Елена Воробьева

Герменевтика гимна

Еще некоторое время назад неравнодушные приверженцы традиционной европейской культуры были убеждены, что время перфоманса, пастиша, коллажа и буйства означающих воцарилось надолго, что, выражаясь словами из песни Е. Летова, «пластмассовый мир победил» окончательно. Постмодернисткая тенденция симулякризации культуры в конце XX – начале XXI вв. привела к созданию разветвленной виртуальной среды, надстроив дополнительные символические этажи над исходной реальностью и включив в бытие постсовременного человека полностью искусственные нечеловеческие миры. Казалось бы, «старый добрый» символ окончательно потерял значение с неизбежным уходом духовной жизни в виртуальную реальность, которая, по меткому замечанию В. А. Емелина, представляет собой ризоматическое киберпространство симулякров, где наступает смерть и децентрация субъекта [3]. Однако наличествующая культурно-политическая ситуация сосредоточивает наше внимание на возрождении и возвращении смыслов сданным, было, в утиль символическим формам.

Для общественно-политического дискурса концентрация на символах знаменует потребность современного человека в идентификации себя как члена конкретной политической общности, как гражданина определенного государства, наделяющего его одновременно и универсальными, и уникальными социальными характеристиками. В эпоху глобализации эта потребность становится жизненно необходимой, ибо придает обобщенному портрету Homo politicus индивидуальные черты, а частные свойства возвышает до всеобщего.

Операции с символами воздействуют на социальные общности через спрессованные в них блоки ценностей и архетипических констант, напрямую подключенных к коллективному бессознательному, и используют их манипулятивный аппарат незаметным для реципиента образом. Природа сакральных символов такова, что они не только фиксируют идеальный облик объекта, но и предопределяют тенденции его развития.

Традиционными символами европейских политических образований выступают герб, флаг и гимн. Из перечисленного именно гимн имеет языковое выражение, что позволяет выделить смыслы, таящиеся за привычными всем словами, перекинуть, по образному выражению Ю. М. Лотмана, мост «из рационального мира в мир мистический» [4, с. 191–199]. Усмотреть мерцание иррационального содержания в словесном выражении гимнов не так уж и сложно: их тексты бесхитростны и прямолинейны, ибо обращаются к нации без учета уровня ее культуры и цивилизованности.

Поиск смыслов политических символов сходен с приемом фиксации и осмысления пороговых моментов текста (точек онтологического минимума), использованным Л. В. Карасевым в книге «Онтологический взгляд на русскую литературу». Философ пишет: «Я заметил, что интересующие меня вещи обнаруживают свой смысл именно в тех местах, где герой оказывается в решающей ситуации, то есть в точках так называемого «онтологического минимума». Затем я вижу, как этот смысл распространяется на весь текст» [2, с. 175]. Пороговые места – это наиболее известные, ставшие визитной карточкой произведения фразы, которые автор называет «эмблемами». Придавая расширительное значение понятию «эмблема», мы предполагаем, что гимн можно счесть эмблематичным концептом: он открывает путь к душе нации, не являясь при этом ее всесторонней манифестацией. Как восклицание-эмблема «Бедный Йорик!» не отражает всех смыслов «Гамлета», так и гимн, будучи визитной карточкой страны, не полноценный идеальный портрет государства, но узнаваемый набросок к портрету. В некоторых ситуациях данный набросок – выражение идеи, сплотившей людей и давшей рождение нации, тогда его содержание само становится символом и маркирует историческую канву в качестве консолидирующего социального фактора.

Парадоксален темпоральный аспект гимнотворчества: с одной стороны – это одна из самых древних символических форм, с другой – гимны современных государств возникли много позже их флагов и гербов. Возможно, это связано с более тесной привязкой языковых конструктов к ценностям территориально-политических образований: до тех пор, пока государство не позиционирует себя особым этно-религиозным монолитом, его характеристики рассеиваются в пространстве региональных свойств и не поддаются конкретизации.

Например, пока Российская Империя не стала в строй европейских государств, сама мысль о собственном государственном гимне не возникала. Аналогичная ситуация складывалась и с другими игроками политического пространства Европы, поэтому основной процесс гимнотворчества начался со второй половины XVIII в. – века, положившего начало рождению и национальных государств, и интернациональных концепций.

***

Боже храни нашу милостливую Королеву

Долгой жизни нашей благородной Королеве

Боже храни Королеву

Пошли ей победного

Счастья и славно

Долго царствовать над нами

Боже храни Королеву.

Одним из старейших считается гимн Великобритании [1]. Несмотря на раннее развитие английской буржуазности, он фиксирует типичный феодальный государственный концепт, когда все достижения страны напрямую связываются с деятельностью ее главы. Впервые гимн исполнили в 1745 г. в поддержку ганноверской династии, позже, в 1836 г., текст был дополнен и приведен в тот вид, в каком мы знаем его сегодня. Идеальный облик государства, согласно тексту, складывается из нескольких составляющих:

1. Страна – это вотчина государя, королева (король) – символ государства и воплощение суверенной власти: «хранимая Богом, милостивая, благородная»;

2. Основная задача государственной власти – «славно, долго царствовать над нами» и «защищать наши законы»;

3. Основная задача подданных – молить Бога, чтобы он «хранил королеву» (государственный порядок) и «нас всех» (народ);

4. Отношения с иными странами определены конкретно: британцы просят Всевышнего: «развей ее (королевы) врагов и заставь их падать», «разрушь их политику, разбей их мошеннические уловки»;

5. Образ государства зафиксирован в состоянии «здесь-и-сейчас»: отсутствуют упоминания о прошлом, не прогнозируется будущее. Власть монарха вневременна, страна вечна. Столь ценимый англичанами консерватизм выражается в незыблемости зафиксированного положения вещей.

Интересен тот факт, что в XIX в. в британском обществе велись ожесточенные споры о замене монарха как символа государственной власти парламентом, но, в результате бурных дебатов, текст решили оставить без изменений.

Таким образом, современная Великобритания не утратила облика средневекового рыцаря, проводящего дни в сражениях с врагами, хранимого Богом и стоящего на страже закона. Внешняя и внутренняя политика страны и сейчас содержит подсознательное стремление исполнять священные «рыцарские обеты», санкционированные свыше, а ответственностью за последствия деяний обременены не люди, принимающие решения, и даже не власть как таковая, а сверхматериальная сущность. Возможно, именно этим объясняется рождение в культурных недрах Британской Империи идеи цивилизаторской миссии «белого человека», рассматривающего мир как сцену, на которой реализуется творческая энергия колониального владычества «царицы морей».

Убежденность британцев в собственной значимости привела к тому, что многие им поверили: в современной конспирологии традиционна демонизация роли Англии в политических процессах, уверенность в том, что за нити всех серьезных мировых событий дергают кукловоды из Туманного Альбиона.

***

Скажи, ты, видишь ли, его сейчас.. в лучах рассвета,

Как гордо реял он когда-то в последних отблесках заката?

Средь огненных полос, слепящих звёзд, в смертельной битве тьмы и света

Над крепостью средь нас, где доблесть он являл солдата?

Средь пламени ракет, бомб, рвавших воздух в клочья,

Стоял он, он доказал сквозь ночь всем: он – флаг наш – там.

В середине XX в. мантию гегемона мирового порядка примерила на себя бывшая колония Великобритании – США. Дистанцируясь от метрополии и позиционируя себя самостоятельным игроком на политическом поле, Соединенный Штаты Америки, тем не менее, не смогли избежать некоторой вторичности в конструировании идеального образа своего государства.

Стихотворение «Знамя, усыпанное звездами» было написано в 1814 г. Френсисом Скоттом Ки под впечатлением атаки англичан на форт Макгенри. Переложенное на музыку, оно достаточно часто исполнялось по официальным поводам, но до начала XX в. еще две песни претендовали на роль символа государства: «Да здравствует Колумбия!» и «Америка» (калька британского гимна). В 1931 г. Конгресс принял официальное решение сделать гимном государства «Знамя, усыпанное звездами», и со времен Второй мировой войны его с удовольствием играют перед каждым бейсбольным матчем.

Пафос войны за Независимость наделил гимн явной милитаристской направленностью, но этот милитаризм – буржуазного толка, тесно связанный с борьбой за свободу не только страны, но и индивидуума. США противопоставили образу монарха, воплощающего английскую государственность, образы еще одного государственного символа – флага и свободного гражданина, защищающего флаг. Текст гласит:

1. Страна – это «земля свободы, мужества», ее олицетворяет флаг, который «гордо реял» «в смертельной битве света и тьмы». Он – «звездный свет», который «славой отразив на нас, парит, потоком жив»;

2. Основная задача государственной власти – поддерживать «мощь, что создала и сохранила нас нацией»;

3. Основная задача гражданина – «побеждай, не медли. В память долга Отцам». Гражданин – это, прежде всего, доблестный солдат, свободный человек, стоящий живым щитом «между любящими домами и опустошением войн»;

4. Четко определен враг. Он находится за океаном, «на берегах, так смутно различимых сквозь многомильные туманные глубины», но его удаленность не повод для оптимизма. Враг коварен: на первый взгляд, он, «испуганный, притих в тиши», но природа его выражается в постоянной готовности к экспансии, враг, «то ярость не скрывая, то скрыв напор, о нежности шуршит». В образ мира вписаны заокеанские соседи: их наличие – органично, повадки – лицемерны, цели – враждебны;

5. США – страна, стремящаяся в вечность: «пусть вечно реют твои волны, земля свободы, мужества, живи!».

Идеальный концепт государства – социальная структура, нацеленная на выживание, готовая применить военную силу, не верящая тем, кто отделен от нее океаном и опасающаяся неизбежной агрессии извне. При таком раскладе не должно вызывать удивление своеобразие политической тактики Соединенных Штатов, стремящихся к нанесению превентивных ударов и легко применяющих военную силу на чужой территории. Внутренняя политика государства направлена на сохранение статуса свободного гражданина, обремененного полнотой ответственности за судьбу родины: «Не спрашивай, что твоя страна сделала для тебя, спрашивай, что ты можешь сделать для своей страны!» (Дж. Ф. Кеннеди).

Совершенно логично, в свете изложенного, трепетное отношение американцев к собственному флагу. Для них именно он является сакральным символом государства, воплощающим ценность свободы. Где реет флаг – там Америка, а за свободу в США принято платить кровью. Экспорт флага и свободы за океан не может быть мирным для стран-импортеров.

Англо-саксонский тип государства – это, прежде всего, государство островное, изолированное от остальных субъектов «большой политики» географически, поэтому сходство идеальных образов Великобритании и США объясняется не только историческим родством менталитетов. Страны европейского континента, не отделенные друг от друга столь серьезными преградами, свою уникальность и непохожесть на соседей старательно культивируют, отражая этот процесс в символах. Огромную роль в формировании идеального образа государства играют его история и культура.

***

Вперед, сыны страны родной:

Дни славы наступили!

Тираны дикою толпой

В наш вольный край вступили!

Вам слышны ли у очагов

Солдат свирепых клики?

Друзья! там ваших бьют сынов,

Подруг там ваших крики!

Конец XX в. оказался не слишком благосклонен к Франции – страна будто потерялась в новых реалиях, утратив тот искрометный «острый галльский смысл», который вызывал уважение и восхищение политических соперников, не говоря уж о друзьях. Не самую малую роль в выцветании образа современного государства, на наш взгляд, сыграл гимн.

Марсельеза была объявлена официальным гимном Великой Французской революции (1795 г.), утратила свое значение в эпоху Наполеона и Реставрации и вернулась в строй в период Четвертой (1946 г.) и Пятой (1958 г.) республик. Революционный марш, формирующий имидж страны, воспевает романтический пафос борьбы, но объектом ее рисует собственных сограждан. «Любопытно не то, что Марсельезу, песнь крови, оркестры почтительно играют на дипломатических и придворных балах. Гораздо интереснее, что автор ее, Руже де Лиль, вдохновился ею и впервые пропел в доме своего друга Дитриха, а через несколько месяцев Дитрих вновь слышал эту песнь уже в исполнении толпы, когда он шел на эшафот» – заметил в 1919 г. русский эмигрант М. Осоргин [5, с. 30]. Из текста следует:

1. Страна – это «вольный край»;

2. Основная задача государственной власти – не определена;

3. Основная задача граждан – отражать натиск врагов: «здесь всяк солдат», «земля родит иных, чтоб мстить в ожесточенном бое». В бой гражданина ведет «любовь к стране святая» и «вольность дорогая», именно в этом состоит величие гражданского подвига: «пусть вся вселенная узрит, что меч стоял за право»;

4. Список врагов разнообразен – это не только «чужеземные толпы» и «наемные орды», которые «скуют нам длани и под ярмо поставят вновь, чтобы зачинщик этой брани мог вновь сосать народа кровь». Это еще и «крамольники в изгнаньи, изменники родной страны», «деспоты», «изверги» и «тираны» т. е. бывшие сограждане, олицетворяющие прежнюю власть. Их свирепые солдаты у костров «бьют ваших сынов, подруг там ваших крики». Они «орда рабов с злодеями вождями», хотят штыками навязать «рабство, изуверство». Поэтому необходимо сделать все, чтобы враг бежал «кровавою стезей»;

5. Гимн не только фиксирует славное прошлое («мы братьев кости лишь найдем, да честь без укоризны»), но и прогнозирует не менее пассионарное будущее – новые поколения пойдут сражаться за отчизну («искать мы станем боя, чтоб мзду за них [предшественников] иль смерть найти, как следует героям»). Таким образом, пожар революционной борьбы распространится не только в пространстве («вся вселенная»), но и во времени, закольцовывая череду жертвоприношений в кровавый конвейер.

Марсельеза – замечательная революционная песня, любимая не только французами** [2], ее воодушевляющая мелодия и героический пафос достойны такой популярности. Но если взглянуть на содержание с точки зрения символической, то можно сделать вывод о, мягко говоря, своеобразии государственного концепта, основанного на заложенных в ней идеях. Основная проблема гимна, пожалуй, в том, что полностью отсутствует образ страны и государственной власти. Франция Марсельезы – это лишь территория, на которой разворачивается кровавая битва за вольности и свободы. Но если, например, свободный гражданин США сражается с внешним врагом, то гражданин Прекрасной Франции убивает рабов тирана-француза, чтобы самому не стать рабом. Братоубийственная бойня ради абстрактных идеалов Свободы, Равенства и Братства не привносит в государственный концепт созидательного пафоса, не воспевает величие страны, не освящает незыблемость власти и спокойную уверенность в своих силах. Времена решительных революционных действий давно прошли, а идеальный образ все еще транслирует в реальность борьбу за свободу одной части своих граждан от тирании другой.

Не удивительно, что в конце XX в. на мировой арене Франция «прославилась», в основном, молодежными бунтами и массовыми беспорядками – радикализм вписан в национальный код. Не удивительно также пренебрежение властной элиты национальными интересами французов, ибо включенные в гимн идеи Великой Французской революции не признавали границ и наций, декларировали интернациональные ценности и ввели в пространство политики само понятие «общечеловеческих прав». Марсельеза воплощает триумф космополитизма, казалось бы, фатальный для энергии гимна национального государства, но она же показательно иллюстрирует способность символа стать символом самого себя. В малой зависимости от буквального содержания маркируется историческая прочность французской нации как нации свободы, родившейся в эпоху революции. Конкретика, со временем, отошла на задний план, но основная идея актуальна до сих пор, и гимн манифестирует эту метафизическую данность.

***

Ещё Польша не погибла,

Если мы живы.

Всё, что отнято вражьей силой,

Саблею вернём.

Марш, марш, Домбровский…

С земли итальянской в Польшу.

Под твоим руководством

Соединимся с народом.

Интересна история государственного гимна Польши. С политической карты Европы Речь Посполитая исчезла в 1795 г., после раздела ее территории между Россией, Австрией и Пруссией. В 1797 г. племянник последнего польского короля Ян Генрик Домбровский, с позволения Наполеона Бонапарта, создал в Италии Польские легионы, которые должны были вторгнуться в Польшу и отвоевать независимость. Тогда же впервые прозвучал марш легионов, определяющий им политическую задачу. По определенным причинам вторжение не состоялось, но «Марш Домбровского» еще долго время вдохновлял поляков на восстания (в 1830 и 1863 гг.) и в 1927 г. стал символом восстановленного государства. К сожалению, как и в случае с Марсельезой, этот гимн принес в Польшу XX в. идеи, актуальные более сотни лет назад. Но если Марсельеза концентрировала и творила смыслы новой эпохи, то «Марш Домбровского» транслировал из прошлого средневековые идеалы шляхты, променявшей «liberum veto» на независимость своего государства. Гимном отражены следующие смыслы:

1. Страна – «еще не погибла»;

2. Основная задача государственной власти – прибытие извне («с земли Итальянской в Польшу») «для спасенья родины вернуться через море». Когда истинная власть вернется, она должна «соединиться с народом» и ее представители «станут поляками»;

3. Основная задача граждан – ждать освободителей («отец своей Басе говорит, заплаканный: «Слушай, похоже, наши бьют в барабаны»»);

4. Враг четко не определен [3]. Упоминается абстрактная «вражья сила», которая отняла «все» и вернуть это «все» можно лишь «саблей»;

5. Все планы и надежды, изложенные в гимне, – это проект будущего. Ни прошлое, ни настоящее время в нем не фигурируют.

Н. А. Бердяев, сравнивая русский и польский тип мессианства, выражал надежду на конечное примирение двух славянских народов. Констатируя их несхожесть, он еще в начале XX в. намечал пути движения навстречу: «Национальное чувство искалечено у нас, русских, рабством внутренним, у поляков – их внешним рабством. Русский народ должен искупить свою историческую вину перед народом польским, понять чуждое ему в душе Польши и не считать дурным непохожий на его собственный духовный склад. Польский же народ должен почувствовать и понять душу России, освободиться от ложного и дурного презрения, которому иной духовный склад кажется низшим и некультурным» [1, с. 141–142]. Тем не менее истинного примирения не последовало и в XXI в.

Немалую в этом роль, на наш взгляд, играет польская программа международных отношений, подсознательно формируемая гимном – военным маршем освободителей от российской оккупации, которых поддерживает Европа. Это произведение содержит восхищение Наполеоном, который «дал пример, как должны мы побеждать», а упомянутые истинные польские герои Домбровский (дивизионный генерал наполеоновской армии) и Чарнецкий (жестоко подавлявший антипольские восстания на Украине) сражались с Россией.

Не вызывает удивления после изучения гимна и длительное существование такого экзотического органа государственной власти, как «правительство Польши в изгнании». С 1939 по 1990 гг. оно претендовало на управление страной, находясь то во Франции, то в Великобритании. Некоторые государства (Испания, Ирландия и Ватикан) вплоть до 1958 г. считали его легитимным.

***

Ещё жива Украины и слава, и воля,

Ещё, братья молодые, улыбнётся доля.

Сгинут наши все напасти, как на солнце иней.

Заживём себе на счастье в новой Украине!

Душу и тело мы положим за нашу свободу

И покажем, что мы, братья, казацкого рода.

В 1862 г. П. Чубинский, вдохновленный «Маршем Домбровского», создает стихотворение, которому в 2003 г. было суждено стать государственным гимном суверенной Украины. Программа государственного строительства, просматривающаяся в нем, гласит следующее:

1. В стране еще «не умерли ни слава, ни воля»;

2. Основная задача государственной власти – не определена;

3. Основная задача граждан – «в родном крае господствовать (панувати) не дадим никому», дождаться, когда «нам улыбнется судьба» и «заживем (запануем) и мы, братья, в своем краю». Ради этого «встанем в бой кровавый от Сана до Дона», «душу и тело положим за нашу свободу»;

4. Враг четко не определен [4], но гимн дает обещание: «сгинут наши враги, как роса на солнце» – т. е. естественным образом испарятся;

5. Кроме воспевания прошлых и настоящих битв и сражений, в гимне присутствует созидательная нотка, перекидывающая мостик в будущее: «рвение, труд искренний, свое еще докажут». В будущем, когда «судьбинушка поспеет», результат окажется более чем замечательный: «Украины слава встанет среди народов».

Как и у поляков, как и у французов, гимном схваченная эпоха рождения национального «Я» украинца механически перенесена из трагического кровавого прошлого в настоящее. Суверенное независимое государство «душу и тело» народа готово положить за свободу от внешнего врага, затаившегося на Востоке. Указанный враг, почему-то, не ощущает себя таковым по отношению к «братскому народу», сообща с которым вышел из одной восточно-славянской колыбели. Но родство – не тождество. Неприятие этого факта присутствует со стороны России: комплекс «старшего брата» мешает признать, что на Украине формируется не уменьшенная копия, а отдельная, хоть и родственная, нация с отличным от российского мировоззрением.

Эта онтологическая несхожесть отражена в темпоральной и пространственной архетипике гимнов. Стихотворение Чубинского в 1862 г. было ориентировано на будущее, в начале XXI в. будущее наступило. В этом «будущем» Украина, как и Польша, – «цэ Эуропа», охраняющая рубежи цивилизованного мира от варварского Востока. Государственный концепт избавляется от прошлого, яростно и нетерпимо отграничивая себя от русских соседей, ради пребывания в Европе, среди народов которой «Украины слава встанет» [5]. Будущее, как прекрасная «фата-моргана», манит за собой страну: кажется, что если сделать еще пару шагов на запад, то вожделенный оазис процветания будет достигнут. В России же сформировалась иная темпорально-пространственная схема: метафизика вечности и бесконечность уже имеющегося пространства. Это самодостаточное государство демонстрирует на символическом уровне уверенность в себе и своем месте в мире. Россия на данном историческом этапе отвечает совсем на иные вызовы: «Но медведь ни у кого разрешения спрашивать не будет. И тайги своей не отдаст» (из речи В. В. Путина перед членами международного дискуссионного клуба «Валдай», Сочи, 2014).

Конфликт, в настоящее время разгоревшийся на западных рубежах нашей страны, в упрощенном виде выражается фразой: Украина воюет с Россией, а Россия на войну не потрудилась явиться. Это пренебрежение еще больше обостряет непростую геополитическую ситуацию. Достаточно различий найдется в мировоззрениях нации зрелой и нации молодой, ищущей себя, что, при всей генетической близости народов, необходимо учитывать. И через эти различия нужно выстраивать новую общность, основанную на взаимоуважении, а не на взаимоотрицании.

***

Современная геополитическая обстановка невольно возвращает нас к кризисам начала XX в., приведшим к кровопролитным мировым войнам. И в Первой и во Второй войне одним из главных участников выступала Германия, разыгравшая карту националистической идеологии. Изучая текущую политическую ситуацию, причиной которой послужили события на Украине, невозможно пройти мимо переклички начал веков, не обнаружить приметы, предсказывающие глобальный политический кризис. Тем не менее, есть надежда, что разрешение проблем, стоящих перед мировым сообществом, пройдет невоенным путем, ибо Украина, по своей национальной ментальности, не только «не Россия», но и не Германия, о чем свидетельствует смысловое содержание немецкого гимна.

Единство и право и свобода

для немецкой отчизны!

Давайте все стремимся к этому

по-братски, сердцем и рукой!

Единство и право и свобода – залог счастья.

Процветай в блеске этого счастья,

процветай немецкая отчизна!

Нелегок и тернист оказался путь к статусу государственного символа Федеративной Республики Германии – «Песни немцев». Текст был написан в 1841 г. Гофманом фон Фаллерслебеном и положен на музыку австрийского «Императорского гимна» Й. Гайдна.

С 1815 г. территория, на которой говорили по-немецки, была разбита на 39 отдельных государств (одна империя, пять королевств, одно курфюршество, десять герцогств, семь великих герцогств, одиннадцать княжеств и четыре имперских города). На Венском конгрессе они объединились в Германский союз, но он не предусматривал фактического единства: ни правительство, ни финансы, ни армия, ни законодательство не были общими. Критически настроенные интеллектуалы требовали основания германского национального государства, поэтому первая строфа «Песни немцев» явно намекает на наследие Карла Великого и воссоздает ареал распространения Германии от Мааса до Мемеля и от Эча до Бельта [6].

В 1922 г. Веймарская республика объявила «Песнь немцев» государственным гимном. Ирония истории состоит в том, что именно социал-демократы «подарили» этот гимн А. Гитлеру. Победоносная экспансия Третьего рейха как нельзя лучше соответствовала содержанию первой строфы: «Германия превыше всего, превыше всего в мире...», – после которой звучали куплеты боевой песни штурмовиков Хорста Весселя. Остальные строфы не исполнялись.

Крушение Третьего рейха привело к запрещению «Песни немцев», но какие бы альтернативы ни предлагало правительство нового демократического режима, они не находили поддержки народа: проведенный в 1951 г. опрос зафиксировал, что три четверти немцев высказались за возврат прежнего гимна. Несмотря на результаты голосования, представители союзных держав-победителей резко выступили против народного волеизъявления, и лишь в 1990 г. правительство Федеративной Республики Германии смогло вернуть «Песнь немцев», ограничившись ее третьей строфой. Тем не менее, отдельный официальный закон о гимне до сих пор не принят.

Современный гимн в том виде в котором он защищен уголовно-правовым законом восстановленной Германии, к сожалению, малоинформативен:

1. Страна – «немецкое Отечество», ей желают «цвести»;

2. Основная задача государственной власти – обеспечить «единство, право и свободу»;

3. Основная задача граждан – стремиться «по-братски, телом и душой» к единству, праву и свободе;

4. Враг – отсутствует;

5. Пожелание – «цвети» – акцентируется на настоящем времени, однако слова «единство, право и свобода – фундамент для счастья» говорят о надежде на то, что процветание распространится и в будущее.

Много больше положительных смыслов содержит «Песнь немцев». Во-первых, она конструирует географический облик Германии (как было сказано выше), которая «превыше всего в мире» и объединяет людей для «защиты и отпора». Во-вторых, создает позитивный имидж народа, «женщины, верность, вино и песни» которого «сохранят по свету свое старое доброе имя» и должны «вдохновлять нас к благородству всю жизнь нашу напролет». Эта идея уходящей в вечность верности традициям, к сожалению, не нашла отражения в современном исполнении. В-третьих, «Песнь немцев» не определяет врагов: их просто нет ни в пространстве объединенной Германии, ни среди соседей. Удивительно, но факт – гимн народа, заклейменного как самый милитаристски настроенный в Европе, созидателен и мирен по сути своей.

Тем не менее, это не помешало его первой строфе стать символом сумасшествия, поразившего нацию в первой половине XX в. Не исключено, что в 30-е годы европейцы с таким же недоумением и ужасом взирали на крутую политическую кашу, выплеснувшуюся из волшебного немецкого горшочка и затопившую полмира, как мы сейчас глядим на то, что происходит на Украине. Каким образом в мирном бюргере, романтичном поэте, педантичном инженере и трудолюбивом работяге возникло инфернальное мистическое крестоносное «Drang nach...»?

В 1938 г., за год до начала Второй Мировой войны, К.Г. Юнг в интервью Х.Р. Никербокеру говорил: «И все вместе, эти символы третьего рейха, вслед за его пророком под знаменами ветра и шторма и вращающихся вихрей (свастика и ее производные – примечание мое, Е. В.) направляют массовое движение, увлекая немцев в урагане безудержных эмоций все дальше и дальше к судьбе, которую никто, вероятно, даже он сам, ясновидящий пророк, фюрер, не может предсказать» (К.Г. Юнг «Диагностируя диктаторов»). О том, что случилось позже, ведает Клио, муза истории, но, к сожалению, не все извлекают из ее рассказов уроки.

Смыслы, сокрытые в привычных символах на определенных поворотах жизненного пути государства начинают воздействовать на народ и взывать к его коллективному бессознательному. И от того, что именно они извлекают из иррациональных глубин, зависит будущее страны. Неловкое или самонадеянное обращение с национальными символами может вызвать из небытия демона, с которым не способны справится неумелые политдемонологи, но те, кто разыгрывает национальную карту, не желают учиться, они, жаждут немедленно получить результат. И они его получают. «Монстр – вот что такое нация. – говорил К.Г. Юнг в цитированном выше интервью, – Каждый должен опасаться нации... Малые нации предполагают малые катастрофы. Большие нации предполагают большие катастрофы».

***

Россия – священная наша держава,

Россия – любимая наша страна.

Могучая воля, великая слава –

Твоё достоянье на все времена!

И поляками, и немцами, и украинцами, в период доминирования националистических программ, традиционно овладевает мессианская идея щита между цивилизованным Западом и дикими ордами Востока. А на востоке от современных и постсоверменных щитоносцев раскинула свои пространства необъятная, непонятная и уже поэтому враждебная Россия.

Государственный символ нашей страны прошел все этапы развития мирового гимностроительства, отразив политические перипетии, возникающие в тот или иной исторический момент. В эпоху Петра I, с рождением Российской империи, роль гимна исполнял «Марш Преображенского полка», получивший словесное содержание только в 1805 г. Со словами: «Пойдем, братцы, за границу, бить Отечества врагов» – русская армия вступила на улицы Парижа в 1814 г. Он же был признан гимном Временного Правительства после Февральской революции, как бы начав отсчет нового времени для новой страны.

С «Маршем Преображенского полка» соперничал в популярности созданный в конце XVIII в. церемониальный гимн царствования Екатерины II «Гром победы раздавайся!», написанный Г.Р. Державиным. Оба произведения напоминают «Марш Домбровского», с тем лишь исключением, что врагов «храбрый росс» планирует побеждать на территориях других стран, а не собственной и, кроме «Магомета ты потрёс», конкретно их не определяет. Но понимание того, что гимн есть отражение мировоззрения общества, изложение национальной и державной идеи, привело к созданию именно государственного, а не церемониального или военного символа. В 1833 г. С.С. Уваров обнародовал знаменитую формулу официальной идеологии: «Православие, самодержавие, народность». Эти же смыслы необходимо было воплотить в государственной символике для демонстрации широкомасштабной и целостной доктрины императорского правления. В том же 1833 г. А.Ф. Львов и В.А. Жуковский создают знаменитый «Боже царя храни», в котором явно прослеживается преемственность идей гимна Британской империи. Это был один из самых коротких гимнов Европы – шесть строк и шестнадцать тактов мелодии легко запоминались и воспроизводились массами. Его слова максимально плотно спрессовывали смыслы, присущие феодальной империи и воплощенные в символе-государе: «сильный, державный, православный; царствуй на славу нам, на страх врагам».

После Октябрьской революции 1917 г. гимном молодого Советского государства (сначала – РСФСР, а затем и СССР) был официально признан Интернационал. Стихотворение Эжена Потье, участника Парижской коммуны, как нельзя лучше отражало боевой настрой молодой Страны Советов, консолидируя энергию борьбы в символическую форму: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем». Нужно отметить, что, в отличие от Марсельезы, Интернационал, таки, планировал будущее созидательным, обещая строительство нового мира, и не раскалывал общество настолько непримиримо и кроваво, как революционная песнь Руже де Лиля – «это есть наш последний и решительный бой».

Гимн Советского Союза стилистически близок гимну, созданному для союза Германского. Но, написанный в годы Великой Отечественной войны (впервые исполнен в 1944 г.), он упирал на военное превосходство государства («мы армию нашу растили в сраженьях, захватчиков подлых с дороги сметем») и выражал веру в победу над врагом («знамя советское, знамя народное пусть от победы к победе ведет»). В 1977 г. текст был переориентирован на мирную жизнь и построение светлого коммунистического будущего, отразив ведущую роль партии в жизни государства.

После периода разброда и шатания, «парада суверенитетов», увлечения неолиберальной западной идеологией в 90-х гг. XX в., ознаменованной невнятным гимном в виде бессловесной «Патриотической песни» М. Глинки, в 2000 г. вернулся гимн Советского Союза, трансформировавшись в гимн Российской Федерации. Его возвращение вызвало ожесточенные споры в обществе. До сих пор у определенной части граждан страны по тем или иным причинам есть претензии к новой редакции текста либо старому музыкальному сопровождению. Тем не менее, можно сказать, что это один из самых политкорректных государственных гимнов, возможно, именно потому, что изменялся вместе с потрясениями, постигавшими страну и мир.

1. Страна – «священная держава», «любимая», раскинувшаяся «от южных морей до полярного края», «одна на свете такая», «хранимая Богом». «Отечество свободное», достояньем которого являются вовсе не богатейшие природные ресурсы, а «могучая воля, великая слава», что более приемлемо для государственного концепта;

2. Основная задача государственной власти – сохранять «братских народов союз вековой»;

3. Основная задача граждан – хранить верность Отчизне, что «дает нам силу» и открывает «широкий простор для мечты и для жизни» в грядущем. Особенно подчеркивается гордость народа за свою страну: «Славься страна, мы гордимся тобой!»;

4. Враг – отсутствует;

5. Упоминается «предками данная мудрость народная», т. е. прописывается бережное отношение к прошлому, и мечты о будущем «грядущие нам открывают года». Утверждение: «так было, так есть и так будет всегда» подключает к вечности государственный концепт великой, свободной, хранимой Богом страны. Существует надежда, что с введением данной формулы новые редакции гимна нам уже не грозят.

Для гимна характерно слабое различие между понятиями «страна» и «государство», что, в общем-то, характерно для российской политической мысли, стремящейся слить воедино то, что народ привык радикально разделять. Так же характерно для России привнесение патернализма, закрепляемого на символическом уровне – верность народа Отечеству в данном контексте равна верности государственной власти, которая приводит к награде в виде возросших сил и светлого будущего. Патернализм как воплощение архетипа отеческой власти государства противостоит архетипу народного героя-бунтовщика, навечно впечатанному в коллективное бессознательное нации, и призван защитить общество от социальных потрясений, которых за предшествующие века случилось предостаточно.

Сходство данной редакции гимна с «Песнью немцев» в полном и окончательном отсутствии врагов. Складывается ощущение, что его программа направлена на внутренние дела государства, утверждение самодостаточности нации, воспитании самоуважения и трансценденции к утраченным, было, высшим смыслам существования – Богу, традициям, мечтам, питающим творческий дух народа.

Таким образом, идеальный конструкт государства, программируемый гимном России, не так уж плох. Единственный его минус – он не вызывает эмоций. После 2000-х годов общество проявляет поразительное равнодушие к государственной символике, возможно потому, что выздоравливает от радикализма. Россия не желает возвращаться в 90-е с их революционным пафосом и бурными баталиями о форме и содержании символов власти, меняя боевой задор на стабильность и порядок. Может быть, и впрямь благословенны те времена, когда нацией не правят символы? По крайней мере, не правят напрямую, ибо их подспудное воздействие, как мы уже убедились на примере гимнов разных стран, не прекращается ни на миг.

***

Информационная цивилизация, вырастающая из вещной цивилизации былых времен, располагается в пространстве символической вселенной, о которой вел речь Э. Кассирер и в которую погружалась герменевтика XX в. Миф, наука, язык – феномены, конструирующие ее реальность. Символы и знаки – артефакты, формирующие феномены. Процесс познания в данной реальности движется по траектории герменевтического круга: понимание целого возникает при должной интерпретации частей, что можно сделать только тогда, когда понимание предзадано. Самопрояснение понимания, таким образом, проявляется в истолковании. Задачей герменевта определено правильное «вхождение» в герменевтический круг, что должно привести к пониманию непонятного.

Срединное расположение символической вселенной предоставляет ей уникальную возможность стать связующим звеном между эмпирической и трансцендентной реальностями. Человек все увереннее обживается в этом промежуточном пространстве, усложняя и окультуривая его, применяя познавательные практики, являющиеся герменевтическими по природе самого объекта. В такой позиции процесс понимания становится более результативным, сдвигая горизонты непонятого к суб- и надсмысловым конструктам. За символом смыслы стоят всегда, ибо он заякорен одновременно и в вещности, и в трансцендентности. Таким образом, через анализ известных и традиционных знаковых фигур возможно прояснение неизвестного.

Когда символ непосредственно воздействует на предметную реальность, он открывает дорогу потоку трансцендентного, взламывающему упорядоченные структуры материального мира. Поступок, жест, лозунг, лишенные драйва во времена процветания, в эпоху перемен наполняются надпредметными иррациональными смыслами, подключаются к хаосу неопределенного и невыразимого. Трансцендентные наводнения вновь наполняют живительной силой, выражаясь словами К.Г. Юнга, «русла пересохших рек» архетипов государственной власти, а их эмблемы – герб, флаг и гимн – актуализируют забытые смыслы.

Таким образом, чтобы решить основную задачу герменевтики, необходимо не только искать понятное в непонятном, но и непонятное в понятном, т. е. восстановить непонятное в его правах. Понятное на поверхности, само собой разумеющееся, часто таит никому не известные глубины, ибо, перефразируя афоризм Чжуан-цзы, все и без того считают понятным понятное, но никто не считает понятным непонятное. Результативность поиска непонятного в понятном демонстрирует представленный в статье онтолого-мировоззренческий анализ гимнов, вскрывающий неочевидные, но отнюдь не таинственные смыслы этих эмблематичных концептов. Через выделенное непонятное мы приходим к постижению нового витка реальности, содержащей в непонятном уже понятое.

Постсовременная информационная цивилизация своим обращением к симулякрам стигматизирует непонятное, вытесняет его из символического срединного пространства, срывает с якорей, закрепленных в предметном и трансцендентном мирах. В результате потери связи с иными реальностями человек утрачивает традиционные смыслы бытия и начинает надстраивать и усложнять символический мир, абсолютизируя и дегуманизируя его. Диалектическое взаимодействие понятного и непонятного должно стать осевой программой герменевтики, а продуктивная дихотомичность предметной и трансцендентной реальности – фундаментом информационной цивилизации.

Библиография

1. Бердяев Н. А. Судьба России. М., 1990.

2. Вещество литературы (На вопросы редакции отвечает Л. Карасев) // Человек. 1997. № 1.

3. Емелин В. А. Виртуальная реальность и симулякры. М., 1999.

4. Лотман Ю. М. Символ в системе культуры // Избранные статьи. Т. I. Таллинн, 1992.

5. Осоргин М. А. Свидетель истории. М., 2010.

Примечания

1

По утверждениям некоторых источников, основой для гимна Великобритании послужил французский «Боже храни короля», написанный герцогиней де Бринон в 1686 г., и именно его следует считать первичным

2

В данном анализе использовался перевод М. И. Венюкова, опубликованный «Общим делом» в 1880 г.

3

В двух последних строфах «Марша» есть недвусмысленные указания на конкретных врагов («русский с немцем»), но они не вошли в официальную редакцию гимна

4

5

Не вошедшие в официальную редакцию гимна, строки стихотворения обращены упреком, непосредственно, Хмельницкому: «Ой, Богдан, Богдан, славный наш гетман, Зачем отдал Украину москалям поганым?!». Примечателен тот факт, что герой «Марша Домбровского» Стефан Чарнецкий в 1664 г., согласно «Черниговской летописи», сжег хутор Хмельницкого, разрушил его гробницу, а тело приказал выбросить. Своеобразная перекличка гимнов, тем не менее, определяет врагами Украины исключительно «москалей поганых», поляки этой участи избежали

6

Маас – река во Франции и странах Бенилюкса, Мемель – литовская Клайпеда, проливы Большой и Малый Бельты находятся в Дании, Этч – в Швейцарии и Италии.

Content

Елена Воробьева
Герменевтика гимна

***

***

***

***

***

***

***

***

Библиография

Примечания