений инженерной мысли в истории Лондона стала Новая река — канал, проложенный в XVII веке. Этот искусственный извилистый водоток протяженностью около 65 километров доставлял воду из хартфордширского источника прямо в центр района Ислингтон. Статуя его создателя, сэра Хью Миддлтона, до сих пор возвышается на Аппер-стрит. С точки зрения инженерного совершенства Новая река стоит в одном ряду с туннелем под Ла-Маншем и Большой западной железной дорогой. Остается только восхищаться мастерством гидрографов, сумевших точно рассчитать все изгибы русла канала.

Под дорогами георгианского Лондона был проложен трубопровод из древесины вяза, тянувшийся от самого начала Новой реки. Некоторые трубы выходили на поверхность земли. Они были похожи на длиннющие связки сосисок: заостренный конец каждого полого ствола вставлялся в более широкое отверстие на краю следующего. Зимой трубы, лежавшие на поверхности, для защиты от морозов заваливали навозом. Вяз использовали потому, что его древесина устойчива к сырости. Лишь в XIX веке трубы стали делать из металла. На всей протяженности трубопровода в него через определенные промежутки были вставлены свинцовые трубы меньшего диаметра, тянувшиеся к кухням, расположенным в полуподвалах жилых домов.

Вся система функционировала за счет силы тяжести, поэтому давление в трубах оставалось низким, а иногда и вовсе пропадало. В 1666 году во время Великого пожара перепуганные лондонцы в панике раскапывали и разбивали уличные трубы, так что давление в системе упало и подача воды моментально прекратилась. В георгианском Лондоне водопровод включали раз в неделю для каждой улицы — в ее «водный день», и всего на пару часов. Горожане старательно наполняли баки, горшки и кастрюли. Тот, кому запасов не хватало, покупал воду у уличных водоносов.

Не мудрено, что с таким полностью зависящим от стихии водопроводом жители полуподвальных этажей то сидели без воды, то становились жертвами затоплений. В 1853 году Чарльз Диккенс, живший на Тейвисток-сквер, жаловался, что «водопроводная система зачастую работает крайне неэффективно». «В понедельник утром у меня обычно нет ни капли воды, — писал он (а ведь Диккенс вносил дополнительную плату за «бак для ванны»), — как будто компании “Нью-Ривер” вообще не существует. Честно говоря, лучше бы так оно и было».

Компания «Нью-Ривер» была самым известным предприятием по водоснабжению в Лондоне, но у нее имелись конкуренты: «Хэмпстед», поставлявшая воду из прудов на территории Хэмпстедской пустоши, «Челси» и другие. На первых порах эти компании вели между собой отчаянную войну, напоминающую соперничество между современными операторами мобильной связи. Они переманивали друг у друга клиентов, крали чужие трубы… Бесперебойной работе систем водоснабжения мешали и другие причины, в частности, неожиданное вторжение представителей животного мира: в трубы, не снабженные фильтрами, иногда попадала из реки рыба. Однажды пораженные обитатели улицы Пэлл-Мэлл обнаружили возле своих домов с десяток полуметровых угрей.

Как только в жилых домах появился водопровод, пусть даже в виде единственного крана в полуподвальном помещении, мыться стало намного проще. Даже в период «немытых» столетий люди продолжали умываться, мыть руки и другие части тела, используя тазы и холщовые полотенца в качестве мочалки. Процедура умывания в тазу по-английски называлась «туалет» (англ. toilette) и получила свое название от французского слова toile — «полотно». Позднее слово toilette приобретет свое современное значение — «туалет», или «уборная».

В георгианский период в углу спален появляются тренога для таза и туалетный столик — то, что впоследствии превратится в непременные атрибуты ванной комнаты — раковину и шкафчик для туалетных принадлежностей. В набор предметов на столике в георгианскую эпоху обычно входили расческа, зеркало, флакончики с духами, драгоценности и декоративная косметика. Некоторые известные врачи теперь рекомендовали помимо умывания в тазу также принимать ванны, но общество не торопилось следовать их советам. Если верить словам одного из персонажей Тобайаса Смоллетта, в георгианский период на великосветском балу в Бате стоял нестерпимый смрад: «Вообразите себе букет ароматов, испускаемых гнилыми зубами, больными легкими, брожением в кишках, потными ногами, подмышками, мокнущими язвами и прочими выделениями»[56]. В 1750 году Джон Уилкс [57] отмечал: «Женщины нашего острова никогда не моют благородные части своего тела». В XVIII веке лорд Джон Харви, описывая придворных, толпившихся в жаркой комнате королевского дворца, уточнял: «Как всегда, обливаются вонючим потом».

Как ни странно, снова стать убежденными поклонниками мытья британцев подвигла религия. Методист Джон Уэсли внушал прихожанам, что опрятность сродни благочестию. «Неряшливость, — утверждал он, — противоречит вере, — и даже отказывался читать проповедь, если в помещении не было туалета: — Не ожидайте увидеть меня там, где нет уборной». С ним соглашались многие. Лидеры радикальных протестантских движений пришли к выводу, что, прививая своим последователям любовь к чистоте, они приучают их к самодисциплине, воспитывают сознательность и набожность. Бедный маленький трубочист из сказочной повести Чарльза Кингсли[58] «Дети вод» понял, что попадет в рай только в том случае, если будет содержать себя в чистоте: чтобы его сочли достойным, он должен «усердно трудиться и усердно мыться». Этот союз религии, стремления к чистоте и протестантской трудовой этики положил в XIX веке начало движению за развитие систем канализации, общественных туалетов и водостоков. Как выразился историк Кит Томас, забота о здоровье населения стала «религиозной обязанностью и нравственным крестовым походом».

И все же, несмотря на одобрение церкви, к началу XIX века процедура мытья еще не стала неотъемлемой частью быта. «Семейная энциклопедия» (1821) посвятила «Личной гигиене» и «Купанию» две отдельные статьи: по тогдашним понятиям это были разные вещи. В 1857 году к горячей ванне по-прежнему относились как к чему-то сомнительному и опасному: ни в коем случае нельзя «проявлять легкомыслие; прежде чем принимать ванну в качестве лечебной процедуры, следует испросить совета у доктора».

Следующий шаг к всеобщему признанию мытья был сделан, когда купание в ванне стало признаком стиля. Красавчик Браммелл, одна из наиболее ярких фигур в высшем свете эпохи Регентства и законодатель мужской моды, утверждал, что мужчины не должны, уподобляясь женщинам, пользоваться духами, а чтобы от них не разило потом, следует ежедневно принимать ванну. Вскоре представители среднего и низшего сословий принялись копировать образ жизни аристократов. Наконец к мытью в ванне стали относиться не просто как к оздоровительной процедуре или религиозному обряду — оно обрело социальное значение. Викторианские книги по этикету пестрели наставлениями: хорошие манеры начинаются с чистого тела. В «Справочнике по домоводству Касселла» (1869) уже говорится о пользе ванны не с медицинской точки зрения, а в гигиенических целях: необходимо «купаться вечером каждую субботу». Общество было готово к следующему шагу: появлению в доме ванной комнаты.

Глава 17. РОЖДЕНИЕ ВАННОЙ КОМНАТЫ

В восточных культурах ванная издавна играет исключительно важную роль, а в наших северных домах она лишь недавно стала дополнительным удобством.

Герман Мутезиус. Английский дом, 1904

В 1871 году один француз, посетивший Англию, описал спальню в роскошном викторианском загородном доме, где он гостил. Там на туалетном столике стояли три кувшина разных размеров, один из которых предназначался для горячей воды. Были там две фарфоровые чаши, подставка для зубных щеток, две мыльницы и бутылка воды со стаканом. Рядом на полу стояла «большая неглубокая цинковая ванна для купания по утрам». Каждое утро в комнату входил слуга, раздвигал шторы и приносил «большой бидон горячей воды и мягкое пушистое полотенце».

До появления ванны со сливом (это произошло в 1860-е) слугам состоятельных господ викторианской эпохи приходилось работать в поте лица: греть воду, а потом разносить, порой расплескивая, по комнатам, которые, строго говоря, не были оборудованы для мытья. Труд домашней прислуги ценился относительно дешево, и англичане не спешили проводить водопровод на верхние этажи своих жилищ.

Чтобы наполнить стандартную ванну водой на 15 сантиметров, требовалось 45 литров воды (то есть 45 килограммов). В городских домах воду обычно поднимали вручную из полуподвального этажа. Потом грязную воду так же вручную сносили вниз. «Человек способен на многое ради известности или из тщеславия, — писала в 1877 году Флоренс Кадди[59], — но я еще не слышала, чтобы кто-то взял на себя труд вылить после мытья воду из ванны». Разумеется, слуги тоже мылись, но с меньшими затратами труда. Шесть прачек, служивших в особняке Чатсуорт-хаус в 1920-е годы, в субботу вечером мылись в деревянной пивной бочке, наполовину заполненной водой: «первой мылась старшая прачка, следом по очереди — пять ее помощниц в порядке старшинства» (самой младшей можно только посочувствовать).

Умывальники и ночные горшки опорожнялись прямо в спальнях. Вниз их не уносили. Происходило это следующим образом: горничная приходила в комнату с двумя ведрами — пустым и заполненным чистой водой. Она выливала в пустое ведро содержимое умывального таза, ночной вазы, стаканов и прочие помои, а сосуды ополаскивала. Оставшуюся чистую воду наливала в кувшин, дожидавшийся возвращения хозяина спальни. Ночные горшки покидали спальню всего два раза в неделю, когда их обдавали кипятком (а вот ведро для слива фекалий и помоев ошпаривали ежедневно).

Спальные апартаменты с предшественником раковины — умывальником (слева) и шкафчиком для туалетных принадлежностей. Текст на иллюстрации: «Подписывайтесь на каталог».

В больших загородных домах и дворцах горничным помогали водоносы.

Диана Купер[60] вспоминала водоносов замка Бивор в графстве Лестершир, похожих на троллей: «… Более огромных людей я не видела… На плечах они несли деревянные коромысла, на которых висели гигантские бидоны. Двигались они словно заводные, будто и не люди вовсе, и произносили всего одно слово: водонос».

Начиная с 1860-х в домах, на втором этаже, начинают появляться ванные комнаты с водопроводом, и обычай таскать воду ведрами уходит в прошлое. Первые ванные комнаты представляли собой относительно скромные помещения. Линли Сэмборн[61] одним из первых оборудовал в своем доме на Стаффорд-террас в Лондоне отдельную ванную. Правда, туда была проведена лишь холодная вода (в ванне он не только купался, но еще и проявлял порнографические фотографии, для чего приладил удобную складную полку). Со временем ванная из простого утилитарного помещения превратилась в своеобразное произведение искусства. Стиль первых ванных 1880-х, оснащенных и обставленных по последнему слову моды и техники, часто характеризовали как «римский», или «помпейский», поскольку Древний Рим славился совершенной водопроводной системой.

Около 1800 года в британских кухнях появилась плита, и с тех пор в доме постоянно была горячая вода. Правда, летом плита часто стояла холодной. Еще одно новшество, возникшее примерно в середине XIX века, — самонагревающаяся ванна. «Газовые ванны» подогревались с помощью горелки, названной именем ее изобретателя Роберта Вильгельма Бунзена. Топливом для горелки служил газ, обогащенный кислородом. Аристократы устанавливали у себя в доме модели ванн с такими горделивыми названиями, как «Принц Альберт», «Генерал Гордон» и «Принц Уэльский».

Но у газовых ванн имелись существенные недостатки. Во-первых, приходилось ждать полчаса, пока согреется вода. Во-вторых, они были ненадежны в использовании. «Захочешь принять горячую ванну, а вода из крана течет в лучшем случае чуть теплая, — вспоминал в 1860-е годы лорд Эрнест Гамильтон. — Сначала раздается фырчание и грохот, будто из преисподней, затем появляется маленькая струйка ржавой воды, в которой полно дохлых уховерток и мух… Мыться в этих огромных эмалированных железных гробах было не очень приятно».

Быстрее нагревал воду запатентованный мистером Моном бойлер «Гейзер», реклама которого появилась в 1874 году в журнале новостей промышленности и торговли «Айронмонгер». «Гейзер» — чудесное изобретение — обеспечивал горячей водой тысячи домов, но сохранял репутацию пугающе непредсказуемого устройства. «В изголовье ванны, — писал один житель Бата в 1940-х, — высилась похожая на дракона медная колонка с газовым счетчиком. Когда ее включали, она разражалась оглушительным ревом, выплевывая облако пара и чуточку воды».

Дорогостоящие ванны со сливом и водонагреватели трудовому люду были недоступны и для многих оставались диковинкой. В эдвардианскую эпоху герцогиня Портленд в своем величественном загородном доме Уэлбек-Эбби в графстве Ноттингемшир обучала шитью жен местных шахтеров. Эти женщины «выстраивались в очередь в туалет, и ни одна не упускала возможности заглянуть в роскошную ванную, открыть краны с холодной и горячей водой и воспользоваться душистым мылом».

Опрятный внешний вид по-прежнему служил важнейшим признаком классовой принадлежности. «Низшие классы, — сетовал Джон Стюарт Милль[62] в статье, опубликованной в 1874 году, — просто жить не могут без грязи». Джордж Оруэлл выражался еще жестче. «Суть классовых различий, — говорил он, — резюмирует одна короткая ужасная фраза, которую без стеснения пускали в ход в моем детстве. Эта фраза звучала так: от низших классов воняет». Ничего удивительного. Диана Атхилл[63], рассказывая о своей бабушке, жившей в эдвардианскую эпоху, писала, что для той все слуги «были дурнями и грязнулями. Да и как же им было не ходить грязными, если пройдут годы, прежде чем на чердачном этаже, где они жили, будет устроена ванная».

В 1900-е годы люди все еще цеплялись за прошлое, и ванную комнату продолжали считать предметом личных предпочтений, а не необходимостью. Например, Эдвин Лаченс[64] в начале XX века спроектировал как минимум два особняка — Манстед-Вуд и Круксбери — без ванных комнат. В домах для рабочего класса, построенных до 1910-х годов, ванные тоже не были предусмотрены, как и подача горячей и холодной воды. Лишь в 1918 году был принят соответствующий закон, хотя в старых домах о ванных комнатах не вспоминали еще многие десятилетия.

Даже в аристократических кругах к водопроводу и горячей воде многие чуть ли не до середины XX века относились с подозрением. Быть слишком чистоплотным считалось зазорным. «Склонность нежиться в ванне — это признак лености и мягкотелости, что совершенно негоже для женщин», — писала графиня Дрогожовская в 1860 году, а в «Справочнике по гигиене» (1844) рекомендовалось интимные части тела мыть не чаще раза в день. «Мы ограничимся замечанием о том, что все выходящее за рамки здоровой и необходимой гигиены неизбежно приводит к печальным последствиям», — утверждали его авторы. В 1947 году Джеймс Лиз-Мили[65]жил некоторое время в доме без водопровода. Каждый день «старый слуга приносил в комнату красное одеяло, которое расстилал на полу перед холодным камином. Потом приносил медный бидон с тепловатой водой, которой едва хватало, чтобы залить дно ванны. Температура в комнате, наверное, была на несколько градусов ниже нуля».

Такой консерватизм вызывал культурный шок у иностранцев, ожидавших иного оснащения ванных комнат. «Долларовые принцессы» и богатые наследницы, которых 1890-х отсылали из Америки в Англию на поиски мужа-аристократа, при виде примитивных ванных в английских загородных особняках приходили в ужас. Но еще больше их страшила перспектива остаться без герцога в качестве супруга. Героиня одного из романов Эдит Уортон[66], не желая уезжать назад в Америку без мужа, говорила, что «лучше уж умрет от голода и холода, чем вернется в теплый дом с горячей ванной» у себя на родине.

Впервые спальни со смежными ванными комнатами появились в Новом Свете. Начиная с 1920-х в номерах американских гостиниц каждая спальня имела ванную. Аскетичные британцы не спешили следовать примеру американцев. В Британии номера с ванными можно было встретить только в самых роскошных отелях. Например, в 1920-е годы номера в отеле «Клариджис» в районе Мейфэр оборудовали ванными в стиле ар-деко: мраморные поверхности зеленоватого цвета нильской воды, зеркала, два душа — на уровне головы и на уровне плеч (чтобы не замочить волосы), звонки для вызова гостиничного персонала… Стоит попасть в такую ванную, и воображению сразу представляется голливудская звезда, утопающая в пышной пене (к неодобрению поселившихся по соседству престарелых английских дам).

Другим новшеством, пришедшим из Америки, был отдельный стоячий душ, который можно было использовать вместо ванны. В Соединенных Штатах душ сначала появился в домах Западного побережья и лишь со временем распространился на восток. Душ, помещенный над ванной, можно увидеть на страницах британских каталогов сантехнического оборудования викторианской эпохи (Чарльзу Диккенсу нравилась модель под названием «Демон»). В Европе к ним относились с опаской, во всяком случае, беременным женщинам не рекомендовалось пользоваться душем, поскольку он «вызывает слишком сильный шок и может привести к выкидышу». В европейских домах в стиле модерн, построенных в 1930-е годы и спроектированных по принципу «Дом — рациональная машина для жилья», предпочтение по-прежнему отдавали ванне, а не душевой кабине. Даже сегодня, несмотря на постоянные жалобы на нехватку воды, большая часть британских квартир оборудована ванными.

Беременным женщинам душ принимать не рекомендовалось, потому что он «вызывает слишком сильный шок, что может привести к выкидышу». У Чарльза Диккенса была модель душа с пугающим названием «Демон».

Ванная комната, смежная со спальней, долго считалась излишеством и стала входить в обиход в британских домах лишь в 1980-е. Теренс Конран, как всегда, оказался более дальновидным. Еще в 1974 году он писал: «Ваша собственность может подняться в цене, только если в ней будет, не считая центрального отопления и хорошо оборудованной кухни, ванная, смежная со спальней». Он объяснял публике, почему необходимо тратить столько денег на помещение, предназначенное для простого мытья тела: «Представления о ванной меняются. Ныне это уже не та комната, которую, согласно пуританским традициям, полагалось использовать только для омовения либо для принятия холодных ванн. Сегодня в ванной вам не приходится в клубах пара на ощупь пробираться сквозь паутину труб».

Спустя всего несколько лет после того, как Конран написал эти слова, моя мама повела меня в универмаг «Хэрродс», чтобы полюбоваться на выставленное на продажу роскошное оборудование для ванных, ну и, конечно, поиронизировать над ними (очень по-пуритански).

Итак, история ванной — такой необходимой для человека комнаты — гораздо короче, чем могло бы показаться: не столетия, а всего несколько десятков лет. Что касается декоративного убранства, то ванная прошла длинный путь от пышного помпейского стиля викторианской эпохи и блеска «ар-деко» до голого минимализма 1990-х, в котором эстетика определяется функциональностью. «В лучших современных ванных все функциональные возможности сочетаются со спартанской простотой», — сказано в одном из журналов о модных тенденциях 1990-х. Ванные, спроектированные Джоном Посоном, похожи на храмы безмятежности, а Филипп Старк придает привычному оборудованию ванной комнаты обтекаемые «инопланетные» формы, радующие глаз. Правда, при всей простоте форм в современных ванных обеспечена бесперебойная подача горячей воды под хорошим напором, а если установить колонки, то можно слушать музыку. Чем не роскошь?

К концу XX века назначение ванной как комнаты для мытья отходит на второй план. Расслабление, медитация — вот к чему мы стремимся, уединяясь сегодня в ванной. Поскольку в современном доме это единственная комната, где можно запереть за собой дверь и укрыться от семьи, ванная чем-то похожа на личный кабинет стюартовской эпохи.

Глава 18. НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОЧИСТИТЬ ЗУБЫ

Несколько крупинок пороха… удалят все пятна и придадут вашим зубам белоснежный оттенок.

«Журнал джентльмена», 1764

До XVIII века такой профессии, как зубной врач, не существовало. Лечение и процедуры, требующие применения «режущих инструментов», в тюдоровские времена выполняли цирюльники-хирурги. Они удаляли больные зубы, ампутировали конечности, а заодно стригли и брили клиентов.

В период правления Тюдоров и Стюартов зубы чистили водой, измельченной в порошок каракатицей, солью или розмарином при помощи тряпочки, щепки или губки. Но сахар люди того времени тоже употребляли и тоже страдали от кариеса. (Престарелая Елизавета 1 представляла собой пугающее зрелище: «нос крючком, губы узкие, зубы черные».) Популярные тогда сладости были дьявольским испытанием для зубов. Взять хотя бы лакомство под названием «сатлтиз» — изысканные съедобные сооружения в виде крепостей, фигурок животных и даже (как однажды приготовили для кардинала Уолси) миниатюрного собора Святого Павла. Сделанные из сахара и тертого миндаля, они несли серьезную угрозу самым крепким зубам. Разрушенные зубы удалялись, вместо них вставлялись искусственные — из слоновой или любой другой кости.

В конце XVII века развивается новая область медицины — зубоврачевание. Книга Чарльза Аллена «Зубной хирург» (1685) — первое пособие по стоматологии, изданное на английском языке. Аллен подчеркивал необходимость иметь здоровые зубы, чтобы жевать, и выражал сожаление по поводу страданий, причиняемых зубной болью. Его последователи в XVIII веке соглашались с тем, что с крепкими зубами есть гораздо удобнее, и указывали на целый ряд других преимуществ. Аристократам георгианской эпохи хорошие зубы нужны были не только как «украшение рта», но еще и для того, чтобы сохранялось благородное произношение. В том столетии впервые на портретах появляются улыбки «во весь рот».

Однако надежного способа защиты зубов от разрушения тогда не существовало. В целебную силу «приятной душистой настойки», рекламировавшейся в «Уикли джорнал» в 1725 году, которая якобы даже «самые черные и безобразные зубы за один раз превращает в белые, чистые и красивые», верится с трудом. Более действенным способом избавиться от неприятного запаха изо рта и «несвежего дыхания, исходящего из желудка», кажется полоскание уксусом, чуть менее — эликсиром на основе толченого кумина и белого вина.

Очень долго популярными средствами для чистки зубов оставались соль и питьевая сода. Щепки, применяемые в прежние времена, постепенно были вытеснены щетками из свиной щетины или конского волоса. В 1721 году сэр Джон Филиппе призывал жену не пользоваться новыми зубными щетками: «Если чистить щеткой зубы и десны (как ты это постоянно делаешь), со временем и те и другие придут в негодность… Прошу тебя, впредь пользуйся лучше губкой».

Вставные зубы Джорджа Вашингтона. Нижний зубной протез изготовлен из зубов гиппопотама.

Известно, что у Джорджа Вашингтона, первого президента США, были вставные зубы из зубов гиппопотама и коровы. В 1781 году, во время Войны за независимость, англичанам удалось перехватить письмо, в котором он просил выслать средства для чистки зубов, и установить его местонахождение (вот от каких мелочей порой зависит судьба империй). Обычно люди, нуждавшиеся в зубных протезах, а таких было немало, предпочитали этого не афишировать. Клиенты дантиста георгианской эпохи мадемуазель Сильви могли сделать вывод о ее умении хранить тайны: «Те, кто не желает предавать огласке свои затруднения, пусть спрашивает не изготовителя искусственных зубов, а изготовителя табакерок и футляров для щипчиков». В «Дентал джорнал» за 1880 год описана печальная история дамы, обратившейся к врачу с жалобой на боль в горле. Женщина постеснялась сообщить доктору то, что он вскоре обнаружил и сам: пациентка проглотила верхний зубной протез.

В георгианскую эпоху увлечение новым видом искусства — восстановлением красоты ротовой полости — вошло в круг тех необязательных, но приятных мелочей жизни, по которым можно было судить о статусе человека, его богатстве и наличии у него свободного времени и лишних денег, наряду с походами по магазинам и покупкой огромных шляп с перьями, посуды и предметов роскоши, появившихся после промышленной революции. К сожалению, богатые дамы XVIII века, беспокоившиеся о «красоте своего рта», портили собственные зубы вошедшим в моду сладким чаем. В книге, изданной в 1703 году, некий деревенский персонаж, выражая презрение к расточительным лондонским «дамочкам», говорит, что из них «каждая десятая ходит без зубов, а все потому, что пьют горячие чаи и едят сласти в церкви». Другая причина испорченных зубов — применение рвотных средств, одного из распространенных способов терапии, основанной на идее о четырех типах жидкостей. Человек, регулярно применявший рвотное, портил себе зубы, подвергая их воздействию кислоты, попадающей из желудка в рот.

В истории стоматологии был непродолжительный период, когда люди словно помешались на пересадке живых зубов, причем операцию проводили прямо на дому у пациента. Пионером в искусстве трансплантации живых органов, в том числе зубов, из одного тела в другое, был хирург Джон Хантер (1728–1793). Богатый пациент, желавший иметь красивые зубы, покупал их у бедняка, и пересадку зубов изо рта в рот проводили в спешном порядке с применением клещей и алкоголя. Эта практика прекратила свое существование в XIX веке по трем причинам. Во-первых, общество задумалось о нравственной стороне акта продажи бедными людьми своих здоровых зубов (так же как сегодня ведутся споры об этической стороне операций по пересадке печени и почек). Во-вторых, существовал вполне оправданный страх перед тем, что пациент вместе с зубом получит какое-нибудь заболевание. И, наконец, появились искусственные фарфоровые зубы — красивые, белые и прочные. Постепенно фарфор вытеснил все прежние материалы, использовавшиеся для зубных протезов: слоновую кость, перламутр, серебро, агат, моржовый клык. Но, вероятно, даже фарфоровые зубы создавали массу неудобств: в учебнике по стоматологии 1846 года отмечается, что они обычно «стоят очень непрочно, так что любая попытка тщательно пережевать пищу не обходится без их смещения». Эти проблемы исчезнут лишь с открытием, импортом и широким применением каучука.

Как только люди научились делать относительно удобные и устойчивые зубные протезы, они для многих стали желанным приобретением, ведь заменив в молодости собственные зубы на искусственные, можно было избавить себя от зубной боли и расходов на лечение. В 1918 году Т. С. Элиот подслушал в пабе разговор женщин, ожидавших мужей домой с Первой мировой войны:

Альберт вот-вот вернется, приведи себя в норму!

Он же про деньги спросит, да-да, про деньги,

Те самые, что выдал тебе на зубы.

«Лил, да выдери ты все и сделай челюсть»,

Так он и сказал, ей-богу…[67]

И все же прошло немало времени, прежде чем от практики пересадки живых зубов отказались окончательно. В 1919 году специалист по зубоврачебному делу из Королевского хирургического колледжа еще мог написать целое учебное пособие о тонкостях этого секретного искусства. Но к тому моменту зубоврачевание из домов переместилось в специализированные клиники, а значит, вышло за пределы нашего повествования, посвященного истории жилища.

Глава 19. В ЗАЩИТУ БОРОДЫ

Обычай носить длинные волосы — порочная привычка нечестивых людей.

Томас Холл, 1630-е годы

Жизнь — это не только волосы, но почему бы не начать с них?» — гласит реклама шампуня Aussie. Волосы — поразительно точный индикатор социального статуса человека, его состоятельности, вкусов и отношения к моде. Волосы могут служить для самовыражения личности и политических взглядов. По волосам можно много узнать о религиозных верованиях человека. Живший в XII веке монах в своей «Апологии бороды» утверждал, что «восхитительное таинство» спутанной сальной бороды указывает на «внутреннюю чистоту» и «божественную добродетель». Однако спустя пять столетий ревностный пуританин писатель Уильям Принн заявил, что мужчина с длинными волосами выглядит «непристойно», «распутно», «нечестиво» и «безобразно».

Норманны в своих записях то критиковали щеголеватых молодых рыцарей за слишком длинные волосы, то жаловались, что они стригутся слишком коротко. Причина недовольства, скорее всего, в том, что в Средневековье не доверяли тем, кто выглядит несообразно своему социальному статусу. Мужчины-воины с длинными волосами имели позорный женоподобный вид, с короткими — посягали на прерогативу духовенства выбривать на голове тонзуру.

Предпочтение, по крайней мере в Западной Европе, в ту эпоху, как, впрочем, и сегодня, отдавали светло-русым волосам. На это указывают даже имена героинь французских романов рыцарской эпохи: Кларисса (Clarissant — «ясная», «светлая»), Сордамор (Soreda-тоr — «золотистая»), Линор (Lienor — «блестящая», «светлая»). Англо-норманнский трактат XIII века Огпаtus Mulierum (дословно «Украшение женщин») обещает — подобно современным сборникам рецептов красоты — раскрыть действенный способ превращения седых волос в белокурые. (Надо было нанести на волосы пасту на основе золы, которую полдня варили в уксусе, и оставить ее на ночь. Похоже на осветлитель наподобие современного Sun-In.) В елизаветинскую эпоху в состав средства, «делающего волосы желтыми, как золото», входили такие компоненты, как корень ревеня и белое вино.

В Средние века среди женщин была популярна и такая косметическая процедура, как депиляция. Волосы («чтобы женщина стала нежной и гладкой и не имела волос на всем теле») удаляли с помощью средства, приготовленного на основе огурца, миндального молока и (что настораживает) негашеной извести. Смесь не следовало «держать на коже долго, ибо она вызывает сильное жжение». Аналогичные предостережения пишут на упаковках кремов для удаления волос и сегодня.

В период правления Тюдоров Генриху VIII волосы служили «политическим» инструментом. Он то отращивал их «под пажа», то стриг коротко, побуждая своих раболепных придворных копировать его стиль. В 1520 году, узнав, что Франциск I обрился после травмы наголо, Генрих в знак солидарности подстригся очень коротко. В другой раз, стремясь встретиться со своим союзником, он поклялся не бриться до тех пор, пока вновь не окажется в обществе Франциска. Но Екатерина Арагонская, которую раздражал щетинистый подбородок мужа, заставила его нарушить обещание. Назревший дипломатический конфликт искусно погасила мать Франциска, Луиза Савойская, заявившая, что оба короля любят друг друга «сердцем, а не бородой».

Генриха ежедневно брил его личный парикмахер Пенни, вероятно, использовавший чашу с выемкой для шеи, очень похожую на те, что были найдены на корабле «Мэри Роуз» и ныне экспонируются в музее Королевского судостроительного завода в Портсмуте. В чашу наливали воду с ароматом гвоздики. В числе инструментов Пенни были ножи, гребни из слоновой кости и ножницы. Как человек, приближенный к королю, Пенни тщательно заботился о чистоте своего тела, своей одежды и о собственном здоровье, а также избегал всяких сношений с «падшими женщинами». Правда, избавившись от Екатерины Арагонской, Генрих стал носить бороду, а перед смертью отрастил еще и бакенбарды. Когда в 1813 году его гроб вскрыли и тело монарха обследовали, на подбородке были обнаружены «остатки бороды».

Генрих VIII, его дочери Елизавета и Мария, а также их мачеха Екатерина Парр были рыжими и очень этим гордились. Правда, в старости Елизавета носила крашеные парики: о ее волосах говорили, что они имеют «светлый цвет, какого нет в природе». И после смерти Екатерины Парр волосяной покров на ее голове поразительно хорошо сохранился. В XVIII веке ее могилу, расположенную в замке Садли, принадлежавшем ее третьему супругу, несколько раз вскрывали любопытные собиратели древностей. Они срезали у нее локоны и даже вытащили на память один зуб.

В эпоху Тюдоров у каждого человека был свой гребень — вещь совершенно необходимая для вычесывания из головы назойливых паразитов. В 1602 году Уильям Вон[68] приписывал обычной расческе чудодейственную силу, советуя «мягко и легко массировать голову костяным гребнем, ибо ничто лучше не освежает память». Сэмюэл Пипс однажды напоролся на неприятности, попросив служанку привести в порядок его волосы. «После ужина, — писал он, — Деб расчесывала мне парик, что привело к величайшему несчастью, какое только выпадало на мою долю, ибо жена, неожиданно войдя в комнату, обнаружила девушку в моих объятиях»[69]. Мстительная миссис Пипс едва не заклеймила его раскаленным железом: «Она подошла к кровати с моей стороны и раздвинула полог, держа раскаленные докрасна щипцы так, будто собиралась схватить меня ими».

Человек, который занимался стрижкой, то есть парикмахер, мог предложить клиентам и более радикальные услуги. В гильдию цирюльников-хирургов входили представители обеих профессий, связанных с использованием режущих инструментов. Они оказывали людям помощь на дому, шла ли речь о стрижке волос или хирургическом вмешательстве. (Врачи ограничивали свою деятельность более благородными занятиями: назначали лечение и прописывали лекарства, в отличие от хирургов предпочитая не марать руки кровью.) Функции брадобреев и хирургов продолжали частично совпадать даже после того, как эти две профессии стали самостоятельными. Типичный пример — постижер Эдмунд Харрольд из Манчестера, обученный мастерству цирюльника. Он пользовал кормящих матерей, ставя им на соски горячие банки, и одновременно разыскивал светло-русые волосы для изготовления париков. Длинные красивые волосы стоили дорого. Так, родовитая, но небогатая придворная дама при георгианском дворе Генриетта Говард интересовалась, сколько она сможет выручить за свои волосы, и ей было предложено восемнадцать гиней.

Как и купание в ванной, мытье головы не приветствовалось на протяжении двух столетий, начиная с 1550 года. Врачи того времени крайне отрицательно относились к «мытью головы в холодной воде, особенно зимой». О том же говорил и Рэндл Холм[70], перечисляя обязанности цирюльника XVII века: помимо всего прочего, тот должен был «протирать волосы салфеткой, промокая пот и грязь».

XVII век стал эпохой париков. Мужские парики впервые появились в Лондоне в 1660-е годы. Моду на них завел Карл II, вернувшийся на английский престол из Франции. Пока Карл находился в изгнании во Франции, он носил парик. Сэмюэл Пипс поначалу с подозрением отнесся к новому веянию, потом засомневался и наконец четырьмя годами позже расщедрился на собственный парик. Объяснил он свой поступок так: «Очень уж много сил приходилось тратить на то, чтобы содержать в чистоте свои волосы». Парик, надеваемый на бритую голову, превратился в обязательный атрибут джентльмена: в 1789 году Джеймс Босуэлл, потеряв свой парик, пришел в полнейшее расстройство и помчался за сорок километров покупать новый. («Я более не мог оставаться всеобщим посмешищем».)

В первое время парики были в основном мужским аксессуаром, но вскоре их стали носить и женщины. В 1751 году «одна и та же женщина могла быть брюнеткой, шатенкой, блондинкой или рыжей, и судить о естественном цвете волос по голове дамы так же бессмысленно, как по ее лентам». К концу столетия парики выходят из моды, но натуральным волосам придают вид искусственных — их причесывают, завивают, специально укладывают и пудрят. «Те, кто хотел выглядеть благопристойно, ежедневно на целый час отдавали себя в руки куафера», — писал Чарльз Найт[71] в 1800-х, в конце эпохи пышных причесок, а граф Скарборо держал целых «шесть французских парикмахеров, у которых была одна обязанность — заниматься его волосами». Некая герцогиня, посетившая Лондон, возмущалась: в городе только и слышно, что «щелк-щелк, щелк-щелк — и так весь день, а потом: пш-ш, пш-ш, пш-ш — всю ночь». Если человек проводил столько времени у парикмахера, это значило, что он может позволить себе заниматься своей внешностью, отложив в сторону все прочие дела.

Почему к началу XIX века парики впадают в немилость? Смелый теоретик мог бы увязать отказ от париков с упадком абсолютной монархии. Наряду с обувью, в которой невозможно ходить, и с платьями, в которых нельзя сидеть, сложные прически, требовавшие на свое сооружение нескольких часов, были доступны только очень богатым аристократам. Во время Великой французской революции немалое их число окончили жизнь на гильотине, а остальные распрощались с привычкой хвастать своим богатством.

Короткая стрижка — верный признак радикализма ее обладателя, о чем свидетельствует пример французских революционеров XVIII века, английских «круглоголовых»[72]XVII-гo и скинхедов ХХ-го. После 1879 года правители Франции расстались со «своими локонами, накладками и косичками. Некоторые, уподобившись английским фермерам, ходили с короткими стрижками, не присыпая волосы пудрой». После революции многие куаферы и брадобреи в поисках работы перебрались в напуганную Британию. Посещая клиентов на дому, они в процессе стрижки и бритья вели с ними беседы, что заставляло нервничать людей консервативных убеждений. А вдруг эти французы не столько пудрят и напомаживают волосы, сколько распространяют инакомыслие? «В наше неспокойное время, вверяя свой подбородок брадобрею, не вздумай говорить о политике, пока не узнаешь, каких взглядов он придерживается. Опасно подставлять свое горло человеку, вооруженному бритвой, особенно если он ярый революционер, каковыми являются все брадобреи без исключения».

В результате после 1789 года на парикмахеров в обществе начали смотреть косо. «Искусство и таинство брадобрейства, высоко ценившееся с древних времен, заметно утратило свой престиж», — писали в 1824 году. Люди честные, благородные, патриотически настроенные перешли на простые прически, не требовавшие затрат времени и усилий. В 1830 году бристольская газета сообщала, что «парикмахер более не является такой важной персоной, какой слыл в прежние времена». В викторианскую эпоху гладкие, просто уложенные волосы стали свидетельством благородного происхождения и принадлежности к высшему свету. Зато слуг, работавших в больших богатых поместьях и особняках, по-прежнему заставляли пудрить волосы, и ливрейные лакеи вплоть до Второй мировой войны напоминали персонажей сказки «Золушка». Пудру они ненавидели. «Они окунали голову в воду, намыливали волосы до густой пены и затем расческой придавали им пышную форму. После в ход шли пуховки, которыми они наносили друг другу на волосы лиловую пудру или обычную муку. Высыхая, волосы твердели».

Вот что писал в 1923 году бывший ливрейный лакей Эрик Хорн: «Я был вечно простужен, — жаловался он, — ибо каждый раз после сопровождения кареты приходилось заново пудрить волосы, поэтому голова у меня редко бывала сухой». Слуги не только постоянно страдали от простуды; им казалось, что из-за пудры волосы у них становятся тусклыми и преждевременно выпадают.

В конце XIX века, когда в домах появляются ванные комнаты и ванны с водопроводом, на смену прежним чудным средствам для мытья головы — смеси говяжьего жира с духами или лимона с яйцами — приходят новые, более эффективные шампуни. Ближе к закату викторианской эпохи искусство укладки волос, подобно зубоврачебному делу, становится сферой применения некоторых научных открытий и постепенно перемещается из жилища в специализированные салоны. Французский куафер месье Марсель (Марсель Гарто), работавший в парижском салоне, изобрел ондуляцию (от фр. onde — «волна»), новый вид укладки, позже названной его именем — «марсельской волной». Но если он использовал обычные щипцы для завивки, то немец Карл Несслер разработал способ стойкой ондуляции при помощи электрических щипцов. Так возник «перманент» — метод, усовершенствованный в 1920-е годы, когда модницы буквально помешались на коротких стрижках. Коротко остриженные волосы — очередной шаг на пути к эмансипации — поддержала леди Астор, первая женщина — депутат парламента. Как-то у нее состоялся разговор с дворецким по поводу одной из горничных, которая попросила разрешения коротко остричься.

«— С чего это ей вдруг захотелось сделать стрижку? — осведомилась ее светлость.

— Очевидно, так сейчас модно, миледи.

— Передай ей, пусть не трогает свои волосы. Мне не нужны модные служанки.

— Очень хорошо, — отвечал мистер Ли, — но, думаю, мне следует предупредить вас, что, занимая столь непримиримую позицию, вы рискуете остаться со служанками, вовсе не имеющими волос».

Леди Астор рассмеялась и сказала, что горничные могут делать со своими волосами все, что им заблагорассудится.

Мужчинам тоже стало проще бриться после того, как они отказались пользоваться опасной бритвой.

В 1909 году американец Кинг К. Жиллетт запатентовал первый безопасный бритвенный станок со сменным лезвием, а в 1920-е годы была изобретена электрическая бритва, при помощи которой можно было легко и без особых усилий сделать популярные в то время тонкие усики и добиться идеальной гладкости щек и подбородка.

«Марсельская волна», популярная в 1920-е, создавала эффект рифленого железа.

Хотя число салонов-парикмахерских неуклонно росло, стрижку и укладку волос иногда еще делали дома. В моем детстве, в 1970-е, к нам домой приходила парикмахерша и, пока мы не дыша сидели на кухонной стремянке, стригла нам волосы. Кажется, это было так давно, однако маятник судьбы качнулся в обратную сторону: после недавнего экономического кризиса люди стали отказываться от посещения дорогих салонов красоты, и тут же выросли продажи средств для домашнего окрашивания волос. Тяжелые времена заставляют нас вернуться в свои ванные комнаты и заняться самостоятельным уходом за волосами.

Глава 20. БОЕВОЙ РАСКРАС

Я заметил, что женщины начали краситься. Прежде это считалось позором, ведь косметикой пользовались только проститутки.

Джон Ивлин, 1654

Трудные годы Английской гражданской войны уходили в прошлое, сменяясь изысканной эпохой Реставрации, и Джон Ивлин фиксирует момент перехода общества от умеренности к гедонизму. Действительно, употребление косметики привычно ассоциировалось с проституцией, хотя ею также пользовались лица королевской крови, придворные, актрисы и актеры, то есть все те, кому приходилось играть роль на публике.

В период правления Тюдоров люди фактически не имели представления о собственной внешности. Зеркал как таковых не было. Свое неясное отражение можно было увидеть лишь в начищенных до блеска предметах или в воде. (У щеголя Генриха VIII было семь металлических «зеркал».) Неудивительно, что и от художников никто не требовал точного сходства портрета с оригиналом. На полотне запечатлевали достаточно отвлеченные представления заказчика о самом себе: богатый убор, величественная поза, благородство черт, но — никакой жизни: кукла, а не человек.

Служанки ежедневно покрывали кожу знатных дам слоями свинцовых белил, превращая живых женщин в окостеневший символ чопорного величия и власти, что находит отражение на портретах того времени. В якобитский период одевание и нанесение макияжа отнимало уйму времени: приходилось долго стоять «перед зеркалом, что-то прикалывать и откалывать, добавлять и снимать, выравнивать и подправлять, рисовать голубые жилки и красить щеки». Женщины пытались добиться вожделенной бледности, ибо загорелая кожа была признаком низкого происхождения.

В XVII веке в моду входят розовые щеки и красные губы. На этот счет в обществе ведутся споры. Пуритане настаивают на том, что румяный, более естественный цвет лица — это почти грех. Косметика и духи олицетворяют тщеславие и сосредоточенность на собственной персоне и маскируют нечистые помыслы. Один особенно ревностный пуританин заявлял, что косметика — это «гниль», а накрашенная женщина — не что иное, как «навозная куча под красно-белым покровом». 7 июня 1650 года на рассмотрение парламента был даже вынесен «Закон против применения косметики, приклеивания черных мушек и ношения женщинами нескромных платьев». Впрочем, он так и не был принят.

В 1660 году Карл II вернулся из изгнания, и вместе с ним из Франции пришла мода на румяна, которыми смело пользовались французы. (В 1662 году на балу в душном зале его несчастная супруга Екатерина Брагансская была замечена с растекшейся на потном лице косметикой.) Но нарумяненные щеки не получили всеобщего признания — не все считали их признаком благородства и далеко не всем они нравились. Например, дамский угодник Сэмюэл Пипс отдавал предпочтение бледноликим женщинам. Про одну свою знакомую он говорил, что она «очень мила, но румянит щеки, за что я ее просто ненавижу».

Декоративные мушки (искусственные черные родинки) изначально приклеивались на лицо, чтобы скрыть прыщи или оспины. Но правила, определяющие их форму и расположение, вскоре сложились в мудреную систему символов. В период правления королевы Анны те дамы, что поддерживали вигов, приклеивали мушки на одну щеку, те, что выступали за тори, — на другую. Журнал «Спектейтор» в 1711 году писал, что «некая Розалинда, знаменитая сторонница вигов», имела несчастье родиться с естественной «прекрасной родинкой на той части лба, куда обычно наклеивают мушки приверженцы тори. Это сразу бросалось в глаза и многих вводило в заблуждение» относительно ее политических взглядов. В XX веке персонаж, придуманный Томасом Харрисом, — серийный убийца Ганнибал Лектер, владевший эзотерическим знанием, тоже умел читать «язык мушек»: пороховой ожог на щеке агента ФБР, симпатичной ему Клариссы Старлинг, появившийся точно на том месте, где мушка означала бы «мужество», привел его в полный восторг.

Мы успели забыть, что в XVII веке редко кто мог похвастать чистой кожей: прыщи и шрамы от них «украшали» чуть ли не каждое лицо, не ограничиваясь, как в наши дни, физиономиями подростков. Антибиотиков, не дающих инфекции, попавшей на эпидермис, развиться в полноценный гнойник, тогда не существовало. Студент Оксфордского университета Джеймс Вудфорд писал в 1751 году о том, какие мучения доставляет ему чирей на ягодице. Нарыв причинял жуткую боль, у бедняги-студента поднялся жар, и температура не падала, пока «однажды ночью фурункул не прорвался».

Мушки на лице этой дамы выдают в ней сторонницу вигов.

Считалось, что проказа и сифилис, сопровождающиеся высыпаниями на коже, свидетельствуют не только о физическом, но и о нравственном разложении человека, поэтому неудивительно, что больные всячески стремились скрыть следы недуга. Целебные препараты — от снадобья на основе молока ослицы, чтобы «женщина выглядела бодрой и свежей, как в пятнадцать лет», до лосьона из цветков бобовых, «убирающего с лица пятна», — готовили в домашних условиях. Не все они были безвредны. Например, в состав популярного в георгианскую эпоху крема от прыщей, придуманного Элайзой Смит, входила сера, а Джейкоб Уэккер изобрел мазь для ногтей, содержащую мышьяк и собачьи экскременты.

Косметика, маскирующая изъяны внешности, подчеркивала женственность дам, соответственно оттеняя мужественность кавалеров (видимо, это льстило мужскому самолюбию, иначе вряд ли мужчины одобрительно относились бы к тому, что их жены выглядят как женщины легкого поведения). «Увы! Стыдливый румянец скромности всегда будет привлекать сильнее, чем искра светлого ума», — сетовал в 1798 году один особенно чуткий к переменам современник эпохи Просвещения. Правда, «слишком яркий» макияж во все времена служил намеком на сексуальную доступность. Барбара Пим в своем романе «Джейн и Пруденс» (1953), характеризуя одну из героинь, описывает ее веки: «ярко-зеленые, лоснящиеся, будто намазанные жиром». «Неужели именно так должна сегодня краситься незамужняя девушка? — недоумевает автор. — Утомительное дело…»

В XVIII веке растет спрос на мужскую косметику. «Щеголя» нового поколения «прыщик беспокоил больше, чем рак». Чтобы защитить легкие от пудры, которой он и его такие же расфуфыренные приятели обильно посыпали парики и сюртуки, они пользовались конусообразной маской, а перед выходом в свет щедро поливали духами перчатки и носовые платки. И «вот он появляется, благоухающий, как парфюмерная лавка, похожий на гордый корабль, идущий на всех парусах, но с пустыми трюмами».

В XVIII веке намекнуть мужчине, что он выглядит женоподобно, значило нанести ему жестокое оскорбление. В викторианскую эпоху гомосексуализм все еще считался преступлением, за которое карали смертью, хотя общество, вопреки недовольству пуритански настроенных моралистов, не имело ничего против мужской косметики. Но уже в конце XVIII века благодаря усилиям уже упоминавшегося Красавчика Браммелла из Бата сложился идеал мужественности, которому предстояло продержаться следующие два столетия: безупречно чистое мужское тело, не знакомое с духами и макияжем.

В XX веке макияж постепенно перестал ассоциироваться в общественном сознании с проституцией. Алые губы были (и продолжали оставаться) символом привлекательности и соблазна, символизируя независимость и склонность идти наперекор общему мнению. Суфражистки, наслаждаясь отвоеванной свободой, отдавали предпочтение ярко-красной помаде фабричного производства перед помадой домашнего изготовления — несмотря на все сопряженные с этим риски. Более осторожным и экономным женщинам справочник по уходу за внешностью, изданный в 1910 году при участии газеты «Дейли миррор», предлагал рецепт изготовления помады в домашних условиях: борная кислота, кармин, парафин и «розовое масло для аромата» — вот и все, что требовалось. По мере того как движение суфражисток набирало силу и получало одобрение в обществе, даже солидные респектабельные женские журналы понемногу начали печатать на своих страницах рекламу фабричной косметики.

Поколение, достигшее совершеннолетия в 1920 году, уже не видело в губной помаде ничего неприличного. Она получила широкое признание среди всех без исключения женщин, независимо от их классовой принадлежности. Заметное влияние на стиль макияжа оказывали кино и телевидение: зрительницы охотно копировали то, что видели на экране. В 1930-е годы Грета Гарбо ввела моду на брови «в ниточку», и вслед за ней выщипывать брови принялись все поклонницы кино. «Никогда не доставайте губную помаду, зеркальце и пудру за обеденным столом», — наставлял слишком ревностных любительниц макияжа справочник по этикету 1920-х годов.

В период между двумя мировыми войнами медсестры, работавшие в больницах, дружно жаловались на то, что им запрещают пользоваться помадой. А вот принцесс Елизавету и Маргарет Роуз (1926 и 1930 года рождения соответственно) с ранних лет приучали пользоваться декоративной косметикой. В 1953 году перед транслировавшейся по телевидению коронацией новая королева, неплохо разбиравшаяся в секретах макияжа, красилась сама. Удивительная и, согласитесь, трогательная деталь.

Глава 21. ВЕСЬ МИР — ОТХОЖЕЕ МЕСТО

На столике у стены стоит в ряд несколько ночных горшков, и любой может справить нужду, пока остальные пьют, — у них это в обычае. Никто даже не думает скрываться! Просто верх неприличия.

Франсуа де Ларошфуко об английском застольном этикете, 1784

Посетив однажды дамскую комнату в инвестиционном банке «Голдмен Сакс», я не особенно удивилась, обнаружив бесплатные тампоны. Меня поразило другое: тампоны были от трех разных производителей. Условия, в которых человек справляет нужду, во все времена отражают его социально-экономический статус.

В Средние века большинство народа облегчалось на природе. Даже в Библии говорится, что у каждого человека должна быть лопатка, и «когда будешь садиться [вне стана], выкопай ею [яму] и опять зарой [ею] испражнение твое»[73]. Однако в относительно крупных поселениях придумывали кое-что посложнее. При короле Альфреде у англосаксов появляются «бурги» — города-крепости прямоугольной формы с перпендикулярными улицами. Такая планировка сохранилась в Винчестере и Уоллингфорде. Для сброса нечистот и помоев здесь рыли выгребные ямы. Мне довелось видеть человеческие экскременты, выкопанные из одной такой ямы в Винчестере. Сейчас они хранятся в городском музее, в холодильнике. Время от времени их размораживают и предъявляют посетителям, а самым везучим позволяют даже потрогать вишневые косточки, которые, как утверждают археологи, прошли через желудок некоего сакса.

Именно норманны внедрили в Британии первые стационарные, установленные непосредственно в жилищах туалеты, которых здесь не видели со времен римлян. В Белой башне лондонского Тауэра, сооруженной нормандцами вскоре после завоевания Англии, были оборудованы небольшие комнаты-уборные. Сливные желоба были устроены в северной и восточной стенах, обращенных в обратную от Лондона сторону, чтобы покоренные жители не видели пятен, оставленных испражнениями их завоевателей.

Эти маленькие комнатки служили также местом хранения одежды, а потому именовались гардеробами. В атмосфере, насыщенной исходившими от нечистот парами аммиака, дохли все блохи. И сегодня воспитанный англичанин, оказавшись в незнакомом доме, спрашивает, как пройти не в туалет, а в «раздевалку» (cloak-room: дословно «комната для хранения плащей»). В хорошо обустроенном «гардеробе» находиться было достаточно приятно: автор книги XIX века «Жизнь святого Григория» советует уединяться там для чтения.

Обитый бархатом туалетный стул с отверстием в сиденье, похожий на тот, что принадлежал Вильгельму III, экспонируется во дворце Хэмптон-Корт.

При королевском дворе Тюдоров существовали туалеты трех классов. Лица королевской крови и знать справляли нужду, сидя на туалетном стуле (англ, close stool) с мягким сиденьем, в котором было проделано отверстие. Обычно туалетный стул, под который ставили оловянный или керамический горшок, находился в специальной туалетной комнате (англ, stool room). У Генриха VIII было несколько «ретирадных кресел», подбитых лебяжьим пухом, обтянутых бархатом и украшенных позолоченными гвоздиками и бахромой. В королевскую туалетную комнату вели две двери: одна — из спального покоя короля, вторая — из внешнего коридора; через нее прислуга выносила горшок. Поскольку в королевскую уборную было легко попасть как со стороны спальни, так и со стороны коридора, именно здесь пятая супруга Генриха VIII Екатерины Говард назначала свидания своему предполагаемому любовнику Томасу Калпепперу. Карл I во время своего заключения на острове Уайт также мечтал тайком провести свою фаворитку леди Джейн Уорвуд «в уборную, что в спальных покоях», чтобы «стиснуть» ее в своих объятиях.

Придворным, занимавшим при дворе достаточно высокое положение, полагались собственные комнаты и личные туалетные стулья. Врач Эндрю Бурд не выносил запаха «писсуаров», считая их негигиеничными. В «писсуарах» тюдоровского времени, найденных при раскопках в Королевском саду, ученые обнаружили следы тюдоровской мочи.

Слуги низшего ранга во дворце Хэмптон-Корт справляли нужду в огромном общественном туалете, называемом Общий нужник, или Великий дом облегчения. Он был рассчитан на четырнадцать человек. Из этого гигантского сооружения экскременты поступали в резервуар, омываемый водами крепостного рва. Резервуар источал жуткое зловоние, и его часто приходилось чистить вручную. Несчастных слуг, исполнявших эту обязанность, называли «говночистами». Правда, многие при дворе ленились ходить в общественный туалет, предпочитая мочиться в камины или справляя нужду в коридорах.

Во дворце работали сотни слуг мужского пола, и туалетов на всех не хватало. Иногда, тщетно пытаясь улучшить санитарное состояние дворца, его управители мелом чертили на стенах христианские кресты в надежде, что слуги побоятся осквернять религиозный символ. Особым распоряжением было запрещено мочиться в кухонные очаги (видимо, это была распространенная привычка).

Такие же большие, как уборная с забавным названием Великий дом облегчения, общественные туалеты существовали и в древности, и в эпоху Средневековья. В Британии в форте Хаусстедс на Адриановом валу имелся туалет, одновременно вмещавший два десятка римских солдат. В средневековом Лондоне работало тринадцать общественных туалетов. Самый известный из них — «Дом Уиттингтона» на Гринвич-стрит, построенный в XV веке и названный в честь лорд-мэра. Этот огромный — на 84 персоны — туалет располагался на улице, ныне носящей название Уолбрук (от слова brook — «ручей», который тогда и в самом деле там протекал), и очищался водами Темзы во время прилива.

Дома лондонцы справляли нужду в горшки, а их содержимое выливали из окон прямо на улицу. По одной из версий, еще одно слово, обозначавшее туалет, — «лу» (англ, loo, от искаженного франц. Геаи — «вода»), произошло от восклицания Gardez Геаи! («Берегись, вода!»), которым предупреждали прохожих. На мой взгляд, более убедительна другая версия: loo — это, возможно, искаженный вариант французского слова lieu («отхожее место»). В некоторых домах гардеробы-уборные нависали над речкой или ручьем, протекавшим со стороны заднего фасада.

Увы, содержать город в чистоте было делом нелегким. К 1300 году улицу Шерборн-лейн, пролегавшую вдоль ручья Шерборн, то есть «Чистого», местные жители переименовали в Шитберн-лейн — Дерьмовую улицу.

Многие горожане справляли нужду прямо на улице не только в эпоху Средневековья. Живший в XVII веке Сэмюэл Пипс был с женой в театре, когда у нее прихватило живот, и ему пришлось вместе с ней «выйти на Линкольнс-Инн, и там, присев в уголке, она сделала свое дело». Столетием позже Казанова, посетив Лондон, был немало удивлен, лицезрел в Сент-Джеймсском парке «задницы тех, кто в кустах отдавал дань природе».

«Берегись, вода!» — предупреждали прохожих жители домов, выливая из окон содержимое ночных горшков.

Наши сведения о том, как в английском высшем обществе было принято решать проблему отправления естественных надобностей, достаточно полны благодаря существовавшему до начала XVIII века обычаю, согласно которому свита сопровождала короля повсюду, даже когда он справлял нужду. Один придворный Генриха VIII, принося извинения за опоздание, объяснял, что не мог пренебречь «туалетным долгом», потому что, кроме него и «господина Норриса, не было никого, кто сопровождал бы Его Королевское Величество помочиться в его спальном покое». Известно, что приближенные слуги выпрашивали у Генриха VIII милости «вечером, после того как он насладится вином и посетит туалет, ибо тогда он пребывал в особенно ласковом расположении духа».

Не только лица королевской крови, но и многие влиятельные аристократы нисколько не смущались, отправляя естественные надобности в присутствии посторонних. В инструкциях конца XVII века, которым следовал двор Вильгельма III, подчеркивается, что король никогда не должен ходить по нужде один. Король повелел, чтобы во время визитов в «тайную или личную комнату, когда мы намерены облегчиться», его сопровождал «смотритель ретирадного кресла (если он присутствует), а в его отсутствие — джентльмен нашего спального покоя или, в отсутствие последнего, служитель нашего спального покоя». Во Франции XVIII века в Версальском дворце гомосексуалист герцог де Вандом давал аудиенции, сидя на туалетном стуле; когда он подтирал зад, льстивые гости восхищенно говорили ему, что у него «ангельская попка» (culo d'angelo). Даже Сэмюэл Пипс, занимавший куда более низкую ступень социальной лестницы, похоже, не считал отправление естественных надобностей интимным делом. Свое «очень красивое ретирадное кресло» он держал в гостиной. (И, вероятно, гордился им.)

Ослабление власти монархов можно проследить на примере того, как менялось отношение к королевским туалетам: в XVIII веке к ним относились с гораздо меньшим почтением, чем в XVI. Невозможно представить себе, чтобы кто-то осмелился справить нужду в горшок Генриха VIII или Елизаветы I (нужники королевы путешествовали за ней от дворца к дворцу в специальной «ретирадной карете»). А вот во время коронации Георга III в 1761 году герцог Ньюкасл не преминул воспользоваться личной уборной королевы, расположенной за алтарем: его застали «восседающим на бархатном ретирадном кресле помазанницы Божией».

Придворные дамы тоже не стеснялись справлять нужду при посторонних. В доказательство этого утверждения обычно ссылаются на свидетельство леди Мэри Уортли Монтегю[74]. Если верить ее словам, жена французского посла славилась тем, что «мочилась часто и помногу — не менее десяти раз в день, в присутствии кучи свидетелей». Но отметим, что речь шла о француженке. А в Англии XVIII века большинство французских обычаев и привычек считались безнравственными и непристойными.

Как бы то ни было, пышные юбки дам XVIII века позволяли им пользоваться похожим на соусник сосудом под названием «бурдалу» (англ, bourdaloue), он же «переносной горшок». Утверждают, что свое название он получил в честь одного весьма почитаемого французского священника. Популярность его была так велика, что дамы собирались к его проповеди за несколько часов до начала, и во время долгого ожидания у них нередко возникало желание справить малую нужду.

Огромное преимущество ночных горшков и туалетных стульев состояло в том, что их можно было использовать в собственном спальном покое, в личном кабинете, в передней спальных покоев и вообще где угодно. Это было невероятно удобно, поэтому ночные горшки так долго оставались в ходу. Но был у горшков и недостаток: кто-то должен был их опорожнять. Чаще всего этим занимались слуги женского пола, которых называли «нужные женщины» (потому что они выливали из горшков «нужду»). Служанка XVII века обязана была следить за тем, чтобы «туалетные стулья или ночные горшки должным образом опорожнялись, содержались в чистоте и благоухании». В королевских дворцах существовали целые когорты «нужных женщин», опорожнявших горшки и убиравших в спальных покоях. Им, помимо жалованья, выдавали дополнительные деньги на приобретение швабр, метел и щеток. Примечательно, что их труд был востребован еще целых два столетия после того, как надобность в их услугах должна была отпасть в связи с изобретением унитаза со сливом.

Глава 22. ЧУДЕСА КАНАЛИЗАЦИИ

О степени развития цивилизации можно судить по предметам домашнего обихода и санитарно-техническому оборудованию.

Джордж Дженнингс, отвечавший за обустройство общественных туалетов на Всемирной выставке 1851 года

В Британии первый туалет со смывом появился в конце елизаветинской эпохи, но дальнейшим совершенствованием этого чуда инженерной мысли никто не занимался вплоть до XIX века. Пионером в названной области стал Джон Харрингтон, установивший унитаз со смывом в своем доме возле Бата, а потом еще один — в Ричмондском дворце для Елизаветы I. (Существует гипотеза, что американцы называют туалет словом john в честь сэра Джона.) В 1596 году Харрингтон написал о своем изобретении книгу, озаглавив ее «Новые рассуждения о старом: метаморфоза Аякса». В самом названии содержится игра слов: имя героя античной мифологии Аякса по произношению совпадает с английским a jakes — распространенным обозначением туалета. Модель туалета Харрингтона представляла собой бачок с краном, под которым устанавливали сиденье с горшком. Кран в бачке открывали, и вода с шумом устремлялась вниз, смывая все, что находится в горшке. Харрингтон утверждал, что достаточно одного смыва в день, даже если «туалет посетило двадцать человек». Я принимала участие в испытании реконструированной модели Харрингтона и могу свидетельствовать, что мощный поток воды благополучно унес с собой горсть помидоров сорта черри. Впрочем, этот опыт не убедил меня в том, что включать в туалете смыв следовало не чаще, чем после каждого двадцатого использования. Сам Харрингтон, отдадим ему должное, признавал: «Чем чаще спускать воду, тем меньше будет вонять». Для устранения неприятного запаха он предлагал наносить на стенки горшка деготь и воск. Но изобретение Харрингтона было лишь эпизодом в истории санитарии — его идеей прониклись очень немногие из современников.

В XVII–XVIII веках ватерклозеты изредка встречались в отдельных особняках и дворцах. Например, у супруга королевы Анны Георга в особом закутке было установлено «мраморное сиденье для облегчения, оборудованное водоводом для смыва»; в особняке Чатсу-орт-Хаус (графство Дербишир), в 1690-е годы подвергшемся перестройке, появилось с десяток туалетов, оснащенных медными трубами и чашами, изготовленными из местного мрамора. Такие туалеты были диковинкой, и рассказ о них изумленные очевидцы передавали из уст в уста. Так память о них дошла до наших дней, хотя широкого распространения они не получили.

Серьезное усовершенствование модели туалета со смывом и сопутствующий рост его популярности относятся к концу XVIII века. В 1775 году Александр Кам-минг изобрел S-образный сифон — отводную трубу в виде петли. Подобная конструкция препятствовала проникновению запахов из канализации в помещение, — в отличие от своих предшественниц с D-образным сливом, при использовании которых дурно пахнущая вода застаивалась в системе.

В 1778 году Джозеф Брама запатентовал модель туалета, оснащенную медным пневмоцилиндром, обеспечивавшим 15-секундный смыв. (Брама также изобрел гидравлический пресс и невероятно сложный замок. На севере Англии особенно запутанные дела до сих пор обозначаются словом «брама».) Брама родился в 1748 году на ферме в Йоркшире. После несчастного случая, произошедшего в ранней юности, он не мог заниматься крестьянским трудом и был отдан в ученики к краснодеревщику. Однажды, устанавливая заказчику ватерклозет, Брама вдруг сообразил, что знает, как улучшить действующий механизм. Его блестящее изобретение открыло новую эру в истории унитаза.

Брама отличался завидной деловой хваткой, и вскоре о его разработке узнала вся Англия. Он утверждал, что к 1797 году установил по всей стране шесть тысяч ватерклозетов. Одну из его моделей приобрела для дворца Осборн-хаус на острове Уайт королева Виктория. Этот туалет до сих пор в рабочем состоянии. Но ватерклозеты Брамы тоже были несовершенны. Наличие поворотного клапана в нижней части унитаза приводило к тому, что они неизбежно подтекали.

Строго говоря, ватерклозеты георгианского периода не были лишены существенных недостатков. Их требовалось ежедневно заправлять водой, да и система смыва часто давала сбои. Выходили из строя клапаны, трескалась древесина, в железных унитазах застаивался запах и накапливались фекальные отложения. Кроме того, туалетные комнаты в доме располагались не слишком удобно. В XVIII веке представления о приличиях изменились. Мочиться на виду у всех было больше не принято. Никому, в особенности дамам, не хотелось, чтобы окружающие видели или слышали, как они среди ночи покидают спальню и идут в туалет, поэтому многие продолжали пользоваться ночными горшками. Жители сельской местности предпочитали простую, испытанную временем засыпную уборную (деревянное сиденье над ямой), располагавшуюся на задворках.

Распространение туалетов со смывом тормозилось отсутствием нормальных канализационных систем. В XVII–XVIII веках человеческие фекалии сбрасывались в вырытые на задворках жилых домов выгребные ямы, которые периодически чистили золотари. В Лондоне содержимое этих ям вывозили в северную часть города и использовали в качестве удобрения на огородах. К 1800 году в английской столице с миллионным населением насчитывалось двести тысяч выгребных ям, и загрязненные воды из каждой из них просачивались через почву в реки.

Когда появились туалеты со смывом, выгребные ямы перестали справляться со своими функциями, ведь теперь в них сбрасывали не только экскременты, но и большие объемы воды. В 1815 году горожане получили разрешение подсоединять домашний сток к общей лондонской канализации, собиравшей дождевую воду, которая вместе с нечистотами стекала в реку. К 1848 году подобная практика стала обязательной. Надобность в выгребных ямах и золотарях отпала, но неочищенные сточные воды по трубам попадали прямо в Темзу. В 1827 году некий памфлетист писал, что река, «насыщенная нечистотами пятидесяти тысяч домов, оскорбительна для взора, противна воображению и разрушительна для здоровья». Отметим, что эта самая река снабжала питьевой водой огромное число людей. Очевидно, что столь примитивная система удаления отходов жизнедеятельности несла огромную угрозу населению. В XIX веке Лондон перенес четыре эпидемии холеры: в 1831–1832, 1848–1849, 1853–1854 и в 1866 годах. Однако долгое время люди не видели связи между холерой и грязной питьевой водой.

Недооценка масштаба проблемы была связана с неверными представлениями о природе заболевания. Никто не понимал, что источником холеры является загрязненная вода. Люди продолжали верить, что болезнь вызывают миазмы, беспрепятственно распространявшиеся по воздуху, и стремились улучшать вентиляцию помещений, а не совершенствовать систему канализации. Флоренс Найтингейл в своих «Записках по уходу за больными» (1869) осуждает идею подключения домов к канализационной системе, считая, что смрад, поднимающийся из водоотводных труб, несет с собой скарлатину и корь. И она была не одинока в своих подозрениях. Когда карикатурист Линли Сэмборн установил у себя на Стаффорд-террас, в спальне жены, раковину с подведенным водопроводом, та не вынимала из нее затычку, опасаясь вредных испарений.

Отважному доктору Джону Сноу пришлось вступить с обществом в продолжительную схватку, убеждая окружающих в том, что ему стало известно еще в 1854 году: источником распространения холеры является вода, поэтому надежная система канализации не повышает, а уменьшает риск заболеваний. Кабинет Сноу находился на Бродуик-стрит в Сохо. Многие местные жители, заболевшие холерой, заметил он, брали воду из колонки, куда она поступала из колодца на его улице, в свою очередь расположенного в непосредственной близости от канализационной трубы. Доктор Сноу уговорил приходский совет снять с колонки рычаг, чтобы жители не могли ею пользоваться. Они так и поступили, смертность в районе сразу снизилась. Сноу пришлось приложить немало усилий, чтобы доказать свою правоту коллегам: вода, содержащая бациллы холеры, была на вид абсолютно безвредной — чистой и прозрачной.

Рекламная листовка лондонского ассенизатора Ричарда Харпера. Текст на иллюстрации:

«РИЧАРД ХАРПЕР,

АССЕНИЗАТОР

Клеркенуэлл-Трин, близ Тернмилл-стрит (с конца)

Мы с сыном всегда к вашим услугам! Тщательно и аккуратно выполним работу, используя телеги на две большие бочки».

После «Великого зловония», случившегося в июле 1858 года, последние сомнения в том, что город нуждается в эффективной канализационной системе, отпали. Тот летний месяц выдался необычайно жарким, и от Темзы в воздух поднималась нестерпимая вонь. Мерзкий запах проник даже в Вестминстерский дворец, своевременно напомнив законодателям об отсутствии в Лондоне нормальной канализации. Защищаясь от смрада, жители занавешивали окна простынями, вымоченными в хлорной извести.

Впрочем, все предпосылки для внедрения изменений уже сложились. В 1856 году возникло Столичное управление по строительству под руководством главного инженера Джозефа Базалгетта. Он занялся прокладкой под Лондоном канализационной сети, через которую сточные воды сбрасывались ниже по течению Темзы, за пределами города и в отдалении от тех мест, где брали воду для питья. Примечательно, что в 1866 году, когда разразилась четвертая эпидемия холеры, от нее пострадали только жители Ист-Энда — единственного района, не успевшего присоединиться к общегородской канализационной сети.

Творение Базалгетта было подлинным чудом викторианской эпохи. На сооружение 1500 с лишним километров канализационных тоннелей ушло 318 миллионов кирпичей; а строительство дренажных каналов, набережных и мостов обошлось вдвое дороже, чем строительство Большой западной железной дороги Брюнеля[75]. Почти все эти подземные храмы остаются в рабочем состоянии по сегодняшний день.

После революционных изменений в системе городской канализации туалеты стали появляться в домах обычных горожан. Распространению унитазов со смывом способствовала Всемирная выставка 1851 года, для посетителей которой были устроены общественные туалеты. (Дамские уборные были добавлены в проект позже: изначально учитывались лишь потребности мужчин.) Из шести миллионов человек, побывавших на выставке, почти миллион воспользовался удобствами. Многие из них впервые опробовали туалет со смывом и не пожалели о потраченных деньгах: услуга стоила один пенни. (Тогда и родился эвфемизм spending а penny — «потратить пенни», то есть «сходить в туалет»).

Итак, унитазы со смывом прочно вошли в обиход жителей Лондона, и героем каждой семьи стал Томас Крэппер. Знаменитый девиз его компании, производившей унитазы с 1861 года, звучал так: «Одно движение — один слив». Крэппер прославился в истории сантехнических инноваций главным образом в качестве ведущего производителя, хотя никакого значительного технологического прорыва он не совершил. Его гений заключался в умении рекламировать и продавать свой товар. Всеми успехами Крэппер был обязан самому себе. Уроженец Донкастера, он приехал в Лондон в возрасте одиннадцати лет и начинал помощником водопроводчика в Челси. Впоследствии Крэппер устанавливал унитазы в Сандрингемском дворце для принца Уэльского, и ему было пожаловано звание королевского водопроводчика. Компания Крэппера просуществовала до 1966 года.

Реклама продукции Томаса Крэппера (вопреки расхожему мнению, унитаз со смывом изобрел не он).

Текст на иллюстрации:

«ТОМАС КРЭППЕР И Ко. САНИТАРНО-ТЕХНИЧЕСКОЕ ОБОРУДОВАНИЕ

Каталог высылается по запросу Томас Крэппер и Ко.

Мастерские Мальборо,

Челси, Лондон, Ю-3».

Несмотря на присутствовавшие в рекламе компании намеки, на самом деле из девяти патентов Томаса Крэппера ни один не распространялся на чудесный сливной бачок сифонного типа. Новую систему мощного смыва, приводимую в действие качающимся рычагом с противовесом, придумал Джозеф Адамсон из Лидса, получивший патент на свое изобретение в 1853 году. Крэппер вообще не производил унитазы: продукцию, на которой стояло его имя, делали другие, в основном расположенные в Стаффордшире фирмы, а он занимался исключительно реализацией. (В тот период многие фирмы, выпускавшие продукцию для ванных комнат, ставили на них товарные знаки других компаний.) «Туалетной» столицей мира стал Стоук-он-Трент, богатый залежами угля, которыми топили промышленные печи.

Вопреки бытующему мнению, глагол «крэп» (англ. crap — «испражняться») появился в английском языке задолго до того, как компания Крэппера завоевала широкую известность (см. «Оксфордский словарь английского языка»). Стар, старое английское слово, обозначающее «мусор», «хлам», попало в Америку вместе с первыми пилигримами и вошло в сленг со значением «экскременты». Американские солдаты — участники Первой мировой войны, в 1917 году оказавшиеся в Британии, — страшно удивлялись при виде туалетов со сливными бачками, на которых стояло клеймо «CRAPPER». Вот такое совпадение.

Увы, не все туалеты были оборудованы новыми унитазами Крэппера. Во многих из них, к всеобщему неудовольствию, еще стояли устаревшие системы с D-образным сливом. В 1879 году на выставке сантехнических устройств в Кройдоне инженер по имени Уильям Исси призывал «запретить отвратительные D-образные сифоны с налетом кала». В итоге самыми удобными оказались унитазы, не имеющие ничего общего с моделями клапанного типа, существовавшими в богатых домах первых пользователей. В 1840-х годах появилась оригинальная конструкция, которая представляла собой керамическую чашу, насаженную на S-образную трубу, дешевая и надежная в эксплуатации. Сразу несколько предприятий, расположенных по всей стране, запустили ее в производство в разных модификациях: Bristol Closet («бристольский клозет»), Liverpool Cottage Basin («ливерпульский унитаз») и Reading Pan («унитаз для чтения»). Эти простые устройства были непосредственными предшественниками современных унитазов.

Что можно сказать о терминологии? Слово, которым англичане обычно называют уборную, — lavatory, на самом деле означает место для умывания, то есть раковину. Его использование в значении «уборная» — это просто изящное иносказание, эвфемизм. Есть мнение, что слово «туалет» (на самом деле еще один эвфемизм) своим существованием обязано железным дорогам. Как вы помните, изначально «туалет» не имел ничего общего с дефекацией — это слово означало умывание и одевание. В первых железнодорожных вагонах было два отдельных помещения, куда была подведена вода: toilet — для умывания и WC — ватерклозет. В начале XX века умывальник и унитаз объединили в одном помещении и на единственной двери повесили табличку с более деликатным из названий: «Туалет».

Специалист по сантехническому оборудованию викторианской эпохи Джордж Дженнингс придумал для туалета еще один довольно милый эвфемизм: «…Возможно, мое предположение вызовет удивление, но я убежден, что настанет день, когда остановочные пункты, оснащенные всеми удобствами, будут встречаться на каждом шагу».

Надо заметить, он проявил необычайную прозорливость. Как только трудности социального и технического характера были устранены, уже ничто не могло остановить триумфальное шествие унитаза со сливом. Спустя сто пятьдесят лет после изобретения он стал неотъемлемой частью каждого британского жилища.

Глава 23. ИСТОРИЯ ТУАЛЕТНОЙ БУМАГИ

Следи, чтобы отхожее место было убрано, чисто и окурено дымом;

И чтобы доски были застелены тканью, свежей и чистой…

И чтоб там были шерсть, хлопок или лен для вытирания заднего места,

И, как только он окликнет, будь готов войти немедленно.

Джон Расселл, Домострой. Около 1452

По данным исследования, проведенного в 1994 году, человек смывает туалет в среднем 3,48 раза в день и тратит 11,5 листа туалетной бумаги. До появления туалетной бумаги как таковой ее роль на протяжении столетий исполняли самые разные материалы. Римляне пользовались губкой на палочке. (Отсюда, возможно, пошло выражение to get hold of the wrong end of the stick, буквально означающее «схватиться не за тот конец палки», то есть «иметь неверное представление о чем-либо».) С уходом римлян из Британии англичане в своем культурном развитии сделали шаг назад и в Средние века довольствовались в качестве подтирки пучком соломы. Однако у очень богатых людей имелись и более комфортные варианты. Автор «Домостроя» XV века, обращаясь к слуге, объясняет, что тот обязан содержать в чистоте и опрятности хозяйскую уборную и не забывать класть туда туалетную бумагу. Под «бумагой» подразумевался кусок материи: «И чтоб там были шерсть, хлопок или лен для вытирания заднего места».

Итак, ткань для подтирания зада — аристократичный, даже королевский выбор. Немного смущает, что эти льняные тряпочки кипятили и использовали многократно. Личная прачка Вильгельма III стирала не только сорочки, но и «туалетные платочки», стоявшие в списке королевского белья рядом с простынями и салфетками. Очевидно, внешне похожие на салфетки, чистые «туалетные платочки» клали на столик в комнате, где монаршая особа справляла нужду. Вообще королевские туалетные комнаты были довольно просторными помещениями. Например, в нужнике Марии II в Кенсингтонском дворце висел большой портрет самой королевы и ее супруга.

Традиция укладывать «туалетные платочки» на столик рядом с туалетным стулом в домах консервативной аристократии дожила в измененном виде до конца XX века. В 1990-е годы в замке Граймсторп в графстве Линкольншир, родовом гнезде семейства де Эрзби, прислуга продолжала раскладывать веером листы туалетной бумаги на столике в туалете. Должно быть, некогда так клали льняные «платочки», пока их не сменила туалетная бумага.

Изначально бумага была слишком дорогой, чтобы использовать ее в качестве подтирки. Тем не менее в 1751 году некто Уильям Уиндем все же перешел на более современный материал. Устраивая новый туалет в своем доме, Фелбригг-холле в Норфолке, он упомянул, что помещение должно быть «как можно более светлым. Там должно быть место, куда можно было бы поставить свечу и положить бумагу». Но никто не тратил на туалетные нужды ценную новую бумагу. Английское слово bumf (то же, что «спам») происходит от разговорного слова — bum-fodder («туалетная бумага», «газета»): некогда прочитанную газету или ненужную корреспонденцию рвали на квадратные кусочки, прокалывали в одном углу, нанизывали на веревку и вешали в туалете. Прежде это входило в обязанности домохозяек, если только те не перепоручали работу детям. Я тоже попробовала «делать» туалетную бумагу по старинному методу. Занятие мирное и успокаивающее, особенно, если время от времени не погружаться в изучение напечатанного на клочках текста.

Туалетная бумага впервые появилась в Америке, в 1857 году — в год образования компании «Гигиеническая бумага Гайети». О новинке узнали в Англии, и в 1880 году была создана «Британская компания перфорированной бумаги», производившая туалетную бумагу популярной марки «Бронко». Толстая и гладкая «Брон-ко» поначалу продавалась в Лондоне с тележек и оставалась лидером рынка до 1950-х. С ней конкурировала марка «Айзал». В государственных учреждениях служащие пользовались туалетной бумагой со штампом: «Государственная собственность. Не забудьте вымыть руки».

Мягкую бумагу изобрели в 1936 году, но сначала выпускали только в виде носовых платков для джентльменов и продавали исключительно в «Хэрродс». Однако сообразить, что мягкой бумагой подтираться гораздо приятнее, чем «Бронко», было нетрудно, и вскоре ее рулоны начали появляться в ванных комнатах.

До 1957 года выпускали туалетную бумагу только белого цвета. Долгое время для североамериканского рынка делали более плотную бумагу: считалось, что европейцы складывают лист вдвое (привычка, сохранившаяся с тех времен, когда в ходу были льняные тряпочки?), а американцы сминают. Затем появилась туалетная бумага пастельных тонов, с рисунком, рифленая, многослойная. В других культурах, особенно на Востоке, умудряются обходиться без туалетной бумаги: там не подтираются, а подмываются — и лес таким образом берегут, и отходов меньше. Новинкой 1990-х годов стала ужасная «влажная» туалетная бумага, ароматизированная, прошедшая дерматологическую экспертизу и супе-рочищающая — излишество в духе времен заката Римской империи.

Глава 24. МЕНСТРУАЦИЯ

Так много неприятностей случается из-за запоров,

в том числе болезненные менструации.

Леона У. Чалмерс. Интимная cmopона жизни женщины, 1937

Возможно, представления Леоны У. Чалмерс, автора упомянутой в эпиграфе книги, наивны, но она заслуживает нашей похвалы уже за то, что стремилась просветить женщин относительно физиологии их детородных органов: «Женщины должны иметь возможность узнать, как устроены и работают эти органы». Но как им получить правдивые сведения, вопрошала Чалмерс, «если они им недоступны»?

Как следует из текста «Третьей книги Моисея (Левит)», даже в древние времена на всем, что связано с менструальной кровью, лежало табу — ее следовало скрывать, а не обсуждать: «Если женщина имеет истечение крови из тела ее, то она должна сидеть семь дней во время очищения своего… и все, на чем она ляжет в продолжение очищения своего, нечисто… и всякий, кто прикоснется к постели ее, должен вымыть одежды свои и омыться водою…»[76]. В «Книге пророка Исайи» матерчатая прокладка названа «нечистотой»[77], от которой необходимо избавиться как можно скорее.

На протяжении столетий в качестве гигиенических прокладок использовались куски старой ткани, а о постыдном факте менструации говорили туманно и иносказательно: «визит французской дамы», «красные мундиры пришли», «полная луна». Ричард Мид[78] писал в 1704 году: «Каждый знает, что луна способствует известным эвакуациям слабого пола». Он считал, что у женщин, живущих ближе к экватору, должны быть более сильные кровотечения.

Об отношении к менструации женщин викторианской эпохи мы знаем мало, потому что те не стали бы обсуждать эту тему даже под угрозой смерти. «Первый знак для женщины, чтобы она озаботилась тем, что, возможно, беременна, — когда у нее перестают случаться состояния плохого самочувствия», — так деликатно автор «Советов замужней женщине» описывал в 1853 году прекращение месячных.

В 1896 году компания «Джонсон и Джонсон» запустила в производство «Полотенца Листера»[79] — первые в истории одноразовые прокладки. Но поскольку фирма не могла рекламировать свою продукцию (упоминать о менструации? немыслимо!), товар никто не покупал, и производство пришлось прекратить. Однако во время Первой мировой войны сестры милосердия заметили, что бинты из целлюлозы для перевязки раненых впитывают кровь гораздо лучше, чем хлопчатобумажная и льняная ткань, которой они издавна пользовались сами. И в 1921 году старейшая на сегодняшний день компания по производству гигиенической продукции «Ко-текс» приступила к выпуску одноразовых прокладок. Первоначально они крепились пуговицами или крючками к специальным трусам или к поясу (липкая полоса на прокладках была придумана лишь в 1970-е). Гигиенические прокладки давали женщинам ощущение комфорта и личной свободы, и это понравилось не всем мужчинам. Литературный титан Уильям Фолкнер, завидуя огромному коммерческому успеху мелодрамы Маргарет Митчелл «Унесенные ветром», желчно заявил, что популярность романа — не более чем результат феминизма в «эпоху “Котекса”».

Реклама «Нового менструального пояса “Виктория V «Поразительный успех! Огромные продажи! — гласит сопроводительный текст. — Абсолютно никаких неприятных ощущений в отличие от более традиционной салфетки или ткани».

В 1933 году были изобретены тампоны, которые получили широкое распространение, несмотря на недовольство католической церкви, находившей в них сходство с противозачаточными средствами. Любопытно, что тампоны с аппликатором предпочитают в странах с протестантскими традициями, женщины в которых помешаны на чистоте и больше боятся запачкать в крови пальцы; менее брезгливые жительницы католических стран отдают предпочтение тампонам без аппликатора.

Лишь в 1970-е, во времена торжества феминизма, общество вслух заговорило о менструации. В романе Джуди Блум «Ты слышишь меня, Господи? Это я, Маргарет» (1978) девочка, от лица которой ведется повествование, смотрит в школе образовательный фильм о женской физиологии. «В этом фильме, — разочарованно вспоминает она, — объясняли, что такое яичники, а девочек даже не показали. Сказали только, как здорово все устроено в природе и что мы скоро станем женщинами…» Затем другая девочка спросила про «тампаксы» — этот дерзкий вопрос вызвал в учительнице замешательство. «Мы не рекомендуем пользоваться средствами внутренней защиты, пока вы не станете старше», — услышала она малодушный ответ.

В первое время производители женских гигиенических средств не принимали в расчет, что применение тампонов может грозить токсическим шоком. Когда в начале 1980-х эта проблема дала о себе знать, некоторые феминистки с пеной у рта доказывали, что, если бы тампоны предназначались для мужчин, они проходили бы более тщательную проверку.

Больным вопросом остается утилизация использованных средств женской гигиены. На протяжении почти всего XX века их сжигали — либо дома, либо в бойлерной административных зданий. Запах при этом стоял не слишком приятный. Сейчас на уничтожение использованной гигиенической продукции введены жесткие ограничения: в соответствии с Законом об окружающей среде в общественных туалетах должны стоять специальные урны; их очистка возложена на организации по утилизации медицинских отходов. Чтобы реже опорожнять урны и снизить расходы на вывоз мусора, в туалетах стали ставить бачки большого размера, которые служат источником инфекций, — они занимают в кабинке много места и их трудно не задеть. Впрочем, женщины-дизайнеры уже придумали альтернативу урнам. В спроектированных ими туалетных кабинках предусмотрены встроенные в стену желоба для сброса использованных средств женской гигиены.

В 1976 году было опубликовано первое культурноисторическое произведение о менструации под названием «Проклятье». Выступая на встрече с психиатрами, одна из соавторов — Мэри Джейн — умышленно упомянула, что у нее менструация. Многие из сидевших в зале были обескуражены ее откровенностью. «Да что же это такое! — возмущался мужчина-психиатр. — Мне даже жена в таком не признается!» Жена психиатра относилась к менструации точно так, как ее предки на протяжении тысячелетий.

В последние годы в центре общественного внимания оказалась еще одна тема: как применение одноразовых подгузников влияет на окружающую среду? Интересно приложить некоторые выводы, к которым пришли участники дискуссии, к проблематике утилизации использованных средств женской гигиены. Считается, что родители, расходующие электроэнергию на стирку обычных пеленок, наносят экологии меньше вреда, чем те, кто отдает предпочтение одноразовым подгузникам, которые после использования отправляются на свалку. С точки зрения защиты окружающей среды таким же разумным представляется выбор средств женской гигиены в пользу тех, что могут быть использованы многократно, например, пластмассовых менструальных чаш, которые не увеличивают количество бытового мусора. Однако никто не торопится поднять эту тему вслух. Табу, наложенное «Левитом», все еще действует.

ЧАСТЬ 3. ИНТИМНАЯ ИСТОРИЯ ГОСТИНОЙ

Пришло время заглянуть в те части дома, куда допускаются посторонние и где жизнь его обитателей выставлена напоказ.

Некогда все помещения в доме служили гостиными, то есть общими комнатами. Подобно театральной сцене, они быстро пустели или заполнялись мебелью сообразно обстоятельствам. Вот почему вплоть до XVIII века сохранялся обычай в каждой комнате ставить стулья вдоль стены — чтобы были под рукой, когда в них возникнет потребность. Эти комнаты перевидали всякое: здесь демонстрировали безупречные манеры и отчаянно скучали, принимая гостей, здесь смеялись и плакали во время помолвок, свадеб или поминок. Таким образом, гостиная, где собирались и свои, и чужие, стала своего рода площадкой, где оттачивалось искусство пускать пыль в глаза, показывая себя с лучшей стороны.

Почему же впоследствии от общих комнат «отпочковались» помещения разного назначения — парадные залы, малые гостиные, столовые, курительные и так далее? Есть мнение, что это произошло в результате того, что в обществе начали меняться представления о приличиях: некоторые привычки, прежде считавшиеся нормальными, постепенно стали восприниматься как неподобающие. В XVII веке, к примеру, британцы стали гораздо менее терпимо относиться к протухшей пище и связанным с ней неприятным запахам; примерно в это время в английском языке появляется новое слово — disgust («отвращение», «брезгливость»). Следом пришло осознание того, что питаться следует не в общей комнате, а в специально отведенном для этого помещении. Это во-первых. Во-вторых, люди начали ценить уединение. Аристократы эпохи Возрождения много читали, занимались наукой, а это требовало тишины и покоя.

В результате появились личные кабинеты. В-третьих, постепенно формировалось общество потребления. Если прежде большинство народа жило натуральным хозяйством, самостоятельно производя все необходимые продукты, то теперь появилась возможность покупать готовые продовольственные товары и предметы быта, ассортимент которых на рынке все время рос. Владельцам жилищ стало требоваться больше места для их хранения.

Средний класс — творец и одновременно творение эры индустриализации — возвел меблировку помещений в культ. К началу викторианской эпохи в «образцовом» доме представителя верхушки среднего класса насчитывалось несколько комнат для приема гостей. В этом кругу считалось необходимым соблюдать свои мелкие условности и исполнять порой странные ритуалы, позволявшие провести разделительную черту между респектабельными господами и теми несчастными, кому приходилось всей семьей ютиться в общей комнате. То было время расцвета гостиной.

В XX веке общая комната избавилась от налета парадности, и теперь, если вы живете не в квартире, а в относительно просторном доме, не исключено, что гостиная служит вам универсальным помещением, которое, как некогда средневековый зал, можно приспособить под любые надобности. Наверняка ваши гости в ней ночуют. У меня, например, такое случается часто.

Глава 25. САДИТЕСЬ ПОУДОБНЕЕ

Общая гостиная — гордость англичанина, признак его достатка.

Роберт Саути, 1807

Центральный элемент, вокруг которого вращается жизнь в гостиной, — это кресло: на него садятся, чтобы отдохнуть, написать письмо (одно из важнейших занятий в повседневной жизни до появления телефона), почитать книгу, поговорить. В средневековом доме сидеть мог только хозяин. Все остальные взирали на него стоя. В написанной в застенках лондонского Тауэра книге стихов Карла, герцога Орлеанского, плененного англичанами в 1415 году, есть великолепная иллюстрация средневековой общей комнаты. Герцог сидит на самом лучшем месте, перед камином, а слуги и вассалы ждут его приказаний. Пол выложен красивым плиточным узором, а стены увешаны гобеленами (за которыми, если верить средневековым сказаниям, так любят прятаться любопытные глаза и уши).

Жизнь знати в Средние века — это непрерывные скитания из замка в замок. Каждое новое временное пристанище, по которому обязательно гуляли сквозняки, к приезду господ слуги приводили в жилой вид и роскошно убирали. Можно сказать, средневековая аристократия вела походный образ жизни: декорации чуть ли не каждый день воссоздавались в новой обстановке. Король регулярно объезжал свои владения, являясь перед подданными физическим воплощением закона и порядка. Так же поступали его вельможи, на месте потребляя причитающуюся им ежегодную долю урожая. Из-за того что король Эдуард III (1312–1377) и его супруга Филиппа постоянно кочевали, все их дети родились в разных замках и городах: в лондонском Тауэре, в Виндзоре, в Вудстоке, в Антверпене, в Кларендоне, в Генте, в Хэтфилде, в Лэнгли, в Уолтеме (графство Эссекс). Вот почему французы назвали мебель словом mobiliers, что означает «движимое имущество»: многие предметы домашней обстановки действительно следовали за владельцами по всей стране из дома в дом. Большинство из сохранившихся образцов средневековой мебели либо легко переносятся, либо легко разбираются.

Классическим элементом передвижной обстановки жилища был гобелен, использовавшийся в разных целях. Легкими, удобно складывающимися гобеленами занавешивали окна и стены, спасаясь от сквозняков. Рисунки на гобеленах, как правило, религиозного содержания отражали жизненные цели владельцев и служили доказательством их эрудиции. Например, Генриху VIII нравилось разглядывать гобелены на сюжет библейской истории: стареющий Авраам молится о наследнике мужского пола, и его молитвы оказываются услышаны. Этот рассказ в картинках воодушевлял Генриха. Кроме того, гобелены, особенно вытканные золотом и серебром, давали владельцу великолепную возможность продемонстрировать свое богатство. Личный кабинет кардинала Уолси был декорирован золотой парчой, а в его коллекции насчитывалось более шестисот гобеленов. Описывая свой визит к кардиналу, венецианский посол с изумлением вспоминал: «Чтобы попасть в зал аудиенций, нужно пройти восемь комнат, и все они увешаны гобеленами». Что еще более поразительно, экспозицию «меняли каждую неделю».

Главный зал средневекового замка был, в сущности, единственной жилой комнатой для слуг низшего ранга, и нам уже известно, что это помещение служило им спальней. Здесь же обитатели дома проводили досуг: играли в кости, пели песни. Пол в зале для удобства выстилали соломой — своего рода ковром одноразового пользования. Эразм Роттердамский, посетив Англию, жаловался, что солома на полу — настоящая помойка, впитавшая в себя «плевки и блевотину, собачью и человеческую мочу, пролитое пиво, рыбьи кости и прочие трудно определимые отбросы». Как только двор съезжал, грязную солому выбрасывали и стелили свежую.

Со временем многоцелевая гостиная стала утрачивать некоторые из своих функций. Такие занятия, как сон и секс (как мы уже отмечали), переместились в спальный покой. В жилищах позднего Средневековья возникло помещение под названием «соляр» — это была небольшая комната, отделенная от общего зала, в которой собирались женщины — отдыхали, принимали пищу, занимались шитьем. После того как завершилась война Алой и Белой розы, замки утратили оборонительную функцию и в домах аристократии начали появляться особые помещения, используемые для приема важных гостей. В королевских дворцах они принимали вид анфилады переходивших одна в другую элегантных комнат: приемная (англ, presence chamber), частный покой (англ, privy chamber), покой для уединения (англ. withdrawing chamber). В первой король принимал почетных гостей. Вторая предназначалась для встреч с близкими друзьями. В третью монарх удалялся, когда желал побыть в одиночестве. (От названия withdrawing chamber произошло название большой гостиной в современном доме — drawing room.) К XVII веку даже в более скромных домах появляется уютная малая гостиная (англ. parlour, производное от французского parler— «разговаривать»). Здесь обычно стоял раскладной стол или стол с откидной столешницей: потребность в легко перемещаемой мебели оставалась по-прежнему актуальной.

В домах низших сословий отдельная гостиная появилась значительно позже, чем спальня и кухня: людям, чья жизнь проходила в труде, особое помещение для досуга было ни к чему. В чем состояло назначение гостиной? В том, чтобы принимать гостей и производить на них благоприятное впечатление. Строго говоря, гостиная была лишней комнатой в доме, но само ее наличие указывало на высокий социальный статус хозяина. В отличие от спальни или ванной, гостиная не несла определенных функций, но, несмотря на это, с ней связано множество интересных историй, проливающих свет на состояние общества на том или ином этапе его развития.

С приходом к власти Тюдоров в стране воцаряются мир и процветание, а вместе с ними в кругах аристократов растет потребность в помещениях для приятного времяпрепровождения. В таких величественных особняках елизаветинского периода, как, например, Хардвик-холл, имелось три просторных помещения: парадный зал, длинная галерея и покой для уединения. Каждое из них, по сути дела, служило гостиной.

В парадном зале — комнате с высокими потолками и великолепным интерьером — принимали гостей, устраивали церемонии и балы. Хозяйка дома Бесс Хардвик, графиня Шрусбери, восседала на похожем на трон кресле под балдахином и выслушивала от гостей комплименты. В расположенной рядом огромной длинной галерее, предназначенной для «оздоровительного моциона», приглашенные разминали ноги и любовались фамильными портретами (в Хардвике их было тридцать семь). Вот и Томас Говард[80] «с удовольствием» прохаживался по длинной галерее своего дома, восхищаясь развешанными на стенах портретами «благородных друзей». Эти портреты ежедневно напоминали ему о том, что он человек с большими связями. Но галерея служила и еще одной важной цели: сюда удалялись для конфиденциальной беседы. Это было единственное в елизаветинском доме место, где можно было поговорить, не опасаясь быть подслушанным кем-нибудь из его многочисленных обитателей.

В Хардвике покой для уединения был доступен не для всех. Члены семьи пользовались им для общения с особо близкими гостями или просто для отдыха. Со временем помпезный парадный зал елизаветинского дома ушел в прошлое, а покой для уединения сохранился, в викторианскую эпоху превратившись в большую гостиную.

На примере Хардвик-холла можно наблюдать, как комнаты постепенно начинают приобретать те или иные особенности. Эти метаморфозы набирают силу в XVIII веке: в английском доме появляются музыкальная комната, библиотека и салон. В XIX веке к ним добавляются курительная и бильярдная для джентльменов, «утренняя комната» (небольшая столовая, примыкающая к кухне) для леди и зимний сад для тех и других.

В XX веке общая комната возвращается в типовые дома в виде гостиной-столовой, а в дома свободной планировки — в виде комнаты для отдыха (англ, lounge). Первым свидетельством того, что многоцелевая комната снова вошла в моду, стали так называемые студии, облюбованные для себя нью-йоркской богемой начиная с 1900 года. Идея быстро прижилась в городе. «Дама, желающая снять квартиру, побывала в студии господина художника», — гласил заголовок статьи в журнале «Брикбилдер» за 1912 год. Посетительница решила, что нашла «идеальное место для soiree[81]. Здесь можно и работать, и выставлять картины. Вот бы ей такую же квартиру! Она стала бы устраивать здесь приемы с чаем и музыкой. Не жилье, а мечта! Дама немедленно принялась подыскивать себе студию».

Общей чертой комнат универсального назначения было то, что в них допускались посторонние, поэтому хозяева не жалели сил, чтобы показать свое жилище в наилучшем виде. В эпоху Тюдоров, принимая у себя короля, королеву или других высокопоставленных особ, владельцы дома отводили им лучшие комнаты. Чем дальше вы проникали внутрь дома, тем изысканнее становился интерьер комнат; наиболее пышные внутренние покои могли увидеть только самые важные гости. В более поздние — и более демократичные — времена для приема гостей стали отводить всего одну, в крайнем случае две комнаты, но и тогда их, в ущерб остальным помещениям, старались обставить как можно богаче. Вот почему в тюдоровском доме самым ценным предметом мебели, порой стоившим дороже, чем все остальные вместе взятые, была большая супружеская кровать (в наши дни таковым обычно является диван или обеденный стол).

В правление Тюдоров высшую ступень социальной лестницы занимали лорды (в XVI веке их насчитывалось не более 35). Ниже располагались джентльмены и горожане, а также крестьяне (йомены) и работники. В 1577 году Уильям Харрисон дал определение каждому из этих четырех сословий, описав его роль в обществе. Работники и слуги, например, не имели «ни права голоса, ни влияния». Каждый человек твердо знал свое место в иерархии общества и обставлял жилище в соответствии со своим общественным положением.

Перемены, наступившие в XVII веке, были в первую очередь связаны с подъемом сословия горожан — активно участвуя в развитии мануфактур, торговли, печатного и банковского дела, они начали богатеть. По мере роста благосостояния в них крепло вполне естественное желание обзавестись такими же роскошными, как в домах аристократов, гостиными. Разумеется, они были не первыми, кто стал использовать комнату для приема гостей с целью демонстрации своего материального благополучия: в XVI–XVII веках владельцы Хардвик-холла и других дворцов не жалели средств на создание роскошного, поражающего пышностью интерьера. Но в георгианскую эпоху возникает совершенно новый подход к его оценке: отныне недостаточно вложить в оформление жилья кучу денег — надо еще обладать утонченным вкусом. Роскошь без изысканности — это вульгарность. Хороший вкус не купишь ни за какие деньги, он воспитывается культурой и образованием. «Тот, кто не использует любую возможность, чтобы пополнить багаж знаний и развить вкус, не может считаться подлинным джентльменом», — утверждалось в 1731 году.

Так складывалась новая элита, наделенная чувством стиля, формировавшимся благодаря полученным знаниям, а не нажитому богатству. Начиная с XVIII века именно гостиная становится тем «холстом», на котором запечатлеваются проявления вкуса. «В последнее время нет более модного и почитаемого слова, чем “вкус”», — писала в 1747 году газета «Юниверсал спектейтор».

В XVIII веке наблюдается заметный рост влияния аристократов, владеющих загородными дворцами, на менее состоятельных и знатных, но любознательных граждан, которым они открыли для посещения свои дома. Одним из высоких образцов внутреннего убранства дома слыл, например, Кедлстон-холл в Дербишире. Для строительства особняка Натаниэл Керзон снес в 1765 году принадлежавший его деду дом и даже перенес на другое место целую деревню. Оформить интерьеры он пригласил Роберта Адама[82], тогда еще малоизвестного молодого шотландца, недавно отучившегося в Риме. Адам пришел от Керзона в полный восторг. Еще бы, заказчик «не считался с расходами, тратя до 10 тысяч фунтов в год, обладал добрым нравом и разбирался в искусстве». Адаму предоставили самые широкие полномочия, и он лично спроектировал каждую деталь, от лепных потолков до дверных ручек, превратив дом в памятник (немного непрактичный) Древнему Риму. (По мнению доктора Джонсона, этот помпезный особняк «отлично сгодился бы для городской ратуши».) Семья Керзона жила в отдельном крыле, а в парадных гостиных проходили многолюдные политические собрания.

Как только работы были окончены, в особняк рекой потекли любопытные. Экскурсии устраивала «элегантная пожилая экономка миссис Гарнетт, замечательная рассказчица», составившая специальный путеводитель. Посетители приезжали в Кедлстон-холл, чтобы приятно провести время, а заодно почерпнуть идеи для обустройства собственного жилища.

Планировка парадных помещений Кедлстона, рассчитанных на прием большого числа гостей, оказалась чрезвычайно удобной и для экскурсантов. В отличие от Хардвик-холла, где посетителей вели анфиладой комнат, — причем в самые дальние допускались только почетные гости или близкие друзья, — здесь комнаты, убранные с разной степенью пышности, располагались по кругу. Наименьшей роскошью отличалась музыкальная комната, затем шли большая гостиная, библиотека и салон. Каждому посетителю предоставлялось право обойти их все, рассматривая картины и мебель. Георги-анские дома подобной планировки иногда называли «социальными»: никто не делил гостей по признаку общественного положения, и все они без исключения могли свободно перемещаться из одной комнаты в другую.

В Кедлстоне посетители имели возможность полюбоваться на изумительные образцы британской мебели, в том числе на диваны, изготовленные лондонским краснодеревщиком Джоном Линнеллом. (К несчастью, диваны не очень хорошо перенесли транспортировку в Дербишир, и владельцу дома пришлось заплатить местному столяру, который приклеил «отвалившиеся части».) Обитые небесно-голубым шелком, поддерживаемые с боков золочеными фигурами морских божеств, эти диваны больше напоминали предметы театральной декорации, чем обычную мебель.

Диван — новинка, позаимствованная у арабов, — позволял дамам сидеть, откинувшись на спинку и расправив юбки, то есть в элегантной и удобной позе, — никакого сравнения с жестким стулом-креслом XVII века. Рассчитанные на две персоны, диваны идеально подходили для светского общения. Аристократы более ранних времен, которым приходилось в величавом одиночестве восседать на возвышении, могли о таком только мечтать.

Постепенно стремление к излишествам, подкрепленное появлением лишних денег и свободного времени, захватило и более низкие слои общества, в результате чего один за другим начали возникать новые стили оформления гостиной. Быстро входили в моду и так же быстро устаревали китайский, греческий, этрусский, неопомпейский и псевдотюдоровский стили. Каждый из них, конечно, имел весьма отдаленное отношение к эпохе или культуре, чье имя носил, но это мало кого волновало. На самом деле воссоздание псевдоисторического антуража в пределах гостиной служило лишь поводом к приобретению очередного набора мебели. Каждому хотелось, чтобы его гостиная выделялась оригинальностью с налетом экзотики, в идеале — напоминала одну из дальних стран, например Китай, или античность (Древний Рим), свидетельствуя о том, что хозяева — люди образованные и наделенные тонким вкусом. Только такой дом мог произвести впечатление на миссис Либб Поуис[83], обожавшую осматривать загородные особняки. Побывав однажды в гостях у неких Истби, она записала, что «китайская спальня и гардеробная на чердаке оформлены странно, но очень мило — точь-в-точь как в Китае».

Разумеется, представители среднего класса не воспроизводили у себя в гостиных роскошных интерьеров Кедл-стона и не украшали их позолоченными морскими божествами. Мастерство производителей мебели и аксессуаров для гостиных заключалось не в создании модных тенденций, а в производстве товаров, удовлетворяющих вкусы массового покупателя. Джозайя Веджвуд-младший, отвергая изумительный эскиз черной вазы, объяснял: «Мы не настолько смелы, чтобы с бухты-барахты соглашаться на прекрасные новинки. Пусть они сначала войдут в моду». Приобретение предметов домашней обстановки рассматривалось как целое искусство. Ошибиться в выборе, купив нечто аляповатое и безвкусное, было очень легко. И многие ошибались.

Оформление гостиной входило в обязанности супруги, и у нас есть все основания предполагать, что это доставляло ей удовольствие. В книге «Радости и прелести супружеской жизни» (1745) Лемюэль Гулливер перечисляет, какие предметы обычно старается приобрести молодая жена: «Дорогие портьеры, венецианское стекло, глазурованный фарфор, бархатные стулья, турецкие ковры, ценные картины, столовое серебро, буфеты и инкрустированные секретеры». Анализируя произведения Джейн Остин, историк Аманда Викери отмечает такую деталь: если героине показывают дом холостяка, это означает, что ей следует ждать предложения руки и сердца. Вот почему в романе «Разум и чувства» миссис Дженнингс потрясена тем, что Марианна после осмотра дома предполагаемого претендента не получила такого предложения. Возмущению ее друзей не было предела: «Не был помолвлен! После того так водил ее в Алленеме по всему дому и даже указывал, какие комнаты они отделают для себя!»

Как видим, оформление гостиной воспринималось как своего рода долг перед обществом — ведь ей предстояло служить местом встречи гостей.

В общих комнатах георгианской эпохи на светских приемах царила атмосфера оживленной раскованности, какой не ведали прежние столетия.

В старинных салонах, где жесткий царил этикет,

Почетною гостьей была неизменная скука.

В уютных гостиных у нас прежних строгостей нет —

В кружок собираясь, как рады мы видеть друг друга![84]

Как далек был этот новый мир элегантной непринужденности, милой болтовни и красивых драпировок от торжественного великолепия Хардвик-холла. Но в XIX веке гостиная вступила в более темный период своей истории.

Глава 26. ИСТОРИЯ НАКОПЛЕНИЯ НЕНУЖНЫХ ВЕЩЕЙ

Не стоит держать в своем доме ничего бесполезного или некрасивого.

Уильям Моррис[85]

Викторианская гостиная отличалась от своих предшественниц по трем основным параметрам. Во-первых, в больших викторианских домах снова появилось несколько общих комнат: «утренняя столовая», «малая гостиная», бильярдная, библиотека. Во-вторых, заметно потемнела цветовая гамма гостиной. Светлые яркие краски георгианских интерьеров сменились — не в последнюю очередь из-за того, что модифицировались технологии систем отопления и освещения (об этом мы еще поговорим) — густыми мрачноватыми тонами. Наконец, в викторианских общих комнатах появилось гораздо больше вещей. Кое-какие из них были известны и в прошлом, но теперь возродились в новом виде. Американская романистка Эдит Уортон расшифровывает язык гостиной XIX века, описывая одну из комнат дома в районе Мейфэр. В помещении, представлявшем собой модернизированный аналог вытянутой галереи с фамильными портретами, «стояли столы под бархатными скатертями, по углам висели причудливой формы полки и все свободное пространство занимали фотографии в тяжелых серебряных или сафьяновых рамках, короны — от баронской до герцогской, и даже одна королевская (этой было отведено почетное место на каминной полке)». Собирать фотографии друзей значительно легче, чем заказывать художнику их живописные портреты, поэтому ничего удивительного в том, что подобные вещи быстро накапливались, не было.

В числе предметов, составлявших обстановку викторианской гостиной, попадалось немало довольно вычурных, встречались и такие, что можно было отнести к категории вульгарных. В 1870-е годы реклама мебельного гарнитура для гостиной расхваливала «шесть изящных резных стульев с богатой шелковой обивкой; великолепный стол на массивной колонне с когтистой лапой в основании, с инкрустированной столешницей; большое каминное зеркало в изумительно красивой золоченой раме и две прекрасные рубиновые люстры». Все «богатое», «красивое», «массивное» — в полном соответствии с требованиями времени. Диваны Кедлсто-на — те самые, с морскими божествами — производили на посетителей сильное впечатление, но не будем забывать, что они стояли в огромном зале, своим великолепием подчеркивая роскошь остального убранства. А вот в викторианских гостиных царила полная эклектика.

Владельцы домов, одержимые гордостью за империю, стремились щегольнуть достижениями британской индустрии. После Всемирной выставки 1851 года многих охватило желание заполнить гостиную вещами из разных уголков земли. Автор книги «Гостиная: убранство и мебель» Люси Орринсмит (1878) учит, что в главной комнате должно стоять нечто более привлекательное, чем ящик для угля, разрисованный видами замка Уорик, и ширма с изображением «аббатства Мелроуз в лунном свете». Владельцам домов, настаивает она, следует для убранства лучших комнат использовать всевозможные диковины, например «персидские изразцы, алжирские цветочные горшки, старинную фламандскую чашку, нанкинский голубой фарфор, исландскую ложку, японский шкафчик, китайский веер и прочие оригинальные и по-своему прекрасные вещи».

В действительности помешательство на вещах началось задолго до XIX века. Еще в конце XVII века у горожан среднего достатка, занимавшихся в основном торговлей, появляется новое увлечение — посещение недавно открывшихся магазинов, что не могло не сказаться на обстановке их жилища. В результате комната, игравшая роль гостиной в домах мелкой и средней буржуазии, вскоре до отказа забивалась ненужными предметами, купленными не для того, чтобы ими пользоваться, а «для красоты», хотя назвать красивыми эти дешевые поделки мало у кого повернулся бы язык. Гостиная превращалась в склад, зато дарила хозяевам ощущение прочности быта.

Семья, не обладавшая богатством Керзонов из Кедлстона, выбирала для отделки гостиной бумажные обои. Этот прекрасный — недорогой и простой в использовании — материал появился в XVII веке. Сначала обои продавали в писчебумажных лавках. Стоили они относительно дешево, поэтому неудивительно, что в 1690-1820-е годы в Лондоне насчитывалось более пятисот таких лавок и обойных цехов. В 1712 году обои стали настолько популярными, что на них был введен специальный налог. В 1836 году налог отменили, и обойное производство расцвело еще пышнее. В 1901 году посетители выставочного зала компании «Сандерсон» восхищались «обоями такого великолепия и такой красоты, какие невозможно вообразить даже в самых смелых мечтах о мраморных залах».

В то же время обои создавали массу проблем. Во-первых, обойный бизнес — как в части производства, так и в части торговли — привлекал мошенников. Огромный спрос на обои привел к появлению поддельных штампов налоговой инспекции. Поэтому с 1806 года это преступление уже каралось смертной казнью. Во-вторых, некоторые виды обоев несли прямую угрозу здоровью: при их изготовлении использовалась краска на основе мышьяка! Стоило людям выехать на отдых к морю, как у них мгновенно улучшалось самочувствие — еще бы, ведь они переставали дышать ядовитыми испарениями в стенах собственных гостиных.

Недорогие «веселенькие» обои слишком часто выглядели откровенной дешевкой и безвкусицей. В литературе XIX века метафора оклеенной обоями комнаты использовалась для описания ограниченного ханжи, придающего слишком большое значение условностям. В романе Томаса Гарди «Вдали от обезумевшей толпы» такой малосимпатичный персонаж, как сержант Трой, выражает недовольство створными переплетами и темными углами «славного старого дома». Он говорит: «Я считаю, что повсюду надо сделать подъемные окна… и оклеить стены обоями»[86].

Литературовед Джулия Пруитт Браун утверждает, что первый из описанных в литературе «буржуазных интерьеров» (имеются в виду захламленные, с претензией на стиль комнаты, принадлежащие людям, не уверенным в прочности своего социального положения) находился… на необитаемом острове. В романе Даниэля Дефо, изданном в 1719 году, отец искателя приключений Робинзона Крузо внушает сыну, что его место в обществе — «середина» и что честное ремесло обеспечит ему хороший заработок и благополучное существование. После кораблекрушения Крузо оказывается выброшенным на необитаемый остров и ведет себя здесь как типичный буржуа: старательно пересчитывает спасенные из моря запасы и инструменты, обустраивает свою пещеру, защищает свое добро от вторжения зверей, а выходя наружу, непременно берет с собой ружье и зонтик.

У Робинзона Крузо нашлось немало последователей: масса обывателей, лишенных свободы, даруемой богатством и благородным происхождением, видели в забитой вещами душной комнате подтверждение своего социального статуса, отличного от статуса бедняков.

Пристрастие к безудержному приобретательству навсегда заклеймено пером Генри Джеймса: его выдуманная викторианская гостиная задыхалась «от фанфаронских украшений и образчиков доморощенного искусства, от нелепой, оскорбляющей глаз лепнины и гроздьями свисавших драпировок, от безделушек, которые разве что горничным дарить… С коврами и портьерами хозяева не знали никакого удержу: их вел безошибочный инстинкт губить все, к чему бы они ни прикасались…[87]

В конце XIX века в дизайне интерьеров возникло два новых направления; подобно бурному потоку, они прокатились по загроможденным гостиным, унося из них лишний хлам. Движение искусства и ремесел, как и появившееся чуть позже, в XX веке, движение модернистов, основанное на минимализме фабричного и машинного производства, каждое по-своему явилось реакцией на вещизм.

Одним из первых убеждать современников избавляться от ненужного барахла начал Оскар Уайльд (1844–1900), ездивший по миру со знаменитой лекцией «Прекрасный дом», которую читал в заполненных до отказа залах. Некоторые из его слушателей присоединялись к движению «Искусства и ремесла», объединявшему поклонников искусных мастеров, демонстрирующих благородство и красоту труда. Они выступали за освобождение викторианского дома от показной безликой роскоши, за возвращение к идеалам простоты и подлинности.

Один из почитателей Оскара Уайльда выстроил неподалеку от Вулверхэмптона дом под названием Уайтуик-манор, оформив его интерьеры в полном соответствии с идеологией искусств и ремесел. Это был убежденный приверженец трезвого образа жизни и конгрегационалист[88] Теодор Мэндер, сколотивший состояние на производстве лакокрасочных материалов. В 1884 году он присутствовал на выступлении Уайльда в Вулверхэм-птоне и записал в том числе сентенцию о том, что в доме «не следует держать ничего бесполезного или некрасивого» (Уайльд позаимствовал эту идею у дизайнера Уильяма Морриса).

Вдохновленный услышанным, лакокрасочный магнат приступил к возведению нового дома, который должен был выглядеть как старинный. Уайтуик был оборудован всеми современными удобствами, хотя на первый взгляд напоминал особняк тюдоровской эпохи. Мэндер нанял архитектора с говорящей фамилией Оулд (англ.: old — «старый»). По замыслу Эдварда Оулда, деревянный фахверк должен был «пережить пошлую эпоху новоделов» и стать источником ностальгических воспоминаний о прекрасной доиндустриальной эре. Для отделки внутреннего убранства Мэндер, как и следовало ожидать, привлек компанию Уильяма Морриса, которая славилась использованием в дизайне интерьера средневековой палитры и мотивов.

Все предметы интерьера, производимые компанией Уильяма Морриса, были выполнены в едином стиле, благодаря чему их можно было заказывать комплектом, а получать — дополнительное удобство — по почте. Теодор Мэндер обставлял свой дом по каталогам. Но, пожалуй, самое забавное в истории Уайтуика — то, что этот дом со всем своим «старинным» рукодельным великолепием стал воплощением мечты промышленника, разбогатевшего на торговле готовыми красками, расходившимися по всему миру.

Рабочему классу вещи, изготовленные вручную участниками Движения искусства и ремесел, были не по карману. Заплатить за них могли только богатые люди, и они платили. Вот что писал об их необъяснимой тяге к несовершенству Торстейн Веблен[89]: «Почвой для преимущественного положения товаров ручной работы является, следовательно, известная грань несовершенства. Эта грань всегда должна быть достаточно невелика, чтобы не обнаружить низкую квалификацию мастера, так как тогда она свидетельствовала бы о низкой стоимости, но и не настолько мала, чтобы наводить на мысль об идеальной точности исполнения, достигаемой лишь машиной, ибо она опять же свидетельствовала бы о низкой стоимости»[90].

Противопоставление кустарного производства и современных технологий живо до сих пор, например в цехах обойной фабрики «Сандерсон» в Лафборо, где еще и сегодня используются оригинальные печатные формы Уильяма Морриса. Для нанесения некоторых рисунков бумагу приходится вручную пропускать через печатный станок до двадцати двух раз. В результате получаются декоративные обои для гостиной — высококачественные, но с наличием незначительных дефектов, а оттого особенно престижные и дорогие. (Я сама пыталась печатать обои, используя оригинальные матрицы Морриса. Раньше я думала, что это легко, но теперь смело могу утверждать: такая работа требует мастерства, которое оттачивается годами.)

Некоторые особенности Движения искусства и ремесел напомнили о себе в XX веке, когда сторонникам минимализма в дизайне интерьера приходилось раскошеливаться на крупные суммы. Согласно канонам 1930-х годов, современный дом должен был представлять собой освобожденное от всего ненужного «место для жилья»: «Дом перестал быть чем-то незыблемым, хранящим, несмотря на смену поколений, один и тот же облик. Сегодня семейные узы, несовместимые с принципом свободы, распались. И мы требуем простора, избавления от лишней мебели и украшений, которыми перегружены наши комнаты, от вещей, которые держат нас на привязи, от всего этого старья».

Одна из оригинальных печатных форм для изготовления обоев компании Уильяма Морриса.

Однако дома, построенные по экспериментальным проектам с использованием экспериментальных материалов, стоили дорого. Такие уникальные здания, как «Хай энд Оувер» (дословно: «выше и еще выше»), в 1929 году возведенный по проекту архитектора Эмиаса Коннелла близ Амершама, напоминают корабли, плывущие не по морю, а по сельским полям и лугам: белые, полные света и воздуха, они восхищают простотой очертаний. Их интерьеры отличаются строгим лаконизмом, который ценится до сих пор; есть люди, готовые платить дизайнерам только за то, что они помогают им расстаться с ненужными вещами.

Если вам удалось обойти все дизайнерские подводные камни, благополучно избежав обвинения в дурновкусии, вы имеете полное право насладиться наконец удобством своей гостиной. Разумеется, при условии, что в помещении поддерживаются комфортные освещение и температура.

Глава 27. ТЕПЛО И СВЕТ

В зимние дни в Лондоне: жгут каменный уголь, и над городом стоит смог, видимый за много миль окрест. Он похож на огромную тучу, касающуюся земли.

Луи Симон, француз американского происхождения, посетивший Лондон в 1810 году

В английском доме далеко не в каждой комнате так же тепло, как в той, где принимают гостей. Закон гостеприимства требовал, чтобы хозяева обеспечивали теплый кров как слугам, так и гостям. Вот почему посередине главного зала Хэмптон-Корта, построенного в начале XVI века, как в древние времена, расположен очаг. Нельзя сказать наверняка, разжигали его когда-нибудь или нет, но именно он символизирует «сердце» дома.

До XVII века и в домах знати, и в жилищах простых людей очаг топили дровами. К дровам, особенно если запасать их приходилось самостоятельно, тогда относились очень серьезно. Так же как в случае с водопроводом и канализацией, совершенствуя систему отопления и освещения, люди руководствовались не только чисто практическими соображениями, стараясь сократить затраты. Не менее важную роль часто играли эмоциональные мотивы.

Бытует мнение, что английское выражение by hook or by crook (дословно «ножом или крюком», что значит «всеми правдами и неправдами», «любой ценой») появилось в те времена, когда лендлорд давал простым селянам разрешение заходить в свой лес. Рубить принадлежавшие хозяину деревья им не позволялось, зато можно было собирать хворост, для чего использовали пастуший посох с крюком на конце или кривой нож, похожий на серп. Владельцы, для которых лес служил источником богатства и гордости, относились к нему очень бережно. Одним из величайших бедствий, постигших Англию в XVII веке вследствие гражданской войны, сопровождавшейся мощными социальными потрясениями, стала вырубка лесов, за которыми на протяжении предшествовавших столетий столь тщательно ухаживали.

Потребность отапливать жилище вызвала к жизни одно из, возможно, величайших архитектурных изобретений — дымоход. До появления дымохода в домах тоже топили, мирясь с удушливым дымом и копотью. Лишь в XIII–XIV веках для удаления дыма и создания тяги, поддерживающей огонь, печи и камины стали оборудовать дымоходами.

Именно дымоход положил начало современному типу жилища. Он сделал возможным сооружение зданий в несколько этажей. Кирпичный дымоход становится центральным элементом строительной конструкции, позволяя обогревать сразу несколько этажей: комнаты, не имеющие своего очага, получают тепло от стен дымовой трубы. Соответственно, в доме появляются комнаты разного назначения: в одной готовят пищу, в других спят, в третьей — отдыхают. Это и была гостиная.

Травяная свечка в держателе. Чтобы она давала больше света,ее поджигали с обоих концов.

Доля расходов на обустройство комнаты для отдыха в семейном бюджете постепенно увеличивалась, стимулируя производство обивочных тканей и драпировок. В первых малых гостиных и личных покоях эпохи правления Тюдоров и Стюартов коврами накрывали столы и буфеты, а пол, чтобы не мерзли ноги, выстилали соломой. В конце XVII века гобелены исчезают со стен, уступая место однотонным занавесям, для каждого помещения — своего цвета.

Около 1660 года начинает складываться обычай оформлять комнату в едином стиле, достигающий кульминации в наши дни; примером тому может служить гостиная моей бабушки с красным бархатным гарнитуром мягкой мебели.

Еще более уютный и гостеприимный вид придавал комнатам, украшенным драпировками, мягкий свет восковых свечей или самодельных, с фитилем из ситника. В домах бедняков они служили единственным источником света. Губчатый стебель этого болотного злака очищали от верхнего слоя, а затем пропитывали горячим жиром. Получалась длинная и тонкая слегка изогнутая свечка, которую закрепляли в специальном держателе. Такие держатели еще и сегодня можно увидеть на стенах старинных домов. Чтобы свеча давала больше света, ее поджигали сверху и снизу (отсюда пошло английское выражение burning the candle at both ends — «жечь свечу с обоих концов», то есть «прожигать жизнь», «безрассудно растрачивать силы и здоровье»). Свеча сгорала за двадцать минут, и этот отрезок стали использовать в качестве единицы измерения времени. Соседки нередко объединялись: по вечерам собирались по очереди у кого-нибудь дома и при тусклом свете общей свечи занимались шитьем или починкой одежды. Благодаря дешевизне травяные свечи дожили в домах бедняков до XX века.

Еще одним источником света служил огонь очага. Следует отметить, что в старину тусклое освещение воспринималось как норма; мало того, многие вещи люди умудрялись делать в темноте. Так, персонаж романа Элизабет Гаскелл «Крэнфорд» (1851) Мэтти Дженкинс, экономя на свечах, зимой «вязала в темноте у огня». Читать при слабом свете очага трудно, но при поголовной неграмотности сельского населения такой проблемы не возникало: в минуты отдыха крестьяне пели песни или рассказывали друг другу сказки и баллады.

Зажигать сразу много свечей могли себе позволить только богачи. Выражение «игра не стоит свеч» напоминает нам о том, что свеча воспринималась как расчетная единица: жечь свечу означало сжигать деньги. Иногда свечи жгли демонстративно, не считаясь с расходами: например, во время церковных праздников зажигали доставленные из Венеции и Антверпена восковые свечи, чтобы подчеркнуть торжественность церемонии.

В 1731 году сэр Роберт Уолпол[91] принимал в своей резиденции Хоутон в Норфолке герцога Лотарингского. Гости были потрясены: парадный зал и гостиная утопали в свете; в первом горело сто тридцать, во второй — пятьдесят восковых свечей. Приглашенные тихо обсуждали специально запущенный слух о том, что в знак особого уважения к герцогу Уолпол не поскупился и истратил на освещение 15 фунтов стерлингов.

Восковые свечи не чадили, их фитили не нужно было подрезать, поэтому их охотно вставляли в висевшие под потолком люстры.

На свечи существовала фиксированная цена, и при найме человека на работу нередко оговаривали, сколько свечей полагается ему ежедневно. При королевском дворе на каждого слугу выделялось определенное количество дров, пищи и свечей. В дело шли и огарки, вокруг которых в крупных домохозяйствах вспыхивали жаркие споры: собирая и продавая их, слуги неплохо зарабатывали.

Но и правительство по-своему наживалось на потребности людей освещать жилища. В 1709 году был введен налог на восковые свечи — по четыре пенса за фунт. С одной стороны, эта мера вызывала у людей сильное недовольство, с другой — когда к приходу гостей хозяева зажигали, несмотря на налог, свечи, первым это льстило.

У восковых свечей существовал более дешевый заменитель — сальные свечи, изготовляемые из животного жира. Считалось, что по качеству они выше травяных. Лучшие сальные свечи делали наполовину из бараньего, наполовину из коровьего жира, потому что «свечи на основе свиного сала чадят густым черным дымом и издают отвратительный запах». Впрочем, вонь источали и те, и другие, да и выглядели отталкивающе — неприятного коричневого цвета: «При горении от старой сальной свечи исходят мерзкий смрад и удушливый дым». В голодные годы доведенные до отчаяния люди питались сальными свечами — ужасными на вкус, но калорийными.

Мастерство изготовителя состава для свечей высоко ценилось, и в 1390 году свечное дело было занесено в перечень существовавших тогда ремесел. В 1462 году «Почтенной компании изготовителей сальных свечей» была пожалована королевская грамота.

Помимо неприятного запаха, сальные свечи имели еще один недостаток: с них требовалось снимать нагар. Каждые несколько минут фитиль приходилось подрезать, иначе свеча оплывала и начинала чадить. Поэтому свечные щипцы были непременным атрибутом каждой гостиной. Лишь в 1820 году французы изобрели крученый фитиль, который горел без нагара.

Разумеется, в век свечей и каминов были несчастные случаи. Лондонский резчик по дереву Ниемая Уоллинг-тон из многолюдного прихода Сент-Леонард-Истчип в лондонском Сити несколько раз буквально чудом не сгорел заживо. Как-то раз слуга Уоллингтона Обадия вопреки правилам взял в свою комнату горящую свечу, и та упала, спалив «пол-ярда простыни и постель с тюфяком». Находчивый Обадия разбудил приятеля, служившего в том же доме, и «вдвоем они принялись мочиться на огонь».

Еще одна история произошла на другом конце Лондона, где жила богатая леди Рассел (об этом семействе напоминает название Рассел-сквер). Она сидела и читала у себя в кабинете, когда ее до смерти напугал побежавший по полу «шипящий огонь». Несчастная женщина никак pie могла понять, что происходит, пока слуга, смущенно попросив прощения, не признался, что «по ошибке дал ей свечу с пороховым запалом — из тех, что обычно зажигают в праздники для забавы».

Комнаты, освещаемые свечами, старались оформить так, чтобы они выглядели наиболее выигрышно при неярком свете. В гостиных состоятельных людей георги-анской эпохи все блестело и переливалось. Пламя свечей отражалось в золотых ободках тарелок, серебре замочных скважин и металлической вышивке камзолов, усиливая эффект сияния. Действительно, придворная дама в платье из ткани с серебряными нитями в свете свечей казалась сверкающей драгоценностью.

Помимо налога на свечи, существовал — и довольно долго — так называемый оконный сбор, метко прозванный в народе налогом на свет и воздух. До 1696 года базовый налог с домохозяйства взимался исходя из количества очагов. Однако, для того чтобы сосчитать, сколько в доме очагов, налоговому инспектору требовалось попасть внутрь, а хозяева, естественно, не спешили его впускать. В 1696 году налог на очаги заменили налогом на окна: отныне чиновнику налоговой службы достаточно было обойти дом снаружи и сосчитать оконные проемы. Первоначально ставка налога составляла два шиллинга с небольшого дома и четыре — с дома, имевшего от десяти до двадцати окон. История оконного сбора помогает раскрыть тайну сохранившихся с геор-гианского периода домов с заложенными кирпичами окнами. В 1747 году владельцы домов, имевших десять и более окон, должны были платить по шесть пенсов за каждое лишнее окно. В результате в городе, например на Элдер-стрит, в районе Спитлфилдс, появились дома с оконными проемами, заложенными кирпичами. В каждом таком доме оставалось ровно по десять «нормальных» окон. А вот изящная гипотеза о том, что английское выражение daylight robbery — «грабеж средь бела дня» (дословно: «воровство дневного света») своим происхождением обязано налогу на окна, к сожалению, не имеет под собой никаких оснований.

Владелец дома в Спитлфилдсе уменьшил число окон, заложив кирпичом несколько проемов, чтобы не платить повышенного налога.

Налог на окна способствовал пополнению государственной казны, но в домах из-за него стало темнее. «Для здоровья членов общества в жилых домах совершенно необходима надлежащая вентиляция, — негодует в своей книге «Абсурдность и несправедливость налога на окна» (1841) М. Хамберстон. — Налог этот подобен демону темноты, сеющему на своем пути разврат и бедствия». Представление о том, что жить в душных домах опасно для здоровья, подкреплялось верой в учение о миазмах.

Налог на окна вызывал особенное недовольство горожан еще и потому, что собирали его нерегулярно. Когда после нескольких лет необъяснимого перерыва в квартале неожиданно появлялся сборщик налогов, встречали его, мягко говоря, недружелюбно. 1750-е годы были отмечены героической битвой жителя Дан-бита (Шотландия) Уильяма Синклера с местным сборщиком налогов. «Что до мистера Ангуса, налогового сборщика графства Кейтнесс, — пишет он, — я должен честно объяснить, почему повел себя с ним столь нелюбезно. В 1753 году он явился ко мне, осмотрел мои окна и установил, что их 28. Через полгода он явился вновь, провел еще один осмотр и насчитал 31 окно, хотя новых я не прорубал, как не замуровывал и старых. В июне 1754 года он составил документ, из которого следовало, что у меня 47 окон, о чем он уведомил налоговую службу. Я подал жалобу, и с меня взяли налог за 31 окно. Последний раз он пришел и насчитал 34 окна. Я разозлился и поклялся, что отомщу ему». Из-за недоразумений подобного рода в 1851 году налог на окна был отменен.

В конце XVII века дрова начали постепенно заменять углем. Уголь горел дольше и давал больше тепла. Считаясь поначалу роскошью, очень скоро он вошел в широкий обиход, и правительство, естественно, поспешило обложить его налогом. Говорили, что после пожара 1666 года лондонский Сити был отстроен в том числе и на доходы от угольного налога.

В георгианские времена золу из печей и каминов ссыпали в подвалы; дважды в год вызывали городских мусорщиков, которые эти подвалы очищали. На самом деле первоначально мусорщики в основном занимались именно вывозом угольной золы и лишь позже расширили сферу своей деятельности на прочие виды отходов. На сохранившихся до наших дней старинных мусорных ящиках красуется надпись «Горячую золу не бросать».

Чтобы в очаге или камине была хорошая тяга, дымоход требовалось содержать в чистоте. Долгое время эту работу поручали трубочистам, в роли которых выступали худенькие мальчики; после 1855 года, когда детский труд был запрещен, распространение получил более гуманный способ очистки с помощью ерша.

Открытый очаг — не слишком эффективное средство обогрева, потому что большая часть тепла уходит в трубу. В позднегеоргианскую эпоху систему домашнего отопления революционизировал американец по происхождению граф Румфорд, получивший свой титул от правителя Баварии. Он видоизменил конструкцию традиционного камина, встроив в дымоход дополнительные элементы, что позволило существенно снизить расход топлива. Румфорд ратовал за разумную экономию: «Чтобы вскипятить чайник, часто топлива жгут больше, чем при надлежащем подходе хватило бы для приготовления обеда на пятьдесят человек».

Однако кардинальные преобразования системы отопления произошли в XVIII веке, затронув больницы, тюрьмы и мануфактуры (ткацкое производство требует поддержания высокой температуры, при которой повышается эластичность нитей). В жилищном строительстве центральное водяное отопление в первую очередь появилось в оранжереях и теплицах больших усадеб, где выращивали ананасы и другие теплолюбивые растения. В них устанавливали систему труб, по которым циркулировала горячая вода; бдительные садовники сутки напролет топили печи.

Первые радиаторы водяного отопления (в обиходе — батареи) появились в Британии в 1833 году, и некоторые из них сегодня можно видеть в замке Стратфилд-Сэй в Гемпшире. Правда, изначально они были гтредназначе-ны исключительно для обогрева коридоров — в комнатах расточительная аристократия продолжала использовать камины, в огромных количествах пожиравшие топливо, но доставлявшие радость владельцам. Действительно, зачем возиться с установкой нового оборудования, если можешь платить горничным, которые каждое утро, пока ты нежишься в постели, выгребают из каминов золу и до блеска надраивают решетки? Сохранилось письмо четырнадцатилетней служанки по имени Гарриет, написанное в 1870-е годы. В нем она с душераздирающими подробностями рассказывает, каково ей приходится осенью, едва наступят холода: «Я работаю не покладая рук. С тех пор как начали топить камины, времени рра отдых не остается совсем. По утрам я встаю в половине шестого или в шесть, а ложусь около полуночи. Устаю так, что плакать хочется».

Во время приемов, устраиваемых в Чатсуорт-хаусе в 1920-е годы, в гостиных разжигали пятнадцать каминов, и в каждый требовалось четырежды в день подбрасывать уголь. Лакею приходилось переносить до шестидесяти ведер угля. «Для англичанина комната без камина, — отмечал в 1904 году Герман Мутезиус, — все равно что тело без души. У камина множество признанных достоиррств, далеко не последнее место из которых занимает эстетическое удовольствие. Арргличанин настолько глубоко убежден в превосходстве камина над прочррми видами отопления, что ему и в голову pie придет заменить его более эффективной и экономной печью».

Во времена чадящих каминов у горничных имелось множество хитростей для чистки драпировок, ковров и мягкой мебели. Чтобы придать свежий вид гобелену илрр обоям, автор «Идеального слуги» (1830) рекомендует «сначала сдуть пыль с помощью ручных мехов. Затем нарезать на восемь ломтей черствую булку, взять один ломоть и осторожно протереть им драпировку, начиная с верхней части». Годятся и другие пищевые продукты, в частности для чистки ковров: «Как следует вытрясти ковер, насыпать мелко нарезанный свежий картофель и щеткой равномерно распределить по поверхности ковра. Смести картофель щеткой и оставить ковер просохнуть». Книга для горничных, выпущенная в 1782 году, советует делать то же самое, только вместо картофеля использовать спитой чай. Есть свои приемы и для избавления от пыли: «Книги трогать нельзя, но с них можно смести пыль гусиным пером». Жителям викторианского Лондона приходилось заниматься уборкой жилищ практически беспрерывно. Кое-кто даже затыкал тряпкой замочную скважину, чтобы грязь и пыль с улицы не проникали в дом.

Изразцовый камин XX века. Появление центрального отопления не смогло вытеснить любовь к открытому огню.

Во второй половине XVIII века на смену свечам пришли масляные лампы, от которых копоти в комнатах стало еще больше. «Я бывал в домах, где от чада масляных ламп было не продохнуть», — вспоминал один ливрейный лакей. В больших домах для чистки ламп отводили отдельные помещения. В замке Бивор-Касл, принадлежавшем герцогу Ратленду, усердным слугам приходилось начищать по четыре сотни ламп — шутка ли! Мало кому эта работа могла понравиться. «Про лампы часто забывают, — читаем мы в “Наставлениях ливрейному лакею” за 1825 год, — особенно в домах, где слуги выполняют разные виды работ, и каждый питает надежду, что лампы почистит кто-нибудь другой».

Но вскоре на смену масляным лампам пришли газовые лампы и фонари. Кстати, газ в целях освещения люди использовали начиная с древнейших времен. Не исключено, что в античных греческих и римских храмах вечный огонь поддерживали с помощью газа. В Новое время в Британии газовое освещение раньше всего появилось на фабриках, в приютах и театрах, а частные дома восприняли эту инновацию значительно позже. Применялся каменноугольный газ, получаемый путем возгонки угля в коксовых печах. Сегодня его заменил природный газ, перекачиваемый по подводным трубам из газовых месторождений, и горит он гораздо ярче, чем каменноугольный, исправно служивший людям с конца георгианской эпохи до 1970-х годов. Величайшим новатором в области газового освещения стал шотландский инженер Уильям Мердок, работавший на предприятиях горнодобывающей промышленности Корнуолла. В 1792 году он оснастил системой такого освещения свой дом в Редруте. Но имя Мердока менее известно, чем имя Фредерика Виндзора, публично продемонстрировавшего в 1807 году по случаю дня рождения Георга III чудеса нового вида освещения. Он же стал основателем первой государственной компании по газоснабжению. Виндзор обладал незаурядным даром убеждения и успешно склонял современников отдать предпочтение новшеству, которое многих пугало. Восхищаясь «светящимся воздухом», люди в то же время опасались, что он может взорваться или загореться. Трудно сказать, на каких данных основывался Виндзор, но он уверял потенциальных клиентов, что угольный газ «даже более пригоден для наших легких, чем необходимый для жизни воздух».

В 1812 году компания «Гэс лайт энд коук» открыла в Британии первые газовые заводы. Прокладкой труб занимались водопроводчики — специалисты, обладавшие необходимыми профессиональными навыками. Поэтому в газовой индустрии прижились термины, заимствованные из сферы водоснабжения: «магистраль», «кран», «струя», «напор», «поток». По большей части газ применяли для освещения улиц. В 1813 году установили газовые фонари на Вестминстерском мосту. Всего же количество уличных газовых в Лондоне превысило 60 тысяч. Тысяча шестьсот из них горят по сей день — в Вестминстере и вокруг Сент-Джеймсского и Букингемского дворцов. Их обслуживанием занимаются шесть сотрудников компании «Бритиш гэс» — вместо огромной армии фонарщиков, когда-то с наступлением сумерек обходивших город с длинными факелами в руках.

Мне посчастливилось самостоятельно зажечь газовый фонарь под руководством Фила Баннера, проработавшего в компании «Бритиш гэс» сорок два года. Делается это так: сжимаешь резиновый баллон на нижнем конце шеста, и поток воздуха устремляется вверх, заставляя огонек, горящий на верхнем конце, вспыхнуть ярче; пламя вытягивается, словно язык дракона, и поджигает газ. (Сегодня газовые фонари обычно зажигают автоматически, а не с помощью факелов.) Некогда фонарщиков вроде Фила знали в лицо все обитатели лондонских кварталов. Проститутки приплачивали им, чтобы они «забыли» зажечь фонарь в очередном темном закоулке, где «ночные бабочки» поджидали клиентов. Горожане, которым нужно было рано вставать, просили фонарщика постучать им в дверь на рассвете, когда он выйдет гасить фонари.

К 1840-м годам система газоснабжения была отлажена настолько хорошо, что газ начали проводить и в частные дома. В каждом британском городе с населением свыше 2500 человек появился свой газовый заводик. Гостиные в домах представителей среднего класса освещались газом. Автор статьи, опубликованной в «Домашнем журнале англичанки», рекомендует «устраивать приемы при газовом освещении. Если за окном светло, нужно закрыть ставни и задвинуть шторы», чтобы продемонстрировать гостям красоту светильников.

Газ, стоивший недорого, был рассчитан на массового потребителя, поэтому представители высших классов его не жаловали, предпочитая жечь свечи. Но для беднейших слоев населения он все же оставался недоступным: плату следовало вносить за три месяца вперед, что беднякам было не по карману. В 1890-е годы газовые компании, теснимые конкурентами со стороны производителей электроэнергии, начали устанавливать в домах газовые счетчики. На карикатуре викторианской эпохи изображен отчаявшийся глава семейства, который пытается покончить с собой, сунув голову в газовую печь. Вокруг толпятся испуганные домочадцы, умоляя его отложить самоубийство до вечера, когда вступит в действие дешевый тариф на газ.

Газ обеспечивал более яркое освещение и, как следствие, создавал в гостиной более комфортную обстановку. Однако у него имелась масса недостатков. Утечку газа обычно пытались выявить с помощью зажженной спички, в результате чего нередко случались взрывы и вспыхивали пожары. Кроме того, газовые светильники сжигали много кислорода и сильно коптили. Недаром в те времена в моду вошла аспидистра — одно из немногих комнатных растений, способных выжить в неблагоприятных условиях. Широко известно, что дамы викторианской эпохи имели обыкновение чуть что падать в обморок. Как считается, это происходило из-за того, что они слишком туго шнуровали корсет. Но, помимо этой причины, была и другая — недостаток кислорода в гостиных с газовым освещением. Вот что в 1904 году пишет Герман Мутезиус, отмечая всеобщую нелюбовь к газовому освещению: «Его стараются использовать в коридорах и служебных помещениях, опасаясь оседания копоти на стенах и прочих поверхностях и вреда здоровью в случае утечки газа». (О здоровье слуг, работавших в служебных помещениях, домовладельцы, очевидно, не беспокоились.)

Появление электрического освещения — более чистого, но и более дорогого — открыло перед горожанами возможность выбора. В некоторых домах начали менять газовые трубы на электрическую проводку. Однако стоимость одной лампы накаливания равнялась среднему недельному заработку, не говоря уже об установке собственного генератора. Первопроходцем в освоении электрического освещения стал оружейный магнат Уильям Армстронг, оборудовавший в своем доме в Нортумберленде (Крэгсайд) небольшую гидроэлектростанцию. За океаном, в Нью-Йорке, конкуренцию по части нововведений ему составили миллионеры с Пятой авеню: в 1880-е годы в их домах тоже появились небольшие генераторы. В 1881 году миссис Корнелиус Вандербильт появилась на балу в платье, изображающем электрический свет. Первые пользователи электрического освещения подвергали себя определенному риску. Однажды в доме миссис Вандербильт загорелась электропроводка, и перепуганная хозяйка велела немедленно демонтировать электрооборудование.

Многие годы электрическое освещение не находило широкого применения, потому что каждый генератор вырабатывал электроэнергию с разным напряжением. Иначе говоря, в каждом городе и даже в каждом доме сила тока, подаваемого в сети, была разной. Единых стандартов не существовало, и промышленники не спешили вкладывать средства в производство электрооборудования для массового потребления. Только в 1930-е годы, когда появилась энергетическая компания «Нэшнл грид», электрическое освещение получило широкое распространение.

Еще одним новшеством XX века в освещении гостиной стало повсеместное использование стекла, не виданное со времен строительства Хардвик-холла с его поразительно современными огромными окнами. Архитекторы XX столетия, стремившиеся к стиранию границы между помещением и улицей, боготворили естественный свет. «Пространство современной гостиной не замкнуто стенами, но за счет больших окон, лоджий и застекленных террас сливается с садом и окружающим ландшафтом», — пишет в 1934 году Ф. Р. С. Йорк[92], — автор обзора последних достижений в области градостроительства. Он рассказывает о «штучных» домах для богатых, возведенных по уникальным проектам, но использованные архитектурные решения в послевоенный период найдут применение при сооружении доступного жилья. Например, дома и коттеджи, которые начиная с 1950-х годов строила возглавляемая Эриком Лайонсом компания СПАН, имели огороженный стенами внутренний двор с садом, отделенным от жилых помещений стеклом, что обеспечивало естественное освещение и в архитектуре того времени звучало новым словом. «Современные интерьеры обязаны открытой планировке не только своим удобством и простотой, но в значительной степени и своим очарованием», — настаивает Йорк, характеризуя стилистику организации жилого пространства в XX веке.

Как ни парадоксально, но современные дома открытой планировки — это своеобразный возврат в Средние века, когда центром жилища являлся просторный многофункциональный зал. Ключевое отличие заключается в числе обитателей: так, сегодня половину всех американских домов населяют семейные пары без детей, еще четверть занимает всего один человек. Эта статистика подводит нас к разговору о кардинальном изменении, в начале XX века перевернувшем весь домашний уклад, — об исчезновении слуг.

Глава 28. РАЗГОВОР СО СЛУГАМИ

Не существует в человеческом сообществе связей более многочисленных и универсальных, чем отношения между хозяином и слугой. Вот почему так важно дать им точное определение и объяснение.

Сэмюэл и Сара Адамс. Идеальный слуга, 1825

Изучение истории гостиной приводит нас к неизбежному выводу: вплоть до XX века ни один дом, населенный людьми с минимальной претензией на материальное благополучие, не мог обойтись без слуг, таскавших уголь и наводивших в помещениях чистоту. Возможно, самой характерной чертой, отличающей наш сегодняшний быт от того, что складывался веками, стало исчезновение отношений совершенно особого рода между обитателями одного дома. В прошлом тот факт, что владельцы дома живут под одной крышей с людьми, не являющимися членами семьи, считался чем-то само собой разумеющимся.

Во времена Тюдоров и Стюартов от четверти до половины населения страны зарабатывало себе на жизнь услужением в чужих домах, и узы, связывавшие хозяина и слугу, представляли собой одну из типовых моделей социальных взаимоотношений. Труд слуги не считался зазорным: слуга находился под покровительством своего господина и пользовался общественным уважением. Он с удовольствием носил герб своего хозяина или плащ определенного цвета, а также форменную одежду, называемую «ливреей» и вместе с постелью и столом предоставлявшуюся ему в дополнение к жалованью. Люди гордились тем, что служат человеку, который в обмен обеспечивает их жизненные потребности. Очевидно, что к началу XX века от подобного отношения к работе слуги не осталось и следа, однако еще в 1900 году прислуживание в частном доме оставалось основным источником рабочих мест для женщин, и слуги по-прежнему носили ливреи. Генри Беннетт, поступивший на службу в Чатсуорт-хаус в 1928 году, имел несколько комплектов форменной одежды: помимо парадной ливреи, в его гардероб входили «парадно-повседневная ливрея и черный костюм, которые выдавались на год, черный макинтош, белый пиджак и фуражка для вождения автомобиля. Если за вечерней трапезой собиралось более шести человек, мы переодевались в парадную форму». Впрочем, Беннетт был ходячим анахронизмом — революция в домашнем хозяйстве уже шла полным ходом. К 1951 году, когда в его тысячелетней истории уже окончательно свершился кардинальный переворот, лишь в каждом сотом доме оставался слуга с постоянным проживанием.

Некогда хозяева и слуги были более чем привычны к обществу друг друга. В средневековых домах с общим залом они поневоле постоянно сталкивались друг с дру-том — вместе завтракали, обедали и ужинали. В таких в буквальном смысле «стесненных» обстоятельствах слугам приходилось проявлять сдержанность и не болтать лишнего. Приближенным слугам Генриха VIII, имевшим доступ в его частные покои, предписывалось «быть любезными друг с другом» и воздерживаться от лишних вопросов: «Они не должны выпытывать, где сейчас король и куда направляется; ворчать, шептаться и обсуждать, как король проводит время и поздно или рано ложится спать; они вообще не должны судачить о том, что делает Его Величество». Придворные, составлявшие окружение благороднейшего из мужей и раболепно ему повиновавшиеся, сами принадлежали к знати. Современник елизаветинской эпохи отмечает, что среди лиц благородного происхождения, подобных ему, становится все меньше тех, кто готов идти в услужение, и глубоко сокрушается об ослаблении связей, сплачивающих домочадцев, и об упадке большого средневекового дома. Об утрате «обычаев гостеприимства и правильного ведения домашнего хозяйства» он с ностальгической грустью говорит: «Золотой век безвозвратно канул в прошлое».

Однако и 350 лет спустя у слуг порой сохранялось чувство локтя, и они находили удовольствие в обществе друг друга. Дворецкий Стэнли Эйджер хорошо запомнил первый день работы коридорным в одном из загородных имений близ Вустера в 1922 году. Из сорока человек прислуги, работавших в доме, он занимал самую скромную позицию, но все вели себя с ним «дружелюбно». Впоследствии он дослужился до должности дворецкого, а удалившись от дел, писал: «Я до сих пор скучаю по людям, с которыми работал. Слуги вечно ссорились между собой и доставляли мне гораздо больше хлопот, чем лорд и леди, но мне их очень не хватает».

С ростом потребности хозяев в уединении постепенно исчезало доверительное отношение к слуге как к близкому человеку. Слуги проводили с хозяевами все меньше времени. В XVII веке ослабление человеческих связей нашло свое выражение и в архитектуре: в домах появились черные лестницы и отдельные столовые для слуг. Прислугу теперь вызывали колокольчиком. В средневековом дохме нужды в подобных ухищрениях не возникло: хозяину достаточно было погромче крикнуть, и слуга, всегда находившийся в пределах слышимости, являлся на зов.

В 1760-е годы Ханна Гласс советовала молодым горничным двигаться бесшумно, как привидение: «Научись ходить тихо и не беспокоить членов семьи». Приблизительно в это время появляются двери, обитые плотной тканью, служившие знаком водораздела между теми, кто находился на высших и низших ступенях социальной лестницы. Зеленый войлок был призван заглушить шум, исходивший из помещений прислуги. В 1864 году викторианский архитектор Роберт Керр уже отмечает, что «господская семья составляет одну общность, а слуги — другую. Представители каждого класса имеют право уединиться за закрытыми дверями. И те и другие высоко чтут чужую личную жизнь».

В викторианскую эпоху, когда принадлежность к социальному классу имела огромное значение, разделение на «верхи» и «низы» иногда приобретало пугающие формы. Например, герцог Портленд требовал, чтобы слуги, когда он проходил мимо, отворачивались лицом к стене (правда, герцог страдал расстройством личности). В его доме Уэлбек-Эбби царил почти средневековый уклад. Штат прислуги, состоявшей преимущественно из мужчин, насчитывал 320 человек — и это в 1900 году! Среди них — четыре «королевских» ливрейных лакея, прислуживавших семье, два лакея для «комнаты стюардов», которые обслуживали других слуг, лакей для классной комнаты, камердинер, официант, помощник дворецкого, старший слуга, два пажа, привратник, два коридорных и шесть человек «разнорабочей» прислуги.

Что касается отношений между господской семьей и прислугой, то мы, современные люди, читая наставления миссис Битон, слывшей исключительным авторитетом в ведении домашнего хозяйства, приходим в ужас. «Слуга, — поучает она, — не должен сидеть в присутствии хозяина или хозяйки, не должен выражать свое мнение, пока его не спросят; желать доброй ночи или доброго утра может только в ответ на приветствие». Неудивительно, что в XIX веке слуги, играя в хозяйском доме предназначенную им роль, все чаще чувствовали себя униженными и несчастными. Рассказ бывшего слуги Эрика Хорна позволяет понять, что творилось в душе у внешне невозмутимого дворецкого: «Меня не покидало ощущение, что я постепенно запутываюсь в сетях и теряю свободу; терпеть это давление с каждым днем становилось все труднее, но куда мне было деваться? Я не знал другого способа заработать на жизнь, кроме услужения в доме знатных господ». Эдвин Ли, служивший старшим дворецким в загородном особняке Клайв-ден-хаус в Беркшире, вспоминает о не покидавшем его чувстве одиночества: «Мои слова могут показаться странными, ведь я постоянно находился среди людей, но мне, как капитану корабля на мостике, не к кому было обратиться со своими проблемами… Я редко удостаивался похвалы, если все шло хорошо. Помнится, однажды я пожаловался на это Ее Светлости. ”Чего вы ждете от меня, Ли? Чтобы я все время хлопала вас по спине?” Больше я с ней не откровенничал».

Хозяевам менее богатых и знатных домов экономические условия диктовали необходимость устанавливать более близкие отношения с теми, кто им служил. В доме приходского священника, где росли сестры Бронте, была всего одна служанка, старая Табби. Двенадцатилетняя Шарлотта так описывает типичное утро в Хоуорте: «Табби, служанка, моет посуду после завтрака. Энн, моя младшая сестра, стоя на стуле на коленях, разглядывает пироги, которые испекла нам Табби. Эмили подметает в гостиной»[93]. Такое коллективное, почти средневековое сосуществование семьи и слуг сплачивало тех и других. В 1836 году Табби сломала ногу, и все три сестры следили, чтобы служанка не вставала постели, ухаживали за ней и сами делали всю работу по дому.

В большом доме у каждого из слуг был определенный круг обязанностей. Особенно интересна в этом отношении должность ливрейного лакея, функции которого чрезвычайно трудно определить внятно. По сути, его роль заключалась в том, чтобы подчеркивать своим внушительным видом величие дома. В начале 1900-х годов бывший ливрейный лакей Эрик Хорн вспоминал о «пожилой титулованной даме из Итон-Плейс, которая очень гордилась двумя своими рослыми и похожими друг на друга ливрейными лакеями. При найме она заставила их несколько раз пройтись по комнате, чтобы убедиться, что они ей подходят, — будто лошадей покупала». Ливрейному лакею Генри Беннетту ради удобства работодателей было велено сменить собственное имя Эрнест на Генри. Его приняли на место человека по прозвищу Длинный Генри — детины ростом под два метра. Из ведомостей, отражающих расчеты с прислугой, мы узнаем, что лакеям ростом выше 1 метра 61 сантиметра платили больше, чем их менее рослым коллегам.

Долгие дневные часы ливрейный лакей проводил в утомительном ожидании. Его «служба» состояла в том, чтобы стоять, не теряя бдительности, наготове и, едва потребуется, передавать сообщения, приносить подносы и открывать входные двери. Диана Купер рассказывает о престарелом лакее из замка Бивор-Касл, который в 1905 году выполнял особую работу — бил в гонг перед трапезой: «Сжимая в немощной руке колотушку, он заглядывал в каждый коридор и каждую башню, так что звучание гонга продолжалось минут десять, трижды в день».

Очевидно, что эта работа не шла ни в какое сравнение с тем «удовольствием», какое доставляли приготовление еды или стирка. «Жизнь слуги в благородном доме подобна существованию птицы в клетке, — писал ливрейный лакей Уильям Тейлер в 1837 году. — У птицы есть кров и пища, но она лишена свободы, а свобода для англичанина — это самое дорогое».

Однако сводить обязанности ливрейного лакея к туманному ничегонеделанью означало бы недооценивать важность создаваемой им атмосферы торжественной театральности, гревшей сердце его работодателя. Джонатан Свифт подтверждает, что в XVIII веке лакей «в доме самый изящный джентльмен, и все служанки от тебя без ума»[94]. Нам известно, что веком раньше «лакей-посыльный», доставлявший срочные сообщения и бежавший рядом с каретой своего господина, имел великолепное телосложение: «служанка глаз от него не может оторвать, когда на нем облегающие брюки»[95]. Гордона Гримметта, служившего третьим лакеем в загородном особняке Лонглит-хаус в Уилтшире, «привлекала внешняя сторона службы: ему нравилось носить ливрею со старомодной величавостью и достоинством; нравилось зычным голосом возвещать о приходе гостей; нравились их красивые наряды и украшения, их повадка и изысканные манеры». К этой теме ливрейные лакеи часто возвращаются в своих мемуарах. Даже в XX веке они ностальгируют по мишурному блеску прошлого: «Полный костюм ливрейного лакея, если носить его умело, доставляет эстетическое удовольствие. Он сообщает изящество движениям и жестам, добавляя им красоты и блеска. Сегодня, когда господствуют обыденность и безвкусица, нам не помешало бы вспомнить о ливрее».

Шло время, и молодых мужчин и женщин, которых прежде удовлетворяла роль прислуги, стали переманивать промышленные предприятия и магазины, предлагавшие им более привлекательную заработную плату и более высокий социальный статус. Иллюстрацией к угасанию профессии домашней прислуги может служить рассказ Мэри Хантер, в 1920 году поступившей служанкой в Крэгсайд-хаус (Нортумберленд). Когда она четырнадцатилетней девочкой начала работать младшей горничной, в штате прислуги насчитывалось двадцать четыре человека. Семь лет спустя, когда Мэри уволилась, в доме осталось всего двое слуг.

В Новое время к слугам уже не относились с прежним уважением, как к менее знатным и менее богатым родственникам. Ханна Калвик, служившая кухаркой в викторианскую эпоху, возмущалась, что за всякой мелочью из запертой кладовой ей приходится обращаться к хозяевам за разрешением: «Мало того, что это неудобно, но еще и говорит о том, что служанке не доверяют, как будто она — малое дитя». Действительно, миссис Битон, например, не сомневалась, что хозяйка должна относиться к слугам как к неразумным существам: «Леди не вправе забывать о своей важнейшей обязанности — следить за нравственным и физическим благополучием тех, кто живет под ее крышей».

Итак, отдавали и получали распоряжения обычно в гостиной. А вот отчитывали или хвалили прислугу чаще в так называемой утренней комнате — небольшой столовой, примыкавшей к кухне. Здесь же принимали на работу новых слуг и увольняли старых. Сколько слез здесь пролилось, сколько вспыхнуло и разбилось надежд! Как правило, вершительницей судеб выступала женщина. В семье женщина занимала подчиненное положение. В 1829 году Уильям Коббет[96] называл мужчину, находящегося под каблуком жены, — «презреннейшей из Божьих тварей» и утверждал, что такому человеку лучше сразу наложить на себя руки. Тем не менее домашней прислугой в доме командовала жена, даже если к моменту замужества ей едва минуло пятнадцать лет. Вот какие наставления дает ей «Парижский домохозяин»: «Ты должна быть в доме хозяйкой, распорядительницей, надзирательницей, управительницей и начальницей над слугами… Тебе надлежит поучать, бранить и наказывать прислугу». Как через 350 с лишним лет выскажется миссис Битон: «Хозяйка дома — тот же главнокомандующий армией или директор предприятия».

Во главе отдельных служб большого средневекового дома стояли мужчины, имевшие высокий статус. Немногие затесавшиеся в их ряды женщины занимали самое низкое положение. В XIV веке прислугу женского пола полагалось «держать как рабыню» и кормить только «грубой пищей». Со временем домохозяйства уменьшались в размерах, и постепенно управление ими взяли в свои руки женщины. В течение XVIII века ведение домашнего хозяйства постепенно теряло престиж и обосабливалось от сферы общественной жизни. «Добродетели женщины проявляются в домашнем быту. Семья — вот то поприще, на котором она должна блистать», — утверждает автор статьи в журнале «Спектейтор». Однак о если учесть, что в георгианскую эпоху домом управляла женщина, то придется признать, что она была наделена большей властью и пользовалась большим уважением, чем может показаться на первый взгляд. Женщины нанимали и увольняли прислугу. «Господа приобретают слуг и избавляются от них так же, как поступают с лошадьми», — говорится в руководстве по домоводству, изданном в 1850 году. Женщины принимали решения о покупках, приглашали специалистов более узкого профиля (например, «истребителя клопов Ее Величества» мистера Тиффина). По вине нечистого на руку слуги невнимательная хозяйка могла потерять значительную сумму или погубить свою репутацию: «Хитрый слуга преувеличивает свои достоинства, преуменьшает свои недостатки и жульничает, указывая возраст».

Отношение к домохозяйке как к покорному и лишенному самостоятельной воли существу сложилось отчасти потому, что женщинам не полагалось выставлять напоказ свои умения и демонстрировать свою власть. В 1840-е годы первая леди США Летиция Кристиан Тайлер вела дела огромного президентского хозяйства «так спокойно, что непонятно было, когда она всем этим занимается». При всей своей скромности и сдержанности Летиция, как и ее современницы, пользовалась большим авторитетом в глазах членов семьи и подчиненных. «Моральное влияние, которое оказывает на своих обитателей чистый опрятный дом с хорошо налаженным бытом, так же велико, как и физическое, — пишет пастор викторианской эпохи. — Такой дом напрямую побуждает домочадцев к воздержанию, миролюбию, чуткости к окружающим».

Мудрая наставница или суровый деспот? Хозяйка дома могла примерить на себя обе роли. Здесь госпожа дарит служанке поваренную книгу, а хозяин учит слугу орудовать кухонным ножом.

В XIX веке женщину воспринимали исключительно как трудолюбивого и невозмутимого ангел а-хранителя дома — милосердного, внимательного, заботливого.

Свои огорчения ей надлежало держать при себе, не беспокоя своего занятого серьезными делами мужа-кор-мильца. В гостиной женщина викторианской эпохи должна была делиться с супругом почерпнутыми из газет новостями и не морочить ему голову трениями с прислугой и болезнями детей. Гостиная, если можно так выразиться, была местом, где человек учится приручать свои чувства. Это свое качество она сохранила и поныне, потому что сегодня члены семьи ведут здесь споры о том, кто что должен делать по дому.

Глава 29. ТАК КТО ЖЕ ПЫЛЕСОСИТ В ГОСТИНОЙ?

Вы убедитесь, мои юные друзья, что чистить мебель надо с особой, тщательностью, и тогда она будет радовать глаз.

Томас Коснетт. Наставления ливрейному лакею. Лондон, 1825

Домашние хлопоты у хозяйственной, но переживающей тяжелую полосу героини «Женской комнаты» вызывают двойственное чувство радости и ненависти одновременно. На кухне у нее «посуда сверкает чистотой. Эта красота — ее заслуга». Она трудилась не покладая рук: «уют и порядок были смыслом ее жизни, она всю себя отдавала заботам о доме». В конце концов она выставила мужу счет за оказанные услуги и уехала в Гарвард изучать литературу.

Во второй половине XX века число работающих женщин значительно увеличилось, и в домах представителей среднего класса после столетнего перерыва вновь оживились отношения «хозяйка — прислуга». Правда, теперь обе стороны обычно представлены лицами женского пола. А вот в королевской резиденции Тюдоров подметанием внутренних дворов дважды в день занимались мужчины, в остальное время помогавшие на кухне. Они выносили «сор и нечистоты из королевского жилища», потому что грязь «противна и вредоносна для благородных мужей». «Не следует мести в покоях, пока там находится хотя бы один порядочный человек, — наставляет врач тюдоровской эпохи Эндрю Бурд, — ибо пыль загрязняет воздух».

Поддержание чистоты и порядка в доме необходимо не только для здоровья, но и для того, чтобы показать себя окружающим в наилучшем свете. «Вход в жилище должно подметать ранним утром и содержать его в чистоте», — пишет в XIV веке автор «Парижского домохозяина». Поддерживать чистоту в огромном доме со множеством проживающих было трудно, и не случайно в Средние века знатные особы каждые несколько недель переезжали из замка в замок. Однажды в правление Марии I двор застрял во дворце Хэмптон-Корт: королева страдала от ложной беременности и была не в состоянии путешествовать. У Марии «набухли соски и сочилось молоко», и придворные, собравшись во дворце, ждали рождения младенца. В помещениях скапливалась грязь, ров был переполнен нечистотами. Бытовые условия стали настолько невыносимыми, что и без того напряженные отношения между английскими придворными и испанцами, которые поддерживали Филиппа, супруга Марии, достигли точки кипения: Филипп пригрозил отрубить правую руку первому испанцу, который осмелится вытащить меч из ножен. Как видим, вопрос санитарии стоял тогда очень остро, а его решение было не таким легким, как сейчас. Сегодня уборка отнимает у нас совсем немного времени и сил, так что мы не уделяем этому особенного внимания.

Вплоть до XX века соотношение спроса и предложения на рынке труда складывалось таким образом, что для работы по дому дешевле было нанять прислугу. Хотя проект первой стиральной машины Джон Хоскинс представил Королевскому научному обществу еще в 1677 году, патенты на такие приспособления были получены только сто с лишним лет спустя. До этого времени все, кто мог себе это позволить, отдавали грязное белье и одежду в стирку прачкам.

В 1869 году американка по имени Мелузина Вэй Пирс выступила с оригинальной идеей объединения усилий в сфере домашнего труда. Ею двигало желание сбросить непосильное бремя, налагаемое необходимостью приготовления пищи, уборки и шитья. Совместное проживание, полагала она, сведет к минимуму «затраты на невежественных и недобросовестных слуг и швей, избавит от пыли и запахов кухни и, как следствие, от усталости и головной боли, вызываемой тысячью мелочей домашнего быта». К сожалению, экспериментальная коммунальная прачечная, которую она открыла в Кембридже (штат Массачусетс), обанкротилась. Идея кооперации в бытовой сфере все-таки воплотилась в жизнь, хотя произошло это не под влиянием умозрительных построений Мелузины Пирс, а более естественным путем. На Бродвее появился дорогой и очень комфортабельный жилой дом «Ансония», быстро снискавший славу самой передовой «гостиницы апартаментного типа» в Америке. К услугам обитателей квартир были бассейн, турецкие бани, складские помещения, автомастерская, продовольственный магазин, парикмахерская, косметический салон, сейфы для хранения ценностей и помещение с холодильной установкой для хранения мехов на цокольном этаже. Жильцы могли питаться в общей столовой на семнадцатом этаже, во всем здании бесперебойно функционировала система пневмопочты.

В реальности мода на переселение в гостиницу с целью освобождения от домашних хлопот не перешагнула пределов самых крупных богатых городов. Журнал «Архитектурный вестник» сурово раскритиковал «большой пансион XX столетия», построенный в Нью-Йорке в век джаза, утверждая, что этот «подлинный шедевр бытовой безответственности» способствует разрушению семьи. Если женщина не желает наводить порядок у себя в доме, вопрошал автор статьи, чем еще ей заниматься? Многоквартирный дом с гостиничным обслуживанием — «самый опасный враг американской семьи». Немногие сегодня согласятся с подобным утверждением. В странах Западной Европы и Северной Америки среднее число жильцов в одной квартире дома этого типа с течением времени не растет, а падает. В 1790 году оно составляло в Америке 5,8, а сегодня — 2,6 человека. Возможно, это объясняется тем, что с появлением бытовых приборов, облегчающих домашний труд, экономить таким образом силы, перераспределяя готовку, стирку и уборку на большее количество народа, стало неэффективно. Но дело не только в этом.

Юрист Роберт Элликсон (Гарвардский университет) указывает, что размер домохозяйств связан с так называемыми транзакционными издержками. С появлением в доме нового жильца в хозяйстве увеличиваются «воображаемые (отвлеченные) затраты»: новичок вынужден расходовать время и силы на приобретение определенных навыков, позволяющих ему вписаться в систему, что, в свою очередь, гарантирует хозяйству наиболее экономичный режим функционирования. Чем больше группа, тем труднее принять решение и тем дороже оно обходится. Многолюдное домохозяйство получает преимущества лишь во время социальных переворотов и под угрозой внешнего нападения. Вот поэтому в средневековых замках селилось столько народу! Еще одним примером могут служить сельскохозяйственные коммуны (кибуцы) в первые годы существования Израиля. (Кибуцы сохранились до сих пор, но — и этот факт свидетельствует в пользу точки зрения Элликсона — теперь их члены не едят за одним столом и требуют для себя больше личного пространства.)

Сегодня каждая ячейка общества сама обслуживает свое жилище — пылесосит, стирает, морит мышей и так далее, а мужчины и женщины ведут постоянные споры о том, кто из них тащит более тяжкий груз забот. Мир становится все менее приспособленным для жизни: запасы пресной воды и нефти истощаются, поэтому не исключено, что через некоторое время мы снова, как в полные опасностей и невзгод Средние века, будем жить большими общинами. Вполне возможно, что такие жизненно необходимые виды труда, как уборка помещений и приготовление пищи, вернут себе былой престиж.

Глава 30. СЯДЬТЕ ПРЯМО

Когда мы присоединились к дамам, в гостиной, принцесса взяла меня под руку и повела в укромный уютный уголок. Она кокетничала. Я сдерживался, чтобы в ответ не стиснуть ее ручку, нанеся тем самым оскорбление Ее Высочеству.

Джеймс Лиз-Милн о встрече с принцессой Кентской 23 августа 1983

Принимая у себя гостей, мы попадаем в ситуацию «между двух огней»: с одной стороны, нужно держать между собой и гостем определенную дистанцию, не посягая на его личное пространство, а с другой — установить с ним контакт. Этот контакт, в том числе физический, свидетельствует о том, что между вами и гостем нет барьеров, что вы относитесь к нему с доверием и уважением. Не случайно Джордж У. Буш устраивал неофициальные приемы для глав государств на природе, в Кэмп-Дэвиде.

Известно, что, например, Генрих VIII имел обыкновение обнимать за плечи послов или придворных, которым благоволил. Но последним не стоило забываться и позволять себе фамильярность: тогда объятие короля становилось грубым, а его длань тяжелой, как лапа льва; король «не выносил, чтобы собеседник смотрел ему в лицо».

Нарушение тонкой грани между уважительным и свойским отношением нередко ведет к неприятности обратного рода — манерности. И в прошлом, и теперь чрезмерная вежливость воспринимается как жеманство. В эпоху Стюартов щеголи собирались в парфюмерных лавках и «согласно моде с подчеркнутой любезностью расшаркивались друг перед другом». Сегодня мы называем такое поведение манерным. Написанные в разные времена книги по этикету дружно рекомендуют соблюдать баланс между хорошими манерами и невоспитанностью, но ни одна из них не объясняет, как установить этот баланс. Истинные джентльмены впитывают знание о нем с молоком матери. Их подражатели учатся по книгам, но постичь его суть до конца оказываются неспособными.

В своей классической работе «О процессе цивилизации» (1939) Норберт Элиас[97] обнаружил неожиданную связь между изысканными манерами и… политическим абсолютизмом. Прослеживая историю человечества на протяжении столетий, он делает следующее наблюдение: на смену обществам, управляемым независимыми воинами или рыцарями, постепенно приходили общества, основанные на власти аристократии, в свою очередь, подчиненной одному-единственному человеку. Рыцари отличались откровенной жестокостью — иначе им было не удержаться у власти. Чтобы добывать пищу и захватывать новые земли, они применяли грубую физическую силу. Но придворные короля-самодержца не нуждались в применении физического насилия, поскольку жизненные потребности представителей высшего класса удовлетворялись за счет взимаемых с населения налогов. Их оружием были светские манеры со всеми их изысками и нюансами.

Если мы последуем по стопам Элиаса лабиринтами истории от Средневековья до Нового времени, то увидим, как зарождались такие понятия, как «стыд» или «смущение», выражавшие эмоциональные состояния человека, практически неведомые средневековой психологии. По мнению Элиаса, стыд — это «страх перед социальной деградацией, обычно возникающий в человеке, который боится утраты социального статуса, но не способен ее предотвратить ни прямым физическим действием, ни любой другой формой агрессии». Поклоны, шляпный этикет, тосты, танцы… Современник Тюдоров или Стюартов использовал любые средства, чтобы унизить врагов и завоевать восхищение друзей.

В величественных парадных залах Хардвик-холла и других дворцов XVII века полагалось неукоснительно соблюдать принятый кодекс поведения: держаться величаво, церемонно, с чувством собственного достоинства. Ни одному слуге и в голову не пришло бы обратиться здесь к своему господину, не согнувшись в поклоне. Хороший слуга должен «быть предупредительным и исполнять хозяйскую волю, не дожидаясь приказа и не заговаривая с господином, но не забывая преклонить колени. При виде господина он обязан немедленно обнажить голову, даже если тот смотрит в другую сторону». Подобное поведение предписывалось не только слугам. Книга наставлений «Парижский домохозяин» рекомендует пятнадцатилетней жене в буквальном смысле не смотреть на других мужчин, кроме мужа, да и на женщин тоже зря не пялиться: «Голову держи прямо, а глаза долу, по сторонам не смотри. Выбери точку на полу в четырех туазах (около 7,5 метра) впереди, в нее и упрись взглядом. На мужчин и женщин, что находятся от тебя справа или слева, не обращай внимания. Не верти головой и не озирайся».

В эпоху Тюдоров было не принято, чтобы два человека, занимающие разное общественное положение, сидели на одинаковых стульях: наиболее важных особ усаживали на самые красивые и удобные кресла, поближе к камину. Даже перемещаться по длинной галерее следовало в соответствии с особым этикетом. Его тонкости изложены в «Правилах, которые следует соблюдать, прогуливаясь с благородными особами» (1682): «Прогуливаясь по галерее с дамой, держитесь левой стороны; поворачивая, всякий раз занимайте левую сторону, но делайте это непринужденно и не причиняя даме неудобства. Если вас трое, на почетном месте — посередине — находится тот, кто более знатен; по правую руку от него — обладатель менее высокого титула, по левую — самый незнатный из троих». Однако необходимо иметь в виду, что все эти предписания распространялись только на публичное поведение. Никто не мешал тем же людям в неофициальной обстановке вести себя более свободно. «Ослабить подвязки и расстегнуть пряжки, прилечь на диван или кровать, развалиться в кресле — все эти небрежности и вольности можно позволить себе, только оставшись в одиночестве». Королева Елизавета I, всегда уделявшая огромное внимание тому впечатлению, какое она производила на подданных, никогда не показывалась на людях в недостаточно царственном виде. Выходящие в сад окна дворца Хэмптон-Корт намеренно заложили, чтобы никому не взбрело на ум подглядывать за королевой, любившей ранним утром «для бодрости» прогуляться по садовым дорожкам.

Политический переворот, потрясший Британию в XVII веке, сопровождался революционными изменениями в манерах человеческого поведения, затронув в том числе и язык жестов. Карл I потерпел поражение в гражданской войне и кончил жизнь на плахе, осужденный подданными за злоупотребление властью. Монархию сменила республика; знаком того, что прежняя социальная иерархия разрушена, стала новая форма приветствия. Снимать шляпу перед тем, кто занимает в обществе более высокое положение, стало необязательно; здороваясь, два человека демонстрировали взаимное равенство: новые правители Англии гордились тем, что при встрече не кланяются один другому, а обмениваются рукопожатием.

С ослаблением абсолютизма из светского этикета начали постепенно исчезать самые вычурные его элементы. После реставрации монархии и восшествия на престол Карла II в стране продолжались революционные преобразования, в результате которых король утратил прежний авторитет; монархи Ганноверской династии уже не обладали той полнотой власти, какой располагали их предшественники Стюарты. В XVIII веке, названном «веком дружелюбия», натянутость во внешнем поведении заметно сдает свои позиции. Англичанам георгианской эпохи легкость в общении нравилась больше строгой чопорности. Лорд Честерфилд, например, настаивает на необходимости «научиться входить в комнату и обращаться к окружающим, отвечая на их вопросы без принужденности или смущения». Честерфилд уделяет серьезное внимание языку жестов, но делает акцент не на формальном соблюдении ритуала, а на изяществе жестов. «Желательно с особым тщанием следить за грацией движений, — наставляет он, — надеваете ли вы шляпу или подаете руку».

По ту сторону Атлантики поведение отличалось еще большей раскованностью. В глазах Марты Вашингтон, с 1789 года хозяйничавшей в доме американского президента, «дежурные комплименты и пустые церемонии» не значили ровным счетом ничего. «Я ценю только то, что идет от сердца», — утверждала она.

Свое влияние на язык жестов оказывала и одежда. Корсеты вынуждали женщин георгианского периода держать спину прямо, принимая чопорный и надменный вид. Руки, которые полагалось держать сложенными поверх юбок с кринолином, требовалось чем-то занять, и в ход шли самые разные аксессуары: «Едва в беседе возникала малейшая пауза, как дамы хватались за нюхательные соли или веер».

Сегодняшние французы при встрече целуются гораздо охотнее, чем англичане, но в XVIII веке было не так. Вот что пишет швейцарец, оказавшийся в это время в Англии: «Подобная манера здороваться никого не смущает — здесь это в обычае, и многие дамы обидятся, если ты этого не сделаешь».

В XIX веке в поведение людей вернулась чопорность; раскованная непринужденность, характерная для георгианского периода, стала восприниматься как недопустимая вульгарность. В эпоху Просвещения медицина шагнула далеко вперед и — чем не ирония судьбы! — заставила женщин вспомнить о церемонных привычках прошлого. Женщина представляет собой вовсе не менее совершенную копию мужчины, а принципиально иное, слабое существо, утверждала наука, из чего следовал вывод: женщина нуждается в мужской защите. Основой поведения стали внешние приличия и благопристойность. Постепенно крепло мнение, что дамы не способны не только шутить, но и, по всей видимости, самостоятельно передвигаться, — не случайно именно в ту пору появился обычай, предписывающий женщине при ходьбе опираться на руку джентльмена.

Как правильно кланяться (из «Полного практического руководства по искусству танца», 1863).

Текст на иллюстрации (слева направо): «Рис. С. Поза до и после поклона. Рис. А и В. Подготовка к поклону. Рис. D: Поклон».

Новая мораль положила конец некоторым видам развлечений, оживлявшим георгианские гостиные. Прощайте, сомнительные азартные игры и танцы! «Вальсирование — столь опасное занятие, — пишет анонимный автор “Наставлений гувернанткам“ (1827), — что мне, право, невдомек, как благоразумная мать может терпеть подобные увеселения».

Эдит Уортон описывает в своем историческом романе «Пиратки» столкновение нравов Америки и Европы в поздневикторианский период. «Шумная дружеская атмосфера Гранд-Юнион, в которой встречали приезжающих из Нью-Йорка мужчин со свежими новостями с Уолл-стрит» — как ее не хватало холодным гостиным британских аристократов! Между тем юные американские наследницы твердо вознамерились их покорить. Но «молчаливая упорядоченность» британского дома приводила молодых завоевательниц в уныние. Служанки огорчали их своей необщительностью и забитостью — «из страха перед кухаркой они даже не смели соваться на кухню». В британских гостиных царили чопорность и консерватизм, впрочем, они были органичной частью дома, над которым властвовала женщина. Некогда бесспорным главой семьи считался мужчина — именно он заботился о ее социальном статусе, распоряжался деньгами и принимал решения за всех домочадцев, включая детей. Но постепенно мужчина уступил эту роль женщине. В 1904 году Герман Мутезиус пишет: «Англичанка — полновластная хозяйка у себя в доме, та ось, вокруг которой вращается вся семейная жизнь… Мужу полагается заниматься делами, ежедневно покидая родные стены. В какой-то мере он ощущает себя гостем в собственном доме. Средоточием домашней жизни и тронным залом его хозяйки становится гостиная». Женщина, далее отмечает Мутезиус, «отвечает за связи с внешним миром, рассылает приглашения, принимает и развлекает гостей». Вот об этом мы и поговорим в следующей главе.

Глава 31. ЛУЧЕЗАРНАЯ УЛЫБКА

Все жалуются, что терпеть не могут столпотворения, но на деле обожают эту божественную давку.

Франсуа де Ларошфуко о светских приемах в Лондоне, 1784

Кому из нас не знакома лучезарная и несколько искусственная улыбка, какой хозяин и хозяйка дома встречают приглашенных! Но давайте мысленно перенесемся в поражающую показной роскошью гостиную эпохи Стюартов — в тот час, когда здесь разыгрывается спектакль приема гостей. Затем попробуем перескочить через несколько веков и посмотреть, как в викторианской гостиной то же действо превращается в формальный пятнадцатиминутный визит. Светское общение всегда считалось своего рода обязанностью, но мы знаем, как тонка грань между общительностью и навязчивостью. Элеонора Рузвельт подсчитала, что в 1939 году ей пришлось пожать 14 046 рук. «У меня болели кисти, — вспоминает она, — болели плечи, болела спина. Ног я вообще не чуяла». Но люди, с которыми она обменивалась рукопожатием, вне сомнения, были польщены ее вниманием. Чтобы люди, собравшиеся вместе, нс чувствовали себя разобщенными, хозяину дома надлежало проявлять великодушие, щедрость и гостеприимство.

Гостей принято развлекать, но как? Во времена Тюдоров и Стюартов при королевском дворе устраивали балы-маскарады — музыкально-драматические представления, в которых участвовали как профессиональные актеры, так и любители. Генрих VIII однажды устроил себе развлечение, явившись переодетым на бал в дом кардинала Уолси и приглашая дам на танец. Анна Болейн дебютировала на бале-маскараде «Зеленый замок» в роли Настойчивости (учитывая упорство, с каким она добивалась короля, признаем, что амплуа она себе выбрала вполне подходящее). Популярными развлечениями оставались музыка и пение; так, Генрих VIII переманил к себе несколько мальчиков с самыми лучшими голосами из хора кардинала Уолси. Балы-маскарады разыгрывались и в следующем столетии, превращаясь во все более пышные и буйные мероприятия: на представлении, устроенном для заболевшего Якова I, актриса, выступавшая в роли царицы Савской, перемазала сливками и вареньем упившегося датского короля Кристиана. А дамы, игравшие Веру и Надежду, нализались так, что за кулисами бедняжек вывернуло наизнанку.

«Книга игр» Фрэнсиса Уиллоби[98], изданная в XVII веке, содержит массу блестящих идей по организации менее дорогостоящих светских приемов и описывает правила игры в триктрак, тик-так и в карты, а также рассказывает, как самостоятельно изготовить карточную колоду: «Возьмите три-четыре листа белой бумаги, склейте их и разровняйте до гладкости, чтобы при тасовании колоды и игре карты легко соскальзывали одна с другой. Если карты отсырели, просушите их и хорошенько протрите, пока снова не станут скользкими».

Топка камина и уход за ним требовали значительных усилий, зато как приятно было сесть перед открытым огнем, наблюдая за пляшущими в темноте языками пламени! Появился даже особый жанр карикатуры, который условно можно назвать «Мужчина в пикантном положении, застигнутый с голым задом возле огня». А как славно было по вечерам собираться у камина и в сумерках рассказывать друг другу сказки и истории! Существовали и глупые игры, например «Веселый хор», описание которого находим в «Книге полезных советов для молодых женщин» (1880). В эту игру играли у камина «долгими зимними вечерами». «Сидящий в углу произносит: “Ха!” Сосед подхватывает: “Ха-ха!” — и так далее, по кругу. Тот, кто никогда не играл в “Хор”, даже не представляет себе, до чего это весело».

Фрэнсис Уиллоби предлагает простые игры, в которые можно играть при свете огня, например игру в буриме. Он вспоминает, как некоему мистеру Букеру, слывшему острословом, попалось слово porringer (мисочка для каши или супа), и он сочинил следующую рифму: The King had a Daughter Sc he gave the Prince of Orange her («У короля была дочь, и он подарил ей принца Оранского»). Сегодня люди если и играют в буриме, то в крайнем случае в машине, но уж точно не дома: современные гостиные предлагают массу других развлечений, не требующих умственного напряжения.

В парадных залах таких аристократических особняков, как елизаветинский Хардвик-холл, светские приемы проходили в чопорно-официальной атмосфере — каждый гость занимал отведенное именно ему место. Правда, в середине XVIII века, как мы уже видели на примере Норфолк-хауса, в Лондоне появляются дома, в которых парадные покои расположены не анфиладой, а по кругу, и гостям открыт доступ в каждый из них. В том же XVIII веке на светских приемах утверждается неформальный стиль общения, в том числе между лицами разной степени знатности. Зато характерный для эпохи барокко обычай вести размеренную беседу, сидя на стульях, овалом составленных в центре гостиной, постепенно выходит из моды. «Если дамы чинно сидят кругом, разговор выходит скучный, — сокрушается героиня романа Марии Эджуорт «Ормонд», написанного в 1817 году. — Я чувствую себя птицей в очерченном мелом кругу и не смею ни качнуть головой, ни перевести взгляд».

К XIX веку встречи в гостиных были возведены в культ, и многочисленные участники традиционных приемов откровенно маялись от скуки, ведя бесконечные разговоры ни о чем. «Мы сидим в гостиной, занимая себя кто чем», — пишет Мария Эджуорт в 1819 году. Действительно, одни дамы мастерили куклы, другие копировали картины мастеров, третьи перебирали ленты, а вот недовольная «Фанни удалялась в библиотеку, чтобы наедине с собой предаться философским размышлениям. Затем она вновь появлялась в гостиной, присоединяясь к унылому сборищу». Князь Пюклер-Мускау, посещавший Англию в 1826–1828 годах, вспоминает, как страдал от того, что не мог пойти к себе в комнату написать письмо: «Это было не принято и вызывало у окружающих удивленное раздражение». В загородных домах подобные нравы царили вплоть до XX века. Вот что пишет Джеймс Лиз-Милн о своем визите в Уоллингтон (графство Нортумберленд): «Я так устал, что хотел после ужина отправиться в постель. Какое там! Ведь я еще не удовлетворил любопытство собравшихся.

Радио или телевидение — новое окно во внешний мир. В гостиной отныне собирались не у камина.

Леди Т. так и сыпала вопросами — жестокое испытание для гостя, падающего с ног от усталости». XX век нанес искусству ведения беседы сокрушительный удар. «В последние годы люди гораздо меньше времени проводят дома, ибо появились такие нововведения, как кинотеатры, дешевые туристические поездки, спортивные сооружения, где одни играют, а другие болеют за играющих, и детские сады — ведь женщины теперь тоже работают», — пишет в 1937 году Ф. Р. С. Иорк. Для тех, кто хотя бы изредка проводил вечер дома, главным атрибутом гостиной стал ламповый радиоприемник. Да и принимая у себя гостей, хозяину больше не приходилось ломать себе голову над тем, чем их развлекать, — достаточно было повернуть ручку настройки.

В 1922 году консорциум из шести крупнейших производителей радиооборудования, в который входили «Маркони» и «Дженерал электрик», основал Британскую радиовещательную корпорацию. Трансляция ежевечерних программ Би-би-си по-своему способствовала человеческому общению, потому что люди слушали радио не в одиночестве, а в кругу семьи или с друзьями. К 1925 году в стране насчитывалось полтора миллиона подписчиков радиокомпаний. Би-би-си издавала брошюры, в которых рассказывалось, как организовать радиокружок или клуб радиослушателей. Они выходили под такими, например, названиями: «Как провести групповое обсуждение радиопередачи» или «Как слушать радио». «Слушайте передачи дома так же внимательно, как если бы вы находились в театре или концертном зале, — наставляет потенциального радиослушателя автор последней брошюры. — Учитесь развлекаться не только в театре, но и дома».

Регулярная трансляция телевизионных программ началась в 1932 году. В эфир было выпущено семьдесят шесть получасовых телепередач. Но точная численность телевизионной аудитории оставалась неизвестной. В 1933 году Би-би-си обратилась к телезрителям с просьбой: «Мы хотели бы знать, сколько человек смотрит эту телепрограмму. Если вы ее смотрите, пожалуйста, пришлите на адрес нашей вещательной компании открытку с пометкой Z».

Телевидение распространялось в стране гораздо медленнее, чем радио, но в 1953 году телевизоры появились сразу во многих домах: британцы приобретали их специально, чтобы посмотреть коронацию Елизаветы II. Тот, кому телевизор был не по карману, шел смотреть трансляцию к соседям (были и такие, кто, не имея телеприемника, установил у себя на крыше антенну: дескать, мы «не хуже Джонсов»; но этот трюк мало кого мог обмануть). В журнале «Радио Таймс» основное внимание уделялось программам радиопередач, а телевизионным доставалась одна скромная колонка.

Но с 1952 года число радиоподписчиков начало неуклонно снижаться, зато число тех, кто приобретал подписку на просмотр телепрограмм, возросло до полутора миллионов. В 1955 году была основана компания ITV, которая включила в программу трансляции рекламу, а с выходом в 1960-е на телеэкраны сериала «Улица Коронации» стала знакомить телезрителей с культурой рабочего класса.

Телевидение повлияло и на прием пищи, переместив его из столовой в гостиную. В 1950-е появились диваны с подлокотниками для подноса, на который ставили тарелку и стакан; кондитеры разработали специальный «телевизионный» ассортимент печенья в жестяной упаковке; к «ужину перед телевизором» отныне подавали только вилку, за ненадобностью оставляя нож в ящике кухонного шкафа. Устройство в высшей степени современное, телевизор на самом деле взял на себя роль средневекового барда или менестреля. Усаживаясь после трудового дня перед телевизором, чтобы узнать новости, послушать музыку или посмотреть кино, мы мало чем отличаемся от обитателей главного зала средневекового замка.

Многие с неодобрением относятся к компьютерным играм, осуждая их фанатов за стремление обособиться от общества, но на самом деле эти игры — современный аналог викторианского «Веселого хора» или состязания в буриме, дававшего пищу умам в XVII веке. Прием гостей не сводится к попыткам их развлечь. Но усилия, которые мы прикладываем, приглашая знакомых к себе в дом, свидетельствуют о нашем желании и за рамками семьи поддерживать связь с обществом. Это желание и составляет суть гостеприимства, бесспорным символом которого выступает гостиная.

Глава 32. ПОЦЕЛУИ И УХАЖИВАНИЕ

— Ты когда-нибудь целовалась с мальчиком?

— По-настоящему? В губы? — спросила я.

— Да. Целовалась? — нетерпеливо повторила Нэнси.

— Вообще-то нет, — призналась я.

Нэнси вздохнула с облегчением:

— Я тоже.

Джуди Блум. Ты слышишь меня, Господи?

Это я, Маргарет, 1978

Не всякий поцелуй окружен романтическим ореолом. В Средние века поцелуями в особо торжественных случаях — например при заключении мира или принесении присяги на верность — обменивались мужчины. В менее отдаленные времена, обращаясь к монарху с прошением или принимая от него милость, было принято целовать ему руку, и эта традиция сохранялась вплоть до XX века. Но если в те же Средние века мужчина целовался с женщиной, которая не была ему женой, все понимали, что у него на уме.

Люди, существенная часть повседневной жизни которых проходила в общем зале средневекового замка или в скромной гостиной эдвардианского пансиона, редко могли полностью избавиться от напряжения, связанного с присутствием вокруг полузнакомых лиц. До Первой мировой войны практически ни одна девушка не имела права распоряжаться своей судьбой: ей полагалось с волнением и надеждой ждать, когда предполагаемый жених попросит ее руки у отца, после чего сделает предложение ей самой. До этого она должна была демонстрировать свои достоинства будущей образцовой супруги: петь, музицировать, заниматься рукоделием. Ареной ее «выступлений» служила гостиная.

Художественная литература изобилует сюжетами о несчастных влюбленных, мечтавших вступить в брак, но разлученных по воле злого рока или в силу социального неравенства. Многоженец Генрих VIII постоянно — и безуспешно — занимался поисками идеальной женщины, с которой мог бы счастливо жить до глубокой старости. Семь долгих лет он добивался расположения Анны Болейн и потом твердил всем и каждому, что «женился по любви».

Высокое положение короля позволяло ему выбирать себе пару, но таким правом располагали немногие. Брак по любви — относительно новое явление, характерное в основном для стран Запада. В старину и в Европе, и в Америке (как сегодня в ряде других культур) брачный союз заключали на основе имущественного соглашения, затем у супругов появлялись дети, воспитание которых способствовало их сближению, и лишь спустя годы появлялся шанс, что их отношения наконец-то перерастут в любовь. Специалист по истории гомосексуализма Джон Босуэлл отмечает, что современный брак эволюционирует «с точностью до наоборот»: начинается с любви, сопровождается рождением детей, а завершается спорами о разделе имущества.

До эпохи Просвещения обязанности перед церковью превалировали над семейными. В 1683 году жительница Салема (Новая Англия) Мехитабл Паркмен рассказывала мужу о недовольстве соседки: «Она бранится, что тебя я люблю больше, чем Господа». В XVII–XVIII веках девушкам из знатных семей такая роскошь, как чувства, была недоступна. Как марионетки перед началом представления, они терпеливо ждали, когда родители устроят им династический брак. Но случались и исключения. Так, некая Элизабет Спенсер поражает нас своей расчетливостью, диктуя в 1594 году требования к жениху: «У меня должно быть два лакея и не меньше двадцати нарядов. На текущие расходы вы должны выдать мне две тысячи фунтов, не считая тех двухсот, что пойдут на уплату моих долгов. Еще шесть тысяч мне потребуется на покупку украшений». Пости-жер из Манчестера и автор дневников Эдмунд Хар-рольд после смерти первой жены только девять месяцев прожил вдовцом, а спустя три месяца после кончины второй начал ухаживать за третьей. Он не собирался медлить с очередной женитьбой, сообразуясь с рекомендациями врача и наставлениями проповедника в церкви, не говоря уже о собственных устремлениях. «Долг каждого христианина — усмирять буйные страсти и плотские желания, к коим мы наиболее склонны. Я места себе не нахожу, все мои помыслы — о женщинах». Вступление в брак считалось святой обязанностью мужчины, за исключением стариков. «Из всех соблазнов пожилой мужчина должен пуще всего избегать неразумной тяги к женщинам», — пишет доктор Хилл в «Наставлениях пожилому мужчине, желающему сохранить здоровье и продлить свою жизнь» (1764).

Порой богатая наследница, проявляя независимость, сбегала из дому и тайно вступала в брак. Именно такую попытку предприняла жившая в георгианскую эпоху леди Мэри Уортли Монтегю, умнейшая женщина, снискавшая скандальную известность. «Думая о том, что мы затеваем, я трепещу от страха. Ты уверен, что будешь любить меня вечно? Как бы нам не пришлось раскаиваться… Я боюсь и надеюсь». Но то, что можно было позволить себе на черной лестнице или в саду, окутанном ночной тьмой, не допускалось в гостиной. Избранника леди Мэри, бродившего под ее окнами, приняли за разбойника. Поистине, эта женщина отличалась невероятной жизненной силой, и нам ужасно жаль, что ее план вступить в тайный брак провалился.

Впрочем, мы бы поспешили с выводами, если бы сказали, что в гостиных аристократов напрочь отсутствовали пылкие чувства. Даже такой «мачо», как Джеймс Босуэлл, констатирует, что в георгианскую эпоху за влюбленным признавали право на вздохи, слезы и жалобы: «Такова особенность любви — она позволяет мужчине проявлять слабости, которые при любых других обстоятельствах были бы встречены презрением». Правда, после женитьбы про любовные вздохи и слезы уже никто не вспоминал. Если истинному англичанину «хватает гибкости», чтобы преклонить колени, прося у женщины руки, то он с гордостью скажет, что впоследствии «ни разу не согнул коленей», XIX век оставил нам немало свидетельств равенства мужчин и женщин, в том числе в среде представителей высшего света, в вопросах любви и заключения брака. Королева Виктория прославилась тем, что взяла на себя инициативу сделать предложение принцу Альберту, тем самым заставив своего дядю (горячего сторонника этого союза) дождаться, когда она созреет для самостоятельного решения. Их супружество называли браком по любви; после смерти Альберта Виктория носила траур по мужу всю оставшуюся жизнь.

Представители менее знатных сословий могли себе позволить более свободное отношение к браку, и до XVII века при заключении брачных союзов обходились без особых формальностей. Сторонам достаточно было заключить при свидетелях относительно туманное устное соглашение, скрепив договоренность половым актом. В XVII веке в Английской республике в обиход вошло такое революционное новшество, как гражданский брак (до того церковное право превалировало над общим). Пуритане Новой Англии яростно отстаивали идею, согласно которой брак зиждется на договоренности двух человек между собой и не является таинством. В судебных протоколах зафиксировано, что на развод по причине адюльтера, невнимания или жестокого обращения чаще всего подавали женщины, а не мужчины. Очевидно, государству удавалось защищать права женщин эффективнее, чем это делала церковь.

В 1694 году английские правители решили, что на брачном обряде можно неплохо заработать, и ввели соответствующий налог. Тайное венчание, целью которого было не допустить на церемонию противников заключаемого союза, постепенно отошло в прошлое. Принятый в 1753 году закон «О браке» наложил на эту процедуру новые ограничения. Отныне венчание разрешалось проводить только по воскресеньям, с восьми часов утра до полудня, во время церковной службы. Поэтому в английском языке свадебный банкет до сих называется wedding breakfast (свадебный завтрак): на протяжении веков его назначали на первую половину дня.

Чарльз Дарвин, живший в такое время, когда любовь служила существенным побудительным мотивом к женитьбе, применил к решению проблемы научно-прагматический подход. С одной стороны, он досадовал, что супружеская жизнь ограничит его «свободу ходить куда вздумается», а также возможность «посещать мужские клубы и общаться с умными людьми», не говоря уже о том, что он больше не сможет тратить так много денег на книги. С другой стороны, «милая нежная жена на диване, возле пылающего камина» принесет несомненную пользу его здоровью, рассудил он и заключил: «Женюсь. Q.E.D.»[99].

Глава 33. СМЕРТЬ (И УЧАСТИЕ В СОБСТВЕННЫХ ПОХОРОНАХ)

Бесценный мой, зачем оставил ты

Ту, что не в силах без тебя дышать?

О, если б хоть на час сбылись мечты

И снова я могла тебя обнять!

Леди Кэтрин Дайер. Эпитафия мужу Уильяму, 1641

Последняя часть нашего рассказа о гостиной посвящена тому, как наше жилище взаимодействует с огромным внешним миром. Связь между публичной и частной жизнью человека не прерывается даже после его смерти.

Со времен норманнов продолжительность человеческой жизни неуклонно увеличивается. Сегодня средний возраст населения Британии — 38 лет, тогда как в XIV веке он оставлял всего 21 год. Лишь 5 процентов британцев доживали в XIV веке до преклонного 65-летнего возраста. В прошлом люди раньше взрослели. Мальчиков привлекали к серьезному труду с семи лет, и тогда же для них наступала уголовная ответственность за преступление, — а за воровство в Англии тогда вешали. Более молодые общества обычно не только грубее и жестче «старых», но и, возможно, насыщены большей энергетикой и творческой активностью. Интересно сравнить настоящее с прошлым — нам откроется несколько удивительных параллелей. Во времена Тюдоров и Стюартов старость наступала в пятьдесят или шестьдесят лет, невероятно поздний возраст, если мы вспомним, как рано взрослели дети. В нашем недоумении виновата статистика: если судить по средней продолжительности жизни, то никто не должен был доживать и до сорока лет. На самом деле ничего подобного не происходило. Детская смертность достигала очень больших масштабов, но в таких случаях просто говорили: не повезло. Считалось, что «естественный» срок, отпущенный человеку для жизни, составляет семьдесят лет. Уже тогда пожилые люди составляли многочисленную группу населения, о чем говорит появление разнообразных предметов, какими люди обычно обзаводятся в старости. У Генриха VIII были доставленные из Венеции очки («гляделки») со стеклами из горного хрусталя и целых две инвалидные коляски («стулья, именуемые тележками»).

Старики подвержены болезням. Упрекать их в этом бессмысленно, но подобные упреки раздавались во все времена. Якобинец Томас Овербери возмущается их «несвежим дыханием», отвратительной манерой сопровождать каждую произнесенную фразу кашлем и «слюнявыми бородами». «Пожилые дамы годны только на то, чтобы разливать чай, нюхать табак и играть в вист по маленькой», — категорично утверждает автор статьи в журнале «Джон Булль» в 1821 году.

Старость — не только источник физических проблем для человека, с ней сопряжены и социальные трудности. Леди Сара Каупер, жившая в начале 1700-х, сетует: «Все смотрят на меня с презрением, как будто в свои 57 я — дряхлая старуха, с которой и поговорить не о чем». Впрочем, эта же дама, нимало не смущаясь, сурово осуждает своих молодящихся ровесниц. Одна из них, например, «жеманничает, как девица, и увешивает грудь и уши драгоценностями, а у самой-то! Глаза тусклые, кожа сморщенная, щеки впалые, голова трясется, руки дрожат — ходячий труп, да и только».

На женщинах возраст сказывается заметнее, чем на мужчинах. Долгие годы тяжкого труда и плохое питание усугубляли последствия менопаузы — повышенную хрупкость костей, рост волос на лице, потерю зубов. В тюдоровскую эпоху молодая и желанная женщина очень быстро превращалась в старую ведьму. Медицинское учение о четырех гуморах тоже работало против: женщина, у которой прекратились ежемесячные истечения крови, а организм больше не способен вырабатывать молоко, считалась «иссякшей» и уподоблялась второсортному мужчине — но без мужской силы и мужского ума.

Со смертью человека история его пребывания на этом свете не заканчивалась: ему приходилось исполнять определенные обязанности на собственных похоронах. Со дня кончины до погребения в среднем проходило семь дней — во всяком случае, именно такой порядок был в XVIII веке принят на кладбище церкви Христа в Спитлфилдсе (Лондон). Последнюю неделю покойник находился в гостиной своего дома, где его навещали родные и друзья. Эдмунд Харрольд (уже упоминавшийся нами постижер, живший в эпоху Стюартов) описывает в дневнике, что происходило после горестной смерти жены, скончавшейся у него на руках. Члены гильдии помогли ему решить как мелкие — куда девать одежду усопшей («Я отдал ее повседневные платья матушке Бордман и нашей служанке Бетти Кук»), так и серьезные — как поступить с телом — проблемы («Родственники хотят похоронить ее на кладбище в Планджен-Филд. Так я и сделаю»).

При погребении средневекового графа непременрю присутствовали все его друзья, слуги, сторонники, арендаторы и нахлебники. Следы этой традиции можно было наблюдать в 2004 году, когда хоронили Эндрю Кавендиша, 11-го герцога Девонширского: десятки слуг, выстроившись в ряд вдоль подъездной аллеи, ведущей к особняку Чатсуорт-хаус, провожали катафалк с телом в последний путь.

Если у вас не было друзей, наследники могли купить их для вас. На похоронах епископа Лондонского в 1303 году собралось ни много ни мало 31 968 человек — невероятная цифра. Многие пришли не просто так, а за деньги. В отдаленном графстве Хертфордшир до 1680-х годов существовал древний обычай «поедания грехов»: бедняков нанимали явиться на похороны и «взять на себя грехи почившего».

В 1660 году вступил в действие закон, предписывавший хоронить покойника исключительно в шерстяном саване. Этот шаг был предпринят для поддержки производителей шерсти, с трудом противостоявших агрессивной экспансии хлопчатобумажных мануфактур, рабочие которых находились на положении рабов.

В конце XVII века появляются похоронные конторы, сотрудники которых берут на себя труд пригласить гробовщика и драпировщика (ему поручалось затянуть гостиную черной материей) и обеспечить траурный экипаж. До этого семье усопшего приходилось с каждым из них договариваться по отдельности. Кроме того, наследники могли заказать в геральдической палате «траурную доску» (мемориальную табличку с изображением герба), которую вешали на входную дверь. Подробные указания относительно похорон, оставленные сэром Джервасом Клифтоном из Клифтон-холла (Ноттингемшир), почившим в 1666 году, позволяют представить, как были декорированы комнаты в доме в связи с этим прискорбным событием:

«Холл завесить полотнищем черного сукна.

Коридор, что ведет в спальню моей супруги, завесить полотнищем сукна.

Обеденный зал, в котором соберутся достойнейшие из скорбящих, завесить полотнищем сукна.

Тело выставить в обеденном зале».

Владельцы похоронных бюро были заинтересованы в том, чтобы сделать обряд погребения как можно более пышным, и в викторианскую эпоху напыщенный пафос представителей этой чрезвычайно доходной профессии стал вызывать в обществе откровенную насмешку. Чрезвычайно важной частью ритуала было выставление на всеобщее обозрение тела покойника, особенно если речь шла о важной персоне. На организацию особенно пышных похорон уходило до нескольких недель. Очевидно, что тело за такое время подверглось бы процессу разложения, поэтому родился обычай заменять его восковой или деревянной копией — «образом». Напоминанием об этом служат сегодня восковые фигуры Карла II, Вильгельма III, Марии II и королевы Анны, выставленные в Вестминстерском аббатстве. С изготовления подобных «погребальных образов» и начался расцвет предприятия мадам Тюссо.

Визитная карточка одной из первых похоронных контор, которые предоставляли весь пакет ритуальных услуг — от аренды катафалка до направления декоратора и аптекаря.

Текст на иллюстрации: «Похоронное бюро Элиейзер Мэлори Джойнер в Уайт-Чепел, в конце улицы Красного льва. Гробы, саваны. Прокат покровов, траурных накидок и прочих принадлежностей для похорон. Доступные цены.

Оценка и покупка всех видов домашнего имущества».

Поначалу техника бальзамирования оставалась крайне несовершенной. Неудачное бальзамирование приводило к скоплению в гробу газов, которые иногда взрывались, уродуя труп до неузнаваемости. Император Священной Римской империи Карл Лысый умер в 877 году вдали от дома. Приближенные монарха «вскрыли тело, залили внутрь вино и оказавшиеся под рукой ароматические вещества» и понесли его в Сен-Дени. Но вонь разложения вынудила их «поместить его в бочку, обмазанную смолой». Когда и это не помогло, они отказались от первоначального плана и погребли усопшего монарха в Лионе.

Изъятие из мертвого тела внутренних органов замедляет процесс разложения. Поэтому внутренности Джейн Сеймур захоронены не в Виндзорском замке, где состоялось ее официальное погребение, а во дворце Хэмптон-Корт, где она скончалась. Легенда гласит, что тело Генриха VIII, оставленное на ночь в Сионском аббатстве по пути в Виндзор, взорвалось и собаки вылакали жидкость, капавшую на церковный пол. (Вспомним историю мертвого Ахава, кровь которого тоже вылакали собаки — в наказание за то, что при жизни он был слепым орудием в руках жены — язычницы Иезавели. Возможно, слух о неприятностях с телом Генриха распространяли сторонники Екатерины Арагонской, не простившие королю жестокости, с какой он обошелся со своей первой супругой.)

Елизавета I, знаменитая королева-девственница, так и не смогла уберечь свое тело от мужчин. Ее советники, прекрасно зная о желании королевы не допустить, чтобы после смерти ее прах подвергли вскрытию и бальзамированию, были слишком заняты делами государственной важности — готовились провозгласить преемником Якова I. Вопреки воле Елизаветы, секретарь Сесил отдал «тайное распоряжение хирургам» и впустил их в ее покои. «Они вскрыли тело, а впоследствии остальные члены совета предали этот факт огласке, хотя обещали молчать». Хирурги извлекли из тела внутренности, наполнили его пряными травами, завернули в саван, положили в гроб и оставили во дворце Уайтхолл под надзором придворных дам. В ту ночь леди Саутуэлл, оставшаяся бдеть у гроба почившей королевы, натерпелась страху, когда «дернулись тело и голова покойницы, да с такой силой, что треснули доски гроба».

Веком позже, в 1694 году, скончалась от оспы Мария II. К тому времени в технике бальзамирования наметился определенный прогресс. «Пахучие смолы и специи, коими начинили тело», уберегли труп от гниения. Неплохо сохранилось и тело Карла I, казненного в 1649 году. В 1813 году гроб монарха вскрыли и обнаружили, что оно «тщательно обернуто в навощенную холстину, складки которой, судя по всему, были склеены расплавленной смесью масел и смол, чтобы предотвратить проникновение воздуха». Способ оказался надежным: развернув холст, наблюдатели увидели уставившийся на них «целый и невредимый левый глаз, который спустя мгновение рассыпался в прах».

В XVIII веке в развитие хирургии внес существенный вклад доктор Джон Хантер. В числе его достижений был новый метод консервации трупов без применения воска. Коллега Хантера доктор Мартин Ван Батчелл, у которого умерла жена, ввел в кровеносные сосуды покойницы кармин, а в глазницы вставил стеклянные глаза. Тело усопшей, выставленное в гостиной, доктор демонстрировал гостям, пока вторая миссис Ван Батчелл не настояла на том, чтобы предшественница наконец покинула дом.

Последнее появление в собственной гостиной — в открытом гробу.

Низшие слои общества довольствовались более скромными процедурами погребения — от практичных (жертв чумы закапывали в ямах с негашеной известью) до недостойных (после битвы погибших хоронили в безымянных братских могилах). В отличие от них покойник мало-мальски знатного происхождения, о кончине которого возвещал похоронный звон колокола приходской церкви, возлежал в гостиной, «принимая» скорбящих, которые с веточками розмарина или руты в руках являлись засвидетельствовать ему свое почтение. Не подлежит сомнению, что в викторианскую эпоху следование сложному траурному этикету, в котором расписана каждая мелочь, превратило культ скорби в нечто пафосное и неискреннее. В то же время похоронный обряд, в котором принимали участие тысячи людей, содержал в себе и позитивный посыл, заставляя огромные толпы людей пережить очистительный катарсис. Сегодня мы скромно провожаем умерших на кладбище или в крематорий, в глубине души стесняясь проявить боль утраты. Если собранные в этой книге истории и способны нас чему-то научить, то, пожалуй, тому, что наше отношение к трауру может снова измениться.

ЧАСТЬ 4. ИНТИМНАЯ ИСТОРИЯ КУХНИ

При первых переписях населения считали не людей и даже не дома, а… очаги. В Средние века кухонный очаг занимал в доме центральное место. В последующие несколько столетий кухню частенько выдворяли из дома, то перемещая в дворовые постройки, то ссылая в полуподвал и передавая на попечение слуг. Члены семьи старались на кухне не появляться. И лишь совсем недавно кухня отвоевала наконец свои законные позиции в нашем жилище.

Еще одна важная трансформация происходила непосредственно в стенах кухни — от сырого к вареному. Сегодня мы стремимся знать как можно больше о том, что едим: где, кем и как произведен тот или иной продукт, одновременно стараясь предельно сократить его путь от природы до нашего рта. Нам хорошо известно, что сырая волокнистая пища полезна для пищеварения, но еще не так давно человечество отдавало предпочтение легкоусвояемой пище, подвергнутой интенсивной термической обработке. Люди на протяжении долгих веков всячески избегали включать в рацион сырые фрукты и овощи!

На пищевые традиции разных стран заметно влияла международная торговля. Возможно, вы удивитесь, узнав, что Генрих VIII ел кокосы, а англичане георгианской эпохи закусывали болонской колбасой и лакомились манго.

Технический прогресс напрямую затронул кухню: на смену очагам с открытым огнем пришли сначала печи, а затем и плиты. Дрова были вытеснены углем и коксом, в свою очередь, уступившими место газу и электричеству.

Но, пожалуй, основная черта кухни — это консерватизм. Приготовление пищи требует соблюдения определенных правил, поэтому повара и кухарки выступают хранителями традиций. Их рецепты правят миром. «Империи, королевства, государства и республики суть не что иное, как запеканки из людей, приготовленные разными способами», — утверждает автор «Научного трактата о клецке» (1817). Из чего можно сделать вывод о том, что пища — это политическое оружие, а кухни — арена яростной борьбы полов и классов.

Глава 34. ПОЧЕМУ ЕДУ ГОТОВИЛИ МУЖЧИНЫ?

Хорошая была кухарка, но все хорошее когда-нибудь проходит. Ушла и она.

Саки[100]. Реджинальд об одолевающих грехах, 1904

Обильная трапеза — бесспорное свидетельство человеческого благополучия. Это только сегодня, организуя банкет, мы обращаемся в кафе или ресторан; в прежние времена пирушки устраивали дома. Вот почему в распоряжении главного камергера всегда имелся чуть ли не самый многочисленный штат работников. На мажордома королевского двора возлагалась обязанность обеспечивать короля и всех его слуг обильным питанием. Впрочем, не только в королевском, но в любом большом домохозяйстве был свой мажордом, который командовал целой армией слуг и отвечал за поставку продуктов, стол и поддержание чистоты, то есть обеспечивал «техническую» (в отличие от церемониальной) сторону функционирования замковых служб. Очевидно, что это был важный и очень почетный пост, и он всегда доставался мужчинам.

Королевская кухня XI века. Работают одни мужчины (рисунок скопирован с гобелена из Байе).

В непосредственном подчинении v мажордома находился шеф-повар — тоже чисто мужская должность. Почти все, кто служил под его началом, тоже принадлежали к мужскому полу. При дворе Генриха VIII на кухне трудилась едва ли не единственная женщина — миссис Корнуоллис, готовившая королю пудинги. (За добросовестную работу ей был подарен дом в Лондоне.)

Свидетельство заветного благополучия — «мужская» кухня, благодаря которой кормилось все население замка, существовала па протяжении всего Средневековья. Трапезничать в тепле и безопасности было особенно комфортно еще и потому, что в главном зале царил дух товарищества. «Часто кричали мы за чашей меда, славой на лавах клялись-хвалились, в тех застольях стойкостью ратной…»[101]— вспоминает англосаксонский воин.

Мужчины продолжали командовать на кухне в домах высшей знати до XVII века, пока у молодых амбициозных юношей не появились мечты о новых возможностях на поприще медицины или юриспруденции. Начиная с этого времени неумолимо падает престиж профессии домашней прислуги. Само здание под названием «общество» отныне строится на фундаменте, состоящем fie из крупных домохозяйств, а из городов. Обязанность по приготовлению пищи ложится на женщин, а высокая кухня, которую практиковали повара-мужчины, перемещается в ресторанную сферу.

Разумеется, в домах простонародья огромных кухонь с многочисленным штатом мужской прислуги не существовало. В Средние века в семьях крестьян и ремесленников всегда стряпали женщины. Король Альфред, в 878 году бежавший от преследовавших его викингов, «скрывался среди лесов и болот, терпя великие лишения». Как гласит легенда, он нашел себе приют в хижине свинопаса. Однажды жена пастуха поручила ему присмотреть за поставленными в печь пирожками, но Альфред, увы, с задачей не справился, за что получил от хозяйки дома нагоняй. Содержание этой истории допускает множество толкований. Самое простое заключается в восхищении скромностью короля, готового оказать простой женщине помощь в приготовлении пищи. Более глубокая интерпретация подразумевает неодобрение: король не проявил должной заботы о вверенном ему королевстве (пирожках), и викинги предали  его землю огню. Наконец, историю можно расценивать как предупреждение хозяйкам не допускать на кухню мужчин.

Обычай коллективной трапезы начал угасать задолго до XVII века, когда на кухнях в домах высшей знати женщины вытеснили мужчин. Первые признаки этого процесса отмечаются еще в XIV веке. (По крайней мере именно тогда об этом заговорили вслух. Поразительно, но сегодня мы воспроизводим ту же риторику: осуждая манеру садиться с тарелкой перед телевизором, мы повторяем аргументацию шестисотлетней давности.) В аллегорической поэме XIV века «Видение о Петре Пахаре» хозяин и хозяйка удаляются для трапезы в «личный покой», оставляя слуг в главном зале, «где положено принимать пищу». Итак, хозяин перестает регулярно присутствовать в общем обеденном зале, и в доме появляется столовая.

Однако планировка средневекового замка еще долгое время хранила верность старому доброму обычаю, согласно которому хозяин и хозяйка дома каждый вечер ужинали в главном зале. Его стены, в которых стали прорезать окна, обшивали резными деревянными панелями, и хотя хозяин появлялся здесь от случая к случаю, для него на специально устроенное возвышение ставили стол. (В старинных зданиях университетов Оксфорда и Кембриджа и сегодня можно видеть такие платформы, на которых стоят столы для профессоров. Студенты обедают в нижней части зала.) Через эркерные окна на возвышение лился свет. Стены вокруг особенно старательно штукатурили и белили. В результате хозяин с семьей сидели как на сцене, а все остальные должны были взирать на них снизу вверх и молча восхищаться.

В доме семьи со скромным достатком вокруг стола стояли табуреты (сиденья без спинок) для гостей и кресло (сиденье со спинкой и подлокотниками) — для главы дома. В современном английском языке сочетание chairman of the hoard (дословно: человек, сидящий за столом на стуле) означает «председатель совета директоров» или «председатель правления». Действительно, в старину самую важную персону за обедом усаживали во главу стола на стул или кресло; всем остальным полагались табуреты. До сих пор у присяжных в зале суда есть «скамьи», профессор ищет «места» на кафедре, а кандидат в совет директоров компании претендует на «кресло» в правлении.

Обеденный стол, стоящий на возвышении, сервировали с особым старанием. «Следи, чтобы столовое белье было душистым и чистым, столовые ножи начищены до блеска, а ложки чисто вымыты, — наставляет слугу средневековая книга. — В носу не ковыряй, сопли не роняй, носом не шмыгай и громко не сморкайся, не то господин твой услышит». Граф Монтегю, живший в елизаветинскую эпоху, требовал, чтобы слуга, прежде чем положить на стол салфетку, нож и ложку, сгибался перед ним в поклоне.

В противоположном от возвышения конце зала ставили изящную резную ширму, скрывавшую вход на кухню и в кладовые, где хранились вино и хлеб. В продуктовой кладовой, она же буфетная, особый слуга резал хлеб. Джон Расселл в своей книге наставлений для молодых слуг, изданной в XV веке, рекомендует держать в буфетной три ножа: один — чтобы нарезать хлеб, второй — чтобы срезать хлебную корку, третий, «самый острый», — чтобы «делать тренчеры». Словом «тренчер» называли кусок черствого хлеба, вырезанный из подгорелой нижней части буханки и служивший одноразовой тарелкой. Более вкусную верхнюю корочку с удовольствием съедали хозяин и гости. Отсюда пошло английское выражение upper crust (дословно «верхняя корка»), обозначающее нечто отличное, первоклассное.

Едва достигнув расцвета, главный зал начал медленно клониться к закату. И хозяева, и слуги стали питаться в других помещениях дома. Традиция коллективной трапезы дольше всего продержалась в сельских уголках страны. Вот воспоминания фермера из Дербишира, записанные в 1898 году, — словно луч прожектора, прорезающий темноту, они помогают нам увидеть картину жизни более чем столетней давности. «Хозяин и члены семьи сидели за столом возле камина, а слуги — за длинным столом на противоположном конце комнаты. Сначала хозяин отрезал по куску мяса для членов семьи, а то, что осталось, передавал слугам… Мужчины располагались за столом строго по ранжиру: кто старше, тот ближе к хозяину, и каждый знал свое место». Фермер описал давно канувший в небытие мир строгого порядка, полный своеобразной гармонии.

Шли столетия. Для современников викторианской эпохи главный зал средневекового дома стал символом доброй старой Англии. Он приобретал особенно привлекательные черты на удручающе унылом фоне окружавшей их действительности — с заводами, где им приходилось трудиться в ужасных условиях, с густыми, как гороховый суп, лондонскими туманами. И в этот зал попытались вдохнуть новую жизнь — правда, теперь коллективный ужин со слугами уступил место выставке антиквариата или в крайнем случае вечернему чаепитию.

Как только обязанность по приготовлению пищи перешла к женщинам, медленно, но верно начал падать престиж кухни. При этом роль женщины в ведении домашнего хозяйства к концу XVII века только возросла: мужчины дезертировали не только с кухни. В справочнике «Идеальная служанка» за 1677 год перечислены десять должностей женской домашней прислуги: подавальщица, экономка, горничная, кухарка, помощница кухарки, нянька, молочница, уборщица, прачка и судомойка. Чем дальше, тем этот список становился подробней, и в XIX веке существовало множество специализаций, связанных с работой женщин по дому. Сложности в домашнем хозяйстве среднего класса начались с наступлением XX века: в результате экономических преобразований и изменения массовой психологии найти слуг стало настоящей проблемой. В условиях дефицита сами собой исчезли наиболее нелепые должности домашней прислуги, существовавшие в викторианскую эпоху. Шеф-повара сменила кухарка, экономке пришлось самолично наводить в доме чистоту, а вместо лакея появилась компаньонка, способная в случае надобности сесть за руль автомобиля.

Один из фундаментальных принципов взаимоотношений между людьми — почтение к старшим — стал восприниматься как безнадежно устаревший. Отныне трудиться на кухне считалось чуть ли не позором, а на слуг, выполнявших самую грязную работу, хозяева смотрели как на существ второго сорта. Трудно не посочувствовать судомойке, которая жалуется, что «ко всем слугам в доме обращаются по имени, кроме меня, как будто у меня его нет. Конечно, я же всегда на кухне — меня никто не видит, со мной никто не разговаривает!» Ничего удивительного, что в конце концов женщины отказывались идти в прислуги. Постепенно эта профессия стала редкой, и к ней вернулась часть былого престижа. Заодно она сменила и название — сегодня ни у кого пет слуг, но у некоторых есть «домашний персонал». В 1930-е годы юная представительница высшего света Моника Диккенс[102] решила в шутку поступить на должность «не слишком загруженной» кухарки. О своих забавных приключениях на чужих кухнях она поведала в книге, изданной в 1939 году. В то время средняя буржуазия переживала нелегкую пору: привыкнув во всем полагаться на прислугу, эти люди жестоко страдали от «текучки кадров». Диккенс обычно нанимали те, кто оказался в безвыходном положении. Но даже их она умудрялась вывести из себя: вечно что-то разбивала, ломала и устраивала прочие бедствия. Поначалу она с удовольствием играла в новую игру, хотя носить форменную одежду отказалась категорически, заявив, что «чепцы вышли из моды». Приготовление пищи Диккенс превращала в комедию, хотя я думаю, что люди, нанявшие ее как кухарку, вряд ли оценили ее чувство юмора.

Во второй половине XX века история кухни разделилась на два конкурирующих направления. В одних семьях заботы о питании домочадцев снова, как когда-то в небогатом средневековом доме, взяла на себя женщина. Одновременно с этим многие вообще перестали пользоваться кухней и перешли на питание вне дома. Заведения общепита, в которых можно приобрести разнообразные блюда «на вынос», кафе и рестораны, имеющие службу доставки горячей пищи прямо к дверям клиента, пришли на смену хлебосольной кухне большого средневекового дома. Какая из двух тенденций возобладает в XXI веке? Поживем — увидим.

Глава 35. ВОЗВРАЩЕНИЕ КУХНИ

Кухня с примыкающей к ней кладовкой — центральное место в доме, вокруг нее должны располагаться все остальные комнаты.

Р. Бриггс. Устройство загородного дома, 1911

Средневсковое крестьянское жилище состояло из единственной комнаты, служившей прежде всего кухней, но также спальней и гостиной. В XX веке кухня вернула себе доминирующее положение в доме, хотя на протяжении веков ее старались «оттеснить» как можно дальше от жилых комнат.

Центральное место кухня занимала только в домах простолюдинов; в богатых жилищах средневековой английской знати ее располагали отдельно. Глава клана — тан — владел как минимум пятью хайдами земли и считался у англосаксов крупным землевладельцем. Хайдом называли надел площадью около 40 гектаров, урожая с которого хватало на прокорм одной семьи. В хозяйстве тана служебные постройки — пекарня и кухня — всегда располагались на некотором расстоянии от хозяйского дома, что объяснялось страхом перед пожаром. Кухню в этих случаях приносили в жертву — главное, чтобы дом не сгорел.

На королевских кухнях (в том числе во дворце Хэмптон-Корт) работали в основном мужчины. Как и нынешние модные рестораны, кухня в Хэмптон-Корте была подобна фабрике, в интенсивном режиме выпускающей высококачественные продукты питания.

Во дворце Хэмптон-Корт кухня первоначально тоже была построена отдельно от главного зала. Со временем вокруг нее выросли всевозможные хозяйственные пристройки, образовав целый город в миниатюре, уродливым карбункулом прилепившийся к парадным дворцовым зданиям. В этом комплексе, состоящем из полусотни с лишним помещений, ежедневно готовили еду на полторы тысячи человек. В одном из павильонов стоял медный котел, в котором варили супы и крепкие бульоны. В пирожковой пекли пироги. Слуги, прикрепленные к кладовой для хранения пряностей, отвечали не только за специи, но и за фрукты. В помещении на втором этаже трудились кондитеры, выпекавшие изысканные пирожные и изготовлявшие цукаты. В сырой кладовой хранили рыбу, в сухой — крупы. Для хранения мяса была устроена отдельная холодная кладовая.

Замок аристократа играл роль экономического центра всего имения; при нем действовал своего рода пищевой комбинат со специализированными цехами. Кладовые, ледники, маслобойни, пивоварни и пекарни — все эти вспомогательные кухонные службы размещались в дворовых постройках. «С южной стороны дома, — читаем в письменном отчете об инспектировании особняка Монтакьют-хаус в 1667 году, — имеется большой дровяной склад и другие полезные строения: маслодельня, сыроварня, прачечная, пивоварня и пекарня, а также голубятня». Владельцы могли по праву гордиться четко налаженной работой хозяйства. Здесь делали все: забивали скот, варили пиво, стирали белье.

Дома с отдельно стоящей кухней просуществовали до начала XVIII века. Аристократические замашки представителей высшего класса не позволяли им терпеть в непосредственной близости от себя грязь, запахи и шум, неизбежные при приготовлении пищи. Когда проектировали Кедлстон-холл, кухню разместили на расстоянии более тридцати метров от парадной столовой, соединив то и другое длинным изогнутым коридором. Столовая, в которой обычно обедала семья, находилась еще в два раза дальше. Тут же возникает вопрос: неужели владельцы дворцов и особняков всегда ели холодную пищу? Если учесть, какой долгий путь приходилось преодолевать каждому блюду от кухни до столовой и с какой утомительной церемонностью его подавали, кажется, что иначе и быть не могло. На самом деле существовало множество хитроумных способов, помогавших снизить потери тепла во время доставки блюд от очага к столу. На тарелки еду раскладывали лишь в столовой, а по коридорам она путешествовала в емкостях, укутанных в плотную ткань и стеганые чехлы. Не стоит забывать также про расторопность слуг. В богатом доме за столом прислуживали исключительно мужчины. На картинах с изображением средневековых залов запечатлены слуги, несущие от окошка кухни к столу огромные блюда. Это крепкие парни, проворные и сильные, явно гордые своей отменной физической формой. Вот и по длинным коридорам георгианского Кедлстона носились энергичные быстроногие лакеи с блюдами в руках. И в любом другом доме с хорошо налаженным хозяйством, где пищу готовили и подавали по часам, его обитатели наслаждались горячими обедами и ужинами.

В XIX веке кухню по-прежнему старались разместить подальше от парадных и жилых покоев, чтобы крики торговцев, передвижения мусорщиков и прочая хозяйственная суета не тревожили семью хозяина. Но в густонаселенных городах, где жизненного пространства было меньше, редко кто мог позволить себе отвести под кухню целое строение — и кухню «сослали» в подвал. Так просторные светлые кухни загородных особняков XVIII века с высокими потолками преобразились в душные подземные бункеры. В высоком доме с террасой (№ 22 по Гайд-парк-гейт), где прошло детство Вирджинии Вулф, работали шесть или семь служанок, которым было запрещено появляться в хозяйских комнатах. Их жизнь протекала на «невероятно темной» кухне, расположенной в полуподвальном этаже, или на жарком чердаке, служившем им спальней. Однажды юная Вирджиния подслушала, как одна из служанок ее матери жаловалась другой, говоря про свою работу: «Это сущий ад».

С началом Первой мировой войны, сопровождавшейся экономическим крахом, ситуация изменилась. Если прежде примерно треть населения страны трудилась, обслуживая другую треть, то теперь почти все женщины были вынуждены взять на себя заботу о домочадцах и спешно учились стряпать. Соответственно условия работы на кухне заметно улучшились.

Конечно, в домах трудового люда строгого разграничения между кухней и остальными помещениями не существовало. Единственная комната, из которой состояло жилище, служила и кухней, и гостиной, и столовой, и спальней. Его типовую модель, некогда распространенную на всей территории центральных и северных графств Англии, сегодня можно видеть на примере так называемых сдвоенных кирпичных домов в Бирмингеме, ныне принадлежащих Национальному обществу по охране памятников. Эти дома имеют общую (в целях экономии строительных материалов) заднюю стену и выходы на параллельные улицы. В каждом доме — по две спальни. В первой спала семья, вторую сдавали внаем. Большая комната на первом этаже, где принимали пищу, проводили досуг, а иногда и работали, вмещала до десяти человек. В одном из таких домов, где сейчас расположен музей, в комнате-кухне с окнами на фасаде жил и работал мастер по изготовлению глазных протезов.

В XX веке открытая планировка распространилась и в дорогих домах. Кухню в них больше не загоняли в крошечный закуток, превращая ее в комнату второго сорта. Она вновь стала местом общения не только слуг, а всех членов семьи.

Во второй половине XX века уже упоминавшийся Теренс Конран (придумавший ввести в обиход пуховые одеяла) в очередной раз проявил свой талант бизнесмена в области реорганизации домашнего быта. Основанная им сеть магазинов «Хабитат» предлагала недорогую, но стильную мебель и другие товары молодым семейным парам, решительно настроенным преобразовать квартиры в традиционных викторианских домах ленточной застройки в соответствии с духом «свингующих шестидесятых», в том числе снести стены между кухней и столовой. «Попробуйте совместить, — пишет Конран в 1974 году, — гостиную или кухню со столовой. Тогда помещение, в котором вы принимаете пищу, можно будет использовать и в остальные часы дня».

Приобретенные в магазине «Хабитат» высокие узкие банки для хранения продуктов, деревянные ложки и толстостенные кружки (вместо чашек с блюдцами) — вот выбор матери семейства, которая после рабочего дня сама готовит ужин. Кухни 1970-х отличались грубоватым, но жизнерадостным дизайном. В них «развлекались, работали, делали уроки. В них царила атмосфера домашнего уюта, которую дарят комнатные растения в горшках и «честные» строительные материалы — кирпич, камень и дерево».

Кухни в стилистике деревенского дома так и остались в 1970-х. Сегодня в журналах по дизайну интерьера господствует элегантный шик: обтекаемые формы, рабочие поверхности голубовато-серого цвета, кухонные шкафы с дверцами без ручек. Правда, мы с трудом представляем себе, как можно приготовить обед на кухне, оформленной по дизайну «Порше»… Впрочем, их хозяева наверняка привыкли питаться в ресторанах.

Сегодня комната со слегка ободранными стенами, холодильник, увешанный детскими фотографиями, и витающие вокруг аппетитные запахи для многих стали символом домашнего уюта. Однако убеждение в том, что приготовлению пищи всегда сопутствует приятный аромат, появилось в нашем сознании совсем недавно. На протяжении минувших столетий не только страх перед пожаром заставлял людей располагать кухню в стороне от жилых покоев — их пугали запахи.

Глава 36. ЕДКАЯ СИЛА ЧАДА

Вкус кухни приятнее, чем ее запах.

Томас Фуллер. Гномология. 1732

Мы живем в стерилизованном мире. В прошлом человек сталкивался с запахами, которые могли надолго выбить из колеи, что в наше время торжества гигиены случается очень редко. Гораздо более важная, чем сегодня, роль отводилась духам — не в последнюю очередь потому, что они помогали заглушить вонь немытого тела. Приятные ароматы были доступны не каждому и ценились дорого. Широко бытовало представление о болезнетворных миазмах, из чего следовал однозначный вывод: плохой запах вреден для здоровья. Люди верили в великую силу запахов. Например, младенца, родившегося бездыханным, пытались оживить, сунув ему под нос луковицу. Если этот способ не срабатывал, повитуха делала ребенку искусственное дыхание «рот в рот», наполняя (вполне успешно) его легкие воздухом.

Сегодня беременным женщинам советуют воздерживаться от алкоголя, курения и употребления в пищу сырых яиц. В начале Нового времени будущие матери старались избегать неприятных запахов, звуков и зрелищ, по их мнению, способных навредить плоду. В 1716 году Лизелотта, герцогиня Орлеанская, хвалилась своей обонятельной выдержкой: «Если б не мое терпение к запаху духов, я бы, наверное, давно умерла. Каждый раз, когда я лежала в родах, Месье[103] приходил навестить меня в надушенных испанских перчатках».

На противный вкус жаловались реже, чем на неприятный запах или неприглядную картину, и слово disgust (буквально: «то, что оскорбляет вкус») — вошло в английский лексикон лишь в начале XVII века. Такое понятие, как «невкусное», — относительно современное; лишь обилие продуктов питания позволяет отказаться от тех из них, что вызывают у нас чувство отвращения. В неурожайные годы люди радовались любой пище. Но постепенно к еде стали относиться с большей привередливостью; тогда же появилось стремление избавиться от кухонных запахов. Это была одна из причин «изгнания» кухни из жилой части дома.

В XVII веке специалист в области архитектуры Роджер Норт не жалел усилий, убеждая британцев, живших в так называемых компактных домах, получивших тогда широкое распространение, не устраивать в жилище кухню. Включать кухню в планировку компактного дома, комнаты в котором располагались по обе стороны длинного коридора, — недопустимо, утверждал он, потому что «в доме будет невозможно спрятаться от вездесущих неприятных запахов». С того времени все ярче проявляется стремление отгородиться от запахов канализации и кухни. В 1773 году архитектор Роберт Адам призывал «вместо дамаста, гобеленов и прочего отделывать столовые штукатуркой, чтобы в них не задерживались запахи пищи».

В начале XIX века очаг с открытым огнем сменила на кухне плита, и проблема обострилась. Если прежде кухонные ароматы хотя бы частично уносило в дымоход, то теперь даже особам королевской крови приходилось постоянно зажимать носы. «Королева заметила, что вы должны благодарить небеса за то, что в вашем доме не пахнет пищей», — пересказывает услышанное Джошуа Бейтс, прислуживавший королеве Виктории во время ее визита к его хозяйке. «Это потому, что я постоянно закрываю двери», — объяснила хозяйка дома. «Я тоже, — ответил принц Альберт, — но это не помогает».

Мнение о том, что в доме не должно пахнуть пищей, бытовало на протяжении всего XIX века, и только в XX столетии отношение к этому вопросу стало меняться. В 1980-е зародилась новая субкультура — «фуди», объединившая любителей готовить, обменивающихся между собой все новыми рецептами. Впервые этот термин появился в книге Пола Леви и Энн Барр «Справочник настоящего фуди» (1984). «Фуди» интересуются всем, что связано с едой: где произведен тот или иной продукт, каков его состав и вкусовые качества и так далее. В их представлении в идеальном доме обязательно должно пахнуть пирогами или жареным цыпленком. Вместе с тем вряд ли кому-нибудь поправится, если утром у него в спальне будет вонять рыбой, которую вчера жарили на ужин. К счастью, сегодня нас спасает закрепленная над плитой вытяжка. Благодаря этому устройству в домах с открытой планировкой можно успешно объединять кухню с гостиной. Вытяжка была изобретена еще в 1930-е годы, но в квартирах (в отличие от ресторанов) появилась лишь в 1960-е, когда стала стираться граница между кухней, столовой и гостиной. Два новых обстоятельства, связанных с запахами, — наше стремление к приятным и умение удалять неприятные, — превратили кухню из помещения для приготовления пищи в жилую комнату.

Глава 37. СТРЯПАЕМ, ДРАИМ, СКОБЛИМ

— Странный выбор, миссис Ролинс!

— Может, и странный, мэм, но те, то занимается этим, знают, что лучше!

Домохозяйка миссис Ролинс настаивает на использовании крахмала «Робин Старч».

Реклама из журнала для домохозяек «Образцовое хозяйство», 1928

Как ни банально это звучит, но удобство и практичность кухонного оборудования во все времена влияли на жизнь людей, в первую очередь — женщин. Некачественные кухонные принадлежности могли даже стать причиной смерти. Известны случаи отравления уксусом, который по незнанию хранили в оловянной посуде: под воздействием кислоты в него попадал свинец, содержащийся в сплаве с оловом. Смертельно опасным мог стать и медный горшок, едва с него сотрется защитный оловянный слой.

Для приготовления пищи прежде всего нужен огонь. При интенсивном нагревании происходит химическая реакция, названная именем французского ученого Майяра, в результате которой исходные продукты приобретают характерную темную окраску. Поджаристую хлебную корочку и аппетитный кусок жареного мяса, так же как, например, шоколад или темные сорта пива, не получишь без сильного нагрева. Продукты темнеют и в процессе карамелизации, когда происходит окисление сахара. И в том, и в другом случае высокая температура — необходимое условие приготовления вкусного блюда.

Для тушения (обычно с добавлением воды) такая высокая температура не нужна, но и сладковатого с горчинкой вкуса, характерного для жареных или карамелизированных продуктов, не получается. Многократно цитируемая мною миссис Битон называет тушение «самым дешевым способом приготовления пищи, требующим минимальных затрат топлива. Никаких отходов, к тому же можно использовать самое дешевое и жесткое мясо». Ничего удивительного, что со времен Тюдоров до наших дней состоятельные люди отдают предпочтение жареному перед вареным или тушеным. Для Генриха VIII жарили цыпленка на вертеле, а современный миллиардер, перенесший два инфаркта и пекущийся о своем здоровье, не откажется от «минутного» стейка из тунца.

Центр однокомнатного жилища средневекового крестьянина занимал открытый очаг. Основанием для него служила каменная плита. В некоторых очагах огонь беспрерывно поддерживали годами, даже десятилетиями, ибо его разжигание требовало особого мастерства. Над очагом подвешивали железные горшки с круглым дном. На стол такой горшок ставить было нельзя — только на земляной пол или железную треногу, — зато он отличался простотой в изготовлении. Чтобы не обжечься, еду в горшке помешивали деревянной ложкой с длинной ручкой.

Типичный сельский дом (построен в начале XVII века). Расположен на территории музея под открытым небом «Уилд энд Даунленд». Его кирпичный дымоход, новшество в жилищной архитектуре того времени, разделяет две основные комнаты на нижнем этаже. На верхнем находятся смежные спальни.

Кулинарные технологии тоже не блистали особой сложностью: в горшок опускали те продукты, что имелись под рукой, добавляли воды и варили целый день, не особо волнуясь за результат. Вот такой похлебкой в основном и питалась средневековая Англия. Иногда в одном горшке готовили несколько разных блюд, для чего устанавливали в нем деревянную перегородку, а продукты заворачивали в ткань. Сельская семья из Оксфордшира, описанная в романе Флоры Томпсон «Чуть свет — в Кэндлфорд» (1939), ужинала приготовленными в одном котле куском бекона, вареными овощами и обернутым муслином пудингом. И происходило это в XX веке!

В отличие от очага сложить печь стоило дорого, и в большинстве случаев печи предпочитали ставить не в доме, а во дворе и пользовались ими не совсем так, как сегодня. Каменную или кирпичную печь сначала топили хворостом, затем выгребали золу, помещали внутрь хлебы и оставляли, пока не испекутся. Мне представилась возможность попробовать испечь хлеб в печи, стоящей на территории музея под открытым небом «Уилд энд Даунленд». Входное отверстие мы закрыли деревянной заслонкой, хорошенько смоченной водой, чтобы не загорелась, а щели залепили полосками сырого теста. По готовности такой полоски определяли готовность хлеба: если она пропеклась, значит, хлеб можно вынимать. После выпечки хлеба в печи оставалось достаточно жара, чтобы приготовить пирожки или печенье. Кстати, слово «бисквит», пришедшее из французского языка, дословно означает «дважды печеный».

Хороший повар умел, используя разные хитроумные приемы, довольно точно определить температуру в печи. Например, клал в печь большой белый камень, который при нагревании менял цвет. В деревнях Бекин-гемшира эти примитивные «термометры» называли «мудрецами». Впрочем, если верить поваренной книге, изданной в 1882 году, температуру нагрева печи определяли в основном так:

«Если лист бумаги, брошенный в печь, сгорает, значит, печь раскалена.

Если бумага приобретает темно-коричневый цвет, значит, в печи можно выпекать сдобу.

Если бумага становится светло-коричневой, можно печь пироги.

Если бумага темно-желтого цвета, можно печь кексы.

Если бумага светло-желтая, можно готовить пудинги и печенье».

Чтобы хорошенько протопить печь, требовалось много дров и усилий, поэтому хлеба в ней старались за один раз испечь побольше, в идеале — для всей деревни. Многие договоры об аренде сельских домов содержали пункт, согласно которому с арендатора взималась дополнительная плата за помол муки на мельнице лорда и выпечку хлеба в его пекарне. Жители городов тем более прибегали к услугам «совместных» пекарен.

Традиция торговли готовой едой «на вынос» уходит корнями в глубь веков. В «Описании Лондона» (1183) упоминается одна из первых пирожковых, расположенных на берегу Темзы, где пекли пирожки «с жестким мясом для бедных, и с мягким и нежным, даже с олениной, — для богатых». Желающие могли отнести в ближайшую пекарню слепленные дома пироги и через некоторое время получить их готовыми. Точно так же можно было сдать горшок с нарезанными для тушения продуктами и забрать готовое блюдо.

В домах знати свежее мясо обжаривали на открытом огне, на вертеле. Вертел следовало постоянно крутить, что требовало немалых усилий. С этой целью на королевской кухне при дворе Тюдоров держали целый штат мальчиков. п отные и чумазые, они вызывали массу нареканий. Им пытались запретить «ходить голыми или в такой гнусной одежде и валяться днем и ночью возле очага». Тем не менее крутильщики вертелов хотя бы спали в тепле и не голодали. «Эти плуты облизывали противни и сковороды и превращались в здоровяков», — свидетельствует Джон Обри[104].

С появлением механических приспособлений крутильщики вертелов остались без работы. Одни из этих устройств были снабжены системой передачи, как в часовом механизме, другие приводились в движение потоком направленного на лопасти горячего воздуха.

Нельзя не упомянуть и об одном забавном, но оказавшемся бесперспективным изобретении, — вертеле, вращаемом собаками. «Вертельных собак» специально разводили в Пемброкшире. Коротконогие, с длинным туловищем, представители этой породы чем-то напоминали такс. Об их специфическом телосложении упоминает Чарльз Дарвин, рассуждая о наследственности у животных. Собаки работали парами, бегая в колесе, соединенном с вертелом оглоблями и цепями. Но их профессиональную карьеру ждал бесславный конец. В 1723 году шериф графства Уильям Котсуорт из Гейтсхеда запретил использовать собак на кухне, потребовав, чтобы их «не подпускали к очагу, а колесо убрали и не позволяли этим тварям гадить где ни попадя». Из сетований поэта Джона Гея мы заключаем, что собаки, которым вовсе не хотелось на кого-то работать, попросту убегали:

Что делать мне, вот в чем вопрос, —

Опять удрал проклятый пес.

Сгорит жаркое на огне,

А битым быть, конечно, мне![105]

В 1853 году некий натуралист отмечает, что «с изобретением механизированного вертела вертельные собаки остались не у дел» и «почти исчезли с лица земли». С тех пор представители этой породы полностью вымерли; чучело одной из них сегодня можно видеть в музее замка Абергавенни (Уэльс).

На самых больших кухнях Средневековья имелся аналог конфорки — металлическая жаровня, на которую ставили кастрюлю, если требовалось подержать ее содержимое на слабом огне. В XVIIf веке появилась особая «печь для тушения». На кирпичи клали железную решетку, а под нее насыпали горящие угли. Знаменитый повар эпохи Регентства Антонен Карем, колдуя над своими уникальными соусами, дышал вредоносным угольным дымом и погубил свои легкие. Эпитафия, посвященная Карему коллегой, гласит: «Он сгорел на огне собственного гения и углях жаровни».

В результате промышленной революции на свет появилась новая «наука» — экономика домашнего хозяйства. Успехи модернизации фабричного производства заставили новаторов внимательнее присмотреться к архаике уклада, все еще господствовавшего на британской кухне. «Нет ничего более абсурдного, — пишет в 1819 году Чарльз Сильвестр[106], — чем устройство кухни в доме джентльмена». Но уже в 1864 году архитектор Роберт Керр констатирует: все, что находится «под лестницей», служит единственной цели — повышению эффективности. «Семейные апартаменты предназначены для жилья, — отмечает он, — а служебные помещения — для работы. Каждый слуга, каждое действие, каждый предмет утвари или прибор должны занимать свое, строго определенное место».

Писатель Герберт Уэллс не понаслышке знал, на что похожа жизнь прислуги — он сам вырос «под лестницей» в поместье Аппарк (Суссекс), где его мать служила экономкой. В романе «Киппе» (1905) Уэллс описывает трудности, с которыми сталкивалась прислуга в старых неудобных домах: «Они строят дома так, будто прислуга — не люди… Вот в таких домах служанки и выбиваются из сил. Я знаю, все беды оттого, что дома строят мужчины»[107]. Поразительно, что реклама бытовых приборов и моющих средств неизменно показывала служанок в чрезвычайно непрактичной обуви на высоком каблуке. Лакеям тоже приходилось несладко. Один из них, служивший в лондонском доме, подсчитал: «На главной лестнице было восемьдесят ступенек, перед входной дверью — шестнадцать, на лестнице между кухней и гостиной — тридцать две». Его коллега утверждал, что каждый день проделывал по дому не меньше тридцати километров.

«При проектировании кухонного пространства в первую очередь следует стремиться к экономии шагов», — пишет Лора Э. Лайман в книге «Философия домоводства» (1869). Американка Кэтрин Бичер, чьи суждения в викторианской Англии пользовались непререкаемым авторитетом, смоделировала опередившую свое время кухню, все элементы которой расположены наиболее оптимальным образом. Именно она предложила конструкцию эргономичной раздвижной двери между столовой и кухней. С помощью своей сестры Гарриет[108] Кэтрин придумала массу полезных приспособлений, например складные ширмы и шкафы на колесиках. Многофункциональные помещения, представленные сестрами в идеальном «Доме американской женщины» (1869), с одной стороны, продолжали традицию средневекового универсального жилища, а с другой — предвосхищали концепцию дома с открытой планировкой, появившуюся в XX столетии на волне модернизма.

Индустриализация вызвала в устройстве кухни тектонический сдвиг, в результате которого на месте очага с открытым огнем оказалась плита. Шаги в этом направлении предпринимались и раньше; одним из них стал изобретенный американцем графом Румфордом одноименный камин: фокус состоял в том, чтобы в широкий и расходующий слишком много топлива очаг встроить решетку-жаровню, опоясав ее железным ограждением. На решетке камина Румфорда помещалось сразу несколько кастрюль, но несмотря на это, предложенная им оригинальная модель для большинства домов была слишком велика. Зато в ней содержался, пусть и в зачаточной форме, принцип конструкции современной кухонной плиты. Чуть позже появился более экономичный — из расчета полутонны угля в месяц — железный агрегат, состоящий из варочной панели, духовки и бойлера, позволявший одновременно кипятить воду и готовить пищу. Каждый экземпляр такой плиты отличался собственным норовом и требовал аккуратного обращения. «Любая домохозяйка должна знать, как работают вентиляционные заслонки, чтобы помочь кухарке добиться хороших результатов при ограниченных затратах угля», — настаивает журнал «Дом леди» в 1897 году. Пользоваться такой плитой было не намного проще, чем играть на органе: «Успешно справится с ней тот, кто научится переключать регистры».

Кухонная плита произвела революцию в технологии приготовления пищи: снизила расход топлива, стандартизировала кулинарные рецепты, ввела в обиход кастрюли.

Текст на иллюстрации: «Патентованная кухонная плита Рассела “Геральд” с подъемным механизмом. Лучшее и самое экономичное изобретение. Используется в Технической школе имени Ее Величества королевы Александры (Сандрингем). В наличии у любого торговца скобяным товаром. Владелец патента — фирма “Р. Рассел и сыновья”. Литейный завод “Пил“, Дерби».

Так же как дорогой и нуждающийся в тонкой настройке музыкальный инструмент, кухонная плита требовала тщательного ухода и обслуживания. Дважды в неделю, по утрам, ее «чернили». На эту процедуру уходило около полутора часов. На железные поверхности наносили вещество, именуемое «черным свинцом», и полировали их до блеска. Состав этой ядовитой смеси описан в «Наставлениях ливрейному лакею» за 1825 год: «Две четверти слабого пива, восемь унций жженой кости, три унции патоки, одна унция леденцов, пол-унции аравийской камеди», а также «купоросное масло» (концентрированная серная кислота). Я сама пробовала «чернить» плиту в усадьбе Шагборо-холл и по опыту знаю, что следы этой «полироли» держатся под ногтями не меньше недели.

Изобретение кухонной плиты дало толчок к переустройству кухонного пространства. Но внедрялось новшество медленно: кухонная плита была дорогим удовольствием, кроме того, слишком многие продолжали питать сентиментальную привязанность к гостеприимному очагу с живым огнем. «Разве встали бы наши отцы-революционеры, босыми ступая по снегу и истекая кровью, на защиту кухонной печи или плиты? — вопрошает летописец Гражданской войны в Америке Гарриет Бичер-Стоу. И сама себе отвечает: — Конечно, нет! Огонь в родном очаге — вот что движет ими». Образ пылающего очага поддерживает их мужество «и согревает их сердца в тысяче воспоминаний». Не зря в 1930-е годы выступления американского президента по радио выходили под названием «Беседы у очага».

Из-за присущего обществу консерватизма кухня еще долго оставалась местом, где готовили еду и мыли посуду, причем делали это в чрезвычайно некомфортных условиях. В викторианскую эпоху эксперт по ведению домашнего хозяйства Миссис Пантон утверждала, что можно позволить кухарке постелить на пол половик или коврик, но не раньше, чем она закончит работу, и убедившись в ее бережном к нему отношении. Архитектор Д. К. Лаудон высказался на ту же тему довольно обтекаемо: «Небольшое зеркало, возможно, будет поддерживать в прислуге стремление к аккуратности, а скромный коврик добавит помещению уюта».

Непрерывные заботы о плите, которую надо было растапливать, поддерживать в ней огонь и без конца чистить, казалось, будут длиться вечно. Но им все-таки настал конец. На Всемирной выставке 1851 года в числе прочих новинок были представлены газовые плиты, прозванные «бесплатными служанками», а к 1898 году в каждом четвертом британском доме уже были и газ, и газовая плита. Многие не покупали эти плиты, а брали у местной газовой компании напрокат.

В 1923 году появляется гениальное изобретение — терморегулятор для газовых плит «Регуло». Благодаря ему впервые стало возможно при приготовлении пищи устанавливать температурный и временной режим. Постепенно кулинария из искусства превращалась в науку. Реклама называла «Регуло» «неоценимым благом для наших жен и дочерей, позволяющим уделять готовке минимум усилий и следовать рецептам с автоматической точностью».

Хотя газ стоил относительно дешево, в конце XIX века у него нашелся конкурент — электричество. Серьезным недостатком первых систем электроснабжения было то, что в разных городах электростанции вырабатывали электроэнергию с разным напряжением. Это означало, что наладить массовое производство и продажу электроприборов в масштабах страны было невозможно. Ситуация начала меняться с 1926 года, когда было принято решение о создании Национальной компании «Нэшнл грид». В 1930 году группе предприятий наконец-то удалось договориться о единых стандартах на кухонные плиты. Компании, занимающиеся энергоснабжением, на все лады расхваливали преимущества электроплит в сравнении с газовыми: они проще в использовании, безопаснее, от них гораздо меньше грязи.

Элекmpоплита «Модернетт» производства компании «Беллинг». Компании по газо- и электроснабжению вступили в жестокую схватку за клиента.

Текст на иллюстрации:

«“БЕЛЛИНГ”. Электрическая плита “Модернетт ”. Цена — 15 фунтов. Жарит, варит, печет. Безупречное качество.

Полную информацию вам предоставят “Электрик саплай Ко” или “Беллинг и Ко”, Эдмонтон (Лондон).№ 18

И все равно в 1939 году лишь 8 процентов британских домов были оборудованы электрическими плитами, а в 75 процентах домов продолжали готовить на газу.

В 1908 году Эллен Ричардс подсчитала, что элементарная влажная уборка дома (только вытирание пыли), состоящего из восьми комнат, занимает восемнадцать часов в неделю. Если добавить к списку мытье окон и стен, на уборку уйдет двадцать семь часов в неделю, а ведь нужно еще стирать одежду, убирать постели, готовить еду. Непосильная задача! Вспомним, что две мировые войны разрушили систему наемного домашнего труда, существовавшую на протяжении столетий. Неудивительно, что на этом фоне возникла острая необходимость в удобных кухнях, устроенных так, чтобы максимально облегчить процесс приготовления пищи. Стали появляться книги под такими тактичными названиями, как «Без кухарки. Сборник простых правил, полезных советов и лучших рецептов в помощь тем, кто готовит сам» (1943). Они были адресованы представителям среднего класса, лишившимся прислуги. Упомянутое издание учит начинающих домохозяек, как правильно разбивать яйца, и не рекомендует резать репчатый лук голыми руками, чтобы въевшийся в кожу запах не испортил впоследствии удовольствие от сигареты.

«История нашей страны, — пишет в 1945 году леди Беверидж, — еще не знала такого периода, когда всеобщее внимание было приковано к проблеме ведения домашнего хозяйства, о которой нельзя говорить без слез. Дело не только в том, что война принесла многие разрушения, — поясняет она, — но еще и в том, что сохранившиеся дома спроектированы под устаревший общественный уклад, которого больше не существует».

История послевоенного жилищного строительства подводит нас не только к таким понятиям, как предварительная сборка и стандартизация деталей, но и экономия места: по мере того как увеличивалось население Британии, нарастал дефицит и так ограниченного свободного пространства.

Впрочем, такое немецкое изобретение, как встроенная кухня, появилось еще в 1926 году во Франкфурте, в рамках реализации проекта социального жилья. «Франкфуртские» кухни, образцом которых послужили узкие кухни вагонов-ресторанов, были тогда установлены в десяти тысячах квартир. На очень небольшой площади «франкфуртской» кухни все было выверено до мелочей. Шокирующе современная, по тогдашним понятиям, кухня была оборудована выдвижными рабочими поверхностями и откидными сушильными полками. Хозяйка в подобной обстановке чувствовала себя инженером, способным быстро и с минимальными затратами труда приготовить еду для всей семьи. Эта концепция подразумевала необходимость сокращения временных затрат на домашний труд, потому что немецкие женщины были нужны на заводах и фабриках. Компактная конструкция кухни, наряду со всеми ее достоинствами, обладала также существенным недостатком. Из-за тесноты женщина была вынуждена крутиться на кухне одна, не имея возможности ни присмотреть за детьми, ни привлечь себе в помощники остальных членов семьи.

После промышленной революции организация кухонного пространства стала предметом научных исследований. Этот многоцелевой кухонный шкаф — шаг на пути к полноценно оборудованной кухне.

Если бы не Вторая мировая война, возможно, «франкфуртская кухня» получила бы признание и в Британии. Но после войны британцы ориентировались не на Восток, а на Запад, перенимая новые дизайнерские идеи у американских союзников. Они мечтали о вместительных холодильниках и дорогих кухонных гарнитурах, которые пользовались популярностью в стране с более обширной территорией, намного меньше пострадавшей от войны.

Одной из первых моделей гарнитура для кухни стала выпущенная в 1948 году «Английская роза», изготовленная с применением промышленных алюминиевых сплавов повышенной прочности, используемых при строительстве истребителей «Спитфайр». Производитель поставлял кухонную мебель в виде набора модулей, из которых каждый потребитель мог собрать гарнитур по своему вкусу и потребностям. Для покрытия рабочих поверхностей использовали новый легко моющийся материал меламин, который не надо было скоблить. Впрочем, мебель с меламиновым покрытием относилась к элитной группе товаров, и тот, кому она была не по карману, выбирал шкафы и полки, оклеенные ярким пластиком типа фаблона.

Если говорить о технических достижениях XX века, то величайшим из них стала вытяжка, позволившая превратить кухню в часть жилого пространства. Из последних нововведений в сфере домашнего быта упоминания заслуживает появление интернет-магазинов, благодаря которым мы можем заказывать на дом любые продукты едва ли не из любой точки земного шара с доставкой к порогу.

Кухонный гарнитур «Английская роза» выпускался после окончания Второй мировой войны.

Надпись на рекламном щите «Кентакки фрайдчикен» 1970-х годов гласила: «Раскрепощение женщин». Действительно, приготовление пищи из домашней сферы все активнее перемещается в общественную. То, что при Тюдорах называли «кулинарным искусством», сегодня отдано на откуп промышленным компаниям, специализирующимся на обработке пищевых продуктов. Многие из наших современников используют духовку и микроволновку просто как дополнительный кухонный шкаф, воспринимая кухню как нечто устаревшее и малоинтересное. Лишь в последнее время — как ни странно, благодаря мировому финансовому кризису, — наметилось некоторое изменение в отношении людей к кухне.

Еще пару-тройку лет назад складывалось впечатление, что благоустройство кухни занимает исключительно «фуди». В Нью-Йорке, например, планировка многих квартир вообще не включала кухню — их обитатели питались вне дома или в крайнем случае заказывали на дом готовые завтраки, обеды и ужины. Сегодня мы снова вспоминаем забытые обычаи, обращаясь к своим утраченным корням. Отчасти это результат усилий шеф-повара и ресторатора Джейми Оливера, пропагандирующего философию здорового питания. В 2003 году всего 24 процента британцев признавались, что «всегда готовят дома», в настоящее время таких уже 41 процент. Не исключено, что начавшийся экономический спад заставит людей задуматься о том, что они едят, и вернуться на кухню.

Тем более что на современной кухне не нужно трудиться до изнеможения, склоняясь над кастрюлями и отскабливая грязь. Сегодня приготовление пищи своими руками — это занятие достойное, красивое и благородное.

Глава 38. КОМУ ХОЛОДНЕНЬКОГО?

МОРОЖЕНОЕ. Возьмите жестянки и наполните их простыми или подслащенными сливками. Возьмите бадью, выстелите дно соломой, положите лед и насыпьте фунт соли. Поставьте жестняки со сливками в бадью, обкладывая каждую льдом и солью, и уберите в погреб, куда не проникают ни свет, солнце.

Кулинарные рецепты миссис Мэри Илз, 1718

В прошлом на кухне всегда стоял неприятным запах. До изобретения холодильников люди употребляли в пищу сезонные продукты не потому, что им так хотелось, а в силу необходимости. Иногда счет шел на часы: некая домохозяйка, жившая в викторианские времена, потребовала, чтобы «сегодня ужин подавали рано», — иначе лосось, гороховый суп, цыплята и желе, которые она велела приготовить, испортятся на жаре. Каждая кухарка знала, что древесный уголь, положенный рядом с несвежим мясом, впитывает запах тухлятины, а молоко не киснет в течение нескольких часов, если в него добавить немного тертого хрена.

Возникает естественный вопрос: как же до появления холодильников удавалось сохранять продукты свежими? Разумеется, существовало множество способов. Например, такое простое и поразительно практичное изобретение как каменная кладовая. Толстая мраморная плита не нагревается и в жаркий день, поэтому на ней держали мясо и рыбу. Еще одним замечательным изобретением, о котором в Сент-Джеймсском дворце впервые узнали в 1666 году, был ледник — так называемый снежный колодец, который выкапывали в земле и заполняли льдом, сверху застилая соломой. Если дом стоял на берегу озера, с ледником не было никаких проблем: зимой его набивали льдом, который на глубине не таял все лето.

Одним из лакомств в георгианскую эпоху было мороженое, о чем свидетельствует процитированный в эпиграфе рецепт 1718 года. Процесс искусственной заморозки британцы впервые наблюдали в 1748 году, когда Уильям Каллен продемонстрировал в университете Глазго холодильную установку с вращающейся рукояткой. Как эго часто бывает, Каллен опередил свое время: никто не усмотрел в его идее коммерческих возможностей. Лишь в 1834 году Джейкоб Перкинс сконструировал первый настоящий холодильник. Но и тогда многие продолжали хранить продукты в ледниках, устроенных во дворе или на кухне, приобретая лед у бродячих торговцев. Кухонный ледник представлял собой нечто вроде шкафа, роль теплоизоляции в котором исполняли пробка, проложенная между листами олова или цинка. Внутрь помещали продукты и куски льда. В «Газете для девушек» за 1880 год говорится, что, отправляясь на пикник, необходимо не забыть про лед: «Заверните его в одеяло и поместите под сиденье повозки».

«Вечеринка у холодильника» в 1930-е годы.

В викторианскую эпоху мороженое делали быстрее, чем в предшествующую ему георгианскую, для чего пользовались специальной взбивалкой.

Цилиндрический сосуд со сливками помещали в емкость, наполненную солью и льдом. Вращая ручку, взбивали сливки, которые под действием холода постепенно загустевали.

В конце 1880-х годов холодильники наконец-то поступают в широкую продажу. Первоначально считаясь предметом роскоши, они украсили собой самые модные кухни, обустроенные по последнему слову техники. Еще в 1930-е счастливые обладатели этого чуда инженерной мысли приглашали друзей на «вечеринку у холодильника», потчуя гостей охлажденными блюдами. На иллюстрациях в кулинарных книгах того времени мы видим мужчин и женщин в вечерних туалетах, которые толпятся на кухне вокруг холодильника.

Принцип работы холодильника еще долго оставался для хмногих загадкой. Моника Диккенс, в 1930-е годы служившая кухаркой в частном доме, вспоминает, как просила газовщика разобраться, почему лед в холодильнике так быстро тает. «Когда он понял, что я постоянно держу дверцу холодильника открытой, то расхохотался». Мало кто из потребителей знал, что в холодильниках выпуска до 1929 года в качестве хладагента использовалась ядовитая смесь газов. Лишь после того как из-за утечки аммиака и метилхлорида несколько человек расстались с жизнью, начались поиски их менее опасной замены. Этой проблемой занимались многие ученые, в том числе Эйнштейн, но предложенное им решение оказалось не самым удачным с коммерческой точки зрения. В 1930-е годы, в результате исследований, инициированных консорциумом производителей холодильных установок, опасные газы заменили хлорфторуглеродом — фреоном. Правда, тогда никто не сознавал, что фреон тоже таит в себе угрозу, на сей раз — для окружающей среды. В конце концов фреон и прочие хлорфто-руглероды были запрещены из-за их разрушительного воздействия на озоновый слой Земли.

В XX веке рекламные кампании производителей ориентировались на женщин, призывая их не пожалеть денег на покупку холодильника или другого бытового электроприбора, потому что он положит конец их мучениям на кухне и даст возможность гулять и играть в гольф. Компания «Магнет» придумала персонаж по имени мисс Магнет и в 1927 году представила «Идеальный дом мисс Магнет». В нем были пылесос, кухонная плита, утюг, вентилятор, стиральная машина и даже электрический сепаратор для молока. Кстати, первые электрические чайники, выпущенные около 1900 года, подсоединялись к арматуре осветительных приборов и закипали только через двадцать минут.

В 1947 году электроэнергетическая отрасль Великобритании была национализирована. Смягчились условия покупки в рассрочку, и дорогие технические новинки стали доступны многим. К 1959 году страна уже заметно отошла от аскетизма военного времени. «Сегодня деньги не звенят, — сообщает журнал “Куин”, — они трещат громче, чем лесной пожар». «Лишние» деньги люди тратили на обустройство кухонь, и к середине 1960-х 61 процент лондонских домохозяйств уже имели холодильник.

Наконец-то появилась возможность покупать и хранить продукты в холоде, и необходимость каждый день ходить в магазин за свежей провизией постепенно отпала. «Стиральная машины и стиральный порошок не означали наступления сладкой жизни, — пишет в своем феминистском романе, изданном в 1978 году, Мэрилин Френч. — Но стиральная машина, сушилка и холодильник помогли женщинам избавиться от домашнего рабства. Без них и без противозачаточных таблеток не было бы никакой женской революции». В послевоенное время пределом мечтаний обычной женщины стал кухонный комбайн «Кенвуд». Кеннет Вуд, давший изобретению собственное имя, в прошлом был инженером ВВС и занимался проектированием радаров. В 1947 году основанное им предприятие по производству электроприборов выпустило тостер, а в 1950-е года он показал на выставке «Идеальный дом» кухонный комбайн «Кенвуд шеф». В «Хэрродсе» эту модель раскупили за неделю; к 1968 году было продано более миллиона комбайнов.

Многие люди получают удовольствие от факта покупки бытовых электроприборов: сегодня четверо из десяти британцев признаются, что держат дома кухонные приборы, которыми не пользуются. Но холодильник в их число не входит — оттеснив плиту, он занял у нас на кухне центральное место и стал поистине незаменим.

Глава 39. ПОРА ПЕРЕКУСИТЬ!

Пообедал плохо — плохо думается, плохо любится,не спится[109].

Вирджиния Вулф. Своя комната.

Вам знакомо сосущее ощущение в желудке, от которого не избавишься, пока не выпьешь чашку чаю с печеньем? А знаете ли вы, что в разные столетия люди чувствовали голод в разное время суток? Главная трапеза дня постепенно смещалась ближе к вечерним часам, и было время, когда ни завтракать, ни чаевничать было вообще не принято.

Во времена Тюдоров люди жили, подчиняясь не только другому дневному, но и другому годовому распорядку: зимой, например, времени на труд было меньше, чем летом. Обычай завтракать появился гораздо позже. Великая британская традиция есть по утрам яичницу с беконом зародилась только в XX веке. (Хотя само блюдо входило в типовой рацион средневекового крестьянина, так как почти в каждом небольшом хозяйстве держали кур и свиней.) По словам Уильяма Харрисона, жившего в елизаветинскую эпоху, с утра мало кто съедал хотя бы кусок хлеба: «только молодой голодный желудок не может поститься до обеда». Современники эпохи Тюдоров с легкостью обходились без завтрака еще и потому, что ждать обеда было недолго. Кухонная прислуга поднималась с рассветом, разводила огонь в очаге и тут же принималась стряпать — варить или тушить мясо. Едва обед был готов, его тут же и подавали. Основная дневная трапеза начиналась ближе к полудню. Во второй раз за стол садились вечером, но закусывали уже не так плотно.

Согласно правилам, принятым при дворе Генриха VIII, «первый обед подавали в десять часов или чуть раньше, а первый ужин — в четыре часа дня». (Уточнение «первый» было необходимо потому, что в главном зале обедали и ужинали в две смены, то есть главный зал служил своего рода столовой для нескольких сотен придворных.) В домах аристократов обед длился несколько часов: по свидетельству Уильяма Харрисона, «высшая знать сидела за обеденным столом до двух-трех часов дня, причем покинуть его, чтобы успеть на вечернюю молитву, при подобном скоплении народа было затруднительно».

В конце XVII века во многих домах появляется искусственное освещение, и вечерняя трапеза сдвигается на темное время суток. Впрочем, лишь XVIII век и начало промышленной революции внесли кардинальные изменения в график приема пищи. Трудовому люду — фабричным рабочим, клеркам и лавочникам — ходить домой на обед было неудобно. Поэтому настоящая сытная трапеза сдвинулась на вечер. Но и состоятельные люди, позволявшие себе вести праздную жизнь, стали обедать и ужинать все позже, показывая тем самым, что им нет нужды вставать рано утром. «На моей памяти обеденное время постепенно смещалось с полудня до трех часов дня», — отмечает в начале XVIII века Ричард Стил[110].

На протяжении XVIII века ужин становился все более обильной и все более поздней трапезой. Примерно к 1840 году между легким обедом и поздним ужином, за который теперь садились в восемь вечера, образовался довольно существенный промежуток. Чтобы он не тянулся слишком долго, придумали еще один прием пищи — «чай». Дневное чаепитие быстро вошло в обычай.

Традиция пить чай развивалась в двух не похожих друг на друга направлениях. К «большому чаю» простонародья подавали копченую селедку, печеные бобы и другие горячие блюда, что делало его близким к ужину. Аристократия ограничивалась более легким угощением, чтобы успеть проголодаться к ужину. Джеймс Лиз-Милн в 1943 году сравнивает сытную мещанскую трапезу («хлеб разных сортов, варенье, мясные консервы, печенье, песочные коржики и пирожные — вкусно, но очень уж в духе среднего класса») с изысканным столом леди Кунард: «слабый китайский чай и крошечные шоколадные кексики». Следующим этапом в развитии традиции чаепития становится его совмещение в богатых домах с «коктейлем по-американски»: так, в 1938 году «хозяйки домов, еще пару лет назад вздрагивавшие от звона бокалов, теперь предлагают спиртные напитки тем, кому послеобеденный чай слишком живо напоминает классную комнату».

В результате промышленной революции изменились многие бытовые привычки людей. Например, рабочие по утрахМ взяли за правило съедать что-нибудь существенное. С георгианских времен стандартный завтрак состоял из чашки чая и тоста. В 1810 году широко распространилось убеждение, что «для англичанина чай так же необходим, как вода». Горячий интерес у иностранцев вызывала также процедура приготовления тостов: «Берешь один за другим ломтики хлеба, насаживаешь на вилку и держишь над огнем, пока не растает масло. Это и есть тост». «Невероятная вкуснотища!» — восхищается гость из Пруссии в 1782 году. Иногда тосты намазывали такой, по оценке Джеймса Босуэлла, «восхитительной штукой», как джем.

В викторианские времена на смену чаю с тостом или кофе с булочкой, составлявшему легкий аристократический завтрак XVIII века, пришли более сытные блюда, способные поддержать силы джентльмена, проводящего целый день в конторе (тот, кто выходит из дому, не подкрепившись должным образом, рискует подхватить «неизлечимую болезнь»). Журналист Джордж Огастес Сала оставил нахМ впечатляющий список того, что он обычно ел на завтрак: «Баранья отбивная, или ромштекс, или тарелка холодного мяса, или пара яиц, зажаренных с беконом, или пикша, или скухмбрия, или соленый лосось, или холодная телятина и пирог с ветчиной, или половина дикой утки». Однако в высших слоях общества продолжал господствовать неписаный закон: аристократ не должен завтракать. Есть по утрам означало принадлежность к среднему классу, вынужденному зарабатывать себе на жизнь. Мужчины свое пренебрежение к завтраку выказывали тем, что ели стоя. «Мужчины поднялись и принялись за кашу», — читаем в романе «Посредник», действие которого разворачивается в последние дни царствования королевы Виктории. «Это, объяснил Маркус, de regueur[111]. Только невежи едят кашу сидя»[112].

Сегодня каждый ест что хочет, как хочет и когда хочет. Разные диетологи настаивают на пользе различных режимов питания: есть три раза в день и никаких перекусов; есть пять раз, но понемногу; исключить углеводы после пяти часов вечера и так далее и тому подобное. Но все единодушно сходятся в одном: пища, съеденная в первой половине дня, усваивается лучше. Наши средневековые предки как будто интуитивно понимали, что обильная трапеза в утренние часы полезнее для организма. Действительно, плотный завтрак поддерживает наш высокий жизненный тонус в течение всего дня. Да и рацион средневекового человека кое в чем выгодно отличался от нашего: в нем напрочь отсутствовали рафинированный сахар, трансжиры и искусственные добавки, то есть все то, от чего нам так настойчиво рекомендуют избавиться сторонники современных макробиотических диет.

Глава 40. ПРОБУЕМ НОВЫЕ БЛЮДА (А ТАКЖЕ НАПИТКИ И ТАБАК)

Когда же будет покончено с этим злом? Ваши горничные теряют здоровый цвет лица — из-за того, полагаю, что пьют чай. Какую кучу народа сгубили джин и чай!

Джонас Хенвей[113], 1757

Единое пространство средневекового жилища со временем разделилось на комнаты различного назначения. В том же русле протекала и эволюция вкусовых пристрастий: по мере того как ширилась их палитра, развивалось искусство кулинарии. Каждый новый ингредиент накладывал свой отпечаток на облик кухни, потому что требовал новой утвари. Например, чайник и вок проникли в Европу благодаря торговле с Востоком, а сахарница и шейкер для смешивания коктейлей пришли к нам из-за океана.

При Тюдорах на стол подавали сразу все блюда — и сладкие, и острые. Иногда повар удачно сочетал в одном блюде оба этих вкуса, на первый взгляд, несовместимых. Например, аппетитный мясной пудинг готовили из слегка отваренной печени, сливок, яиц, хлебных крошек, говяжьего нутряного жира, фиников, смородины, пряностей, соли и сахара. Пожалуй, самой важной приправой была соль. Каждый брал ее своим ножом из общей посуды, поэтому на средневековом обеденном столе всегда присутствовал затейливо украшенный сосуд — солонка. Когда накрывали на стол, солонку как самый ценный предмет обычно ставили первой. Соль занимала центр длинного стола, вокруг которого сотрапезники рассаживались в соответствии со своим статусом, и тот, кто оказался «выше соли», то есть ближе к хозяину, мог поздравить себя с подтверждением своего высокого общественного положения. Соль также служила основным консервантом. «Чтобы мясо не испортилось, крепко его посолите», — читаем в наставлениях кухонной прислуге, изданных в 1677 году. Для предотвращения порчи соль добавляли в сливочное масло и сыр: на пять килограммов сливочного масла клали примерно полкилограмма соли (по такому рецепту масло производили в поместье епископа Вустерского в 1305 году).

Важное место в рационе занимала соленая рыба: ее ели и бедные и богатые, особенно в пятницу, которая считалась постным днем. Насколько нам известно, в Средние века солили в основном треску, а также морскую щуку, хека и мерланга. Ловили и угря. На реке Эйвон, где стояли две мельницы, принадлежавшие аббатству Ившем, ежегодно добывали по две тысячи угрей (данные «Книги Судного дня»[114]). В прудах выращивали леща, щуку, плотву, окуня и форель. Система продовольственного снабжения в средневековой Англии работала весьма эффективно, рыбу закупали, например, в Исландии; в Торговом кодексе XV века города Ковентри, который довольно далеко отстоит от морского побережья, перечисляются правила поставки свежей рыбы. Вместо рыбы в постные дни и в Великий пост можно было есть мясо тупиков или белощекой казарки — эти морские птицы приравнивались к рыбе.

Второе по значению место после соли в средневековой кухне занимали пряности — дорогостоящий и редкий продукт, ради обладания которым в прошлом порой велись войны. При Тюдорах Англия поддерживала прочные связи с дальними странами. Например, у Генриха VIII была чаша из скорлупы кокоса, а его повара умели обращаться с имбирем, мускатным орехом, гвоздикой, кумином, кардамоном, шафраном, корицей, перцем и другими ныне забытыми экзотичными пряностями — галанговым корнем, кубебой и «райскими зернами». Во многие блюда средневековой кухни входил миндаль, который завозили в больших количествах.

Специи были такой редкостью и ценились так высоко, что их держали под замком: в 1597 году граф Нортумберленд приобрел для своего поместья Петуорт-хаус в графстве Суссекс «сундучок для хранения пряностей на кухне». Согласно некоторым источникам, специи нередко использовались, чтобы «заглушить» душок тухлого мяса, но убедительные доказательства этого отсутствуют. По-видимому, людям того времени просто нравился вкус специй. Одним из особенно популярных блюд тюдоровской кухни была сладкая пшеничная каша. Пшеницу варили в молоке с добавлением специй и подавали в качестве гарнира к дичи.

Важным этапом в истории английской кухни стало разграничение сладких и несладких блюд, произошедшее в XVI веке. В елизаветинскую эпоху сладости начали подавать после мяса, причем в другой комнате, что знаменовало собой первый шаг к разрушению обычая совместной трапезы домочадцев.

Часто после обеда или ужина в главном зале устраивали концерт или спектакль. Для этого нужно было убрать со столов грязную посуду. Во Франции говорили: «опустошить» (по-французски «пустыня» — desert). Отсюда знакомое всем нам слово «десерт» — сладкое блюдо, которое подают в конце обеда.

Итак, десерт ели в малой гостиной или в особом «банкетном зале» — уютном помещении, иногда сооружаемом на крыше. «Банкетный зал» могли возвести и за пределами большого дома в виде причудливой постройки в саду. Короткая прогулка до него из главного зала способствовала пищеварению. На банкете подавали разнообразные сласти, сахарные фигурки или консервированные цветы и фрукты.

Конечно, сладости были известны задолго до того, как Британия начала импортировать сахар: подсластителем служил мед. На его основе готовили и напитки — медовуху и похожий на нее метеглин на травах. В распоряжении средневековых сладкоежек были коринфский изюм, инжир и финики, а самые богатые могли позволить себе и тростниковый сахар. За 1288 год королевская кухня использовала почти три тонны сахара; в 1421 году в Лондоне продавались sugre candi — леденцы из Италии.

Сахар стал более доступным продуктом в XVI веке, когда наладились регулярные поставки с испанских плантаций в Вест-Индии. Елизавета I очень любила сладкое, и некий немецкий путешественник, увидев, что у нее черные зубы, нисколько тому не удивился: «Похоже, многие англичане страдают от этого изъяна, потому что злоупотребляют сахаром». Подобно большинству новых и дорогих продуктов, сахар поначалу имел репутацию афродизиака. Человек, впервые в жизни наевшийся сладостей (как сегодня малыш на свой первый день рождения), ощущал эйфорию, похожую на опьянение, и вел себя не вполне адекватно.

Сахар оставался продуктом для избранных и в XVII веке. Маршрут кораблей, кроме сахара перевозивших еще и рабов, имел очертания треугольника: из Британии в Африку доставляли оружие, из Африки на сахарные плантации вест-индских колоний — захваченных в плен африканцев; из Вест-Индии в Британию — груз сахара. В годы, когда наиболее сознательные британцы боролись за то, чтобы парламент объявил работорговлю вне закона, появились сахарницы с надписью, сообщавшей, что их владельцы едят сахар, привезенный только из свободных от рабства областей Вест-Индии. Табличка к одному из экспонатов в Музее Лондона гласит: «Ост-индский сахар производится не рабами. Каждые шесть семей, отказавшиеся от вест-индского сахара в пользу ост-индского, сделают ненужным труд одного раба». Огромное влияние на повседневные привычки большого числа людей оказал также прекрасный и опасный дар соотечественникам сэра Уолтера Рэйли[115]. Именно этот человек привез в Англию из Виргинии табак и трубку. (Как-то раз новый слуга Рэйли, увидев клубы табачного дыма, испугался, что хозяин горит, и окатил его водой из ведра.) Ярым противником курения был Яков I, уверенный, что табак вреден для здоровья. Свои взгляды он изложил в трактате «О вреде курения» (1604). Однако во времена, когда атмосфера городов была насыщена зловонными испарениями, курение выполняло и полезную функцию. Разве можно осуждать Сэмюэла Пипса за то, что он, шагая по смрадной Друри-лейн, свернул в табачную лавку? «…Вынужден был купить табаку, каковой принялся нюхать и жевать»[116], — признается он. Не легче было устоять перед соблазном золотых дел мастерам и шляпникам, чье ремесло требовало обращения с ядовитыми соединениями, «дурно действующими на голову». Их манили пачки с этикеткой «Империал голден снафф». Нюхательный табак, клялся производитель, «удалит из мозга пары ртути». Щеголи XVIII века, замашки которых мало чем отличались от поведения пижонов последующих эпох, «подносили трубку ко рту, чтобы лишний раз выставить напоказ кольцо с бриллиантом», — жест, дававший им возможность одновременно блеснуть тем и другим. Курильщики с большой охотой приобретали глиняные и деревянные трубки, мундштуки и портсигары, украшенные гравировкой и драгоценными камнями. Благодаря принцу Уэльскому, будущему королю Эдуарду VII, курение табака стало считаться вполне респектабельным занятием. В фешенебельных викторианских домах появились изысканно оформленные в мрачноватом мавританском стиле «курительные комнаты», посетителям которых предписывалось надевать особый пиджак с атласными лацканами — смокинг.

В XVI веке британцы открыли для себя новые виды овощей и фруктов. Из Португалии пришел абрикос, из Франции — дыня, из Мексики — томат. Поначалу помидоры (от итальянского «золотые яблоки») выращивали как декоративное растение. Лишь около 1800 года первые храбрецы отважились их попробовать и не были разочарованы. Картофель в Европе тоже приживался с трудом. Земледельцам пришлось приложить немало усилий, чтобы этот дешевый и питательный продукт занял свое достойное место на столе англичанина. В письменных источниках елизаветинской поры упоминается картофель, но скорее всего речь идет о его сладкой разновидности батате. В 1564 году работорговец Джон Хокинс привез с «побережья Гвинеи и Индий Новой Испании» в Англию «перуанский сахарный корень». По всей видимости, это был батат. (Сахарный корень, или поручейник сахарный, — древняя сельскохозяйственная культура, корнеплод, похожий на пастернак: «сладкий, белый, съедобный и очень приятный на вкус».) Нет никаких сомнений в том, что знаменитый путешественник Ричард Хаклит описывает в своей книге «Великие плавания, путешествия и открытия английской нации» (1589) именно сладкий картофель. «Нежнейший корнеплод, — восторгается он. — Похож на яблоко, но вкуснее, ароматнее и слаще любого яблока». Обычный картофель, который в итоге и получил широкое распространение, в Европу завезли испанцы, но британцы однозначно предпочитали ему сладкий батат. Пироги с бататом в английской кухне появились раньше, чем в американской. Сохранился составленный в 1596 году рецепт пирога, который «вселяет в мужчин отвагу». Батат размять, смешать с айвой, финиками, яйцами, вином, сахаром, специями и добавить «мозги трех-четырех воробьев, причем петушков». Появление в Англии XVI века табака и картофеля оказало заметное влияние на британское общество.

Новинкой XVII века стал горячий напиток с кофеином. Во времена Тюдоров готовили такие напитки, как посеет и кёдл, но ими в основном поили заболевших. С кофе Европа (в лице крестоносцев) познакомилась в Средние века, во время походов на Ближний Восток. Напиток крестоносцам не понравился, и в Британию они кофе не повезли. Письменные источники утверждают, что впервые англичане попробовали кофе в 1630 году в оксфордском кабинете греческого ученого; кстати, именно в Оксфорде в 1652 году была открыта первая публичная кофейня. Сегодня нам трудно в это поверить, но в прежние времена и чай считался диковиной, причем небезопасной. Стоил он невероятно дорого и хранился под замком. Сэмюэл Пипс свою первую «чашку чаю — прежде неведомого китайского напитка» выпил в 1660 году. Правильно готовить чай мало кто умел. Сэр Кенелм Дигби подробно объяснял своим читателям, как заваривать чай: «Не дольше, чем вам нужно времени, чтобы не торопясь прочесть покаянный псалом».

Чай тогда пили в натуральном виде, ничего в него не добавляя. Молоко до появления холодильников быстро скисало, и его старались не хранить, пуская на масло и сыр или в крайнем случае приберегая для больных.

Воцарение на английской кухне чая повлекло за собой появление нового вида посуды. Так родился чайный сервиз. Чайные листья держали в специальной баночке с плотной крышкой типа бонбоньерки; в XVIII веке герцогиня Лодердейл складывала в такие свои запасы чая и леденцов, храня их у себя в личном кабинете Хэм-хауса. Для чая нужны, во-первых, чашки. Первоначально в этом качестве использовали сосуды без ручки из тонкого китайского фарфора, которые называли просто «мисками». Их вместе с чайными листьями привозили с Востока: на чайных клиперах ящики с фарфором служили балластом. В XVII веке мало кому удавалось приобрести две одинаковые чайные «миски»; представление о чайном сервизе сформировалось только в XVIII веке, когда в Британии было налажено собственное производство керамики. Во-вторых, потребовались чайники — для кипячения небольшого количества воды и для заваривания чая. Чаинки из чашки вылавливали дырявой ложкой с дырочками (так называемой ложкой для соринок). Со временем ее сменило чайное ситечко. Для чаепития дамы ставили у себя в гостиной особый столик.

С появлением чая общество нашло себе новое развлечение. Чаепитие служило удобным поводом пригласить знакомых в гостиную и щегольнуть своей состоятельностью (продемонстрировав чайный сервиз) и хорошими манерами (показав свое знакомство с тонкостями чайной церемонии). Слуги лишь накрывали стол для чаепития, а по чашкам чай разливала хозяйка дома.

Как бы то ни было, за чаем сохранялась несколько сомнительная репутация слишком дорогого и экзотического, то есть чужеземного напитка. «Мне не будет покоя, — пишет в 1731 году встревоженный отец своему заболевшему сыну, известному пристрастием к чаю, — пока я не услышу, что ты наконец отказался от этой отвратительной пагубной жидкости». В романе Эдит Уортон «Обитель радости», действие которого разворачивается в Нью-Йорке на рубеже XIX и XX веков, тяга к крепкому чаю символизирует жалкое состояние падшей женщины по имени Лили Барт.

«У вас постоянно утомленный вид, мисс Лили. Выпейте крепкого чаю. — В ответ на это предложение Лили слабо улыбнулась. Ей всегда стоило больших трудов противостоять соблазну».

С конца XVII века за завтраком стали пить густой ароматный шоколад, который готовили с добавлением яиц и специй. Сэмюэл Пипс обнаружил, что шоколад — великолепное лекарство от похмелья, и с удовольствием прибегал к нему, если «после обильных вчерашних возлияний раскалывалась голова». На территории Хэмптон-Корта в новом дворце Вильгельма III был устроен «Шоколадный дворик», разместившийся в отдельной пристройке. На его кухне работал личный шоколатье короля с говорящей фамилией Найс (по-английски nice — «хороший», «приятный»). Что касается меня, то я искренне завидую леди Мидлтон из замка Черк, которой в 1686 году подарили на свадьбу «коробку шоколада весом 37 фунтов[117]». Правда, формованный шоколад научились делать только в XIX веке, поэтому коробка леди Мидлтон была наполнена порошком для приготовления шоколадного напитка и шоколадных пирожных. Привычка собираться за чашкой кофе, чая или горячего шоколада, одновременно потягивая трубочку, в XVII веке заложила основу будущего обычая дружеских посиделок. В XVIII веке в жизнь общества ворвался еще один напиток — джин, воздействие которого, бесспорно революционное, отнюдь не было однозначно благоприятным.

Он обрел популярность внезапно, фактически ни с того ни с сего. Его любители далеко не сразу осознали, что джин — это не эль и пить его пинтами вряд ли разумно. Лондонцы принялись так активно накачиваться джином, что вскоре о нем заговорили как о социальной угрозе — примерно так, как сегодня мы рассуждаем об опасности метамфетаминов и других тяжелых наркотиков. Генри Филдинг в своем памфлете «Исследование о причинах недавнего роста грабежей» (1751) называет джин виновником роста преступности: «Многие из негодяев — пьяницы, круглые сутки вливающие в себя отраву. Ужасные последствия этого я имею несчастье наблюдать и обонять каждый день».

Улицы Лондона 1730-х были усеяны телами напившихся до бесчувствия горожан — картина, списанная с натуры Уильямом Хогартом, автором гравюры «Переулок джина»: на ней пьяная мать в окружении таких же утративших человеческий облик алкоголиков роняет ребенка. Предпринималось немало попыток запретить продажу джина. Осведомителям платили за доносы на нелегальных торговцев зельем, среди населения вели воспитательную работу — все было напрасно. Проблему удалось решить лишь после того, как в результате перемен в экономике выросли цены на сырье и этот алкогольный напиток стал бедным попросту недоступен.

Появлению на английском столе новых напитков и фруктов, в том числе цитрусовых, в немалой мере способствовало развитие морского судоходства. Мореплаватель XVI века Джон Хокинс заставлял матросов есть лимоны, чтобы уберечься от цинги. В эпоху Тюдоров в Лондоне продавались апельсины: выбираясь в город, кардинал Уолси брал с собой пустой апельсин, в кожуру которого клали губку, пропитанную уксусом «и другими лекарственными снадобьями, защищающими от заразного воздуха». Священник-иезуит Джон Джерард, запертый в лондонском Тауэре, использовал апельсиновый сок в качестве симпатических чернил, — благодаря письмам, которые он таким образом передавал друзьям, ему удалось выйти на свободу. (Письмо, написанное апельсиновым соком, можно прочесть, если подержать его над огнем.)

В 1680-е годы в Лондоне стали появляться лаймы и грейпфруты, привезенные из Вест-Индии. Бананы лондонцы впервые увидели в 1633 году, но эти фрукты оставались диковиной до XIX века, когда английский торговый флот обзавелся быстрыми пароходами, доставлявшими скоропортящиеся плоды из Индии в метрополию.

В конце георгианской эпохи выяснилось, что из Вест-Индии можно доставлять в Англию зеленых черепах, если держать их в резервуарах с пресной водой. Тогда на столах знати появился черепаховый суп «по вест-индскому рецепту». Повар из усадьбы Солтрем-хаус в Девоне мистер Хауз считался «одним из искуснейших мастеров своего времени по приготовлению черепах». Блюдо из черепахи стало несомненным атрибутом аристократического стола. «Подогрей-ка нам черепаховый суп, — распоряжается персонаж опубликованного в 1937 году романа[118] детектив лорд Питер Уимзи в свою первую брачную ночь, — и подай нам фуа-гра, перепелок в желе и бутылочку белого рейнвейна». Джеймс Бонд в первом фильме бондианы (1953 год) не скрывает своего пристрастия к паштету из гусиной печенки и экзотическим плодам: заказав «половинку авокадо с капелькой французской приправы», он заслужил комплимент от метрдотеля за отменный выбор.

Но никакие новые продукты и напитки — ни джин, ни бананы, ни фуа-гра, ни авокадо — не заставили англичан изменить своим привычным вкусам. Отчасти этот консерватизм был связан с религией. Со времен Реформации протестантские священники сурово осуждали плотские удовольствия — нарядную одежду, богатый дом, деликатесы. «Искусство кулинарии порождено не роскошью, а необходимостью», — настаивает в 1791 году Ричард Уорнер[119]. Вслед за многими другими британскими авторами, писавшими о кулинарии, он полагал, что задача повара заключается в том, чтобы «обработать продукт питания так, чтобы по сравнению с природным состоянием он стал более удобоваримым». Итак, англичане были прочно привязаны к своим традициям: в 1845 году на свадьбе в особняке Чарлкот-хаус близ Уорвика «в каждом флигеле поместья угощались говядиной, пудингом с изюмом и добрым элем».

Но, несмотря на консерватизм в еде, по мере совершенствования технологий пищевого производства менялись и традиции английской кухни — медленно, но верно. Ведь и «ростбиф по-староанглийски» когда-то был новинкой. Отшумела война Алой и Белой розы, на английской земле восстановился мир, и впервые за долгое время крестьяне получили возможность заняться разведением крупного рогатого скота, который надо было кормить в течение всей зимы. В царствование Тюдоров установились специальные маршруты передвижения скота. Это была дорога в один конец: с высокогорных пастбищ Уэльса и Северной Англии коров гнали в сторону Лондона, в окрестностях которого они нагуливали жир, после чего животных вели на городской рынок Смит-филд, где забивали, а мясо пускали на продажу. В 1539 году сэр Томас Элиот отмечает: «Для англичан, пребывающих в добром здравии, английская говядина — самая вкусная и сытная пища». Слава англичан как любителей мяса перешагнула через Ла-Манш: французы называли их «ростбифами», то есть «жареной говядиной».

В XVII веке молока от коров получали уже так много, что остро встала проблема его хранения. Если раньше излишки пускали в основном на творог, то теперь стали производить все больше сыра и сливочного масла. Французский путешественник отмечает, что в Англии любое блюдо прямо-таки «плавает в масле». Во все времена особенно высоко ценилась мясная пища, но общедоступным продуктом мясо стало лишь в XVIII веке. Революцию в области сельского хозяйства произвели новые корма для крупного рогатого скота: турнепс, брюква и клевер. Крестьяне запасали их на зиму, благодаря чему стадо благополучно доживало до весны. Чем больше в хозяйстве скота, тем больше навоза для удобрения почвы, следовательно, тем выше урожаи. Если в 1710 году средний вес быка на рынке Смитфилд составлял 170 килограммов, то в 1795 году он перевалил за 360. Но подлинный расцвет мясного производства наступил в Англии при Георгах. «Слыхал я, будто англичане — завзятые мясоеды, — читаем в воспоминаниях швейцарского путешественника. — Что ж, так оно и есть. Я встречал в Англии людей, которые вовсе не едят хлеба». Про герцога Графтона говорили, что он «за день съедает целого быка», а на воды в Бат выезжает с единственной целью: «обрести способность съедать двух».

До XIX века даже одинаковые блюда каждый повар готовил по-своему. Идея единой формы записи кулинарных рецептов возникла около 1800 года. Прежде количество продуктов, продолжительность термической обработки и ее температура указывались в них очень приблизительно. Обычно рецепт начинался так: «Возьмите четыре голубя», «Возьмите лебедя» и так далее. Ингредиенты не покупали в магазине, а пользовались тем, что имелось в хозяйстве. Отмерять количество того или иного продукта рекомендовали в следующих выражениях: «сколько надо» или «по потребности». Как долго варить? «До готовности».

В XVIII веке земледельцы научились выращивать культуры, которые шли на корм скоту в зимнее время. Коровы набирали вес, и наступил золотой век жареного мяса.

Общепризнанным создателем первой серьезной поваренной книги считается Элайза Эктон. В отличие от своих предшественников она указывала точное количество необходимых продуктов, а затем подробно описывала процесс приготовления блюда. Собственно говоря, постепенно упорядочивалась вся окружающая жизнь, например появились общепринятые единицы измерения времени. В кулинарии на смену интуиции приходил практический опыт. Возник своего рода стандарт вкусовых особенностей того или иного блюда, что грозило обернуться полной обезличкой каждой конкретной кухни.

В XX веке благодаря расширению международных связей английское меню обогатилось блюдами разных стран и народов: французскими, итальянскими, индийскими, китайскими, тайскими, мексиканскими, японскими, калифорнийскими. Но сдвигаясь из домашней сферы в промышленную, любая кухня неизбежно утрачивала свой региональный колорит. Не случайно с бурным ростом телевизионной и журнальной рекламы в Америке в середине XX века своеобразие местных кухонь начало стремительно сходить на нет.

Самыми распространенными — и дешевыми — приправами в наши дни стали соль и сахар. Сегодня нам доступно бесконечное разнообразие специй, но, признаемся честно, они быстро приедаются. Мы знаем, что благодаря новым транспортным средствам любой человек имеет возможность в любое время года отправиться в любую точку земного шара и отведать любое экзотическое блюдо. Но наиболее обеспеченные жители западных стран отказываются от доставляемых самолетами продуктов, отдавая предпочтение местной кухне. Аристократы тюдоровской и георгианской эпох, падкие до новизны, их, скорее всего, не поняли бы, зато с ними наверняка согласились бы простые крестьяне, работавшие на землях владетельных лордов.

Глава 41. ЖЕВАТЬ, ГЛОТАТЬ, РЫГАТЬ, ПУСКАТЬ ВЕТРЫ

Мы распахнули свои кухни для химии, но она оказалась не помощницей, а отравительницей. Мы смирились с исчезновением домашнего пива и стали стыдиться ростбифа.

Мэри Эллен Мередит, 1851

История питания людей неразрывно связана с непрерывным развитием технологий обработки продуктов. Идея возвращения к естественному образу жизни начала приобретать популярность лишь в постиндустриальную эпоху, но еще совсем недавно отношение к «грубой» пище, в первую очередь к сырым овощам и фруктам, оставалось весьма настороженным.

В Средние века наиболее высоко ценилась пища, которую почти не требовалось жевать. Особенным спросом пользовалось нежное мясо козленка, ягненка и птицы. Голубей приберегали для хозяина дома; блюда из мелкой дичи слыли деликатесом. Самым вкусным мясом во времена Тюдоров считалась тающая во рту молодая козлятина, ею разговлялись по окончании изнурительного Великого поста.

Впрочем, большинство населения если и ело мясо, то лишь копченое или соленое, то есть жесткое. В Средние века закон запрещал крестьянам охотиться на оленей и другую ценную дичь, мясо которой предназначалось для господ. В 1066 году норманны приняли Закон о лесах, объявив территории, на которых водились олени, запретными для всех, кроме землевладельцев. Лесом по этому закону считалось не скопление деревьев, а именно оговоренная территория. Нарушителей жестоко карали: «А кто убьет оленя либо оленуху, будет ослеплен». Согласно «Англосаксонской хронике», Вильгельм Завоеватель был ярым противником охоты. Он «запретил убивать косуль и кабанов, оленей же любил отеческой любовью. Так же и с зайцами, коих он повелел почитать и не ловить. Богачи при нем роптали, бедняки же трепетали».

Благородный разбойник Робин Гуд заслужил любовь простого народа именно тем, что дерзко нарушал ненавистный Закон о лесах. В отличие от Робина, который чувствовал себя в лесу как дома, крестьяне, за исключением рисковавших своей головой браконьеров, никогда не пробовали оленины. Счастливцы, сумевшие купить корову, барана, кур или другую живность, слишком дорожили ею, чтобы пускать на мясо. Сельскохозяйственных животных использовали как гужевой транспорт и источник молока, шерсти и яиц, но в пищу не употребляли, довольствуясь невкусным мясом мелких лесных животных — белок, птиц, ежей (английское слово «еж» — hedgehog — образовано от hog — «свинья» и hedge — кустарник). Ежа обмазывали глиной и клали в очаг. Через пару часов шар разбивали и извлекали испеченное мясо — иголки при этом оставались в глине. Когда забивали свинью или барана, в пищу шли все без исключения части туши — голова, копыта, потроха. Окорок зашивали в мешковину и коптили, подвешивая к стропилам над очагом.

Каждый день есть мясо мог лишь тот, кому посчастливилось наняться в работники при королевском дворе. Крестьянам оставалось только завидовать придворным и слугам, которые объедались нежнейшим сочным мясом, в течение нескольких часов медленно поджаривавшимся на вертеле. Восхищение англичан перед жареным мясом нашло отражение и в языке: сегодня, когда вертел давным-давно сменила духовка, мясо в ней не «запекают», а по-прежнему «жарят» (англ, roast).

Герой аллегорической поэмы XIV века «Видение о Петре Пахаре» о красном мясе и не мечтал. В своих гастрономических фантазиях он видел цыпленка, гуся, соленый окорок и яйца — при том, что в жизни ему приходилось утолять голод комковатым незрелым сыром, хлебом из бобов и отрубей, петрушкой, луком и капустой. В Средние века 76 процентов калорий в рационе крестьянина обеспечивали хлеб и похлебка. Пастухи из входящей в «Честерский мистериальный цикл» пьесы XIV века едят хлеб, окорок, репчатый лук, лук-порей, чеснок, сливочное масло, молодой сыр, овсяные лепешки, а также довольно неаппетитное, судя по названию, блюдо — баранью голову в подливе из эля и кислого молока. В тяжелые времена Петр и пастухи переходили на кормовые злаки, которые выращивали для скотины. Смешивая ячмень, овес и вику, получали «беревечикорн»; смесь овса, гороха, вики и гречихи называлась «боллимонг».

Засевая поле, крестьянин нередко перемешивал семена нескольких зерновых культур, например рожь с пшеницей. Если гибла одна, оставался шанс, что вторая даст всходы и не позволит умереть с голоду. Из муки пекли грубый «темный хлеб с большим количеством отрубей», который «быстро переваривался и выходил из организма экскрементами». Лучшим способом набить живот оставались корнеплоды, в первую очередь морковь и пастернак, служившие, как в 1584 году писал Томас Коган[120], «простонародью главной пищей всю осень». Те же продукты, какими питались пастухи и землепашцы, приобретали на рынках и горожане. Городские власти пытались следить за тем, чтобы хотя бы хлеб и эль, составлявшие основу рациона населения, продавались по разумным ценам, но у них это плохо получалось: бессовестные перекупщики скупали у крестьян урожай и через своих представителей поставляли на рынок, вздувая цены. На протяжении всей истории страны британцам оставалась присущей одна черта: они потребляли много зерна. Из него варили похлебку, эль и пекли хлеб. В XV веке графу и графине Нортумберленд на завтрак подавали по булке из хорошей белой муки весом около килограмма и «тренчер», служивший в качестве тарелки.

В Средние века пекли хлеб разных сортов — от вкусных булочек из очищенной белой муки («манчетов») до ржаного хлеба из дешевой муки грубого помола. «Белый» и «черный» пекари работали по разным технологиям; так, по закону от 1440 года последний не имел права пользоваться ситом. Откуда взялось слово «ман-чет»? Возможно, оно ведет происхождение от названия высококачественной муки — таупе или от французского глагола manger — «есть». Не исключено также, что в его основе лежит другое французское слово — main, что значит «рука», потому что «манчеты» были размером с кулак.

Основу питания современников Тюдоров составляли супы — густая (англ. pottage) и жидкая (англ. slop) похлебки. Эндрю Бурд так описывает густую похлебку: «Это жидкость, в которой плавает мясо, с добавлением рубленой зелени, овсяной муки и соли». Из сушеного гороха тоже варили похлебку. Порой ее не снимали с огня месяцами, просто доливая в горшок воду и подсыпая горох. Кто не слышал знаменитый детский стишок?

Горох в горшке кипит.

Горох в горшке остыл.

Горох в горшке: поел и сыт,

Хоть девять дней стоит.

Овощи держали на огне долго, полагая, что сырыми они вызывают несварение желудка. Если овощи и включали в состав более «надежных» мясных блюд, то обнаружить их присутствие было невозможно, настолько тщательно их «прятали» в соус или подливу. Одной из главных тем средневекового юмора было неуместное пускание ветров. Шутки подобного рода считались настолько естественными, что их отзвуки оказались зафиксированными даже в правовых документах. Некий живший в XIII веке джентльмен, известный как Роланд Пердун, в качестве платы за особняк Хемингстон в Суффолке был обязан «ежегодно в день рождения Господа явиться пред очи повелителя своего короля, один раз подпрыгнуть, один раз свистнуть и один раз пустить ветры».

Чтобы завезенный из Америки картофель признали пригодным пищевым продуктом, понадобилась мощная кампания по его продвижению: почему-то бытовало твердое убеждение, что он вызывает бурление в кишечнике. Вот что пишет в 1664 году пропагандист картофеля Джон Форстер: «Кое-кто утверждает, что хлеб сей обладает ветрогонным действием. Вот что я им отвечу: этого не может быть, ибо его прежде варят, а затем еще запекают, и посему вызывать ветры он не может».

Аристократы предпочитали хорошо проваренную пищу не только из боязни, что будет пучить живот. Они надеялись уберечься от заразы, притаившейся в плохо вымытых овощах. «Избегайте салатов из зелени и сырых плодов, ибо от них господин ваш может заболеть», — предупреждает автор поваренной книги, изданной в 1500 году.

Во многих рецептах, сохранившихся со времен Средневековья, предписана двукратная термическая обработка продуктов. С точки зрения микробиологии пища, подвергшаяся многоразовому длительному нагреванию, безопаснее для организма. Этого, собственно, и добивались средневековые повара. Современник поздней эпохи Стюартов, журналист Нед Уорд описывает ужасы заражения глистами:

Ты мучим жаждою, мой друг?

Твой прежде ясный взор потух?

И пучит бедный твой живот,

И смрадом жарким дышит рот?

Увы, сомненья нет, поверь мне:

В нутро к тебе проникли черви![121]

В георгианскую эпоху лечились такими средствами, как «глистогонный кекс доктора Уолдрона». Обыватель из Лидса радостно сообщает, что благодаря снадобью доктора Уолдрона изверг из себя «свыше трехсот червей, и некоторые из них были необычайной толщины».

Что касается зелени, то нам неизвестно, употребляли ли ее в сыром виде до 1600 года — точные данные отсутствуют. Зато в дальнейшем появляется вполне достоверная информация, позволяющая судить, какие овощи присутствовали на обеденном столе британских аристократов. В сохранившихся с тех времен инвентарных ведомостях столового серебра упоминаются сосуды для растительного масла и уксуса, предназначенных для заправки салатов. Английский поэт и писатель Джервейс Маркем, живший на рубеже XVI и XVII веков, описывает салат из «шнитт-лука, лука-шалота, редиса, молодого латука, кочанного салата, портулака и прочих трав». Морковь, правда, все еще рекомендовали «отваривать». Общий смысл наставлений: готовить салаты из вареных или маринованных в уксусе овощей, поскольку они «легче усваиваются».

К фруктам относились с не меньшим, чем к овощам, презрением. В Средние века крестьяне собирали в лесу яблоки, орехи, землянику, чернику и даже дикий мед, а также плоды дикой сливы. Дары леса служили «огромным подспорьем беднякам и доставляли им удовольствие». В те времена нищие потребляли гораздо больше фруктов, чем богачи, которые «боялись кишечных инфекций и не имели нужды тащить в рот что придется».

До того как население Британии было обеспечено чистой водой, весьма распространенным недугом оставалась диарея. Собственно говоря, страхом перед кишечным расстройством и объясняется настороженное отношение к овощам, фруктам и ягодам, которые считались сильнодействующим и опасным слабительным (хотя Генрих VIII любил клубнику). Фрукты способствуют «выделению в организме вредных соков», предупреждает медицинский справочник 1541 года. Поэтому, например, яблоки обычно ели в запеченном виде.

Средневековые сорта яблок имели очень красивые названия: Костард, Пепинка, Бландерель. Шекспир (XVI век) упоминает сорта Кожаная кожура (сегодня известен как Рассет), Эпл-Джон и Горько-сладкое. В 1735 году леди Берлингтон хвастает: «Почти весь дом страдает слабым стулом, кроме меня, потому что я ем мало фруктов, и только хорошие». Как не посочувствовать знаменитому своей язвительностью Джонатану Свифту, вынужденному наблюдать, как его приятель с аппетитом уминает «отменные персики»? «Он не переставая жевал их и жевал, но я все же не отважился съесть ни одного»[122].

В викторианскую эпоху фрукты появлялись на столе нечасто, как правило, в припущенном или вареном виде либо в качестве начинки для пирога. Миссис Битон уверяет своих читателей, что даже в «самых тяжелых случаях запора» хорошо помогает обычный виноград. Как ни странно, в викторианскую эпоху в рационе не только женщин, но и детей практически отсутствовали овощи. Кулинарные книги того времени настаивают на необходимости их продолжительной тепловой обработки. Морковь, например, предлагали варить не менее двух часов — для лучшего усвоения (кстати, варить макароны та же книга советует полтора часа). Автор поваренной книги, выпущенной в 1909 году, миссис Битон недвусмысленно заявляет: «Задача кухарки — облегчить и ускорить пищеварительный процесс». В соответствии с составленной ею «Таблицей времени переваривания», сырая квашеная капуста остается в организме не менее четырех с половиной часов, зато вареная покидает его уже через три с половиной часа.

Существует любопытная гипотеза, согласно которой Чарльз Дарвин, как известно, имевший проблемы со здоровьем, хворал именно потому, что как человек своего времени слишком заботился о пищеварении. Страдая расстройством желудка, он принимал «микстуру Фаулера» — препарат, содержащий мышьяк. Возникавшие при этом тошнота и покалывание в пальцах ног считались несомненным признаком положительного действия лекарства. В действительности у Дарвина отмечается двадцать один из двадцати шести симптомов возможного отравления мышьяком.

Лишь относительно недавно, с появлением почти мгновенно усвояемых полуфабрикатов, прекратился поиск способов ускорить процесс пищеварения. В постиндустриальную эпоху угрозу здоровью несут не грязная вода и плохо вымытые сырые фрукты и овощи, а подвергнутые особой обработке, расфасованные и готовые к употреблению продукты. Они аппетитно выглядят и быстро усваиваются организмом, но не способны его надолго насытить. Иначе говоря, лучше есть мясо, чем мясные консервы, свежий хлеб полезнее для здоровья, чем печенье.

Первые попытки введения стандартов в хлебопечение относятся к 1266 году, когда была принята так называемая мера хлеба, устанавливавшая типовой размер буханки. Целью этого акта был контроль над нечистыми на руку пекарями и торговцами. Их махинации разоблачает опубликованный в 1750-е годы памфлет, озаглавленный «Обнаружен яд», в котором рассказывается, на что только ни пускаются пекари, чтобы хлеб выглядел белым и пышным — например, добавляют в тесто известь, мел и даже квасцы. Если верить автору памфлета, особо бессовестные кладут в муку молотые кости мертвецов!

Мошенничество в этой важнейшей отрасли продолжалось на протяжении всей викторианской эпохи, о чем свидетельствуют парламентские отчеты того времени. Так, в отчете за 1862 год говорится, что во многих пекарнях «в тесто регулярно падают с потолка клочья» паутины. Но самой грандиозной аферой, напрямую затронувшей интересы бедняков, была замена мельниц с каменными жерновами на вальцовые мельницы. Мука, полученная по новой технологии, содержала меньше витамина и железа, как и хлеб, который из нее пекли. В результате примерно с 1890 по 1930-е годы участились случаи заболевания анемией среди детей из беднейших слоев населения.

Консервы впервые начали выпускать во времена наполеоновских войн в ответ на нужды армии. Уже в 1840-е годы в продаже появляются «сухие» супы, то есть суповые концентраты. Производители консервированных продуктов сталкивались с массой проблем. Например, концерн Стивена Голднера, сделавший ставку «на вал», постоянно увеличивал объем тары для консервированной говядины, доведя его до 2,7 килограмма. К сожалению, мясо в такой большой банке в середине оставалось полусырым, и в лучшем случае банки взрывались, а в худшем — их содержимое вызывало пищевое отравление. Фантазии производителей и продавцов, желавших нажиться на потребителе, поистине не было предела. Так, при выращивании водяного кресса, из которого готовят салаты, в качестве удобрения использовали стоки бытовой канализации. Мясники, стремясь продать протухшее мясо, «замачивали его в свежей крови».

Но немногие из тех, кто с удовольствием ел консервированные продукты, находя их вкусными и практичными, задумался о последствиях такого питания для здоровья. Есть мнение, что спрос на быструю в приготовлении пищу в Британии породила ранняя индустриализация; отсюда — особое пристрастие британцев к чипсам, картофелю фри и сэндвичам, абсолютно нехарактерное, например, для кулинарных традиций Средиземноморья. В 1855 году компания «Кросс и Блэкуэлл» предложила потребителю бурые пикули, маринованные без использования традиционного зеленого красителя, к слову — ядовитого, и… прогорела. Недовольный любитель пикулей заявил, что при всей своей благодарности к «бескорыстным господам от медицины» за заботу о его здоровье, но лично он предпочитает, чтобы «анчоусы были красными, а пикули — зелеными».

В XX веке технология обработки пищевых продуктов достигла новых высот. Ужин перед телевизором, микроволновки, трансжиры — все эти новшества были призваны облегчить жизнь потребителю и принести доход производителю. О полноценном питании в этом контексте не приходится и говорить. Но появление культуры «фуди» в 1980-е, увлечение сырой рыбой и суши в 1990-е, помешательство на экологически чистых овощах в 2000-е дали толчок росту популярности натуральных продуктов питания. Сегодня мы становимся свидетелями того, как впервые в истории употребление простой сезонной пищи входит в моду.

Глава 42. ПОДНИМЕМ ЛОКОТЬ

После ужина, когда со стола убрана скатерть, по кругу пускают человеческий череп, наполненный бургундским, — обычай, которым я не смею пренебречь.

Ч. С. Мэтьюз, посетивший лорда Байрона в Ньюстед-Эбби, 1809

Итальянское выражение «поднять локоть» означает «выпить»: поднося ко рту бокал, мы действительно поднимаем локоть. Что ж, настала пора поговорить о том, как именно на протяжении веков люди «поднимали локоть». Иными словами, эта глава в нашем повествовании будет посвящена истории застольного этикета.

Сегодня, читая о старинных пиршествах, мы изумляемся, как нашим предкам удавалось столько съедать. Все дело в том, что наши знания о застольях до 1830 года основаны на неверных представлениях о церемонии трапезы. Богатый стол чем-то напоминал современный «шведский», с большим выбором блюд. Никто не требовал от пирующих есть все: они изучали взглядом ассортимент, пока не находили яство себе по вкусу. В состоятельных домах угощение всегда было обильным, и из-за остатков никто не переживал: то, что не смогли одолеть хозяева и гости, прикончат на кухне слуги. В XV веке в доме графа Нортумберленда пятеро слуг, присутствовавших при трапезах двух его сыновей, каждый раз следили за обедающими, затаив дыхание и надеясь на отсутствие у хозяев аппетита.

В Средние века и в эпоху Тюдоров суп ели ложкой, а мясо ножом — вилок не существовало. У каждого имелся собственный нож, который после еды дочиста вытирали о кусок хлеба, а затем убирали в висевший на поясе карман или в ножны. Столовые приборы едокам заменяли пальцы, поэтому, прежде чем сесть за стол, их обязательно ополаскивали в чаше с водой.

Описание обязанностей средневекового официанта дает представление о том, как накрывали на стол. «Соль поставь возле правой руки своего господина, — сообщалось слуге, — а возле левой — один-два тренчера. Слева положи нож, затем белые булочки и рядом — ложку, завернутую в салфетку».

В Средние века и в эпоху Тюдоров еду в главный зал приносили на большом блюде, которое называлось «мес». Каждое из них предназначалось для четырех сотрапезников, которых называли messmates («товарищами по блюду»). Вельможам подавали по четырнадцать-пятнадцать блюд, наименее знатным персонам — одно-два. В богатых домах трапеза проходила в два этапа. После первого грязную посуду убирали и стол накрывали заново. Старший лакей ходил вокруг стола и наливал в оловянные, роговые и деревянные чаши пиво.

В домах знати блюда от окна в стене кухни, или «буфета», в главный зал носила огромная процессия слуг.

Шествием руководил распорядитель, которого именовали трапезничим. Трапезничий Уоллатон-холла в Ноттингеме, согласно инструкции 1572 года, во время обеда должен был «громким голосом пригласить джентльменов и йоменов приблизиться к буфету». Встретив их возле кухни, где уже стояли наготове блюда, он так же громко и торжественно подавал им команду: «Расставляйте, господа». За столом, который стоял на возвышении в дальнем от кухни конце зала, обедающие рассаживались строго по иерархии. На многих картинах можно видеть королей, обедающих в гордом одиночестве, из чего следует, что среди присутствовавших не нашлось достаточно знатного вельможи, достойного разделить монаршую трапезу. О необходимости соблюдения установленных правил напоминают инструкции для средневекового пажа: за один стол допускается сажать главу церкви, императора, короля, кардинала, архиепископа и герцога либо епископа, маркиза, виконта и графа. Но епископ Йоркский, например, считался слишком мелкой сошкой, чтобы сидеть за одним столом с архиепископом Кентерберийским.

В XVII веке члены королевской семьи обедали и ужинали вместе. Об этом можно судить по известной картине, на которой Карл I, его супруга Генриетта-Мария и их сын Карл запечатлены за одним столом. Придворные стоят в отдалении, с почтительным благоговением наблюдая за королевской трапезой из-за балюстрады. В XVIII веке этот странный обычай еще поддерживался в Хэмптон-Корте. Правда, с ослаблением абсолютизма созерцание жующих монарших особ уже не расценивалось как высокая честь, и ритуал содержал в себе элемент фарса. В обеденный зал допускался любой, кто был прилично одет и успевал занять очередь. «Зрители», шумно галдя, занимали места на выстроенных в ряды скамьях. Однажды ограждение, отделявшее их от обеденного зала, обрушилось, и те, кто стоял, навалившись на перила, попадали на пол, теряя шляпы и парики. Возникший переполох «заставил Их Величества от души расхохотаться».

Даже когда за один стол стали допускать людей разного звания, их по-прежнему рассаживали строго по ранжиру. На протяжении всего XIX века приглашенные на великосветский прием входили в обеденный зал по очередности, закрепленной в Книге пэров. Нарушил ее Эдуард VII, определивший для премьер-министра место за столом после архиепископа Кентерберийского. Он обратил внимание на то, что «просто мистера» Артура Бальфура усаживали от него дальше, чем какого-то студента, сына пэра. В начале XX века даже король сообразил, что так быть не должно.

В годы правления короля Якова I в Британию вернулся путешественник Томас Кориат, побывавший в Италии. Он рассказал о потрясшем его воображение столовом приборе, именуемом вилкой. Вилка, настаивал он, избавляет от необходимости лезть грязными руками в общую тарелку. Разумеется, англичане отнеслись к новинке, тем более иностранной, с большим подозрением. «Зачем нам маленькие вилы? Мы же не сено заготавливаем. И так в рот попадем», — возмущался в 1618 году Николас Бретон[123]. Но вилки прижились, а с их появлением переместилась и столовая салфетка. Прежде участники трапезы укрывали ею всю грудь до плеч, чтобы, пальцами захватывая еду с тарелки и поднося ко рту, не запачкать одежду. В XVII веке салфетку стали класть на колени.

Не только столовые приборы стали сложнее и разнообразнее — менялись и застольные манеры. «Рыгать или икать за столом, — пишет Ричард Уэст в своей “Книге по этикету” (1619), — отвратительно, дурно и непристойно». «Не пережевывай мясо с открытым ртом, выставляя его на всеобщее обозрение», — добавляет автор XVI века Хью Роудз. Он также отмечает, что плевать можно, но: «Не оставляй плевок на полу и затопчи его».

На пиршествах времен Тюдоров и Стюартов после мясных блюд устраивали банкет, на котором подавали засахаренные фрукты и уже упоминавшиеся нами «сласти» — кондитерские изделия из орехов, сахара, марципана и пряностей в форме причудливых сооружений, — они радовали глаз и вызывали обильное слюноотделение. Для банкета варили варенье из айвы и слив. Кроме того, существовало множество рецептов, объясняющих, «как правильно засахаривать все виды цветов в том виде, в каком они растут».

Поскольку «сласти» играли скорее декоративную роль, они побуждали гостей к довольно экстравагантным поступкам. Выразив свое восхищение шедевром кулинарного искусства, гости принимались его крушить, — подобно тому, как сегодня в некоторых культурах принято бросать через плечо бокалы. Роберт Мэй[124], живший в XVII веке, описывает буйную сцену, которую наблюдал на банкете, где гостей потчевали кулинарными изысками: «Надрезали корочку пирога, а из него выскочили лягушки! Дамы от неожиданности подпрыгнули и завизжали. Еще из одного пирога вылетели птицы». «Живые птицы и лягушки» вызвали бурное веселье. Иногда на банкете подавали блюда, только выглядевшие съедобными. Так, в 1443 году во время празднования в честь вновь назначенного архиепископа Кентерберийского на стол поставили сахарную скульптуру, изображающую «Святого Андрея в обрамлении золотых лучей, восседающего на алтаре главного храма страны». Не исключено, что скульптура была выполнена вовсе не из сахара, а из дерева или гипса.

В георгианскую эпоху званые обеды и ужины по-прежнему организовывали по принципу «шведского стола», но теперь они включали, кроме двух перемен основных блюд, еще и десерт. В наставлениях лакею от 1827 года с военной точностью указывается, как расставлять блюда на столе вокруг центрального элемента — многоярусной серебряной вазы, наполненной фруктами и приправами и украшенной свечами: «строго по линии», иначе «те, кто сидит во главе и в конце стола, заметят погрешности».

Хоть стол и ломился от яств, тянуться за далеко стоящим блюдом было не принято. Иногда изголодавшийся гость совал слуге монету, чтобы тот поставил перед ним его любимое блюдо. Женщины вообще вставали из-за стола полуголодными, ибо «даме не приличествует много есть; по природе своей она существо ангелоподобное и не должна искать плотских удовольствий». Резать мясо входило в обязанность хозяйки дома, и присутствующие терпеливо ждали, пока она орудовала ножом. Особенной необходимости в том, чтобы мясо резала именно хозяйка, конечно, не было, но это действо входило в ритуал гостеприимства. Молодая леди Мэри Уортли Монтегю трижды в неделю брала соответствующие уроки, оттачивая свое мастерство на деревянных моделях разных частей туши.

Во время застолий георгианского периода вино в бокалы слуги по просьбе гостей наливали из бутылки, стоявшей в ведерке со льдом. Само ведерко располагалось в нише в конце обеденного зала. Бокалы для воды стояли на столе. Тайные якобиты — сторонники потомков католика Якова II, претендовавших на британский трон (и потому находившихся в изгнании по ту сторону Ла-Манша), — украдкой поднимали бокалы за «короля за морем», символически пронося их над кувшином с водой.

Воду в бокалах использовали не только для питья. В ней мыли пальцы или полоскали ею рот. В 1766 году Тобайас Смоллетт возмущался тем, что даже воспитанные люди, следуя «скотскому» обычаю, «отхаркивают, сплевывают и отрыгивают в бокалы мерзость со своих десен».

Лишь в 1830-е годы трапеза по принципу «шведского стола» уступает место так называемой русской сервировке. Согласно этому предположительно русскому нововведению, блюда ставили не на главный стол, а на боковой, слуги раскладывали еду по тарелкам и подавали их каждому из присутствующих. Некоторые элементы прежнего обычая еще сохранялись в течение какого-то времени: так, в 1850-е годы супницу и рыбное блюдо ставили на стол до того как рассаживались гости, но уже в 1880-м все блюда подавали обедающим на отдельных тарелках, как это принято в наши дни.

«Русская сервировка» дала толчок росту производства столовых приборов: чем больше блюд, тем больше требуется вилок и ножей. Отныне их раскладывали по обеим сторонам тарелки все более плотными рядами. Впрочем, чрезмерное увлечение количеством столовых приборов воспринималось как дурновкусие, свойственное нуворишам. Рыбный нож, например, быстро стал признаком вульгарности. («Закажи по телефону рыбные ножи, Норман», — говорит персонаж стихотворения Джона Бетчемена, высмеивавшего мещанскую привычку подражать аристократам.) Если вам посчастливилось унаследовать георгианское столовое серебро, вряд ли вы придете в восторг от необходимости по десять раз в течение обеда или ужина менять тарелки, а вместе с ними ножи и вилки. Но лишь в конце XX века тенденция использовать в сервировке как можно больше столовых приборов пошла на спад. Сегодня многие и вовсе предпочитают обходиться без ножа — если сидишь с тарелкой на диване, он не нужен.

Как ни парадоксально, переход к «русской сервировке» был экономически оправданным. Для «шведского стола» еды приходится готовить больше, чем могут съесть гости. Конечно, остатки обычно отдавали беднякам и нуждающимся, так что добро не пропадало. Американка Консуэло, свежеиспеченная герцогиня Мальборо и в 1890-е годы хозяйка Бленхеймского дворца, велела раскладывать недоеденные мясные и сладкие блюда в разные жестянки из-под продуктов и раздавать их жителям близлежащих деревень (прежде все объедки сваливали в одну емкость). Но, бесспорно, новая манера подачи блюд за столом избавляла хозяев от необходимости готовить с избытком.

В эдвардианский период, когда популярность «русской сервировки» достигла апогея, для званого обеда на десять персон могло понадобиться до пятисот столовых приборов и предметов посуды. По словам дворецкого Фредерика Горста, при виде хорошо обученных слуг, подающих блюда в соответствии с меню, у гостей создавалось впечатление, будто они исполняют некий сложный танец: «Лакеи двигались слаженно, сменяя один другого» и демонстрируя «мастерство, оттачиваемое годами». Сегодня подобную картину можно наблюдать скорее в дорогом ресторане, чем в частном доме. В наше время обед или ужин из множества блюд устраивают лишь по особым случаям. Однако в 1939 году, когда принадлежавшая к высшему классу, но бедствовавшая Моника Диккенс устроилась кухаркой в чужую семью, такая трапеза никого не удивляла. Первый же работодатель поручил ей приготовить «небольшой скромный обед из следующих блюд: салат-коктейль с омарами, суп, тюрбо под соусом морне, фазан с овощами, фруктовый салат и десерт».

1903 год. Нам кажется, что в старину люди за один присест поглощали огромное количество пищи, и виной тому наши неверные представления о церемонии трапезы. Впрочем, толстяки были и тогда!

Текст на левой части иллюстрации: «Страдающие от тучности должны принимать таблетки Фелла для похудения. Правительственный сертификат».

Текст на правой части иллюстрации: «Добреет с каждым днем».

На наш взгляд, объедаться так каждый день просто неприлично. Но не будем забывать, что порции в прежние времена были гораздо меньше, чем сегодня. Кроме того, в перечисленных блюдах много белка и мало углеводов, особенно если сравнить их со столь популярной нынче тарелкой макарон под томатным соусом. С точки зрения медицины тюрбо и фазан обеспечивают более сбалансированную диету, чем блюда мгновенного приготовления, которыми питается современный средний класс.

Глава 43. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ СОУСОВ

У англичан двадцать религий и всего один соус.

Слова французского посла, приведенные в эссе Ланселота Стерджона, 1822

Эссе Ланселота Стерджона «О физических и политических последствиях соусов» впервые было опубликовано в 1822 году. Этот труд посвящен рассмотрению связи между едой и политикой, а также анализу сложного отношения британцев к французской кухне, которое лучше всего передает выражение «любовь-ненависть». Стерджон утверждает, что изысканный соус, представляющий собой однородную смесь, является залогом благополучия нации, — не менее ценным, чем приготовивший его повар. «Всякому должно быть очевидно, какое значение приобретает искусство, объединяющее собой всю социальную ткань». Однако в то время соусы не приветствовали, презирая их как французское изобретение и всячески высмеивая. Британцы считали, что соусы — это дань моде, а не продукт питания.

В далекие времена норманнского господства правители Англии говорили по-французски, а их подчиненные — по-английски. Противостояние культуры завоевателей и покоренных народов явно прослеживается в продуктовых ведомостях XI века, где названия животных даны по-англосаксонски — на языке слуг, которые их выращивали: «корова» (cow), «баран» (sheep), «свинья» (swine), «боров» (boar), «олень» (deer). Но мясо этих животных появлялось на столе господ-норманнов уже под французскими названиями: «говядина» (beef), «баранина» (mutton), «свинина» (pork), «бекон» (bacon), «оленина» (venison).

Налаживание международных отношений и подтверждение взаимного расположения нередко осуществлялось за столом. Делалось это очень просто и наглядно. Так, на праздновании, устроенном по случаю коронации Генриха VI, первая перемена блюд включала угощения с символами его владений — Англии и Франции: «Кусочки мяса, яйца, фрукты и пряности в красном желе с вырезанными белыми львами; королевский крем с золотым леопардом; оладьи в форме солнца, с геральдической лилией».

При составлении королевских меню символике уделяли огромное внимание. Непопулярные в стране короли Ганноверской династии окончательно испортили себе репутацию, питаясь блюдами родной немецкой кухни — колбасой, рейнским супом и капустой. (Обоими презрительными прозвищами — «краут» и «бош» — немцы обязаны своей любви к капусте.) Тем временем их конкуренты-якобиты зарабатывали политический капитал, демонстрируя пристрастие к «девонширской запеканке»[125], которую запивали старым добрым английским пивом.

Вопреки утверждению Стерджона, соусы у англичан все-таки были. Например, в кулинарной книге елизаветинских времен приводится рецепт «соуса к жареному кролику», — говорят, он очень нравился Генриху VIII. Соус готовили на основе сливочного масла, к которому добавляли петрушку, черный перец и «немного хлебных крошек» в качестве загустителя. Карл II, находясь в изгнании во Франции, пристрастился к французским соусам. После его возвращения в Англию в 1660 году соусы на какое-то время даже вошли в моду: поваренная книга Ханны Вулли, изданная в 1677 году, содержала рецепты 72 соусов, некоторые из которых назывались французскими. Но широкого распространения эти соусы не получили. Британцы продолжали с подозрением относиться к блюдам со слишком сложной рецептурой наподобие запеканок и рагу. В художественной литературе французские блюда вплоть до 1813 года противопоставлялись сытному и полезному для здоровья английскому жаркому и символизировали моральное разложение употреблявшего их персонажа. Так, в романе Джейн Остин «Гордость и предубеждение» невоспитанный и апатичный мистер Херст, узнав, что главная героиня «предпочитает рагу жаркому», попросту перестает ее замечать.

В 1821 году справочник «Наставления кухарке» пытался убедить скептически настроенных читателей в преимуществах доступного «рагу из мелко нарезанного мяса и тушеных овощей, рецептов приготовления коего великое множество. Во французской кухне их свыше шестисот, и ежедневно придумываются новые». У французов были все основания полюбить рагу: в более жарком климате мясо портилось быстрее и тушение помогало замаскировать неприятный запашок. Англия была лучше обеспечена парным мясом, так что британцы могли себе позволить с высокомерием пренебрегать рагу, храня верность жаркому, которое было и остается символом истинной респектабельности. Впрочем, нелюбовь к французским соусам в какой-то мере объяснялась обыкновенной завистью. В Британии лучшими и наиболее высокооплачиваемыми поварами всегда были французы: ничто не могло произвести на гостей такого сильного впечатления, как приготовленный из множества компонентов изысканный соус. На втором месте после поваров-французов стояли повара, обучавшиеся у французов. К их числу относился повар георгианского периода Уильям Веррал. Однажды, оказавшись в Суссексе в доме состоятельных людей, он поразился примитивному устройству английской кухни: никаких кастрюль, всего один сотейник и одна сковорода, да и та «черна, как моя шляпа», и снабжена «длинной ручкой, перегораживающей половину кухни». Когда он попросил сито, ему принесли решето, использовавшееся для посыпания песком пола.

Веррал составил внушительный список утвари, которая, как он считал, необходима для приготовления блюд французской кухни. В нем присутствовали восемь маленьких и два больших сотейника, разъемные формы для выпечки кексов, соковыжималка для лимона, сахарные щипцы, длинная металлическая вилка для поджаривания хлеба на огне, тонкий вертел (для зажаривания, например, жаворонков), противни, горшки для консервирования и «пестик для горчицы». Но прежде всего ему требовались кастрюли для приготовления соусов. На самом деле кастрюли воцарились на кухне только в конце XVIII века, когда здесь появились плиты: котелок с круглым дном просто не мог устоять на плите. Кулинаров георгианской эпохи не пришлось долго убеждать в том, что на кухне следует иметь не одну, а несколько кастрюль, лучше всего — полный комплект. В 1788 году фирма «Стоун энд компани» разместила на страницах «Таймс» рекламу, сообщавшую читателям о значительном улучшении «качества оловянной посуды. Теперь у вас есть дешевая и безопасная кухонная посуда, с которой не сравнится никакая другая». Разумеется, противостоять такой рекламе было нелегко.

Женщины дорожили своими кастрюлями как ценным подарком жениха на свадьбу, как полезной в хозяйстве утварью и даже как оружием.

Кастрюли, как правило, изготавливали из меди, изнутри покрывая оловом. Оловянное покрытие было необходимо, чтобы медь, способная вступать в реакцию с кислотами с выделением ядовитых веществ, не соприкасалась с пищевыми продуктами. Со временем оловянный слой истончался, и его подновляли, для чего обращались к лудильщику. Ремесленники, занимавшиеся лужением кастрюль и другим мелким ремонтом, сами ходили по домам с предложением своих услуг.

Итак, в георгианский период многие домохозяйки мечтали о комплекте кастрюль. Если мужчина дарил незамужней даме кастрюлю, это означало, что скоро они поженятся. При разводе с разделом имущества жене доставалось немного, но уж свои кастрюли, не говоря о нарядах, она всегда могла отсудить у бывшего мужа. В случае домашнего насилия грохот кастрюль мог использоваться как призыв на помотць, а сами кастрюли — как средство самообороны. Высокая репутация французской кухни, включая ее знаменитые соусы, более не нуждалась в подтверждениях; слава о ней шагнула и за океан, в Новый Свет, где к 1950-м годам сложилась своя культура питания. Жаркий климат, огромные просторы и привычка американцев проводить время на природе в немалой мере способствовали росту популярности барбекю — мяса, жаренного на углях. Но и здесь более изысканная кухня по-прежнему неизменно ассоциируется с Францией. Джулия Чайлдс, обожавшая соусы, старательно приобщала к ней обывателей. Ее книга «Осваивая искусство французской кухни» (1961) и телевизионное шоу «Французский повар» призывали «обходящихся без прислуги американских домохозяек» махнуть рукой на «семейный бюджет, талию, занятость и детское питание» и «приготовить наконец что-нибудь восхитительно вкусное». Элизабет Беннетт была бы в ужасе.

Глава 44. ОНИ ЧТО ЖЕ, ВООБЩЕ НЕ ПРОСЫХАЛИ?

Представьте себе, хотя воды в Лондоне в изобилии, притом вполне хорошего качества, но ее никто не пьет! В этом краю жажду утоляют пивом!

Сезар де Соссюр, 1720-е

Иногда складывается впечатление, что в старину люди потребляли алкоголь в чудовищных количествах. Во-первых, все подряд пили эль или пиво, предпочитая их воде. Объемы выпитого поражают воображение. Например, в имении Хамфри Стаффорда, герцога Бекингема, пива за год выпивали более сорока тысяч галлонов, а пивоварня Фаунтинского аббатства каждые десять дней производила шестьдесят баррелей крепкой разновидности этого напитка.

В крупном домохозяйстве за пиво во время трапезы отвечал дворецкий, по-английски — батлер. Существует две гипотезы о происхождении этого слова: либо от английского butt («пивная бочка»), либо от французского botterlie («пивной подвал»). Опасная близость к спиртному нередко служила причиной весьма распространенного «недуга дворецкого» — алкоголизма. «Дворецкие вечно чем-то недовольны, — жалуется в XVII веке возмущенный работодатель, — они редко бывают трезвыми и постоянно прикладываются к рюмке». Дворецкому Питеру Уайтли повезло: хозяйка дома, в котором он служил в 1960-е, помогла ему исцелиться от пьянства. «Она оплатила мое лечение у самого лучшего врача». Впрочем, большинство людей старались, в отличие от дворецких, не напиваться допьяна. Они действительно ежедневно употребляли слабоалкогольное пиво, но утолять им жажду было безопаснее, чем водой, не говоря уже о том, что в пиве содержатся питательные вещества, необходимые работающим для поддержания сил.

Британский климат славится своим непостоянством. В «теплые столетия» (X–XI века) в Англии процветало виноградарство. В 1289 году епископ Херефордский производил на своих землях 882 галлона белого вина. Но в основном из английского винограда делали «верджус» — кислый забродивший сок, а вино привозили из других стран.

Излюбленным напитком британцев очень долго оставалось крепкое гасконское вино, поставки которого прекращались в периоды войн с Францией или из-за разногласий с голландскими торговцами. В XVII веке французские и немецкие вина уступили первенство в списках импортируемого алкоголя сладким винам из Португалии и с Канарских островов. Объемы выпиваемого снова поражают воображение: к примеру, в XIV веке каждому члену гарнизона Дуврского замка выдавали в день кварту (1,36 л.) вина.

Но вино, как и пиво, в те времена не было таким крепким, как сегодня. Терпкие молодые английские вина («верджусы») были не так ужасны, как может показаться, тем более что в них добавляли сахар и специи. Выдержанного вина в то время не существовало; хранили его в бочках, которые пропускали воздух, в результате чего вино приобретало горьковатый привкус. Разливать вино в бутылки научились лишь в поздний тюдоровский период, когда и появилась возможность оценить букет выдержанного вина.

В Ирландии крепкий алкоголь приобрел популярность раньше, чем в Англии. Уже в XVI веке современники Тюдоров уверовали в чудодейственную силу крепких спиртных напитков, которые «рассеивали печали» и «добавляли ума». Спирт называли «сердечной водой», полагая, что он полезен для сердца. «Живую» или «горящую воду» принимали в лечебных целях. Увы, целебная сила горячительных напитков не спасла людей от чумы во время эпидемии 1593 года, хотя их употребляла вся страна. В результате доверие к винокурам заметно снизилось.

Хотя крепкие спиртные напитки пользовались широкой популярностью, а пиво входило в обычный рацион питания, нельзя сказать, что употребление алкоголя не встречало порицания. Есть мнение, что средневековые воины перед битвой «принимали на грудь»: для храбрости и чтобы заглушить боль от ран. Но бытовое пьянство не приветствовалось. «Если некто сознает, что пьян, — пишет врач тюдоровской эпохи, — пусть прочистит себе желудок, выпив воды с растительным маслом, либо вызовет рвоту с помощью пера, или веточки розмарина, или хоть пальцами, а нет, так пусть ложится спать». В 1552 году из-за «невыносимых безобразий и беспорядков», устраиваемых посетителями пивных, был принят первый закон об ограничении торговли спиртными напитками. С тех пор владельцы питейных заведений должны были приобретать у местного мирового судьи лицензию на ведение дела.

Жалобы на пьянство не прекращались. В 1575 году поэт Джордж Гаскойн пишет: «Пьянство — это уродливое растение, проникшее в чудесные сады Англии». Но люди продолжали пить. Британская элита, собираясь в мужской компании, предавалась обильным возлияниям. В XVII веке большой сосуд для охлаждения вина и серебряное ведерко для льда числились среди необходимых предметов имущества аристократа. Принимая в своем доме гостей, он угощал их вином, которым слуги по первому требованию наполняли бокалы за обедом или ужином. Слуга подавал участнику застолья полный бокал, тот выпивал его залпом и возвращал слуге — ополоснуть и наполнить снова. По окончании обеда дамы церемонно перемещались из столовой в гостиную, что служило мужчинам сигналом к позволению пускаться во все тяжкие. Равнодушный к выпивке Джон Ивлин называл этот обычай «пыткой алкоголем». У кого бы в гостях он ни обедал, ему приходилось заранее морально готовиться к тому, что его печень ждет тяжкое испытание. «Не могу точно сказать, почему они столько пьют: то ли из желания убить время, то ли из любви к спиртному». К некоторым аристократам, предупреждает он, «небезопасно наведываться с визитом после ужина». А вот дамам не полагалось увлекаться горячительными напитками.

Чтобы не отвлекаться по пустякам, ночные горшки компания выпивох держала под рукой — в посудном шкафу или на боковом сервировочном столе (что, на современный взгляд, довольно эксцентрично). Не все одобряли подобное поведение. По словам Рэндла Холма, жившего в XVII веке, «веселая компания, собираясь за чашей эля», держит ночные горшки на виду «не ради удобства, а нарочно, демонстрируя друг другу собственное скотство». Посетивший Англию в 1784 году Ларошфуко был неприятно удивлен, увидев, как участники попойки мочатся у всех на глазах: «На столике у стены стоят в ряд ночные горшки, и любой может справить нужду, пока остальные пьют, — у них это в обычае. Никто и не думает укрыться — просто верх неприличия». Англичане всегда упрекали французов в изнеженности, те в ответ называли их мужланами.

Извечный британский порок — любовь к попойкам. Женщины удалились в гостиную пить чай, оставив мужчин пьянствовать в столовой.

Вместе с тем англичане сохраняли глубокую привязанность к своему родному элю. В XVIII веке началось всеобщее помешательство на джине, и общество забило тревогу — не только потому, что джин валил с ног, но и потому, что в отличие от пива он был оторван от духа старинных рыцарских традиций. Пиво, а не джин «наполняло силой руки наших предков, помогало им принимать мудрые решения и побеждать в бою».

В XIX веке под влиянием церкви в Англии возникло мощное движение за трезвый образ жизни, но и оно не смогло искоренить тягу к дьявольскому зелью: в 1877 году количество выпитого алкоголя в пересчете на душу населения достигло пика — такого история страны не знала ни до, ни после. По воспоминаниям слуги, отвечавшего за освещение в усадьбе Лонглит-ха-ус в Уилтшире, в 1915 году «пиво разрешалось пить круглые сутки, наливали его в высокие медные кружки, похожие на большие кувшины, и подавали даже к завтраку». В том же году министр финансов Дэвид Ллойд Джордж, известный сторонник Движения трезвенников, заявил, что «во время войны алкоголь наносит больший урон, чем все вражеские подводные лодки, вместе взятые». Но в действительности снижению потребления спиртного гораздо больше, чем любые правительственные инициативы, способствовали именно две мировые войны.

Производство спиртных напитков в домашних условиях к тому времени уже прекратилось, а пивоваренная промышленность оказалась в трудном положении, потому что все ресурсы с 1914-го по 1918-й и с 1939-го по 1945-й годы расходовались на совсем другие цели. До конца 1950-х объем потребления спиртного оставался в Британии ниже показателей, зафиксированных в викторианскую эпоху. После войны, когда жизнь снова наладилась, алкоголь вернулся в повседневную жизнь англичан. На приемах с коктейлями, вошедших в моду в 1950-е, гостям обязательно подавали спиртные напитки. В пьесе Майка Ли «Вечеринка у Эбигейл» (1977), действие которой происходит в 1970-е годы, гостеприимная, но бестолковая Беверли поит своих гостей до упаду, а тем временем «за кулисами» пятнадцатилетняя Эбигейл устраивает друзьям собственную бурную вечеринку. В 1980-1990-е индустрия алкогольных напитков ориентировалась на молодежь, которая росла с убеждением, что спиртное менее вредно, чем уже ставшие легкодоступными наркотики.

Тот факт, что многие наши современники предпочитают пить дома, всерьез огорчает владельцев пабов. Самыми пьющими считаются представители среднего класса и среднего возраста из числа высококвалифицированных специалистов, которые нс садятся ужинать без вина. Сегодня многие понимают, что алкоголь вреден для здоровья, и уровень потребления спиртного ниже того, что был в викторианскую эпоху. Но нестареющая британская традиция шумных попоек по-прежнему жива.

Глава 45. НЕНАВИСТНОЕ МЫТЬЕ ПОСУДЫ

Ненавижу разговоры о феминизме, которые сводятся к одному: кто моет посуду? Но в итоге кому-то все равно приходится ее мыть, будь она неладна.

Мэрилин Френч, 1978

До появления посудомоечной машины не только в особняках, но и в более скромных жилищах имелось специальное помещение для мытья посуды — судомойня. В книге «Наставления судомойкам» (1677) перечислены их обязанности: «Мыть и дочиста отскребать тарелки и блюда, а также чайники, горшки, кастрюли и ночные вазы».

Судомойню использовали не только для мытья посуды. Там еще мыли пищевые продукты, ощипывали, свежевали и потрошили битую дичь и птицу. Помимо каменных раковин в судомойнях стояла деревянная кухонная мебель (кое-какие предметы, сохранившиеся со времен Средневековья, можно видеть в Хаддон-холле в графстве Дербишир), иногда там готовили соленья или консервы.

В средневековых судомойнях посуду мыли черным мылом, сваренным из песка, золы и льняного масла — отвратительным на вид, но успешно уничтожавшим жир. В XVII веке использовали «мыльное желе». Его делали из смеси измельченного мыла, воды и соды. Опытная судомойка знала, что медные кастрюли можно начистить до блеска с помощью лимона и соли (эффективное средство — я проверяла). Миссис Блэк в книге «Домашняя кухня» (1882) рекомендует использовать для мытья кастрюль «теплую воду с небольшим количеством соды. Раз в неделю кастрюли необходимо подвергнуть более тщательной чистке. Протрите внутреннее оловянное покрытие мылом с добавлением мелкого песка или куском пемзы, пока стенки не заблестят».

Мытье посуды всегда было одним из самых утомительных видов домашнего труда. Альберт Томас, знакомый с ним не понаслышке, рассказывает, что в 1920-е даже после скромного званого ужина на десять персон ему приходилось перемывать 324 предмета столового серебра, фарфоровой посуды и бокалов, — и это не считая кастрюль. Моника Диккенс, в 1930-е служившая в частном доме кухаркой, описывает жуткое состояние кухни после ужина: «В раковине громоздятся кастрюли, все до одной грязные. На полу — стопки тарелок и блюд, не помещающихся на столе и буфете». Она пролила немало слез, по ночам отдраивая посуду чистящим порошком «Вим». Впрочем, если в процессе участвует несколько пар рук, дело идет веселее. В домах, расположенных далеко за городом, где развлечений было мало, прислуга превращала мытье посуды в своеобразную забаву. Дворецкий Эрик Хорн вспоминает, как все, кто работал в доме, «собирались на кухне, приходили даже конюхи и садовники, и дружно мыли посуду — просто так, за компанию».

Мытье посуды и чистка столового серебра очень вредны для рук. Бывшего лакея всегда можно было опознать по большим пальцам: если в штате прислуги не было специальной горничной, именно он чистил серебро полировальным порошком, в кровь стирая пальцы. «Чистка серебра — адская работа, — пишет дворецкий Эрнест Кинг. — Хуже ее нет… Мозоли лопаются, но, несмотря на боль, ты продолжаешь свое дело. В конце концов кожа на руках дубеет и перестает волдыриться». Чистка ножей требовала не меньше терпения и мастерства. Согласно «Наставлениям лакею», лучше всего годилась смесь горячего растопленного бараньего жира и истолченного в порошок кирпича.

Как и в прочих случаях, мытье посуды давало лишний повод подчеркнуть разницу в социальных статусах. Например, в XX веке хозяйка Кенсингтонского дворца принцесса Марина сама дважды в год перемывала коллекцию декоративного фарфора. Фарфор после семейных трапез мыл дворецкий, а обычную посуду, из которой ели слуги, поручали кому попроще.

Когда люди, прежде имевшие прислугу, сами начали мыть за собой посуду, они поняли, что чувствовали те, кто работал у них на кухне. Лесли Льюис[126], вспоминая загородный дом в довоенном Эссексе, где прошло ее детство, описывает «две широкие неглубокие раковины, расположенные под окном. Лишь во время войны, в 1939 году, когда мне самой пришлось мыть посуду, я ужаснулась, до чего это неудобно». Почему же раковину для мытья посуды устанавливали так низко? Ответ удручает: она была приспособлена для подростков и детей — во многих домах детей использовали вместо посудомоечных машин.

Одна из ранних моделей механических посудомоечных машин (около 1930 года).

Первый патент на изобретение механической посудомоечной машины был оформлен в 1850 году в США на имя Джоэла Хотона. Устройство представляло собой деревянный бак с рукоятью сбоку. При вращении рукояти на посуду разбрызгивалась (довольно неэффективно) вода. Подобно многим другим техническим новинкам, посудомоечная машина превратилась в практичный бытовой прибор не сразу — не раньше 1920-х годов, когда появилась возможность подключить ее к водопроводу и электросети. Несмотря на это, посудомоечную машину, так же как вытяжку и кухонный комбайн, — в отличие от плиты и холодильника — коммерческий успех настиг только после Второй мировой войны.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. УРОКИ ИСТОРИИ

Паралич все сильнее сковывает мою руку, и я больше не могу вести дневник. Вот моя последняя фраза: прощайте навсегда.

Последние слова, написанные леди Сарой Каупер

Это конец одной истории и начало другой. Наши сегодняшние жилища теплее и удобнее, чем те, в каких люди жили прежде, не говоря уже о том, что в них легче поддерживать порядок. Но я уверена, что, как ни странно, следующий шаг в их развитии многим из нас покажется отступлением назад. Запасы нефти в мире сокращаются, и будущее нашего дома будет зависеть от того, сумеем ли мы извлечь нужные уроки из прошлого с его примитивными технологиями. Нам есть чему поучиться у наших предков.

Дома в Беддингтоне (графство Суррей) спроектированы для минимального потребления тепла и воды. «Трубы» на крыше не предназначены для удаления продуктов горения топлива — они обеспечивают вентиляцию помещений и теплообмен.

Сегодня в Британии новое жилищное строительство осуществляется в рамках концепции «дома на всю жизнь», которая удивительно близко напоминает средне-вековые традиции. Комнаты в таком доме снова должны стать многоцелевыми. В гостиной должно быть предусмотрено место для двуспальной кровати — на тот случай, если хозяин дома заболеет и не сможет подниматься по лестнице в спальню. Переднюю следует планировать так, чтобы при необходимости в доме можно было установить лифт, связывающий гостиную с ванной. Одним словом, время комнат узкого назначения, расцвет которых пришелся на XIX столетие, заканчивается, и на первое место снова выходит возможность приспосабливать помещение под насущные нужды обитателей дома.

Когда запасы нефти иссякнут, в домах снова появятся дымоходы. Единственные по-настоящему неисчерпаемые источники энергии — это ветер (который трудно использовать в городских условиях), солнце и дрова. Леса, если о них заботиться должным образом, могли бы вечно обеспечивать нас топливом. К счастью, уже возвращаются печи, работающие на растительной биомассе, и их популярность в ближайшее время будет неуклонно расти. Проектировщики жилья все больше внимания уделяют такому фактору, как солнечный свет. Когда-то давно, выбирая место для строительства нового дома, люди искали местность с «хорошим воздухом». Современная грамотная планировка предполагает, что летом в жилые помещения должно попадать как можно меньше солнца, а зимой — как можно больше. Большинство новых домов придется разворачивать фасадом к югу, чтобы повысить эффективность установленных на скатной крыше солнечных панелей и создать наилучшие условия для содержания зимнего сада, что неизбежно нарушит традиционную планировку улиц.

Дымоходы будут выполнять еще одну важную функцию: обеспечивать естественную вентиляцию помещений (сегодня с этой задачей справляются вентиляционные шахты в многоквартирных домах). Подобно корабельной трубе, дымоход вытягивает из дома затхлый воздух. Кондиционеры очень скоро станут непозволительной роскошью — слишком много дорогостоящей электроэнергии они расходуют, — и их с успехом заменит старый добрый дымоход, оборудованный особым устройством для сокращения тепловых потерь.

Стены домов станут толще, приблизившись к средневековым стандартам, что позволит сохранять в помещениях тепло, а главное — прохладу в условиях глобального потепления. Размеры окон уменьшатся, и не только потому, что затраты энергии на производство стекла чрезвычайно высоки, но и потому, что стекло — прекрасный проводник тепла. Я сама живу в высокой стеклянной башне, построенной в 1998 году, и не могу не согласиться с Фрэнсисом Бэконом, подвергавшим суровой критике дворцы якобитской эпохи, сплошь состоявшие из окон. «В доме, где много окон, — пишет он, — не знаешь, куда деваться от солнца или холода».

Мы увидим, как снова появятся ставни, помогающие защитить дом от проникновения тепла извне. Помимо глобального потепления климата мы столкнемся и с дефицитом пресной воды. Во многих домах уже установлены водяные счетчики, но потребление воды в Британии по-прежнему остается недопустимо высоким: 160 литров в сутки на одного человека. Правительство надеется, что к концу текущего десятилетия нам удастся снизить эту цифру до 80 литров (объем большой ванны), и этого будет хватать на смыв туалета, приготовление пищи, уборку комнат и личную гигиену. Сегодня уже существует аналог примитивного туалета типа засыпной ямы — это экологичный биотуалет, в котором нечистоты превращаются в компост. Мы привыкнем к повторному использованию «серой» (то есть не идеально чистой) бытовой воды, например для смыва туалета. Вода станет таким же ценным ресурсом, как в старину, когда ее приходилось таскать в дом ведрами, и мы будем ее экономить. Вспомним, что в викторианскую эпоху среднесуточный расход воды составлял 20 литров на человека.

Уже сейчас начался возврат к природным материалам — дереву, шерсти, известковому раствору. Это так называемые дышащие материалы, наносящие минимальный вред окружающей среде. В последние десять лет в Британии снова стали строить дома на деревянном фундаменте. Нам придется вернуться к средневековым привычкам повторного использования ресурсов, а свои дома мы будем ремонтировать и обновлять. Территория нашего острова не очень велика. Между тем мы, по оценкам, должны ежегодно возводить две тысячи новых домов, чтобы обеспечить жильем растущее население и распавшиеся семейные пары, не говоря уже о притоке мигрантов. По данным Агентства пустующего жилья, сегодня в стране не занято семьсот тысяч домов. Самый простой и очевидный шаг — отремонтировать их и пустить под жилье, как это делали в прошлом при более скудных ресурсах. Складывается впечатление, что сегодня мы относимся к домам как к одноразовой упаковке — никто не строит «на века». В будущем мы станем уделять больше внимания выбору строительных материалов, принимая в расчет затраты энергии, необходимые для их производства.

В новых «старых» домах поддерживать чистоту и порядок будет труднее. Когда антибиотики перестанут защищать нac от бактерий, а это, по-видимому, случится через несколько десятилетий, нас снова начнут одолевать болезни разной степени тяжести, и нам придется с ними мириться, — лекарств не станет. Не станет и чистящих средств для избавления от грязи. Физический труд возрастет в цене. Нам придется заново учиться выращивать продукты питания, готовить еду и вести домашнее хозяйство по старинке, как это делала кухарка викторианской эпохи миссис Пантон — настоящий виртуоз по использованию отходов: у нее ничего не пропадало.

Нынешние архитекторы и строители тоже заинтересованы в том, чтобы люди не просто населяли дома, а «обитали» в них. Немало ценных идей мы можем почерпнуть из опыта благоустройства городов тюдоровской эпохи: это были густонаселенные агломерации, удобные для пешеходов, в которых богатые и бедные жили бок о бок. На рынках продавались местные сезонные продукты питания. Подобные рынки уже появляются и в наши дни.

В XX веке на окраинах городов выросли микрорайоны муниципального жилья, что, по мнению многих, повлекло за собой губительные социальные последствия. Малоимущие, вынужденные жить на выселках, чувствуют себя — и на самом деле становятся — еще беднее, тогда как средний класс селится в тихом и уютном «зеленом» центре. Для благополучия общества необходимо, чтобы представители разных его слоев ощущали себя соседями. Это побуждает их общаться и присматриваться друг к другу. Именно такая атмосфера царила в загородных особняках наподобие Хардвик-холла: его хозяйку Бесс Хардвик и десятки людей, находившихся под ее покровительством, разделяло минимальное расстояние в несколько метров. Разумеется, между ними существовало социальное неравенство, но, несмотря на него, все обитатели усадьбы участвовали в общем деле. Идея такого близкого соседства может показаться консервативной, но OEia по-своему радикальна. Сегодня материальное расслоение между людьми очень велико, и мы не имеем ни малейшего понятия о том, какую жизнь ведут те, кто богаче или беднее нас. Мы слишком много времени проводим в своих уютных квартирках, самодовольно взирая на мир из окна. Родители боятся выпускать детей на улицу, превращая их в своих пленников. Мы почти ничего не знаем о своих соседях. Но истощение природных ресурсов, которыми человечество пользуется с XVIII века, заставит нас изменить этот образ жизни и подтолкнет к более справедливому распределению обязанностей и вознаграждения.

Не надо бояться перемен. В истории не существовало периода, когда люди не были бы твердо убеждены, что живут в век перемен, что в мире растет жестокость и он все глубже тонет в пороках, одним словом — что вот-вот наступит конец света. Радостно сознавать, что мир еще не исчез, и мы продолжаем получать удовольствие от домашней жизни. Как утверждает доктор Джонсон: «Дом, в котором ты счастлив, — вот предел всех желаний».

БЛАГОДАРНОСТИ

На обложке книги значится моя фамилия, но я должна сказать, что, работая над рукописью, чувствовала себя лилипутом, стоящим на плечах великанов. Я безмерно признательна тем историкам, стопами которых шла, всем, кто помогал мне готовить цикл передач на телеканале Би-би-си, и специалистам, у которых мне выпала честь брать интервью. Поскольку моя работа основана на сводных источниках, я сочла целесообразным освободить текст от библиографических ссылок, но с моей стороны было бы непростительной ошибкой не упомянуть труды тех авторов, к которым я обращалась. Всем желающим я искренне рекомендую ознакомиться с перечисленными ниже трудами.

Мне очень помогла книга Иэна Мортимера «Путеводитель путешественника во времени» (2008), из которой я почерпнула сведения о средневековой Англии. Не менее ценным источником о периоде правления Тюдоров стала работа Элисон Уир «Генрих VIII: король и его двор» (2002). Собирая материал о жизни женщин XVIII века, я проштудировала «Тела простонародья» Лоры Гауинг (2003) и «Добропорядочных жен» Лорел Тэтчер Ульрих (1983). О начальном этапе Нового времени я очень много узнала из книг Лайзы Пикард, о XVIII веке — из «Отравления умов низших сословий» Дона Херцога, а также из книги «За закрытыми дверями» Аманды Викери. Неоценимую помощь мне оказала работа Джудит Фландерс «Дом викторианского периода».

О жизни и работе прислуги в разные периоды британской истории увлекательно рассказывает книга Джереми Массона «Господа и слуги» (2009); о кроватях, ванных и системах отопления — три книги Лоуренса Райта, впервые опубликованные в 1960-е годы. Книга Эмили Кокейн «Гвалт» (2007) полна забавно-омерзительных подробностей об антисанитарии, а работа Джули Пикмэн «Сладострастные тела» (2004) замечательно описывает историю секса.

Большим подспорьем в написании соответствующих разделов книги стали для меня такие исследования, как «Родильные кресла, повитухи и медицина» Аманды Карсон Бэнкс (1999) и «Институт кормилиц» Валери Филдс (1988). Настоящим откровением для меня явилась теория сна Роджера Экерча, изложенная в журнале «Американ хисторикал ревью». Очерк о гигиене Кита Томаса, опубликованный в 1994 году, и статья о зубной трансплантологии Марка Блэкуэлла, напечатанная в 2004 году, снабдили меня бесценным фактологическим материалом. Наиболее достоверные сведения по истории туалета я нашла в книге Дэвида Ивли «Уборные, ванны, раковины» (2002). Из множества книг о питании, изученных мной, самой полезной, пожалуй, оказалась работа Сары Пастон-Уильямс «Искусство потребления пищи» (1993). Особого упоминания заслуживает статья Джеймса Николса «Пьянство — британская болезнь?» (2010).

Я также должна поблагодарить всех, кто согласился дать интервью для книги и телецикла и поделился со мной своими знаниями и опытом. Это Аманда Викери, Эдриен Тиннисвуд, Джудит Фландерс, Джейн Петтигрю, Дэвид Эдсхед, Салли Диксон-Смит, Лейла Моро, Иссидора Петрович, профессор Дэвид Морган, Элисон Сим, Лесли Паркер, Ханна Типледи, Кэти Флауэр Бонд, Виктория Брэдли, Фил Бэннер, доктор Лесли Холл, Дейдре Мерфи, Рэй Тай, Энн Лоутон, Джоанна Марш-нер, Берил Эванс, Крис Гоу, Джин Олден, Вэл Сэм-брук, Джоан и Кевин Мэсси, Анджела Ли, Доминик Сэндбрук, Эндрю Барбер, Энди Суэйн, Патрисия Уиттингтон Фаррелл, Себастьян Эдвардс, Дэвид Милн, Ричард Хьюлингс, Питер Иорк, Спаркл Мур, Джасия Бол-хувер, Айван Дэй, Питер Брирс, Рина Сулеман, доктор Джон Гудолл, Морин Диллон, Клайв Эслет, Алекс Джонс, Шарлотт Вудман, Джанет Брэдшоу, Мик Рикеттс, Саймон Маккормак, Хелен Братт-Уайтон, Том Беттеридж, Кэтрин Иббетт.

Я безмерно благодарна сотрудникам продюсерской компании Silver River Дейзи Гудвин, Деборе О’Коннер, Сэму Лоренсу и Бекки Грин, а также коллективу, работавшему над созданием цикла передач «Если бы стены заговорили»: Катерине Туррони, Элинор Скунс, Джеймсу Грегу, Гарри Гарну, Брендану Истону, Адаму Тою, Хью Мартину, Саймону Митчеллу, Адаму Джексону, Фреду Харту, Джеймсу Куперу, но больше всего — продюсеру программы Эмме Хиндли и режиссеру Хьюго Макгрегору. На канале Би-би-си нам решительно во всем помогали Мартин Дэвидсон и Кассиан Харрисон. Я многим обязана сотрудникам издательства Faber, особенно — Джулиану Лузу, которого высоко ценю (он трижды выступил редактором моих книг), Энн Оуэн и Ребекке Пирсон.

Дома мне помогал в работе над созданием книги мой дорогой Марк — его познания в архитектуре очень пригодились.

И последнее. Я посвящаю свою работу Нед Уорсли — она не только воспитала во мне интерес к истории и к теме дома, но и подбирала иллюстрации к этой книге. Спасибо, мама.

Люси Уорсли — английский историк, писатель и телеведущая. Старший куратор независимой благотворительной организации «Исторические королевские дворцы», занимающейся изучением и сохранением Кенсингтонского дворца, лондонского Тауэра, дворца Хэмптон-корт, Дома банкетов дворца Уайтхолл, дворца Кью и замка Хиллсборо. Автор и ведущая нескольких исторических циклов на Би-Би-Си, среди которых и «Если бы стены могли говорить», созданный на материале этой книги и восторженно встреченный критиками и телезрителями.

Примечания

1

Пер. А. Горского, Р. Облонской, Э. Березина

2

Пер. М. Шерешевской. Здесь и далее — прим. пер.

3

Джон Рёскин (1819–1900) — английский писатель и искусствовед.

4

Джон Бидл (ум. 1667) — английский священник, автор дневников.

5

Исторические королевские дворцы — благотворительная организация, отвечающая за эксплуатацию пяти исторических королевских дворцов — Тауэра, Хэмитон-Корта, Кенсингтонского дворца, Банкетного зала, дворца Кью.

6

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) — английский критик, лексикограф, поэт эпохи Просвещения, автор «Словаря английского языка».

7

Алан Кларк (1928–1999) — английский политик, историк и мемуарист.

8

Джеймс Босуэлл (1740-1795) —английский писатель, друг и биограф лексикографа С. Джонсона.

9

Пер. Е. Головиной.

10

Уильям Харрисон (1534–1593) — английский священник, автор бытописательных трудив о жизни Англии XVI в.

11

Пер. С. Александровского.

12

Сэмюэл Пипс (1633–1703) — английский чиновник адмиралтейства. В 1660–1669 гг. вел дневник, ставший важным источником сведений о жизни и быте того времени.

13

Красавчик принц Чарли (1720–1788) — одно из прозвищ принца Карла Эдуарда Стюарта, сына Якова Эдуарда Стюарта. В 1745 г. он возглавил вооруженное выступление против короля Георга II. После неудавшейся попытки захваппъ английский трон бежал во Францию.

14

Кассандра Уиллоби (1670–1735), герцогиня Чандос, — английский историк, автор путевых записок и художник, дочь анг лийского натуралиста и путешественника Фрэнсиса Уиллоби (1635–1672).

15

Герман Мутезиус (1861–1927) — немецкий архитектор, теоретик, публицист.

16

Оливер Голдсмит (1730–1774) — английский поэт, драматург' и прозаик ирландского происхождения, яркий представитель сентиментализма.

17

Пер. А. Парина.

18

Эдвин Чедвик (1800–1890) — один из авторов санитарного законодательства в Великобритании.

19

Теренс Конран (р. н 1931) — английский дизайнер, ресторатор, владелец сети магазинов по всему миру.

20

Уильям Кадоган (1711–1794) — английский педиатр.

21

Ханна Гласс (1708–1770) — английский автор книг но кулинарии и домоводству XVIII в.; Джина Форд (ок. I960) — английский автор книг по уходу за маленькими дез ьмп.

22

Бернардино Рамаццини (1633–1714) — итальянский врач, один из основоположников гигиены труда.

23

Джон Ивлин (1620–1706) — английский писатель, садовод и мемуарист, один из основателей Лондонского королевского общества.

24

Джеймс Гилрей (1 756(7)—1815) — английский рисовальщик и гравер. Известен главным образом своими политическими карикатурами.

25

Миссис Битон (настоящее имя — Изабелла Мэри Мейсон, 1836–1865) — соавтор ряда книг об английской кулинарии.

26

Кавалеры (cavaliers) — роялисты, сражавшиеся в период Английской революции (1640–1653) на стороне Карла I.

27

Хорас Уолпол (1717–1797) — английский писатель, автор первого в английской литературе готического романа «Замок Отранто» (1764).

28

1 фунт равен примерно 450 граммам.

29

Джуди Блум (р. в 1938) — американская писательница, автор книг для детей и подростков.

30

Люси Локет и Китти Фишер — персонажи известного английского детского стишка:

«Люси Локет кошелек обронила,

Китти Фишер его подняла.

Ни гроша она в нем не нашла.

Только ленточка сверху была».

31

Пер. Н. Галь, цитируется в романе К. Маккалоу «Поющие в терновнике».

32

Филип Ларкин (1922–1985) — британский поэт, писатель, джазовый критик.

33

Пер. Л. Эпштейна

34

Пер. И. Бернштейн.

35

Пер. Н. Забабуровой.

36

Поссет — горячий алкогольный напиток с молоком, сахаром и пряностями.

37

Пер. Н. Кошкина.

38

Пер. Е. Лопыревой.

39

Бернард Мандевиль (1670–1733) — английский философ, писатель-сатирик и экономист.

40

Нэнси Митфорд (1904–1973) — английская аристократка, романистка и биограф.

41

Хильдегарда Бингенская (1098–1179) — немецкая монахиня, настоятельница монастыря в долине Рейна, автор мистических трудов, работ но естествознанию и медицине.

42

Хит Робинсон (1872–1944) — британский художник и иллюстратор, известный, помимо прочего, юмористическими рисунками сложных вымышленных устройств и приспособлений.

43

«Мэри Роуз» — английский трехпалубный парусный поенный корабль времен Генриха VIII. Затонул в проливе Солент в 1545 г.

44

Мф.; 6–6.

45

Пер. К. Головиной.

46

«Мотель Бейтса» — телевизионный ужастик режиссера Р. Ротштайна (1987).

47

Хамфри Брук (1617–1693) — английский врач.

48

Пер. Б. Пастернака.

49

Девиз, ритуалы и обычаи рыцарей Бани спустя несколько столетий унаследовал орден Бани — «младший брат» ордена Подвязки.

50

Пер. Н. Забабуровой.

51

Томас Маффет (1553–1604) — английский натуралист и физиолог.

52

Пер. К. Головиной.

53

Джон Уэсли (1703–1791) — английский протестантский проповедник, основатель методизма — одного из направлений протестантизма.

54

Санторио Санторио (1561–1636) — итальянский врач, анатом и физиолог, изобретатель ртутного термометра.

55

Пер. К. Головиной.

56

Пер. А. Кривцовой.

57

Джон Уилкс (1725–1797) — британский публицист, журналист и политик эпохи Просвещения, одна из ключевых фигур в становлении европейского радикализма.

58

Чарльз Кингсли (1819–1875) — английский писатель и проповедник, один из основоположников христианского социализма.

59

Флоренс Кадди (1837–1923) — английская писательница, автор труда «Организация домашнего хозяйства».

60

Диана Купер (1892–1986) — известная британская актриса, автор мемуаров.

61

Линли Сэмборн (1844–1910) — художник-карикатурист, фотограф, сотрудничавший с еженедельным сатирико-юмористическим журналом «Панч».

62

Джон Стюарт Милль (1806–1873) — английский философ, экономист и политик.

63

Диана Атхилл (р. в 1917) — английский литературный редактор, прозаик и мемуарист.

64

Эдвин Ландсир Лаченс (1869–1944) — английский архитектор, крупнейший представитель британского неоклассицизма.

65

Джеймс Лиз-Милн (1908–1997) — английский писатель, историк и биограф, знаток загородных особняков.

66

Эдит Уортон (1862–1937) — американская писательница и дизайнер, лауреат Пулитцеровской премии.

67

Пер. А. Сергеева.

68

Уильям Вон (1571–1641) — английский писатель и один из первых английских колонистов.

69

Пер. А. Ливерганта.

70

Рэндл Холм III (1627–1700) — специалист по генеалогии, художник, специализировавшийся на изображении гербов.

71

Чарльз Найт (1791–1873) — английский книгоиздатель и писатель.

72

«Круглоголовые» — прозвище сторонников парламента в период Гражданской войны в Англии (1642–1651).

73

Втор. 23:12–13.

74

Мэри Уортли Монтегю (1689–1762) — английская писательница и путешественница.

75

Изамблрд Кингдом Брюнель (1806–1859) — выдающийся британский инженер.

76

Лев., 15:19–21.

77

Ис., 30:22.

78

Ричард Мид (1673–1754) — известный английский врач ХУНТ в.

79

Джозеф Лисьер (1827–1912) — известный английский хирург и ученый.

80

Томас Говард (ок. 1585–1646), 21-й граф Арупдсл, 4-й граф Суррей и 1-й герцог Норфолк, прославился как покровитель искусств, собравший одну из богатейших художественных коллекций.

81

Вечеринка (фр.).

82

Роберт Адам (1728–1792) — архитектор, крупнейший представитель британского классицизма XVIII века.

83

Кэролайн Либб Поуис (1738-1817) — автор дневников, писем и альбомов.

84

Пер. К. Головиной.

85

Уильям Моррис (1834–1896) — английский дизайнер, общественный деятель и писатель.

86

Пер. М. Богословской, Н. Высоцкой.

87

Пер. Н. Роговской, М. Шерешевской.

88

Конгрегационализм — радикальная разновидность кальвинизма.

89

Торстейн Бунде Веблен (1857–1929) — американский экономист и социолог, исследователь истории консьюмеризма.

90

Пер. С. Сорокиной.

91

Роберт Уолпол (1676–1745) — британский государственный деятель.

92

Фрэнсис Реджинальд Стивен Иорк, (1906–1962) — английский архитектор-модернист, стремившийся сочетать в своих проектах авангардные тенденции с национальными традициями.

93

Пер. К. Доброхотовой-Майковой.

94

Пер. Е.А. Лопыревой.

95

Джон Уэбстер (1578–1634). Из заметок к книге «Характеры».

96

Уильям Коббет (1763–1835) — английский публицист, памфлетист и историк.

97

Норбер г Элиас (1897–1990) — немецкий социолог, один из ведущих представителей исторической социологии.

98

Фрэнсис Уиллоби (1635–1672) — английский натуралист и путешественник.

99

Что и требовалось доказать (лат.).

100

Саки — псевдоним Гектора Хыо Манро (1870–1916) — английского писателя и журналиста, автора остроумных историй о жизни общества эдвардианской эпохи.

101

Пер. В. Тихомирова.

102

Моника Диккенс (1915–1992) — английская писательница, правнучка Чарльза Диккенса.

103

Не супруг, Филипп I Орлеанский, младший брат Людовика XIV.

104

Джон Обри (1626–1697) — английский писатель и антиквар, автор занимательных (биографий великих англичан, первый исследователь многих британских древностей, в том числе Стоунхенджа.

105

Пер. К. Головиной.

106

Чарльз Сильвестр (1774–1828) — английский химик и изобретатель.

107

Пер. Р. Облонской.

108

Имеется в виду Гарриет Бичер-Стоу (181J—1896) — американская писательница, автор знаменитого романа «Хижина дяди Тома».

109

Пер. Р.Р. Бушмановой.

110

Ричард Стил (1672–1729) — ирландский писатель, журналист, политик.

111

Зд.: соответствует этикету (фр.).

112

Пер. М. Загота.

113

Джонас Хенвей (1712–1786) — английский путешественник, коммерсант и филантроп, считается изобретателем зонта от дождя.

114

«Книга Судного дня» — земельная опись Англии, произведенная Вильгельмом Завоевателем в 1085–1086 гг. Служила основным документом при разборе тяжб о недвижимости.

115

Уолтер Рэйли (ок. 1554–1618) — английский мореплаватель, организатор пиратских экспедиций, писатель, историк.

116

Пер. А. Диверсанта.

117

Около 17 килограммов.

118

Имеется в виду роман Дороти Л. Сэйерс «Испорченный медовый месяц».

119

Ричард Уорнер (1763–1853) — английский священник, автор книг' об английских древностях, в том числе о старинной кулинарии.

120

Томас Коган (ок. 1545–1607) — английский врач тюдоровской эпохи.

121

Пер. Е. Головиной.

122

Пер. А. Нигера, В. Микушевича.

123

Николае Бретон (ок. 1545–1626) — английский поэт-памфлетист и писатель.

124

Роберт Мэй (1588–1664) — автор книги «Искусный повар».

125

«Девонширская запеканка» — отбивные котлеты с луком и яблоками, запеченные в тесте.

126

Лесли Льюис (1909–2010) — автор книг о жизни и быте обитателей загородных особняков.

Content

Английский дом. Интимная история
Люси Уорсли

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ 1. ИНТИМНАЯ ИСТОРИЯ СПАЛЬНИ

Глава 1. ИСТОРИЯ КРОВАТИ

Глава 2. РОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА

Глава 3. МАТЕРИ И КОРМИЛИЦЫ

Глава 4. ИСПОДНЕЕ

Глава 5. МОЛИТВЫ, ЧТЕНИЕ, СЕКРЕТЫ

Глава 6. НЕЗДОРОВЬЕ

Глава 7. СЕКС

Глава 8. ЗАЧАТИЕ

Глава 9. СЕКСУАЛЬНЫЕ ОТКЛОНЕНИЯ И МАСТУРБАЦИЯ

Глава 10. ВЕНЕРИЧЕСКИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ

Глава 11. ОДЕЖДА ДЛЯ СНА

Глава 12. В ПОСТЕЛИ С КОРОЛЕМ

Глава 13. ИСТОРИЯ СНА

Глава 14. УБИЙСТВО В ПОСТЕЛИ

ЧАСТЬ 2. ИНТИМНАЯ ИСТОРИЯ ВАННОЙ

Глава 15. ЗАКАТ ТРАДИЦИИ МЫТЬЯ…

Глава 16. …И ЕЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

Глава 17. РОЖДЕНИЕ ВАННОЙ КОМНАТЫ

Глава 18. НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОЧИСТИТЬ ЗУБЫ

Глава 19. В ЗАЩИТУ БОРОДЫ

Глава 20. БОЕВОЙ РАСКРАС

Глава 21. ВЕСЬ МИР — ОТХОЖЕЕ МЕСТО

Глава 22. ЧУДЕСА КАНАЛИЗАЦИИ

Глава 23. ИСТОРИЯ ТУАЛЕТНОЙ БУМАГИ

Глава 24. МЕНСТРУАЦИЯ

ЧАСТЬ 3. ИНТИМНАЯ ИСТОРИЯ ГОСТИНОЙ

Глава 25. САДИТЕСЬ ПОУДОБНЕЕ

Глава 26. ИСТОРИЯ НАКОПЛЕНИЯ НЕНУЖНЫХ ВЕЩЕЙ

Глава 27. ТЕПЛО И СВЕТ

Глава 28. РАЗГОВОР СО СЛУГАМИ

Глава 29. ТАК КТО ЖЕ ПЫЛЕСОСИТ В ГОСТИНОЙ?

Глава 30. СЯДЬТЕ ПРЯМО

Глава 31. ЛУЧЕЗАРНАЯ УЛЫБКА

Глава 32. ПОЦЕЛУИ И УХАЖИВАНИЕ

Глава 33. СМЕРТЬ (И УЧАСТИЕ В СОБСТВЕННЫХ ПОХОРОНАХ)

ЧАСТЬ 4. ИНТИМНАЯ ИСТОРИЯ КУХНИ

Глава 34. ПОЧЕМУ ЕДУ ГОТОВИЛИ МУЖЧИНЫ?

Глава 35. ВОЗВРАЩЕНИЕ КУХНИ

Глава 36. ЕДКАЯ СИЛА ЧАДА

Глава 37. СТРЯПАЕМ, ДРАИМ, СКОБЛИМ

Глава 38. КОМУ ХОЛОДНЕНЬКОГО?

Глава 39. ПОРА ПЕРЕКУСИТЬ!

Глава 40. ПРОБУЕМ НОВЫЕ БЛЮДА (А ТАКЖЕ НАПИТКИ И ТАБАК)

Глава 41. ЖЕВАТЬ, ГЛОТАТЬ, РЫГАТЬ, ПУСКАТЬ ВЕТРЫ

Глава 42. ПОДНИМЕМ ЛОКОТЬ

Глава 43. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ СОУСОВ

Глава 44. ОНИ ЧТО ЖЕ, ВООБЩЕ НЕ ПРОСЫХАЛИ?

Глава 45. НЕНАВИСТНОЕ МЫТЬЕ ПОСУДЫ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. УРОКИ ИСТОРИИ

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания