Даниэла Стил

Большей любви не бывает

Глава 1

10 апреля 1912 года

Тишину в столовой нарушало лишь тиканье больших резных часов на каминной полке да позвякивание столовых приборов. В огромной комнате, где за длинным столом сидели одиннадцать человек, было так холодно, что Эдвина едва шевелила озябшими пальцами. Она взглянула на сверкнувшее на солнце обручальное кольцо и улыбнулась родителям. Она заметила, как отец слегка улыбнулся, хотя вроде бы смотрел в тарелку. Эдвина была уверена, что под столом он сжимает мамину руку.

Когда родители были вместе, они вечно подшучивали друг над другом, о чем-то шептались, и их друзья любили повторять, что ничего нет удивительного в том, что у Уинфилдов шестеро детей.

В свои сорок один год Кэт Уинфилд выглядела все еще молодо. Она была гибкая, с тонкой талией и легкой походкой, и со спины, особенно на расстоянии, нелегко было отличить Кэт от ее старшей дочери, Эдвины, — тоже высокой и стройной, с блестящими черными волосами и большими голубыми глазами. Мать и дочь были очень близки между собой.

Уинфилды слыли удивительно дружным семейством и все в жизни делили поровну — радости и печали.

Эдвине было трудно сохранить серьезность, когда она взглянула на покрасневший нос брата Джорджа. Их дядя Руперт, лорд Хикэм, любил, чтобы в доме было почти так же холодно, как на Северном полюсе. Дети Уинфилдов чувствовали себя в этих ледяных чертогах неуютно. Они привыкли к своему дому в Америке, к его комфорту и к теплому калифорнийскому климату.

Месяц назад все семейство прибыло из Сан-Франциско, чтобы погостить у родственников, а заодно сообщить о помолвке Эдвины.

Казалось, их связь с Англией не прерывается. Сестра Кэт двадцать четыре года назад вышла замуж за лорда Руперта Хикэма и уехала в Англию, чтобы стать второй виконтессой, хозяйкой Хавермура Мэнора. Элизабет было двадцать один год, когда она встретила лорда Хикэма, приехавшего в Калифорнию с друзьями. Она влюбилась в немолодого виконта.

Теперь, спустя двадцать с лишним лет, ее племянникам и племянницам было довольно сложно понять, чем же он так привлек их тетю. Лорд Хикэм был холодным и резким, на редкость суровым человеком, казалось, он никогда не улыбался. Всем было ясно, что присутствие многочисленной родни в доме не доставляет ему ни малейшего удовольствия. Он не то чтобы не любил шумную молодежь с ее выходками и проказами, объясняла тетя Лиз, а просто не привык к ней, так как своих детей у них не было.

Именно поэтому, наверное, лорд Хикэм разозлился, когда Джордж бросил пару головастиков в его пиво, пока они со старшим Уинфилдом, отцом Джорджа, были на охоте.

Много лет назад Руперт подумывал о наследнике, которому он бы оставил Хавермур Мэнор и другое имущество. Но после того как у его первой жены случилось несколько выкидышей, а рождение на свет очередного бездыханного младенца стоило бедняжке жизни, лорд Хикэм смирился со своим одиночеством и семнадцать лет прожил вдовцом.

Женившись на молодой американке, он вновь обрел надежду на появление потомства, но Лиз не оправдала его ожиданий. Правда, ему не хотелось иметь детей столько, сколько их было у Кэт и Бертрама, и, разумеется, не таких горластых и нахальных. Это совершенное безобразие, уверял он жену, что этим детям все сходит с рук. Впрочем, что возьмешь с американцев?! Никакого чувства собственного достоинства, ни воспитания, ни образования, ни дисциплины. Он с большим облегчением воспринял сообщение о том, что Эдвина выходит за молодого Чарльза Фицджеральда. «Может, хоть теперь-то эта девица из семейства Уинфилдов угомонится», — сказал он жене.

Лорду Хикэму было семьдесят, и он не особенно обрадовался, когда Лиз пригласила Уинфилдов к себе. Американские родственники собирались в Лондон, чтобы встретиться с Фицджеральдами и объявить о помолвке, но Руперт совершенно не желал их видеть в Хавермуре.

— Что, они приедут всем выводком? — с ужасом спросил Руперт, когда Лиз осторожно сообщила ему эту новость.

Это было под Рождество, а Уинфилды хотели приехать в марте. Лиз надеялась, что к тому времени Руперт свыкнется с мыслью об их приезде. Сама она давно мечтала о встрече с сестрой и надеялась, что приезд дружного большого семейства скрасит ее унылые дни.

За двадцать четыре года жизни с Рупертом она успела возненавидеть Хавермур и скучала по сестре, вспоминая счастливые годы, проведенные с нею в Калифорнии.

С Рупертом, который был на четверть века старше Элизабет, было трудно ладить, вовсе не о такой семейной жизни она мечтала перед замужеством. Поначалу на нее производили впечатление его величавые манеры, его титул, безукоризненная вежливость в обращении и его рассказы о «культурной жизни», которую они будут вести в Англии.

Но когда Лиз приехала в Хавермур, она с ужасом обнаружила там унылое запустение и жуткий беспорядок. В то время Руперт имел еще один дом в Лондоне. Однако лорд Хикэм не любил шумную столицу, и через четыре года, так ни разу и не переступив порог лондонского дома, Руперт продал его своему другу. Лиз казалось, что, если бы у них были дети, все было бы иначе, и она страстно желала иметь большую семью и услышать звонкие детские голоса и веселый смех в этих мрачных стенах.

Но шло время, и с каждым годом надежды Лиз стать матерью таяли, и она жила только радостью видеть детишек Кэт во время редких поездок в Сан-Франциско.

Вскоре и в этих маленьких радостях ей было отказано, так как Руперт стал с трудом переносить утомительные путешествия и в конце концов объявил, что он для этого слишком стар. Ревматизм, подагра, да и вообще возраст превратили его в домоседа, и, поскольку он требовал, чтобы жена денно и нощно о нем заботилась, Лиз вынуждена была безвылазно сидеть в Хавермуре. Гораздо чаще, чем она желала бы признать, Лиз мечтала уехать в Сан-Франциско, но в течение многих лет у нее не было возможности осуществить эту мечту. Потом ей так хотелось, чтобы Кэт с мужем и детьми приехала погостить в Англию, и она была страшно благодарна Руперту, когда тот наконец сказал, что они могут остановиться в Хавермуре, но желательно, чтобы визит американских родственников не затянулся.

После стольких лет разлуки Лиз была совершенно счастлива. Лиз приятно поразило то, что Кэт так молодо выглядит и красота ее сохранилась и что она по-прежнему влюблена в Берта. Лиз не однажды раскаивалась, что вышла замуж за Руперта. Она часто думала, как бы у нее сложилась жизнь, если бы она вышла замуж за другого мужчину и осталась в Америке.

Молоденькими девушками они с Кэт были такими беззаботными, такими счастливыми, живя в доме с любящими родителями. В восемнадцать лет их обеих стали вывозить в свет, и они наслаждались жизнью, разъезжая по балам и званым обедам.

Но веселье и развлечения продолжались недолго — слишком скоро появился Руперт, Лиз сделала свой выбор и уехала с ним в Хавермур. И почему-то, хотя она прожила в Англии больше чем полжизни, Лиз никогда не чувствовала себя здесь дома. Ей не удалось изменить порядки, которые установил в Хавермуре Руперт. Она чувствовала себя в нем гостьей, гостьей без всякого влияния и даже не слишком желанной. А поскольку еще и не было детей, не было наследника, самое ее присутствие здесь, казалось, теряло всякий смысл.

Жизнь Элизабет была абсолютно не похожа на жизнь ее сестры. Сможет ли Кэт понять это? У нее статный темноволосый муж, с которым она счастливо прожила двадцать два года, и шесть красивых детей. В семье Уинфилд было трое сыновей и три дочери — веселых, здоровых, унаследовавших от родителей ум, красоту и чувство юмора. И что странно: хотя казалось, что Кэт и Берт уж слишком обласканы судьбой, любой, кто их знал, был абсолютно уверен, что они этого заслуживают. И сама Лиз по-хорошему завидовала сестре. В случае с Уинфилдами судьба была справедливой. Кэт с Бертом — хорошие, добрые и благородные люди, и такие прекрасные дети были им достойной наградой. Глядя на счастливое семейство сестры, Лиз сожалела о том, что ей не суждено познать радости материнства и таких теплых отношений, какие царили между Кэт и ее мужем.

Годы жизни с Рупертом сильно изменили Лиз, она стала замкнутой, неуверенной в себе, и Руперт никогда особенно не интересовался ее мнением. Его внимание было поглощено поместьями, утками, куропатками и фазанами, лошадьми и собаками, когда он был помоложе и страстно увлекался охотой. Жена и раньше мало что для него значила, а теперь, когда он все время страдал от подагры, она могла подать ему вина, позвать слуг, помочь ему улечься поудобнее, но не больше того. Их спальни находились в разных концах дома уже много лет, с тех пор как Руперт понял, что ему не дождаться детей. Супруги жили как чужие, испытывая только чувство сожаления да холод одиночества. Приезд Уинфилдов был для Лиз лучом света, прорвавшимся сквозь темные ставни, глотком свежего воздуха калифорнийской весны.

Вдруг на дальнем конце стола кто-то икнул, и послышалось приглушенное хихиканье.

Лиз и Кэт сидели за столом по обе стороны от лорда Руперта. Он, казалось, ничего не заметил. Женщины с улыбкой переглянулись. С момента приезда сестры Лиз будто помолодела лет на десять. У нее всегда поднималось настроение при виде Кэт, Берта, племянников и племянниц.

Однако Кэт было ужасно тяжело обнаружить, как постарела сестра, как одиноко ей живется в этой мрачной дыре, в ненавистном доме, с мужем, который ее не любит и скорее всего никогда не любил. И теперь ей было больно думать о предстоящей разлуке с Элизабет. Меньше чем через час они уедут, и только богу известно, что ждет их всех впереди и когда они приедут снова в Англию. Кэт приглашала сестру в Сан-Франциско, чтобы она помогла в приготовлениях к свадьбе Эдвины, но Лиз сказала, что не сможет оставить Руперта надолго одного, и обещала приехать в августе к началу торжества.

Хихиканье на другом конце стола отвлекло Кэт от грустных мыслей, она взглянула на шестилетнюю Алексис. Джордж что-то шептал сестренке, а та давилась от смеха.

— Ш-ш-ш, — успокаивающе прошептала Кэт и, улыбнувшись, посмотрела на Руперта.

У них дома за завтраком обычно бывало шумно, но здесь дети должны были вести себя тихо, и они очень старались соблюдать все установленные Рупертом правила.

Кэт отметила про себя, что лорд Хикэм с годами стал мягче и терпимее. Он часто брал с собой на охоту шестнадцатилетнего Филипа, и хоть Филип и признавался отцу, что терпеть не может это занятие, однако был очень вежлив с дядей и благодарил за то, что он приглашает его с собой. Филип всегда хотел всем угодить, он был добрым, воспитанным и поразительно чутким подростком. Невозможно было поверить, что ему всего шестнадцать лет: Филип был самым ответственным из всех детей Уинфилдов.

Кроме, конечно, Эдвины, но ей исполнилось двадцать лет, она уже совсем взрослая, и через пять месяцев у нее будут муж и собственный дом. А еще через год, как она надеялась, и ребенок.

Кэт все не могла привыкнуть к мысли, что ее старшая дочь такая взрослая и что скоро она выйдет замуж и, возможно, тоже станет матерью.

Они собирались домой, чтобы начать приготовления к свадьбе, и Чарльз тоже возвращался в Штаты вместе с ними. Ему было двадцать пять лет, и он был по уши влюблен в Эдвину. Чарльз встретил ее случайно в Сан-Франциско и ухаживал за ней с прошлого лета.

Свадьбу собирались играть в августе. Уинфилды везли с собой отрез чудесной светлой материи, купленной в Лондоне Эдвине на подвенечное платье. Кэт хотела, чтобы портной расшил ее маленькими жемчужинками, а фату делала французская модистка, недавно переехавшая в Лондон из Парижа. Леди Фицджеральд собиралась привезти ее с собой в конце июля, когда семья жениха прибудет в Сан-Франциско.

А тем временем предстояло сделать еще кучу дел. Бертрам Уинфилд был одним из самых видных людей в Калифорнии. Ему и его семье принадлежала чуть ли не самая авторитетная газета Сан-Франциско, и на свадьбу надо было пригласить множество людей. Кэт и Эдвина уже месяц составляли список, в котором набралось более пятисот человек. Но Чарльз только смеялся, когда Эдвина грозилась, что гостей будет еще больше.

— В Лондоне все равно было бы больше, — говорил он. — На свадьбе моей сестры два года назад присутствовало семьсот человек. Слава богу, я в это время был в Дели.

Чарльз много путешествовал последние четыре года. Прослужив около двух лет в Индии, он целый год провел в путешествиях по Кении, и Эдвина любила слушать рассказы о его приключениях. Она высказала желание провести медовый месяц в Африке, но Чарльз в данном случае отдавал предпочтение более цивилизованным местам в Италии и Франции, а в Лондон планировал вернуться к Рождеству.

Эдвина втайне надеялась, что к тому времени уже будет беременна. Она безумно любила Чарльза и хотела, чтобы у них была такая же большая семья, как у ее родителей, и такие же чудесные отношения, как у них. Не то чтобы родители совсем не ссорились — бывало, да еще как: люстры дрожали, когда мама выходила из себя, но за гневом всегда следовало примирение. Нежность, и прощение, и сочувствие, и, что бы ни случилось, все всегда знали: любви Кэт и Бертрама ничто не угрожает. Эдвина хотела, чтобы и они с Чарльзом жили так же. Ее не привлекали титулы, положение в обществе, большое поместье. Ничего из того, что так глупо толкнуло тетю Лиз к дяде Руперту. Эдвина мечтала о человеке добром, чутком, остроумном и великодушном, с которым она могла бы делить все радости и тяготы жизни, жить в счастливой праздности или трудиться, если потребуется. Конечно, пока они жили беззаботно: Чарльз занимался спортом, много общался с друзьями и не имел нужды зарабатывать себе на жизнь. Но у него были большие планы, и она с гордостью думала о том времени, когда он должен будет занять место отца в палате лордов.

Как и Эдвина, Чарльз хотел бы иметь много детей — по крайней мере шестерых. У ее родителей их было семеро, правда, один умер, едва родившись. В семье Уинфилд самым старшим из мальчиков был Филип, и все, чем он занимался, Филип выполнял с особой серьезностью.

Это, конечно, во многом облегчало жизнь двенадцатилетнему Джорджу, который считал, что его единственная обязанность — всех радовать и забавлять. Он непрерывно дразнил Алексис и малышей и был неистощим на всевозможные выдумки и проказы: связывал простыни в кровати Филипа или подкидывал безвредных змеек в его ботинки, запихивал в самые неожиданные места пару-другую мышей, а то бросал перец в кофе — просто для поднятия настроения сутра.

Филип был уверен, что Джордж пришел в этот мир, чтобы осложнять его жизнь и расстраивать любовные дела: во время редких и робких попыток его общения с противоположным полом непременно откуда-то возникал Джордж, готовый дать старшему брату квалифицированный совет. Джордж никогда не смущался в окружении девиц — да и вообще нигде. Даже на корабле, который вот-вот собирался отчалить, Кэт и Бертрам на каждом шагу натыкались на приветствия знакомых их среднего сына… «О, вы родители Джорджа!» И Кэт внутренне сжималась, думая, что он еще натворил такого, Бертрама только забавляли веселые проделки мальчишки.

Самой застенчивой была их малышка Алексис, с огромными голубыми глазами и копной светлых волос. У всех остальных детей были темные волосы и синие глаза, как у Кэт и Берта, а Алексис же так и светилась, ее волосы на солнце казались почти серебристыми. Можно было подумать, что ангелы наделили Джорджа озорством и неиссякаемой фантазией, а Алексис — необычной внешностью и изяществом. Куда бы она ни приходила, все обращали на нее внимание и удивлялись, какая она хорошенькая. Алексис была маминой «малышкой» и папиной «дочуркой» и обычно только с ними и общалась, счастливо проводя дни в кругу семьи. Очень тихая и неразговорчивая, она могла часами гулять в саду и плести венки для обожаемой мамы.

Ее родители были всем для нее, хотя и Эдвину Алексис тоже очень любила. Эдвина — не то что четырехлетняя Фрэнсис, Фанни, как все звали ее, с кругленькими щечками, пухленькими ручонками и крепкими ножками, чья улыбка могла растопить любое сердце, особенно отцовское. У нее, как и у Эдвины, были голубые глаза и блестящие черные волосы. Фанни была поразительно похожа на отца и лицом, и добрым характером, она всегда улыбалась и всем была довольна, как и карапуз Тедди, которому было два годика. Он только-только стал говорить и начал познавать мир, с любопытством оглядываясь по сторонам широко раскрытыми, словно удивленными глазенками. Он любил убегать и заставлять Уну ловить его. Это была его няня, милая ирландская девушка, покинувшая родину в четырнадцать лет. Кэт считала, что им очень повезло с няней, и благодарила судьбу, которая свела их случайно в Сан-Франциско. В свои восемнадцать лет Уна умело управлялась с детьми, она даже укоряла Кэт, что та слишком балует маленького Тедди, и Кэт со смехом соглашалась: время от времени она всем им потакала, потому что ужасно их любила.

Что больше всего поражало саму Кэт, так это то, какими разными были ее дети — каждый со своим характером и особенностями. Различны были их взгляды, стремления, даже отношение друг к другу… от пугливой застенчивости Алексис, основательности Филипа до абсолютного отсутствия всего этого в Джордже. Кэт с нежностью подумала об Эдвине, всегда такой доброй и чуткой, думающей обо всех, кроме себя. Теперь Кэт отрадно было видеть, как Эдвина влюблена в Чарльза. Она заслужила счастья. Много лет она была маминой правой рукой, и вот пришло время и ей стать хозяйкой в собственном доме.

Радость Кэт была омрачена тем, что Эдвина должна жить с мужем в Англии. Уже второй раз в ее жизни дорогой человек уплывал к чужим берегам. Оставалось только надеяться, что жизнь ее дочери сложится счастливее, чем у Лиз, ведь Чарльз, слава богу, совсем не похож на Руперта. Чарльз был привлекательным, умным и добрым, и Кэт надеялась, что он станет чудесным мужем для ее Эдвины.

Они договорились встретиться с Чарльзом утром в порту в Саутгемптоне. Он напросился с ними в Штаты отчасти потому, что не мог даже думать о разлуке с Эдвиной на целых четыре месяца, и еще потому, что Берт предложил считать это плавание как бы свадебным подарком. Они поплывут на новом корабле в его первый рейс.

Все были страшно возбуждены предстоящим путешествием.

А пока они все еще сидели в столовой Хавермура Мэнора, и Алексис начала громко смеяться, когда Джордж ей что-то шепнул и выдохнул облачко пара в холодный воздух. Бертрам тоже засмеялся вслед за детьми, но тут наконец Руперт встал из-за стола, что послужило сигналом об окончании обеда.

Старший Уинфилд обошел стол, чтобы на прощание пожать руку хозяину дома. Было видно, что Руперту жаль расставаться с ним. Ему нравился Берт, он привык и к Кэт, хотя к их шумным, дурно воспитанным детям относился, мягко говоря, сдержанно.

— Спасибо за гостеприимство. Мы чудесно провели у вас время, Руперт. Приезжайте теперь к нам в Сан-Франциско, — сказал Бертрам.

— Боюсь, это мне не по силам.

Было решено, что Лиз отправится в Сан-Франциско вместе с родителями Чарльза. И она не могла дождаться этого дня и радовалась, что Руперт отпустил ее. Она уже купила себе к этому случаю платье, выбрав его вместе с Кэт и Эдвиной.

— Но все же, если сможете, приезжайте. Мужчины опять пожали друг другу руки. Руперт, казалось, серьезно расстроился по поводу отъезда гостей.

— Непременно напишите и подробно расскажите про корабль. Это, должно быть, нечто грандиозное.

На мгновение Руперт даже позавидовал им. Однако Лиз в данном случае не была солидарна с мужем: ее тошнило от одной мысли о любом пароходе, и воспоминание о волнах, ветрах и качке портило ее мечты о предстоящем путешествии.

— Ты напишешь об этом плавании статью в свою газету? — спросила она Бертрама.

Берт лишь улыбнулся в ответ: он почти ничего не писал для собственной газеты, кроме тех редких статей на сильно взволновавшие его темы, когда уже не мог сдержаться. Но, помолчав немного, он все-таки признался: может, и напишет.

— Тогда я пришлю вам экземпляр, — пообещал он.

Руперт обнял Берта за плечи и проводил до дверей, пока Эдвина и Кэт собирали младших детей и умывали их перед дорогой.

Занималось утро, солнце только что взошло, и Уинфилдов ожидала трехчасовая поездка до порта. Они должны были разместиться в трех машинах, прихватив с собой лишь ручную кладь. Весь остальной багаж был отправлен накануне в Саутгемптон и уже дожидался хозяев в каютах.", Дети быстро забрались в машины: Эдвина, Филип и Джордж, который требовал посадить его непременно рядом с шофером, — в первую, Уна с маленьким Тедди ехали в другой. Кэт с Бертрамом и Алексис расположились в собственном автомобиле Руперта — «Серебряном призраке».

Лиз вызвалась было поехать с ними, но Кэт отговорила ее: очень уж долгая дорога и слишком грустное возвращение домой в пустой машине. Они ведь расстаются ненадолго и увидятся через четыре месяца.

Женщины обнялись, и Лиз долго не отпускала сестру, сама не зная, почему ее сердце сжимается от необъяснимой тревоги.

— Ну, всего вам хорошего… Я буду страшно скучать…

Лиз было тяжело оттого, что сестра уезжает, ей казалось: еще одного расставания она просто не вынесет. Лиз снова обняла Кэт, и та засмеялась, поправляя элегантную шляпку, купленную ей Бертом в Лондоне.

— Не успеешь оглянуться, как наступит август, Лиз, — нежно прошептала Кэт сестре, — и ты опять будешь дома.

Она поцеловала Лиз, а потом легонько оттолкнула и посмотрела на нее, жалея, что сестра выглядит такой расстроенной. Из-за этого она опять вспомнила, что Эдвина уедет в Англию после свадьбы, и оставалось только молиться, чтобы жизнь дочери сложилась счастливее, чем у сестры.

Руперт тем временем давал указания шоферам и торопил их ехать, чтобы не опоздать на корабль.

— Он ведь отходит днем, да? — спросил он у Берта, вынимая из кармана часы.

Кэт в последний раз обняла Лиз и забралась в машину, посадив рядом Алексис.

— Да. У нас достаточно времени.

Было полвосьмого утра десятого апреля.

— Счастливого плавания! Всего хорошего! — Руперт и Лиз замахали им на прощание.

Тронулась первая машина, потом вторая и, наконец, третья. Кэт с Алексис на коленях помахала им из окошка, широко улыбаясь, и Бертрам, обнимавший ее за плечи, тоже.

— Я люблю вас! — крикнула Лиз вдогонку. — Я вас всех люблю…

Слова растаяли в воздухе. Лиз вытерла слезы, не понимая, почему ей так тревожно. Они ведь увидятся в августе в Сан-Франциско. Она улыбнулась про себя, входя с Рупертом в дом.

Он тут же заперся в библиотеке, как это обычно бывало по утрам, а Лиз вернулась в столовую, окинула взглядом пустые стулья, пустые тарелки, и ужасное чувство одиночества вновь охватило ее. Только что они тут сидели, комнату заполняли их голоса, а теперь вокруг снова стало пусто и она опять одна.

Глава 2

Машина с Кэт и Бертрамом, приехавшая в порт раньше других, подрулила к причалу для пассажиров первого класса. Джордж во втором автомобиле нетерпеливо ерзал на сиденье, и Эдвина уговаривала брата сидеть спокойно, пока он не свел с ума ее и Филипа.

— Посмотри, посмотри на них, Эдвина!

Джордж показывал на четыре огромных пароходных трубы, а Филип пытался охладить его пыл. В отличие от своего восхищенного братца Филип довольно много прочитал о корабле, когда узнал, что это будет его первый рейс.

У судна, на котором им предстояло плыть в Америку, был почти близнец «Олимпик», уже год совершающий плавания, но этот лайнер был действительно самым огромным на свете. «Титаник» раза в полтора превосходил любой пароход, и Джордж был совершенно потрясен его видом. Газета отца назвала «Титаник» чудо-кораблем, а на Уолл-стрит его называли не иначе, как «пароходом миллионеров».

Совершить на нем первый рейс было чрезвычайно престижно. Берт Уинфилд заказал пять из двадцати восьми специальных кают на палубе Б, которые тоже выгодно отличали «Титаник» от других пассажирских судов. Каюты были украшены подлинными предметами старины из Дании, Франции и Англии, а вместо иллюминаторов в них были настоящие окна. Компания «Уайт стар» превзошла самое себя.

Каюты семейства Уинфилдов располагались так, что казались скорее едиными роскошными апартаментами, чем просто смежными комнатами.

Джорджа решили поместить в одну каюту с Филипом, Эдвину — с Алексис, Уну — с двумя малышами, Фанни и Тедди, а самую большую каюту заняли Кэт с Бертрамом. К ним примыкала каюта их будущего зятя.

Поездка обещала быть веселой, и Джорджу не терпелось побыстрее взойти на корабль. Он пулей вылетел из машины и понесся к трапу. Но брат успел его перехватить и, взяв за руку, оттащил обратно к Эдвине, помогавшей матери управиться с ручной кладью.

— Куда это вы так торопитесь, юноша? — протянул Филип, подражая отцу, и Джордж в раздражении взглянул на него.

— Ты стал говорить, как дядя Руперт.

— Неважно. Ты будешь тихо стоять на месте, пока папа не разрешит тебе идти.

Он взглянул через плечо Эдвины и увидел Алексис, вцепившуюся в мамины юбки, и няню, которая сражалась с ревущей малышней.

— Пойди помоги там с Тедди. Уна с мамой разбирают вещи.

Их отец в это время отправлял назад шоферов. Джорджу нравилась вся эта суета, потому что в таком хаосе он мог спокойно смыться и заняться своими делами.

— Это обязательно? — Его не особо вдохновляла перспектива возиться с младшим братом, когда кругом столько всего интересного.

Огромный «Титаник» стоял прямо перед ними, и Джорджу страшно хотелось поскорее на него забраться и обследовать все уголки, поэтому он не желал терять напрасно время.

— Да, ты должен помочь, — грозно нахмурился Филип, подталкивая Джорджа к детям.

Сам он собирался присоединиться к отцу. Краем глаза он заметил, как Эдвина ласково успокаивает плачущую Алексис.

Эдвина, в элегантном голубом шерстяном костюме, который она сшила к первой встрече с родителями Чарльза, присела на корточки рядом с Алексис.

— Чего ты испугалась? Посмотри, не будь глупышкой. — Эдвина показала сестренке на гигантский пароход:

— Он похож на плавучий город, и через несколько дней мы будем в Нью-Йорке, а потом на поезде доберемся в Сан-Франциско.

Эдвина пыталась изобразить поездку как забавное приключение, но Алексис смертельно боялась колыхающейся на волнах громады и прятала лицо в юбку матери, отталкивая Эдвину.

— Что такое? — Кэт посмотрела на старшую дочь, пытаясь разобраться, что там стряслось.

Рядом на мостике играл оркестр. Играли не слишком громко, так как «Уайт стар», видимо, решила, что слишком много шума — это вульгарно.

— Что случилось? — Кэт погладила Алексис по головке.

— Она перепугалась, — объяснила Эдвина, и Кэт понимающе кивнула.

Бедная малышка Алексис вечно пугалась новых событий, новых людей, новых мест, и на «Мавритании» она боялась плыть, и все время спрашивала маму, что будет, если она свалится в воду.

Кэт затянутой в перчатку рукой пригладила ее золотистые кудряшки, наклонилась и зашептала ей что-то на ушко. Алексис заулыбалась, когда мама напомнила, что через пять дней будет день ее рождения. Ей исполнится шесть лет, и они сначала устроят праздник на корабле, а потом еще один в Сан-Франциско.

— Хорошо? — шепнула она испуганной девчушке, но Алексис замотала головой и опять принялась плакать, прижимаясь к матери.

— Я не хочу ехать…

Однако прежде чем Алексис успела что-либо добавить, чьи-то сильные руки осторожно ее приподняли, и она очутилась на плечах у отца.

— Но придется поехать, моя хорошая. Ты же не захочешь остаться в Англии без нас, да? Конечно, нет, глупышка. Мы все поплывем домой на этом чудесном корабле. А знаешь, кого я только что видел? Маленькую девочку, твою ровесницу, и я ручаюсь, что вы скоро подружитесь. А теперь давай поднимемся на палубу и посмотрим наши каюты, ладно?

Отец понес ее на плечах, и она перестала плакать, с интересом глядя сверху на суету вокруг. Берт взял за руку жену, дети с Уной последовали за ними, и вскоре вся семья поднялась по трапу на борт «Титаника». На палубе отец опустил Алексис, которая тут же вцепилась в его руку, и они пошли по главной лестнице на верхнюю палубу, с любопытством осматривая все вокруг.

Другие пассажиры тоже не торопились уединиться в своих каютах, разглядывая изысканное оформление, красивые резные деревянные панели, затейливые люстры, драпировки, пять роскошных роялей. Даже Алексис притихла, пока они гуляли по пароходу, перед тем как пройти к своим каютам.

— Потрясающе, да? — воскликнул Берт, и Кэт улыбнулась в ответ.

Ей так хотелось во время этого плавания уделить мужу как можно больше времени. Все выглядело здесь уютно и безопасно и в то же время романтично. Здорово плыть меж двух миров со всеми удобствами и в такой обстановке. Она собиралась попросить Уну взять на себя заботу о детях, а сама решила все время посвятить мужу.

Берт пришел в восторг, когда увидел спортзал, заглянул в курительную, но Кэт усмехнулась И погрозила ему пальцем.

— Нет уж! В этом путешествии я не отойду от тебя ни на шаг. — Она прижалась к нему на миг, и он улыбнулся.

— Значит, Чарльз и Эдвина не единственные влюбленные здесь? — прошептал он жене, все еще державшей за руку Алексис.

— Надеюсь. — Кэт многозначительно улыбнулась и нежно коснулась кончиками пальцев его щеки.

— Ну, дети, что скажете, если мы сейчас пройдем в каюты, осмотримся там, распакуем самое необходимое, а потом уж — на прогулку по кораблю?

— Па, а сейчас нельзя? — заныл Джордж. Он уже сгорал от нетерпения, но Берт велел сначала устроить малышей, и только после этого они пойдут с Джорджем на поиски приключений. Однако искушение было слишком велико, и, прежде чем все дошли до палубы Б, двумя этажами ниже спортзала, Джордж испарился.

Кэт стала волноваться, куда это он делся, и хотела послать Филипа на поиски брата.

— Да бог с ним, Кэт. Далеко не убежит. Если только он не сойдет с корабля, все будет в порядке, а он ни за что не покинет судно: здесь слишком много интересного. Когда мы все устроимся, пойду поищу его, — пообещал Берт.

Кэт нехотя согласилась с мужем, но беспокойство за Джорджа не покидало ее. Однако когда они увидели чудесные каюты, заказанные Бер-том, все тревоги отступили на задний план.

Вскоре к ним присоединился Чарльз.

— Вы уже здесь? — с улыбкой осведомился он.

Его голубые глаза засияли, когда он увидел свою невесту. Эдвина стремительно вскочила, в мгновение ока пронеслась через просторную каюту, которую облюбовали себе Берт и Кэт.

— Чарльз! — Эдвина раскраснелась от радости и едва сдерживалась, чтобы не броситься в объятия жениху.

Алексис и Фанни захихикали.

— Эй вы, что тут смешного?

Чарльз любил возиться с двумя девчушками, а Тедди он считал самым лучшим малышом на свете. С Филипом они были добрыми друзьями, и даже неукротимый Джордж не раздражал его. Это была замечательная семья, и он благодарил господа, что встретил Эдвину.

— Вы уже видели собак? — спросил он девочек.

Фанни отрицательно помотала головой, а Алексис насторожилась.

— Мы к ним сходим днем, когда вы поспите.

— А где они? — озабоченно поинтересовалась Алексис.

— В клетках внизу, они надежно заперты, — успокоила ее Эдвина. Если бы Алексис думала, что может наткнуться на собаку, разгуливающую по палубе, она бы не вышла из каюты до конца плавания.

Эдвина отправила детей к Уне, а сама прошла с Чарльзом в его каюту. Здесь, вдали от наблюдательных детских глаз, он прижал к себе Эдвину и нежно поцеловал в губы. Эдвина забыла обо всем на свете, замерев в его крепких объятиях. В такие моменты, как сейчас, она удивлялась, как же они дождутся августа. Но между ними существовало безмолвное соглашение не переходить границу дозволенного и не обмануть доверия родителей. Хотя сдерживаться до середины августа будет невероятно трудно.

— Не хотите ли прогуляться, мисс Уинфилд? — церемонно произнес Чарльз и улыбнулся невесте.

— С удовольствием, мистер Фицджеральд. Они вышли на палубу. Чарльз был так счастлив находиться рядом с Эдвиной, что мало обращал внимания на окружающую роскошь. Они не виделись всего несколько дней, но для них и час разлуки казался вечностью, и Эдвина радовалась, что он плывет в Сан-Франциско вместе с ними. Было бы невыносимо скучно совершать это путешествие, если бы рядом не было Чарльза.

— Я жутко скучала по тебе, — прошептала она, когда они поднимались на прогулочную палубу.

— И я тоже, любовь моя. Но скоро мы никогда больше не будем разлучаться.

Эдвина согласно кивнула и сжала его руку. Они прошли мимо французского кафе и услышали быстрый говорок французов-официантов, с восхищением взиравших на Эдвину. Многие пассажиры первого класса заинтересовались маленьким бистро как еще одним уютным местом, каких было так много на «Титанике».

Они дошли до застекленной части прогулочной палубы, которая была защищена от ветра и позволяла любоваться бескрайними морскими просторами.

— У меня такое чувство, любимая, что на этом пароходе найдется немало укромных уголков для нас. — Чарльз улыбнулся, крепче сжал ее руку, и Эдвина засмеялась его словам.

— И для Джорджа тоже. Он уже исчез по дороге к каютам. Этот мальчишка неисправим, — начала сердито Эдвина.

— Ну, Джордж просто не может управлять своей энергией и фантазией, — стал защищать его Чарльз, и Эдвина не могла не согласиться с ним, хотя иногда ей хотелось задушить брата собственными руками.

— Надеюсь на это. Поразительно, как они непохожи с Филипом. Филип никогда не сделал бы ничего подобного.

— И я, к сожалению, бы тоже. Может, поэтому я им так и восхищаюсь. Я хотел бы быть таким. Зато Джордж никогда не будет жалеть об упущенных возможностях. Я уверен, что он сделал все, что мог.

Чарльз засмеялся. И Эдвина тоже не могла удержаться от улыбки. Чарльз обнял ее за плечи, и они стали смотреть, как огромный корабль отходит от причала. Она молила бога, чтобы отец оказался прав и Джордж не покинул пароход во время своих изысканий. Все же, как и отец, она не сомневалась, что он здесь: уж слишком много любопытного на «Титанике», чтобы с него убегать.

Они смотрели вниз на многочисленных провожающих, как раздавшиеся вдруг пронзительные гудки заставили их вздрогнуть.

На палубе царило возбуждение, и Чарльз снова сжал ее в объятиях и нежно целовал, пока не смолк рев гудка.

С помощью шести буксиров пароход вошел в пролив, беря курс на Шербур, где на борт предстояло принять еще одну партию пассажиров. Следующим портом, где должен был бросить якорь «Титаник», был Квинстон, а там и конечный пункт путешествия — Нью-Йорк.

Собравшиеся на верхней палубе пассажиры с изумлением смотрели, как огромный корабль проплывает мимо американского и британского лайнеров, стоящих на приколе из-за недавней забастовки угольщиков. Американский пароход «Нью-Йорк» был пришвартован к «Океанику», принадлежавшему компании «Уайт стар», и два парохода терлись боками друг о друга, оставляя узенький проход для «Титаника».

Вдруг раздался сухой щелчок, похожий на выстрел: трос, приковывавший «Нью-Йорк» к «Океанику», лопнул, и «Нью-Йорк» стал медленно приближаться к «Титанику», будто хотел его протаранить. Быстро маневрируя, один из буксиров, вытянувших «Титаник» из гавани, передал трос на «Нью-Йорк», и матросы успели предотвратить столкновение. «Нью-Йорк» отбуксировали на место, и «Титаник» мог продолжать свой путь на Шербур.

Сцена была впечатляющая — ведь «Титанику» едва не пропороли бок, и все обошлось только благодаря умелым действиям моряков. Пассажирам даже показалось, что они присутствовали на показательной демонстрации морского мастерства. «Титаник» был надежным судном, но пароходу длиной в четыре городских квартала, или 882 фута, как им сообщил Филип, маневрировать было не просто.

— С таким опытным экипажем нас ждет спокойное плавание, — сказала Эдвина, зачарованная зрелищем, и ее жених кивнул.

— Думаю, да. Может, зайдем выпьем по бокалу шампанского, отметим наше благополучное отплытие?

Эдвина с удовольствием приняла приглашение, и они пошли назад к кафе, где столкнулись с запыхавшимся и взъерошенным Джорджем.

— Что ты здесь делаешь, сестрица? — без тени смущения поинтересовался он. В кепке набекрень, вылезшей из штанов рубашке и с грязными коленками он выглядел возбужденным и счастливым.

— Это я должна тебя спросить. Мама тебя везде искала. Где ты болтался? — сердито спросила Эдвина.

Джордж посмотрел на нее как на ненормальную, а потом, пустив в ход все свое обаяние, обратился к Чарльзу:

— Привет, Чарльз. Как дела?

— Отлично, спасибо, Джордж. Ну, как тебе корабль? Впечатляет? Ты доволен?

— Потрясающе! Ты знаешь, тут четыре лифта, которые ходят до девятого этажа. Тут еще есть корт для сквоша, и бассейн, и новенький «Рено», который везут в Нью-Йорк, и на кухне какие-то совершенно фантастические приборы. Я еще не был в третьем классе, но во втором мне понравилось, и там есть одна симпатичная девочка, — выпалил он.

Чарльз, похоже, находил все это очень занятным, но Эдвина ужасалась поведению своего братца, которого даже нисколько не смущал его растрепанный вид.

— Я бы сказал, ты хорошо все обследовал. Неплохая работа, — поздравил Джорджа Чарльз, и мальчик гордо ухмыльнулся. — Ты уже был на мостике?

— Нет, — расстроенно произнес Джордж, — корабль такой огромный, что не хватило времени, чтобы как следует осмотреть его. Я поднялся и на мостик, но там толпа пассажиров пялилась за борт. Надо попозже сходить. Ты пойдешь купаться после ленча?

— Я бы пошел, если твоя сестра не возражает. Но Эдвина была против.

— Я думаю, что тебя уложат спать с Фанни и Тедди. Если ты считаешь, что можешь носиться по кораблю подобно дикому индейцу, то мы с мамой и папой думаем иначе.

— О, Эдвина, — простонал Джордж. — Ты ничего не понимаешь. Тут столько всего интересного.

— Тогда веди себя как следует. Предупреждай маму, куда идешь, чтобы она не волновалась.

— Что здесь у вас происходит? — раздался позади Эдвины голос отца. — Привет, Чарльз! Здорово, Джордж. Я смотрю, ты был очень занят? — Берт весело смотрел на сына.

— С ума сойти, па. Здесь столько всего интересного!

— Рад слышать.

Но в эту секунду Кэт углядела своего сына и с упреками набросилась на мужа:

— Бертрам! Как ты позволяешь ему ходить в таком виде? Он похож… он похож на пугало!

— Ты слышишь, Джордж? — мягко сказал отец. — По-моему, пора бы умыться. Могу я попросить тебя пойти в каюту и переодеться во что-нибудь менее… м-м… грязное, прежде чем ты окончательно расстроишь маму?

Берт выглядел скорее довольным, чем рассерженным, и сын широко ему улыбнулся. Но Кэт была далека от шуток, она строго велела Джорджу пойти помыться и переодеться.

— Ну, мам…

Джордж умоляюще посмотрел на Кэт, но безрезультатно: она решительно взяла его за руку и повела вниз, где и оставила с Филипом, изучавшим список пассажиров в надежде найти знакомых. Здесь, конечно, были Асторы, мистер и миссис Исидор Страус из семьи владельцев Мейси. Очень много известных имен, полно молодых людей, но — никого знакомого Филипу, во всяком случае пока, обнаружить не удалось. Правда, он заметил среди пассажиров несколько молодых барышень, которые ему понравились, и он рассчитывал с ними попозже познакомиться.

Он все еще разглядывал список, когда Кэт втащила в комнату Джорджа и попросила старшего сына проследить, чтобы Джордж умылся, переоделся и вел себя прилично. Филип обещал все сделать, но Джордж уже опять навострил лыжи. Он еще хотел сходить в котельную и на мостик, снова заглянуть на кухню с кучей загадочных агрегатов, которые ему не дали рассмотреть, и еще к лифту, чтобы проверить, действительно ли он скоростной.

— Жаль, что у тебя нет морской болезни, — мрачно сказал ему Филип, а Кэт оставила сыновей и отправилась на прогулочную палубу.

Они с Бертом прекрасно позавтракали в обществе Чарльза и Эдвины, а потом отправились к Филипу, Джорджу и Уне с малышами. После сна Алексис вроде уже освоилась с новой обстановкой и меньше боялась путешествия. Она с любопытством разглядывала гуляющих по палубе и потом познакомилась с девочкой, о которой говорил папа.

Ее звали Лоррейн, и по возрасту она была ближе к Фанни: ей было три с половиной года. Она и ее маленький братик Тревор жили в Монреале. Лоррейн играла с куклой, похожей на куклу Алексис. Это были уже взрослые куклы-леди, и Алексис назвала свою миссис Томас. Ее подарила на прошлое Рождество тетя Лиз, и Алексис с ней не расставалась. У куклы Лоррейн не было таких модных пальто и шляпки, а миссис Томас под черным бархатным пальто имела еще и розовое шелковое платьице, которое сшила Эдвина. На ногах у нее были высокие ботиночки на пуговках, и Алексис взяла ее погулять на палубу.

Пароход прибыл в Шербур вечером, когда Алексис собиралась укладываться спать. Малыши уже уснули, а Джордж опять исчез. Кэт и Эдвина переодевались к ужину, Чарльз, Филип и Бертрам ждали их в курительной.

Они ужинали в главном салоне на палубе Д; мужчины, конечно, во фраках, а женщины в изысканных туалетах, приобретенных в Лондоне, Париже или Нью-Йорке. На шее Кэт переливалось потрясающее колье из бриллиантов с жемчугом, принадлежавшее когда-то матери Бертрама.

Обеденный салон был оформлен со вкусом: кругом дерево ценных пород, сияющие бронзовые и хрустальные люстры. Три сотни пассажиров первого класса, собравшихся в этой ярко освещенной комнате, напоминали персонажей волшебных сказок.

После ужина они сидели в соседнем салоне и слушали оркестр. Кэт украдкой зевнула и призналась, что ужасно устала и едва может пошевелиться. День выдался длинный, и как приятно отправиться наконец в каюту и хорошенько отдохнуть.

Эдвина и Чарльз решили немного задержаться, и Кэт не возражала. В своей каюте Филип обнаружил спокойно спящего Джорджа, и Кэт облегченно вздохнула.

В полдень следующего дня они сделали последнюю остановку, чтобы взять на борт в Квинстоне пассажиров третьего класса, и, когда те поднимались по трапу, Уна вдруг взвизгнула и вцепилась в поручни.

— О боже, миссис Уинфилд! Вон моя кузина!

— Как это ты разглядела? — недоверчиво спросила ее Кэт: Уна была очень эмоциональной девушкой, не без излишнего воображения. — Не может быть.

— Да я ее где угодно узнаю. Она на два года старше меня, и мы всегда были как сестры. У нее рыжие волосы, и ее нельзя ни с кем спутать. Вон посмотрите — Элис и ее маленькая дочка, я их обеих вижу… Миссис Уинфилд, я вам точно говорю! Она все время хотела поехать в Штаты. О, миссис Уинфилд, — в глазах Уны показались слезы, — как я разыщу ее на пароходе?

— Если это в самом деле твоя кузина, мы попросим кого-нибудь из команды проверить список пассажиров третьего класса, и если это действительно она, то вы обязательно встретитесь. Как ее зовут?

— Элис О'Дэр. А дочку — Мэри. Ей скоро будет пять.

Кэт неприятно удивилась. Если Элис на два года старше Уны, значит, ей двадцать… и уже с пятилетней дочерью?.. Интересно, а есть ли у нее муж? Кэт боялась обидеть Уну вопросами и про себя решила, что мужа скорей всего нет.

— Можно я поиграю с ее маленькой дочкой? — тихо спросила Алексис.

Сегодня она держалась гораздо спокойнее. После ночи, проведенной в уютной кроватке, «Титаник» уже не казался ей таким страшным. И стюарды, и горничные были так добры к Алексис, что она уже стала получать удовольствие от плавания. И Фанни тоже здесь понравилось. Утром она прокралась в кровать к Эдвине и наткнулась там на Алексис, а потом и Тедди вскарабкался к ним. Через минуту появился Джордж, присел на край кровати и стал щекотать всех без разбора, пока визги и хохот не разбудили наконец Уну. Она тут же прибежала, но не стала их ругать, а с улыбкой наблюдала возню детей.

А сейчас, найдя имя кузины в списках, она вся засияла. Это она, ясно как день. Элис О'Дэр. Уна сообщила новость Эдвине, пока та одевалась к обеду.

— Мисс Эдвина, здесь моя кузина… Я только что выяснила. Я ее четыре года не видела, а она нисколечко не изменилась.

— А как ты это узнала?.. — приветливо улыбнулась Эдвина.

— Одна из горничных согласилась присмотреть за детьми, пока они спят, а я спустилась в третий класс. Она оказалась в списке, стюард сказал мне об этом, и я хотела бы с ней повидаться. — И, как бы оправдываясь, добавила:

— Миссис Уинфилд обо всем знает. Я ей говорила, и она позволила мне пойти навестить кузину.

— Конечно, конечно, разумеется, дорогая Уна! Эдвина иногда неловко себя чувствовала: не настоящая хозяйка, но уже и не девочка, она знала, что Уна и другая прислуга в доме не доверяли ей, опасаясь, что она могла пожаловаться матери.

— Твоя кузина, должно быть, страшно обрадуется. — Эдвина ласково посмотрела на девушку, чувствуя себя лет на сто старше.

Уна с облегчением улыбнулась.

— Она красивая девушка, и Мэри такая лапочка. Ей был всего годик, когда я ее видела в последний раз. И она точь-в-точь такая, какой была маленькая Элис. Волосы будто огонь. — Уна счастливо засмеялась, и Эдвина тоже улыбнулась ей, застегивая мамины бриллиантовые сережки.

— Она едет в Нью-Йорк?

Молодая ирландка кивнула в подтверждение и пояснила:

— Они давно собирались в Америку. У нее там тетя и братья, и я уговаривала ее поехать в Калифорнию. И она сказала, что постарается. Я все сделаю, чтобы помочь ей устроиться на новом месте.

Эдвина снова улыбнулась. Уна была так счастлива, здорово, конечно, встретить родственников на пароходе, но внезапно она вспомнила о том, о чем ее мама подумала бы в первую очередь.

— Ты хорошо вымыла руки, когда вернулась?

— Да.

Уна, казалось, была слегка задета, но она понимала: для ее хозяев третий класс был чем-то вроде болезни, местом, которого они не знали и не хотели знать. Но там было не так плохо, как ожидала Уна. Конечно, ничего похожего на ее каюту, никаких изысканных штучек, но все чисто и опрятно, и кузина благополучно доберется до Америки, а это, в конце концов, самое главное.

— Разве это не здорово, мисс Эдвина? На одном пароходе… только представьте себе!.. Честно, я никогда не думала, что мне так повезет.

Она опять улыбнулась Эдвине и отправилась к детям, а Эдвина вышла в большую каюту, где ее уже ждали родители и Чарльз: обед в ресторане уже начался, а она задержалась из-за разговора с Уной, надо было поторапливаться. Входя, Эдвина не могла не улыбнуться своему суженому. Они все были счастливы и благословляли небо за свою жизнь, за людей, которых любили, за этот красивый корабль, который нес их в Штаты.

Эдвина, в своем бледно-голубом атласном платье, с зачесанными вверх волосами, с обручальным кольцом, сверкающим на пальце, держала за руку Чарльза, сознавая, что никогда в жизни еще не была так счастлива. Она гордо прошествовала в зал под руку с женихом, а Кэт и Бертрам, тихонько о чем-то разговаривая, шли следом. Эдвина знала, что сегодняшний день будет особенный — и это только прелюдия к будущей чудесной жизни.

Глава 3

Незаметно пролетали дни приятного путешествия. Казалось, кругом столько всяких интересных дел, и совсем нет времени, чтобы всюду успеть. Все выглядело таким удобным и приятным на этом плывущем меж двух миров корабле, где вам могли предложить многое — от изысканных кушаний до разнообразных развлечений, соответствующих самым требовательным вкусам.

Филип и Чарльз с удовольствием играли в сквош и упражнялись по утрам на велосипедах-тренажерах и механических лошадях, пока Эдвина разглядывала диковинные растения в зимнем саду. Джордж же сновал по всему лайнеру, катался на лифтах, заводил знакомства. Вся семья встречалась только за ленчем. После того как Уна уводила малышей, Кэт с Бертрамом долго бродили по прогулочной палубе, разговаривая о многих вещах, наслаждаясь свежим морским воздухом и общением друг с другом. Несмотря на долгие годы, прожитые вместе, у них всегда находились темы для бесед. Но дни бежали слишком быстро, не успеешь оглянуться, как путешествие закончится.

Вечерами они обедали в главном салоне или в более шикарном ресторане. Там, на второй день плавания, капитан Смит представил Уинфилдов Асторам. Миссис Астор многое рассказала Кэт о своей чудесной семье, и по некоторым признакам опытная Кэт догадалась, что миссис Астор в положении. Она была гораздо моложе своего мужа, но их выделяла среди других женатых пар страстная влюбленность друг в друга. Когда бы Кэт их ни встретила, они вечно держались за руки и тихо разговаривали, а однажды она увидела, как они целовались в коридоре.

Супруги Страус тоже понравились Кэт. Она никогда еще не видела такой дружной и любящей супружеской пары. Побеседовав несколько раз с миссис Страус, Кэт обнаружила в ней редкое чувство юмора.

На борту «Титаника» совершали путешествие сто двадцать пять пассажиров первого класса, многие из них были известны, некоторые даже знамениты, но особенное удовольствие Кэт доставило знакомство с дамой по имени Элен Черчилль Кэнди. Это была писательница, автор нескольких романов, и она, казалось, интересовалась самыми разнообразными предметами. В свою очередь, ее особа привлекала всеобщее внимание. Кэт неоднократно замечала, что привлекательную миссис Кэнди редко окружает меньше полудюжины мужчин.

— Смотри, как бы ты могла жить, если б не связалась со мной, — поддразнил Кэт муж, когда они проходили мимо сидящей в кресле миссис Кэнди, окруженной группой мужчин, ловящих каждое ее слово.

Кэт услышала ее звонкий смех и улыбнулась про себя. Она никогда не думала об этом. Сама мысль, что она могла бы жить, как миссис Кэнди, вызывала у нее улыбку. Она слишком любила мужа, детей и свой дом и была довольна судьбой.

— Боюсь, роль роковой женщины не для меня, дорогой.

— Почему бы и нет? — Берт посмотрел на жену обиженно, как будто она недооценивала себя. — Ты очень красивая.

— Глупенький, — Кэт чмокнула мужа в шею и покачала головой, — я все равно бы бегала с платком, вытирая кому-нибудь нос. Я думаю, мне на роду написано быть матерью большого шумного семейства.

— Какая потеря для общества… а ведь у твоих ног могла бы лежать вся Европа, как у ног прославленной миссис Кэнди. — Берт явно ее поддразнивал — на самом деле он был очень рад, что она посвятила свою жизнь ему и детям.

— Я предпочитаю жить с тобой, Берт Уинфилд. Все остальное мне не нужно.

— И я бесконечно тебе за это благодарен. — Он улыбнулся ей, думая о годах, прожитых вместе, о счастье, радостях и печалях. Они прожили чудесную жизнь и не только любят друг друга, но и остаются добрыми друзьями.

— Я надеюсь, что у Эдвины с Чарльзом будет так же, — тихо и серьезно сказала Кэт.

— И я. — Несмотря на холодный пронизывающий ветер, он остановился, обнял жену и крепко поцеловал. — Я хочу, чтоб ты знала, как я тебя сильно люблю, — прошептал Берт, и Кэт улыбнулась. Он выглядел гораздо серьезнее, чем всегда, и она нежно коснулась его лица, прежде чем поцеловать.

— С тобой все в порядке?

— Да. — Он выглядел слишком взволнованным. — Я считаю, что не мешает иногда вслух произнести те слова, что я только что сказал тебе, хотя ты слышала их от меня уже тысячу раз…

Был воскресный день, утром все собрались у капитана Смита, слушали мессу и молились «за тех, кто в море». Погода стояла тихая, но похолодало так, что почти все пассажиры покинули палубу.

Кэт и Бертрам заглянули в спортзал: там сидела миссис Кэнди с молодым Хью Вулнером. Уинфилды прошлись немного, вернулись к себе и решили попить чаю. В салоне они увидели Джона Джекоба Астора с женой, а потом заметили за чайным столиком Джорджа и Алексис, чаевничавших в обществе двух пожилых леди.

— Взгляни на него, — усмехнулся Берт, — меня иногда дрожь берет, когда я думаю, что из него вырастет.

Он оставил Кэт на диване у столика и подошел представиться двум дамам, которые угощали его детей. Берт сердечно поблагодарил их и отвел детей к жене.

— Ради бога, что вы там делали? — спросил Берт, весело глядя на Алексис, которая, к его великому удивлению, кажется, прекрасно себя чувствовала в обществе незнакомых людей, что было для нее редкостью. — И куда это вы подевали Уну?

Джордж радостно объяснил:

— Она пошла вниз к кузине, а малышню оставила с горничной. Я обещал ей, что провожу к вам Алексис, и Уна мне поверила.

— Джордж водил меня в спортзал, — гордо заявила Алексис, — и в бассейн, и еще мы катались на лифтах. А потом он сказал, надо найти кого-нибудь, чтобы угостили нас пирожными, мы и пошли. Они хорошие, — добавила она, кивнув в сторону дам. Алексис явно радовалась своему большому приключению. — Я им сказала, что завтра мой день рождения.

Так оно и было на самом деле. Кэт накануне заказала именинный пирог, сюрприз для Алексис, и Чарльз Джоуин, шеф-повар, пообещал украсить его кремом и сахарными розами.

— Ну я рад, что вы отлично провели время, — с улыбкой заключил Берт, и Кэт тоже улыбнулась, слушая рассказы Алексис об их путешествии по кораблю. — Но, может, в следующий раз вам лучше пойти все-таки с нами, чем напрашиваться на чай к незнакомым людям?

Алексис прижалась к матери, и та ласково поцеловала ее и обняла. Алексис очень любила стоять так, рядышком с мамой, любила ее тепло, мягкие волосы, запах ее духов. Их двоих, казалось, связывали какие-то особые нити. Это, конечно, не значило, что Кэт меньше любила остальных детей, просто в какие-то моменты в Алексис проступало что-то особенное. Кэт обожала всех своих детей, но Алексис нуждалась в ней гораздо больше других. Казалось, что Алексис так и не станет вполне самостоятельным существом, не сможет окончательно отделиться от матери. Кэт была уверена, что Алексис никогда бы не решилась уехать и жить так далеко от нее, как это сделала Эдвина.

Немного позже в салон вошли вернувшиеся с прогулки Чарльз и Эдвина. Эдвина, подходя к родителям, пыталась согреть окоченевшие руки.

— Как я замерзла, скорее надо выпить чаю! — Эдвина улыбалась. Улыбка теперь почти не сходила с ее уст.

Кэт подумала, что вряд ли кто бывал так счастлив, разве только она сама, когда выходила за Берта. Чарльз и Эдвина будто созданы друг для друга. И миссис Страус это отметила, когда увидела их, и сказала Кэт, что Эдвина с Чарльзом — чудесная пара и она надеется, что они будут счастливы.

— Странно, почему же так холодно? — спросила Эдвина отца, заказывая чай и тосты с маслом. — Гораздо холоднее, чем утром.

— Мы плывем на север. Если не будем спать ночью, может, увидим парочку айсбергов, — ответил Берт, показывая на небольшие льдины, покачивающиеся на волнах.

— Это опасно?

Бертрам покачал головой.

— Такому большому современному кораблю нет. Ты же слышала, что говорят о «Титанике». Он непотопляем. Нужно что-нибудь побольше айсберга, чтобы пустить ко дну этот пароход. Да и потом капитан очень опытен и осторожен, так что нечего беспокоиться.

Они делали около двадцати трех узлов в час — хорошая скорость для «Титаника». К полудню, когда пассажиры пили чай, «Титаник» уже получил три ледовых предупреждения от других пароходов — «Каронии», «Балтики» и «Америки», — но капитан Смит не сбавил ход. Он не считал это необходимым, ведь он внимательно следил за обстановкой. Капитан Смит был одним из самых опытных офицеров «Уайт стар» и после этого завершающего его карьеру почетного рейса собирался уйти в отставку.

Брюс Исмей, глава компании, тоже был на борту и видел радиограммы с предупреждениями, но отложил их после разговора с капитаном.

Вечером Кэт сама уложила детей, потому что Уна ушла вниз к кузине, договорившись с горничной, что та посидит с малышами. Но Кэт не возражала, она любила сама заботиться о детишках. К вечеру сильно похолодало, и Кэт вытащила запасные одеяла и укрыла детей потеплее.

Когда дети уснули, они с Бертом пошли в ресторан и по дороге остановились на палубе подышать свежим воздухом. Было ужасно холодно.

Они встретили Филипа, и он поделился с родителями своими проблемами.

Он уже несколько дней заглядывался на девушку, которая путешествовала во втором классе. Девушка была очень хорошенькая, но Филип не знал, как к ней подступиться. Она раз-другой застенчиво поглядела на него, и он стал, как на дежурство, каждый день приходить на место их первой встречи в надежде снова ее увидеть. Сегодня Кэт боялась, что он простудится на таком холоде. У девушки или у ее родителей явно оказалось больше здравого смысла, и она не появлялась на палубе. Филип из-за этого ходил весь день как в воду опущенный и, совсем расстроившись, вообще решил отказаться от обеда.

— Бедняжка Филип, — сочувственно сказала Эдвина, когда они садились за стол.

Берт по пути перекинулся парой слов с мистером Гаггенхеймом, а потом остановился на минутку что-то сказать У.Т. Стеду, известному журналисту и писателю. Когда-то он написал несколько статей для газеты Уинфилда в Сан-Франциско.

Наконец Берт присоединился к Эдвине и Кэт.

— С кем это ты разговаривал, дорогой? — полюбопытствовала Кэт. Она узнала Стеда, но второй мужчина был ей незнаком.

— Это Бенджамин Гаггенхейм. Я познакомился с ним в Нью-Йорке, еще давно, — объяснил он и распространяться дальше не стал.

Кэт подумала, уж не из-за потрясающей ли блондинки, которая была с Гаггенхеймом? Кто-то говорил ей, что это не его жена.

— А с ним кто? Миссис Гаггенхейм? — все-таки спросила она мужа, будучи любопытной, как любая женщина.

— Не думаю. — Берт, давая понять, что не склонен более обсуждать этот вопрос, повернулся к Чарльзу и спросил, правильно ли тот угадал, сколько они проплыли за день.

Всего было пройдено пятьсот сорок шесть миль, Чарльз оказался прав и выиграл пари, заключенное с Бертом.

Это путешествие было прекрасной возможностью получше узнать друга друг, и до сих пор Берту и Кэт все в Чарльзе нравилось, и они надеялись, что их дочь будет счастлива, когда выйдет замуж.

— Никто не хочет прогуляться по морозцу? — спросил Берт и предложил жене уйти с вечернего концерта в салоне.

Но когда они вышли на палубу, оказалось, что там слишком холодно. В небе ярко сияли звезды, воздух был удивительно прозрачен.

— Господи, какой холод! — Кэт поежилась, несмотря на свои меха. — Просто невероятно.

Ночь была чиста и безмятежна, и никто из них не подозревал, что радист получил еще два предупреждения об айсбергах. Команда была уверена, что им бояться нечего.

В пол-одиннадцатого Кэт и Берт уже легли и погасили свет в своей каюте.

Почти в это же время «Калифорниец» передал радиограммы об айсберге, только что замеченном вахтенным. Но радист «Титаника», Филипс, без передышки передавал на станцию Кейп Рейс в Ньюфаундленде послания пассажиров и довольно резко попросил «Калифорнийца» не перебивать его. У него еще лежали дюжины неотправленных радиограмм, а об айсберге он уже слышал. И на этот раз решил, что не обязательно предупреждать капитана. Тот, кстати, тоже уже видел предупреждения и не особенно обеспокоился.

«Калифорниец» отключился, так и не указав точного местоположения айсберга, а Филипс продолжал рассылать радиограммы.

Кэт и Берт уснули, дети мирно посапывали в соседней комнате, а Чарльз с Эдвиной, прижавшись друг к другу на диванчике в каюте-гостиной, шептались о том, о чем всегда шепчутся влюбленные.

Время приближалось к полуночи.

Они все еще тихо разговаривали, тесно прижавшись друг к другу, когда корабль слабо содрогнулся, будто наткнувшись на что-то, но это был не сильный удар, и они не обратили на него внимания. Лишь спустя несколько минут Эдвина осознала, что слышится какой-то гул и чувствуется вибрация.

Пароход остановился, и Чарльз забеспокоился.

— Ты думаешь, что-то не в порядке? — с тревогой спросила жениха Эдвина, и он выглянул в окно по правому борту, но ничего не разглядел в темноте.

— Да нет, не думаю. Ты же слышала, вчера твой отец говорил, что корабль этот непотопляемый. Может, они проверяют машины или регулируют что-нибудь, а может, меняют курс. Я уверен, ничего страшного. — Тем не менее он накинул пальто и нежно поцеловал Эдвину. — Пойду взгляну, что там, и расскажу тебе.

— Я с тобой.

— Очень холодно, Эдвина. Лучше подожди меня здесь.

— Уж не холодней, чем у дядюшки Руперта.

Чарльз улыбнулся и помог ей надеть шубу. Он был уверен, что на корабле все в порядке. А если и нет, то команда скоро устранит неисправность, и они снова двинутся в путь.

В коридоре они столкнулись с другими любопытными пассажирами. Кто-то был уже в халате и домашних тапочках, некоторые еще во фраках и вечерних платьях. Казалось, множество людей, включая и Джона Джекоба Астора, почуяли неладное и решили узнать, в чем дело.

Но обход палубы им ничего не дал, кроме того, что они и так знали: пароход остановился, и три из четырех огромных труб выпускали пар в небо. Никакой видимой опасности вроде бы не чувствовалось. Ничего таинственного, ничего серьезного, и стюард в конце концов объяснил собравшимся пассажирам, что «Титаник» наткнулся на «ледышку», беспокоиться не о чем.

Мистер Астор отправился к жене, Чарльз с Эдвиной вернулись в салон. От других пассажиров они узнали, что бояться нечего, а если они хотят посмотреть на айсберг, то кусок льдины виден с площадки третьего класса. По палубе бродили пассажиры, наблюдали, как в третьем классе на корме люди смеются, перебрасываясь снежками и кусочками льда. Чарльза с Эдвиной это зрелище не слишком заинтересовало, и, выяснив, что ничего серьезного не произошло, они решили идти в каюту.

Было без пяти минут двенадцать, когда они вошли к себе и увидели Бертрама, ожидавшего их с обеспокоенным видом.

— Что-то случилось? Почему мы остановились?

Он говорил шепотом, потому что жена спала, но пока не заглохли машины, он не волновался.

— Да вроде нет, — быстро ответил Чарльз, сбрасывая пальто и помогая Эдвине снять шубу. — Видимо, мы столкнулись с льдиной, но никто особенно не беспокоится. Команда, кажется, отнеслась к этому спокойно, и на палубе ничего тревожного не заметно.

Чарльз выглядел спокойным, и Берт с облегчением вздохнул. Он испытывал неловкость, что так разволновался, но ведь у него семья, и надо было убедиться, что все в порядке. Он пожелал всем спокойной ночи, попросил Эдвину не засиживаться долго и вернулся в свою каюту в три минуты первого.

«Титаник» действительно напоролся на айсберг: вскоре его пять так называемых водонепроницаемых отсеков были полны водой, хлещущей из пробоины.

На мостике собрались капитан Смит, Брюс Исмей, глава «Уайт стар», и Томас Эндрюс, кораблестроитель. Они не могли поверить собственным глазам, пытались оценить обстановку и определить выход из нее. Выводы Эндрюса оказались далеко не утешительными.

Выхода не было: с пятью залитыми водой отсеками «Титаник» не мог долго оставаться на плаву. Непотопляемый корабль тонул. Они надеялись удержать его какое-то время на поверхности, но никто не знал, как долго это продлится.

Бертрам Уинфилд, вернувшись в каюту, на мгновение почувствовал, как пол под ногами слегка накренился, но он не придал этому особого значения.

В пять минут первого капитан Смит, по требованию Томаса Эндрюса, приказал команде расчехлять спасательные шлюпки. До сего времени матросы не практиковались в этом — не было нужды, ведь этот пароход не мог утонуть. Стюардов отправили будить пассажиров первого класса, и они стучали в двери кают.

Берт прислушивался к громким голосам, когда Чарльз открыл дверь, но не мог разобрать слов. Обеспокоенный, он вышел из своей каюты. Стюард улыбался и мягко разговаривал с ними, будто они были детьми, которых убеждали послушаться взрослых и не пугаться. Он просил их по возможности быстро выполнить его указания.

— Все поднимайтесь на палубу, только сначала наденьте спасательные жилеты. Пожалуйста, не задерживайтесь.

Не было ни гудков, ни сирен, ни сигнала общей тревоги. Вообще стояла неестественная тишина, но взгляд стюарда им все сказал.

Эдвина начала двигаться как-то автоматически, сообразив, что нужно как можно быстрее помочь маме собрать детей.

— У меня есть время переодеться? — спросила она стюарда, прежде чем он перешел к следующей каюте.

Тот покачал головой и бросил ей через плечо:

— Боюсь, что нет, мисс. Оденьтесь потеплее и не забудьте про спасательный жилет. Это просто предосторожность, но не теряйте времени и идите наверх прямо сейчас.

Эдвина встревоженно взглянула на Чарльза, и он сжал ее руку. Бертрам пошел будить Кэт и детей. Уна уже вернулась от кузины и крепко спала у себя в каюте.

— Я помогу собрать детей, — предложил Чарльз и прошел к Филипу и Джорджу, вынул их пояса и стал поторапливать мальчиков, стараясь не слишком их пугать.

Они восприняли новость по-разному: Джордж предвкушал интересное приключение, а бедный Филип страшно нервничал, застегивая жилет поверх одежды.

Эдвина сперва разбудила Алексис, нежно погладив ее, потом подняла с кровати Фанни и мягко похлопала по руке Уну, но девушка непонимающе глядела на Эдвину, пока та, сдерживая подступающую панику, пыталась объяснить ей, что случилось.

— Где мама? — испуганно спросила Алексис и побежала обратно в кровать, пока Эдвина просила Уну одеть Тедди.

Сонная Кэт выбежала из спальни, на ходу натягивая халат поверх ночной рубашки, и Алексис кинулась к матери.

— Что происходит? — в замешательстве спросила Кэт, переводя взгляд с мужа на дочь и Чарльза. — Что-то случилось, пока я спала? — Она явно не могла понять, в чем дело.

— Не уверен, — Берт был честен с ней, — все, что я знаю, это то, что мы наткнулись на айсберг, но говорят, будто ничего серьезного, по крайней мере Чарльзу так сказали полчаса назад, но теперь они просят нас подняться на палубу к шлюпкам в спасательных жилетах.

— Ясно. — Кэт оглядела своих детей, и взгляд ее остановился на ногах Эдвины, обутых в легкие серебристые босоножки на высоких каблуках. — Эдвина, смени обувь. Уна, надень пальто и застегни жилеты на Фанни и Тедди, скорее.

Няне уже помогал Чарльз. Бертрам в это время натягивал брюки поверх пижамы и переобувался в ботинки. Он надел свитер, куртку и спасательный жилет, потом принес Кэт теплое шерстяное платье в каюту, где она одевала Алексис.

И вдруг он почувствовал, что пол под ногами накренился, и впервые с тех пор, как стало известно о столкновении с айсбергом, по-настоящему испугался.

— Давайте, дети, быстрее, — сказал он, пытаясь держаться уверенно.

Филип и Джордж были уже готовы. Эдвина, переобувшись, стояла в пальто, и Чарльз помог ей надеть спасательные жилеты на Фанни, Тедди и Алексис. Только Уна металась по каюте босиком и в ночной рубашке. Кэт поверх халата натянула шерстяное платье, влезла в закрытые туфли и теперь пыталась втиснуться в шубу.

— Тебе нужно побыстрее одеться, — прошептала Уне Эдвина, не желая, чтобы дети поддались испугу, наблюдая за полуодетой, мечущейся в растерянности няней.

— О, Элис!.. Я должна пойти к моей кузине Элис и маленькой Мэри!..

Ломая руки, Уна бегала по каюте, не обращая внимания на ожидавшее ее семейство Уинфилдов.

— Ничего подобного ты не сделаешь, дорогая. Сейчас же одевайся, нам надо идти, — сухо отрезала Кэт.

Она все еще держала Алексис за руку, и хотя малышка была испугана, но больше не упрямилась. Она знала, что с ней ничего не случится, пока рядом мама и папа. Все были готовы, кроме Уны, которая вдруг заупрямилась, не желая идти с ними.

— Я не умею плавать… Я не умею плавать… — приговаривала она сквозь слезы.

— Не будь дурочкой! — Кэт схватила ее за руку и подвела к Эдвине. — Тебе и не надо плавать. Все, что ты должна делать сейчас, это следовать за мной. Мы поднимемся наверх, но сперва ты оденешься.

Кэт надела Уне через голову свое платье, присела и помогла застегнуть ботинки, накинула ей на плечи пальто, схватила спасательный жилет, и через минуту они уже шли за остальными.

Все коридоры были забиты людьми, поднимающимися на палубу в одинаковых спасательных жилетах, с одинаково встревоженными лицами, хотя некоторые пытались шутить и делали вид, что отправляются на очередное развлечение.

Было четверть первого, стояла глубокая ночь, и радист Филипс отправил первый сигнал о помощи, потому что уровень воды в трюме поднимался гораздо быстрее, чем ожидал капитан Смит. Прошло чуть больше четверти часа, как они врезались в айсберг, но команда «Титаника» ничего не могла сделать для того, чтобы удержать гигантский океанский лайнер на плаву. Никто не мог ожидать, что легендарный непотопляемый «Титаник» окажется столь уязвимым.

— Может, надо было взять с собой какие-нибудь драгоценности? — обеспокоенно спросила Кэт у Берта. Она только что о них вспомнила, но не захотела возвращаться. Обручальное кольцо на пальце — самая главная для нее драгоценность — всегда было при ней.

— Не беспокойся ты о них, — Берт улыбнулся и сжал ее руку, — я куплю тебе новые побрякушки, если ты останешься без этих…. — Он не хотел произносить «лишишься» из-за ужаса, который подразумевался за этими словами.

Он внезапно страшно испугался за жену и за детей. Они поднялись к шлюпочной площадке, и когда Берт заглянул в спортзал, то увидел там Джона Джекоба Астора с женой. Астор хотел уберечь жену от холода и паники, опасаясь, как бы она не потеряла ребенка. На них были надеты спасательные жилеты, и еще один лежал у Астора на коленях. Он сидел, поигрывая перочинным ножиком и насвистывая какую-то мелодию.

Видимо, для поддержания бодрого настроения капитан отдал распоряжение, чтобы на палубе играл оркестр.

Уинфилды прошли под звуки музыки мимо спортзала и вышли к левому борту, где матросы расчехляли восемь деревянных шлюпок. На правом борту было еще восемь, четыре находились на корме, четыре на носу, и еще четыре складные парусиновые шлюпки.

Это было не слишком веселое зрелище, и у Берта, наблюдавшего за работой команды, защемило сердце, он крепче сжал руку жены. Другой рукой она держала Фанни, к матери льнула Алексис, а Филип нес маленького Тедди. Они стояли, съежившись от холода, не в силах поверить, что на этом громадном, величественном корабле действительно спускают спасательные шлюпки, а люди среди ночи ждут посадки в них.

Кругом слышался гул голосов, и Кэт увидела, как Филип разговаривает с Джеком Тейером, мальчиком из Филадельфии, с которым подружился в начале плавания. Его родители присутствовали сегодня вечером на обеде, устроенном Уайденерами, тоже жителями Филадельфии, в честь капитана. Джек что-то сказал Филипу, они ободряюще улыбнулись друг другу, а затем Джек побрел к другой группе пассажиров, высматривая своих родителей.

Кэт заметила Эллисонов из Монреаля с их маленькой дочкой Лоррейн, сжимавшей в руках свою любимую куклу. Они отставали от остальных; миссис Эллисон крепко держала мужа за руку, а рядом гувернантка несла маленького мальчика, закутанного в одеяльце.

Второй помощник капитана, Лайтоллер, руководил посадкой в спасательные шлюпки на левом борту, и вокруг него царило оживление, но паники не было. Никто, кроме команды, не умел обращаться с этими лодками, да и сами матросы не особенно были уверены в своих действиях. Они расчехляли шлюпки и бросали в них фонари и банки с галетами; толпа с напряженным вниманием наблюдала, как матросы отошли к шлюпбалкам и стали двигать рычаги и поворачивать шлюпки, опуская их, с тем чтобы пассажиры могли садиться.

Оркестр играл регтайм. Алексис, так долго крепившаяся, не выдержала и заплакала, и Кэт наклонилась к дочери напомнить ей, что уже наступил ее день рождения, а в такой день не годится плакать. Кэт прижала к себе покрепче Фанни и Алексис, с беспокойством взглянув на мужа. Он прислушивался к тому, что говорят вокруг, пытаясь узнать что-то новое и разобраться в обстановке. Но никто толком не знал, что происходит, кроме того, что пассажиров действительно рассаживают по шлюпкам, причем сначала только женщин и детей.

Оркестр заиграл громче, и Кэт улыбнулась, отгоняя страх.

— Ничего не может случиться, иначе оркестр не играл бы такую веселую музыку, правда? — Она посмотрела на Бертрама, понимая, что он тоже испуган, но при детях они не хотели выдать своей растерянности.

Эдвина стояла рядом с Чарльзом, обсуждающим происходящее с какими-то молодыми людьми. Она в спешке забыла перчатки, и Чарльз старался согреть своими руками ее замерзшие пальчики.

Позвали на посадку женщин и детей, и все, казалось, подались назад, когда второй помощник капитана приказал им проходить вперед. Никто не мог заставить себя поверить, что существует реальная опасность. Господа Кеньон, Пирс и Уик провели вперед своих жен, но те не хотели расставаться с мужьями и спускаться без них в шлюпки.

— Не волнуйтесь, дамы, — громко произнес какой-то мужчина, — мы к завтраку все вернемся на пароход. Что бы ни случилось, все скоро будет позади, и мы будем вспоминать об этом приключении за чаем.

Он говорил так убедительно, что его слова на многих пассажиров подействовали успокаивающе, и несколько дам робко шагнули вперед. Некоторых из них сопровождали служанки.

Мужчин попросили оставаться на месте, в шлюпках размещали только женщин и детей. Лайтоллер несколько раз повторил:

— Садятся только женщины и дети.

Когда он вновь произнес это, Уна, посмотрев на Кэт, разревелась.

— Я не могу, мэм… Я не умею… не умею плавать… и Элис… и Мэри… — Она попятилась назад.

Кэт выпустила ручку Алексис и попыталась успокоить Уну, но та с криком протиснулась сквозь толпу и бросилась вниз, к двери в третий класс.

— Догнать ее? — спросил Филип. Кэт, вернувшись к детям, обеспокоенно посмотрела на Бертрама. Захныкала малышка Фанни;

Эдвина взяла на руки Тедди. Бертрам не хотел, чтобы кто-нибудь из его детей догонял Уну. Если ей не хватит ума вернуться, ее посадят в шлюпку в другой части корабля, и она позже к ним присоединится. Он хотел, чтобы семья была в сборе, и приказал всем держаться вместе.

— Берт, я не хочу оставлять тебя, — сказала Кэт. — Разве мы не можем немного подождать? Тревога уляжется, они все это отменят, и детей не надо будет мучить…

Но пока она говорила, палуба еще больше накренилась, и Бертрам понял, что тревога не была ложной. Все было очень серьезно, и любое промедление с их стороны могло оказаться роковым.

Но он не знал, что на мостике Томас Эндрюс сообщил капитану Смиту, что корабль продержится еще примерно с час, а шлюпок, пожалуй, хватит меньше чем половине пассажиров. Делалось все возможное, чтобы связаться с «Калифорнийцем», который находился всего в десяти милях, но радист «Титаника», несмотря на все усилия, не мог его вызвать.

— Я хочу, чтобы ты с детьми спустилась в шлюпку, Кэт.

Берт произнес это спокойно, но Кэт взглянула мужу в глаза и испугалась того, что в них прочла. Она еще никогда не видела его таким растерянным и перепуганным. Она инстинктивно обернулась, ища Алексис, которая еще секунду назад стояла рядом.

Кэт выпустила ее руку, когда бросилась за Уной, и теперь Алексис исчезла.

Кэт повсюду высматривала дочь, проверила, не с Эдвиной ли она, но Эдвина разговаривала с Чарльзом, а рядом стоял притихший, замерзший Джордж. Правда, он заметно оживился, когда в воздухе вспыхнули ракеты, осветив черное ночное небо.

Было три четверти первого; около часа прошло с того момента, как «Титаник» столкнулся с айсбергом, который, как уверяли, не мог причинить пароходу никакого вреда.

— Что это значит, Бертрам? — прошептала Кэт, по-прежнему ища глазами Алексис. Может, та играет с дочкой Эллисонов в куклы?

— Это значит, что все очень серьезно, Кэт. — Берт показал на вспыхивающие в небе ракеты. — Ты должна немедленно отправляться с детьми на посадку.

На этот раз Кэт поняла, что он имел в виду. Берт сжимал ее руку, и в его глазах стояли слезы.

— Ума не приложу, куда подевалась Алексис. — Кэт начинала паниковать, и Берт осмотрел толпу с высоты своего роста, но нигде не увидел золотоволосой дочурки. — Похоже, она спряталась. Я ее держала за руку, а потом побежала за Уной… — Ее глаза заблестели от слез. — О боже, Берт, где она? Куда она делась?

— Не волнуйся, я найду ее. Стой тут. Он нырнул в толпу, но напрасно заглянул во все укромные уголки, Алексис нигде не было. Бертрам поспешил назад к Кэт, которая держала Тедди, стараясь в то же время уследить за непоседливым Джорджем. Она вопросительно посмотрела на мужа, но Берт покачал головой.

— Пока нигде не видно… но не могла же она далеко уйти. — Берт выглядел расстроенным и встревоженным.

— Она потерялась… — Кэт почти плакала. — И надо же было этому случиться именно сейчас!..

— Она, должно быть, где-то прячется. — Берт нахмурился. — Ты же знаешь, как она боится воды…

Алексис боялась плыть на пароходе, а Кэт успокаивала ее, обещала, что ничего не случится. Но вот несчастье случилось, а она пропала.

Тем временем Лайтоллер продолжал вызывать женщин с детьми на посадку.

— Кэт… — Берт взглянул на жену, хотя прекрасно знал, что она не уедет без Алексис.

— Я не могу. — Она все еще смотрела по сторонам, и вдруг, оглушительно, как пушки, прогремели сигнальные ракеты.

— Пусть тогда идет Эдвина.

На лбу Бертрама, несмотря на пронизывающий холод, выступил пот. Это был какой-то бесконечно длящийся невообразимый ночной кошмар. Палуба все наклонялась, и он понимал, что пароход быстро тонет. Он подошел к жене, мягко взял у нее маленького Тедди и поцеловал его кудряшки, выбившиеся из-под шерстяной шапочки, которую надела на него Уна.

— Эдвина может взять малышей. Вы с Алексис сядете в следующую шлюпку.

— А ты? — Лицо Кэт было мертвенно-бледным в жутких отсветах ракет. Оркестр перешел от регтайма к вальсам. — А Джордж с Филипом… И Чарльз?..

— Мужчинам пока нельзя, — ответил Берт, — ты же слышала, что сказал помощник капитана: сначала женщины и дети. Филип, Джордж, Чарльз и я присоединимся к вам позже.

Вокруг них скопилась уже большая группа мужчин, машущих своим женам, пока шлюпки медленно заполнялись. Было пять минут второго, ночной воздух, казалось, еще больше заледенел. Женщины продолжали упрашивать строгого помощника пропустить их мужей, но он не уступал и не подпускал мужчин к месту посадки.

Кэт быстро подошла к Эдвине и передала ей слова Берта:

— Папа хочет, чтобы ты села в шлюпку с Фанни и Тедди… и Джорджем, — добавила она.

Ей хотелось, чтобы хоть Джордж попытался уехать. Ведь он еще ребенок, ему только двенадцать, и Кэт решила, что он поедет с Эдвиной.

— А ты? — испугалась Эдвина. Страшно было подумать, что она с Джорджем и малышами уедет, а родители останутся на пароходе.

— Я сяду в следующую шлюпку. Надо найти Алексис, — спокойно сказала Кэт. — Я уверена, она где-то тут прячется, напуганная всем этим шумом и суетой.

Кэт была не очень в этом уверена, но не хотела тревожить дочь. Пусть она скорее садится с малышами. Помогать ей некому, ведь Уна их покинула. Кэт подумала, как она там, внизу, со своей кузиной?..

— Джордж тебе будет помогать, пока мы с папой не присоединимся к вам.

Джордж протестующе заворчал, ему хотелось до конца оставаться с мужчинами, но Кэт была непреклонна и отвела всех к Берту.

— Ты не нашел Алексис? — Кэт нервно оглядела палубу, но безрезультатно. Ей теперь хотелось поскорее усадить остальных детей в шлюпку и помочь Берту в поисках Алексис.

Лайтоллер готовится спускать на воду восьмую шлюпку, и в ней уже разместилось много женщин, хотя оставались еще пустые места. Там хватило бы места и для мужчин, но никто не осмеливался перечить строгому второму помощнику. Он даже грозил применить оружие, если кто-нибудь из мужчин попытается влезть в шлюпку.

— Еще четверо! — крикнул ему Берт, и Эдвина в отчаянии посмотрела на родителей, потом на Чарльза, с болью глядевшего на нее.

— Но… — Она не успела договорить, потому что отец подтолкнул их с Фанни, Джорджем и Тедди к шлюпке. — Мама, разве я не могу подождать тебя? — На глазах Эдвины показались слезы, и она казалась сейчас испуганной, растерянной девочкой.

Кэт крепко обняла дочь и посмотрела ей в глаза. Тедди захныкал и протянул к матери пухлые ручонки.

— Нет, сыночек, иди с Эдвиной. Мама тебя очень любит…

Кэт поцеловала его и потерлась щекой о его щечку, поцеловала маленькие ручки сына. Потом обеими руками коснулась лица Эдвины, нежно глядя на старшую дочь. В ее глазах стояли слезы, но это были слезы не страха, а скорби.

— Я всегда буду с тобой. Я очень тебя люблю, моя хорошая. Что бы ни случилось, позаботься о них. — Потом она прошептала:

— Береги себя, мы скоро снова будем вместе.

На миг Эдвина засомневалась, действительно ли мама верит в то, что говорит, и тут вдруг поняла, что не может ехать без нее.

— О, мама… нет…

Эдвина с Тедди на руках вцепилась в мать, и обе они рыдали, когда сильные мужские руки обхватили ее и Джорджа с Фанни. Взгляд Эдвины метался между мамой, отцом и Чарльзом. Она даже не смогла попрощаться с ним, лишь крикнула:

— Я люблю тебя!

Чарльз послал ей воздушный поцелуй, замахал рукой, и вдруг размахнулся и что-то бросил невесте. Это оказались его перчатки. Эдвина поймала их и, усаживаясь на деревянную скамью, не отрывала глаз от своего жениха. Он пристально смотрел на нее, как будто хотел навсегда запомнить дорогое лицо.

— Будь умницей, девочка моя! Скоро мы будем вместе! — крикнул он, и в тот же миг шлюпка начала медленно спускаться вниз.

Эдвина сквозь слезы смотрела то на маму, то на отца, то на Чарльза, пока они не пропали из виду. Кэт еще некоторое время слышала, как плачет Тедди, помахала им в последний раз, пытаясь сдержать рыдания.

Лайтоллер стал было возражать, когда Джордж полез в шлюпку, но Берт резко возразил, что мальчику нет еще двенадцати, и, не дожидаясь дальнейших комментариев второго помощника, посадил сына в лодку. Джордж хотел остаться с родителями и Филипом, но Берт посчитал, что Эдвине понадобится его помощь.

— Я люблю вас, дети, — прошептал Берт, глядя на них. В последний раз он прокричал вниз:

— Мы с мамой скоро будем с вами! — И отвернулся, чтобы никто не видел его слез.

Кэт застонала, когда шлюпка заскользила вниз, и едва решилась посмотреть на детей. Она крепко сжимала руку Берта и глядела на них — Эдвину с Тедди на руках, Фанни, цепляющуюся за руку сестры, Джорджа, который неотрывно смотрел снизу вверх… Управлять перегруженной шлюпкой было довольно сложно: одно неосторожное движение — и она могла перевернуться, и тогда все пассажиры оказались бы в ледяной воде.

В воздухе стоял гул голосов, раздавались рыдания, прощальные выкрики… Вдруг Кэт услышала крик Эдвины. Она неистово размахивала руками, кивала головой и показывала куда-то.

Кэт, взглянув на нос спасательной шлюпки, увидела облачко светлых волос. Ошибки быть не могло: там, съежившись, сидела Алексис. Кэт ощутила, как ее охватило чувство облегчения, и закричала Эдвине:

— Я вижу ее!.. Я ее вижу!

Девочка была спасена, она находилась с остальными… Пятеро детей, ее пять дорогих детишек в одной лодке. Все, теперь только бы успеть отплыть с Филипом, мужем и Чарльзом, который о чем-то тихо разговаривал с другими мужчинами, уже отправившими в шлюпках своих жен. Они пытались убедить друг друга, что все обойдется и скоро они благополучно покинут пароход.

— Слава богу, Берт, она нашлась! — Кэт была счастлива, что увидела Алексис и что та находится в безопасности, и почувствовала облегчение, несмотря на царившее вокруг страшное напряжение. — Как же она там очутилась, в шлюпке?

— Видимо, кто-то увидел одинокого ребенка и посадил в лодку, а малышка была слишком напугана, чтобы возражать и сопротивляться. Кэт, милая, как бы то ни было, она в безопасности, а следующая ты. Ясно? — Он говорил жестко, чтобы спрятать свой страх, но Кэт слишком хорошо знала мужа.

— Не понимаю, почему бы мне не подождать тебя с Филипом и Чарльзом?.. Эдвина прекрасно справится с детьми.

Кэт очень беспокоилась за своих детей, но теперь, когда она узнала, что и Алексис там, в шлюпке, вместе с сестрой, и все они — вне опасности, она решила остаться с мужем. Кэт благодарила Господа, что Эдвина успела ей крикнуть про Алексис, не то они сейчас метались бы с мужем по кораблю в поисках малышки.

Шлюпки, достигнув воды, быстро отплывали от корабля, и, когда восьмая, где находились Уинфилды, достигла поверхности ледяной воды, Эдвина прижала к себе Тедди и попыталась поудобнее устроить Фанни у себя на коленях, но сиденья были слишком высоки. Она хотела бы забрать с носа шлюпки Алексис, но не могла даже пошевелиться, так тесно они сидели.

Джордж греб вместе с другими матросами.

Это заставляло его чувствовать себя нужным и взрослым.

Эдвина попросила одну из женщин передать Алексис, что они тоже здесь. Та передала по цепочке, и наконец девочка обернулась. Эдвина онемела от изумления — она увидела красивую светловолосую девчушку, плакавшую оттого, что ее мама осталась на пароходе, это была не Алексис. Эдвина поняла, что допустила ужасную ошибку: ведь она передала маме, что Алексис в шлюпке. Теперь никто на корабле ее искать не будет. Она зарыдала, прижимая к себе маленькую Фанни.

А в это самое время Алексис тихонько сидела в своей каюте. Она ускользнула с палубы, где было холодно и страшно, когда мама выпустила ее руку, и побежала за Уной. Алексис оставила в кроватке свою любимую куклу и не собиралась уезжать без нее.

Когда она вернулась в каюту и нашла куклу, ей показалось тут спокойно и тихо. Алексис было непонятно, почему она должна садиться в какую-то шлюпку и падать в ней в противную черную воду. Она подождет здесь, пока все это кончится и придут мама с папой. Она посидит тут с куклой, миссис Томас.

Сверху доносились звуки оркестра, чьи-то голоса, шум. В коридоре не было слышно ничьих шагов.

Все пассажиры находились на палубе, прощались с любимыми и спешили в спасательные шлюпки, а над их головами продолжали взрываться ракеты, и радист отчаянно пытался вызвать на помощь ближайшие суда.

Первым, в 12.18, отозвался «Франкфурт», потом «Маунт Темпл», «Вирджиниан» и «Бирма», но от «Калифорнийца», который был к «Титанику» ближе всех, не поступило ни слова с одиннадцати часов, после того как он передал предупреждение об айсберге, а Филипс в ответ велел не мешать ему. С того времени радист «Калифорнийца» не подавал признаков жизни. А ведь это был единственный пароход, который мог успеть им на помощь… Даже ракеты были бесполезны: на «Калифорнийце» явно решили, что это очередной фейерверк, каких много было в этот рейс. Конечно, кому придет в голову, что «Титаник» тонет.

В 12.25 «Карпатия», находящаяся в пятидесяти восьми милях от них, отозвалась и обещала подойти как можно скорее. Потом подключился «Олимпик», но он был в пятистах милях — слишком далеко, чтобы подоспеть на помощь.

Капитан Смит то и дело заходил в радиорубку, откуда Филипс посылал сигналы бедствия, и приказывал радисту снова и снова повторять их в надежде, что откликнутся хотя бы какие-нибудь яхты. Сейчас была нужна любая помощь.

Первый сигнал бедствия с «Титаника» послали в 12.15, а Алексис все сидела одна в пустой каюте, играя с куклой и что-то мурлыча себе под нос. Она понимала, что родители ее отругают, когда вернутся, но, может быть, они не станут слишком сердиться: ведь сегодня день ее рождения. Ей исполнилось шесть лет, а кукле — гораздо больше. Миссис Томас уже взрослая, ей целых двадцать четыре года.

Лайтоллер заполнял пассажирами очередную шлюпку. По правому борту можно было уже посадить несколько мужчин, но на левом по-прежнему пропускали пока только женщин и детей. Во втором классе пассажиры тоже рассаживались в шлюпки, а кое-кто из третьего класса ломился сквозь перегородки и запертые двери в надежде сесть в шлюпки во втором, а то и в первом классе. Но проникнуть туда было невозможно: команде строго-настрого приказали следить за порядком, капитан боялся паники и хаоса.

Матросы просили пассажиров третьего класса вернуться назад, но люди кричали, плакали, умоляли пропустить их к спасательным шлюпкам. Одна ирландская девушка, рядом с которой стояла молодая женщина с ребенком, настаивала, чтобы ее пропустили в первый класс, но матрос бесстрастно загораживал проход и не слушал ее сбивчивых объяснений.

Кэт и Берт прошли в спортзал, чтобы хоть немного согреться и отойти от всеобщей паники, страданий и слез. Филип остался на палубе с Чарльзом и Джеком Тейером, они помогали женщинам садиться в шлюпки. С ними был Дэн Мартин, только что тоже отправивший в одной шлюпке с Эдвиной свою невесту.

В спортзале Кэт с Бертом заметили, что Асторы так там и сидят и тихо беседуют. Они, казалось, не участвовали в общей суматохе, только послали слугу с горничной на палубу взглянуть, как там дела.

— Как ты думаешь, с детьми все в порядке? — Кэт встревоженно посмотрела на Берта, и он кивнул, радуясь, что Эдвина нашла Алексис и по крайней мере пятеро детей спасены.

Он беспокоился за жену и Филипа, но надеялся, что Лайтоллер позволит Филипу уехать. Меньше всего надежды было на то, что дойдет очередь до Чарльза и других взрослых мужчин.

— Думаю, с ними все в порядке, — успокоил жену Берт. — Событий сегодняшней ночи они никогда не забудут. И я, — добавил он, серьезно глядя на Кэт. — Ты знаешь, мне кажется, пароход тонет.

Он был уверен в этом, хотя никто из команды не подавал вида, что конец близок, продолжал играть оркестр, будто на корабле проходил веселый и слегка сумасшедший вечер. Берт посмотрел на жену, взял ее изящную руку и поцеловал кончики всех пальцев.

— Я хочу, чтобы ты села в следующую шлюпку, Кэт. И я попытаюсь устроить с тобой Филипа. Ему ведь всего шестнадцать, они должны его взять. Он почти ребенок.

Разумеется, Кэт не надо было убеждать в этом, сейчас все зависело от Лайтоллера.

— Не понимаю, почему нельзя подождать, когда мужчинам позволят садиться, и тогда я поеду с вами. Все равно я ничем не могу помочь Эдвине, мы же будем в разных шлюпках. А она сама со всем справится, Эдвина у нас молодец.

Кэт улыбнулась, подбадривая себя, что все будет хорошо, все обойдется. Конечно, ужасно быть здесь без детей, но главное, что они в безопасности. И единственное, о чем сейчас приходилось беспокоиться, это спасение старшего сына, мужа и жениха дочери. Как только они окажутся в шлюпке, она ни словом не попрекнет этот пароход, раз они спасутся, а они обязательно спасутся. Эвакуация проходила довольно быстро, не все шлюпки до конца заполнялись, когда их спускали на воду, а значит, места всем хватит. Она была уверена, что у них в запасе еще несколько часов, пока произойдет что-то серьезное. Обманчивое ощущение спокойствия заставляло ее верить, что все обойдется.

Но там, на мостике, капитан Смит знал правду. Было уже около двух, машинное отделение полностью затоплено. Не возникало сомнений — они пойдут на дно, вопрос лишь в том, как скоро. Радист Филипс продолжал посылать отчаянные сигналы о помощи, но радиотелеграф на «Калифорнийце» был отключен, с корабля видели ракеты, но вовсе не задумывались над тем, что они могли означать. Все были уверены, что на «Титанике» праздник, правда, один из дежурных офицеров заметил, что пароход держится на воде под странным углом и вообще выглядит как-то не так. Но никому и в голову не могло прийти, что он тонет. Запросом, идет ли «Титаник» ему навстречу, радировал «Олимпик». Никто не понимал, что происходит на самом деле — ведь это уму непостижимо, чтобы «непотопляемый» корабль, самый большой на флоте, шел ко дну. Вернее, почти уже ушел.

Когда Кэт с мужем покинули спортзал, они увидели, что обстановка на палубе существенно изменилась. Уже не слышно было веселых голосов, никто не проявлял показной бодрости, тихими голосами мужья умоляли жен не падать духом и поскорее садиться в шлюпки без них. А если женщины отказывались, матросы подталкивали их туда. По левому борту все еще продолжалась посадка только женщин и детей, а на правом появилась надежда и у мужчин, особенно если они заявляли, что умеют грести. Некоторые пассажиры уже в открытую плакали, и повсюду слышались душераздирающие вопли прощания.

Большинство детей уже покинуло «Титаник», Кэт радовалась, что и ее дети тоже — правда, кроме Филипа, но он уплывет с ней. Краем глаза она заметила маленькую Лоррейн Эллисон, державшуюся за руку матери, и это напомнило ей об Алексис, которая благополучно уплыла с братьями и сестрами в шлюпке номер восемь. Миссис Эллисон, стоявшая с Лоррейн, все еще отказывалась ехать без мужа; своего младшего сына, Тревора, она отправила еще раньше — с няней.

Кэт смотрела, как разделялись семьи и жены с детьми уплывали, надеясь, что мужья позже тоже покинут пароход. Постепенно почти все шлюпки были спущены на воду, а на борту еще оставалось около двух тысяч человек без надежды на спасение. Они уже поняли то, что капитан и хозяин «Уайт стар» знали с самого начала: спасательных шлюпок на всех не хватит. Кто же мог предположить, что «Титанику» придется воспользоваться спасательными шлюпками?

Капитан все еще стоял на мостике; Томас Эндрюс, директор-распорядитель фирмы, построившей огромный пароход, помогал размещать пассажиров, а Брюс Исмей, руководитель «Уайт стар», поплотнее запахнув пальто, занял место в одной из шлюпок, и никто не осмелился сказать ему хоть слово. Он спасался с другими счастливцами, оставив на верную гибель почти две тысячи душ на борту тонущего «Титаника».

— Кэт… — Берт Уинфилд смотрел на жену, пока опускалась следующая шлюпка, — плыви в этой…

Но она медленно покачала головой, твердо взглянув ему в глаза. Обычно она слушалась мужа, но теперь знала, что никакие его доводы ее не переубедят.

— Я не оставлю тебя, — мягко проговорила она, — я хочу, чтобы Филип ехал сейчас. Но я останусь здесь, с тобой. Мы уедем только вместе, когда сможем.

Кэт стояла, выпрямившись, и смотрела ему в глаза. Бертрам понимал, что спорить бесполезно. Она любит его, прожила с ним двадцать два года и не оставит его теперь в такой тяжелый час. Все дети, кроме Филипа, в безопасности, и Кэт не покинет мужа.

— А если не сможем?

С тех пор как дети уплыли, его страх немного поутих, и он смог произнести эти ужасные слова. Берт хотел одного: чтобы спаслись Кэт и Филип, и, если возможно, Чарльз. Сам он готов был к худшему — остались бы только живы его близкие. Берт Уинфилд готов был принести себя в жертву, но он не хотел, чтобы это сделала и его жена. Это несправедливо по отношению к ней и детям. Она нужна им, и Берт чувствовал, что надо торопиться. Тоном, не терпящим возражений, он произнес:

— Я не хочу, чтобы ты оставалась, Кэт.

— Я люблю тебя. — Этим она сказала все.

— И я тебя люблю.

Он обнял жену, вспоминая, как другие мужья просили матросов силой усаживать их жен в шлюпки. Но он не мог поступить так с Кэт, хотя и желал бы. Берт слишком ее любил, и они многое пережили вместе. Он уважал ее волю, хотя сейчас это могло стоить ей жизни. Для него очень много значило, что она готова умереть с ним вместе, ведь это было подтверждением ее страстной и преданной любви.

— Если ты останешься, я тоже, — твердо добавила она, и Берт прижал ее к себе, желая, чтобы она уехала, но не в силах заставить ее делать что-либо против воли. — Ты умрешь, и я с тобой.

— Нельзя, Кэт, я не позволю. Подумай о детях. Она, конечно, подумала, но уже приняла решение. Она их любила всем сердцем, но мужа тоже любила и принадлежала ему. А Эдвина достаточно взрослая, чтобы позаботиться о братьях и сестрах, если она погибнет. Кроме того, в глубине души она надеялась, что опасность сильно преувеличили, их всех посадят в шлюпки или вскоре на помощь подоспеет какой-нибудь корабль и возьмет их на борт. Она попыталась убедить в этом Берта, но тот лишь покачал головой:

— Не думаю. Мне кажется, что на самом деле все гораздо хуже, чем нам говорят.

Так оно и было. Без двадцати два была выпущена последняя ракета и была заполнена последняя спасательная шлюпка, а внизу, в каюте, Алексис все играла со своей миссис Томас.

— Я думаю, ты чувствуешь ответственность за детей, — продолжал Берт, помолчав. — Ты просто должна уехать отсюда. — Он в последний раз попытался убедить Кэт, но она не желала его слушать.

— Берт Уинфилд, я не оставлю тебя. Ты это понимаешь? — Она сжала его руки и посмотрела ему в глаза долгим взглядом.

Миссис Страус, стоявшая поблизости, приняла такое же решение, но она была старше Кэт, и у нее не было маленьких детей. Но они были у миссис Эллисон, а она тоже решила остаться с мужем и маленькой дочкой и утонуть с ними, если пароход пойдет ко дну.

— А Филип? — Берт решил не спорить пока с Кэт, но все еще надеялся, что она передумает.

— Ты же собирался договориться, чтобы его взяли в шлюпку.

На шлюпочной палубе заполняли последнюю шлюпку, и оставалась еще одна, номер четыре, висящая за стеклянными перегородками на прогулочной палубе. Пока Лайтоллер был занят наверху, матросы открывали окна на прогулочной палубе, чтобы женщины смогли через них влезть в эту последнюю спасательную шлюпку, уходящую с «Титаника».

Берт подошел к Лайтоллеру и заговорил с ним. Кэт увидела, как второй помощник капитана решительно замотал головой, взглянув на Филипа, который стоял с Тейером и его отцом.

— Он категорически против: на корабле еще остались женщины и дети, — сказал, возвратившись, Берт.

Во втором классе сейчас усаживали в шлюпку нескольких детей, в первом их уже не было, за исключением малышки Лоррейн Эллисон, стоящей с куклой в руках рядом с мамой. Кэт посмотрела на нее и тут же отвернулась, будто увидев что-то слишком деликатное, слишком личное, чтобы на это смотрели посторонние.

Филип, Чарльз, Бертрам и Кэт обсуждали, как бы в обход Лайтоллера отправить мальчиков и, если возможно, спастись самим.

— Боюсь, нам придется немного подождать, — спокойно сказал Чарльз. Он до конца оставался джентльменом, не теряя хороших манер и не выказывая паники. — Но я думаю, что вам, миссис Уинфилд, следует все же поехать сейчас. Не нужно медлить. — Он тепло улыбнулся ей и снова отметил, как же они похожи с Эдвиной! — С нами будет все в порядке, но вам удобнее ехать теперь, а не толкаться потом с нами. Вы же знаете, какие бывают ужасные люди. На вашем месте я бы попробовал забрать и нашего юного друга.

Но как?! Один мальчик такого же возраста, как Филип, попытался сесть в шлюпку, переодевшись в женское платье, так ему даже пригрозили оружием, хотя в конце концов решили оставить в шлюпке, потому что не было времени возиться с ним.

Паника нарастала, и Берту не хотелось снова идти к Лайтоллеру — тот не пожелает и слушать его. Между тем на правом борту места в шлюпке уже занимали все желающие. Но пароход был слишком велик, и Уинфилды не могли знать, что творится на другой его стороне. Кэт продолжала упорствовать, что останется с Бертом, Филип опять отошел к Джеку Тейеру. Чарльз присел на стул и закурил. Ему было недосуг вмешиваться в споры Уинфилдов, он сидел, с тоской думая об Эдвине. У него больше не осталось надежды вырваться отсюда.

Каюты были пусты, матросы их все проверили. Вода уже поднялась до палубы С. Алексис играла с куклой, прислушиваясь к звукам музыки. Она то и дело слышала шаги, когда кто-нибудь из команды пробегал мимо или кто-то пробирался из второго класса к шлюпкам первого. Ей уже надоело играть одной, и она соскучилась по мамочке. Но девочке по-прежнему не хотелось садиться в шлюпку, хотя она знала, что ей попадет от родителей. Ее всегда бранили, когда она убегала, особенно доставалось от Эдвины.

Она услышала тяжелые шаги и посмотрела, кто это, решив, что пришел папа или, может, Филип. Но в дверях стоял мужчина, с ужасом глядевший на нее. Это был стюард, который последним покидал палубу и точно знал, что все каюты на палубе Б давно пусты. Однако он решил проверить еще раз и обомлел, увидев малышку с куклой.

— Эй!.. — Стюард шагнул к Алексис, а она стрелой вылетела в соседнюю каюту, захлопнув дверь. Но стюард был проворнее, чем она. — Минутку, юная леди, что вы тут делаете? — Он удивлялся, как эта девочка очутилась здесь, да еще совсем одна? Это было очень странно, и ему хотелось поскорее отнести ее к спасательной шлюпке. — Давай-ка уйдем отсюда… — Но на Алексис не было ни пальто, ни шапки. Она сбросила их, когда играла с миссис Томас.

— Я не хочу! — Она заплакала, и рослый сильный стюард, взяв ее на руки, завернул вместе с куклой в одеяло. — Я буду здесь!.. Я хочу к маме!

— Мы отыщем твою маму, малютка. Но нам нельзя терять время.

Он понесся наверх и почти уже добежал до прогулочной палубы, когда кто-то из команды окликнул его:

— Эй, уже последняя шлюпка ушла. Больше ничего не осталось. И прогулочную загрузили минуту назад. Давай, парень, торопись.

Стюард с Алексис на руках выбежал на палубу, когда Лайтоллер приготовился спускать шлюпку, висящую за раскрытыми окнами.

— Стой! — заорал стюард. — Еще одна! Алексис визжала, вырывалась и звала маму.

— Вот еще ребенок!

Второй помощник взглянул через плечо, но было слишком поздно. Шлюпка уже висела внизу, заполненная последними женщинами, желающими покинуть корабль; среди них были миссис Астор и мать Джека Тейера. Джон Джекоб Астор спросил Лайтоллера, нельзя ли поехать и ему, поскольку жена в «интересном положении», но Лайтоллер остался непреклонен, и Мадлен Астор поехала с горничной, а не с мужем.

Стюард глянул вниз на шлюпку. Поднять ее обратно невозможно, но нельзя было оставлять девочку здесь на верную гибель. Он секунду колебался, потом поцеловал Алексис в лобик, как будто это была его собственная дочь, и бросил ее через окно вниз, моля Бога, чтобы кто-нибудь ее подхватил, а если нет, то чтобы она не сильно покалечилась. Уже было много случаев растяжений и переломов, когда люди втискивались в шлюпки.

Но один из матросов, сидевших на веслах, вскочил и подхватил Алексис на лету. Она рыдала, лежала в одеяле, а всего одной палубой выше ее ни о чем не подозревающая мать стояла и тихо разговаривала с мужем.

Стюард проследил, как Алексис благополучно усадили рядом с женщиной с ребенком. Алексис в оцепенении сидела, прижимая куклу, и думала, увидит ли она когда-нибудь свою маму? Она чувствовала, что случилось что-то ужасное, и снова начала плакать, когда матросы и женщины стали грести и шлюпка закачалась, медленно отдаляясь от гигантского парохода. Так в 1.55 «Титаник» покинула последняя спасательная шлюпка.

В 2.00 Лайтоллер сражался с четырьмя складными шлюпками, три из которых никак не расчехлялись. Но вот наконец их освободили, и ни у кого не было сомнений, что это последний шанс покинуть корабль, да и то сомнительный. Команда собралась в кружок около шлюпок, чтобы пропускать только женщин и детей. — В последний момент Берт наконец убедил Лайтоллера взять в шлюпку Филипа. Они с Кэт смотрели, как шлюпка, в которой сидел Филип, кое-как спустившись, поплыла за остальными. После этого спасательные работы были закончены. Надеяться больше было не на что, спастись уже невозможно. Все, кто остался на борту, должны были погибнуть вместе с кораблем. Берт никак не мог поверить, что Кэт не покинула «Титаник» с Филипом. Он пытался втолкнуть ее в шлюпку, но она намертво вцепилась в его руку. И теперь, в последние минуты, она стояла, тесно к нему прижавшись.

Мимо рука об руку медленно прошла супружеская чета Страусов. На палубе стоял со своим слугой Бенджамин Гаггенхейм в вечернем костюме. Кэт и Берт, держась за руки, целовались и тихо разговаривали о каких-то пустяках, вспоминали о том, как они встретились… о свадьбе и о детях.

— Сегодня день рождения Алексис, — тихо сказала Кэт, глядя на Берта и вспоминая тот солнечный воскресный день шесть лет назад, когда на свет появилась их златовласая дочурка.

Кто бы мог подумать тогда, что произойдет эта трагедия? Какое все-таки облегчение, что дети будут жить и о них будет заботиться старшая сестра. Да, облегчение, но Кэт больно было думать, что она никогда их больше не увидит, и Берт тоже едва сдерживал слезы.

— Тебе надо было поехать с ними, Кэт. Ты им так нужна.

Он был в отчаянии. Если бы только они поплыли на другом пароходе… если бы «Титаник» не налетел на айсберг… если бы… если бы… если бы…

— Я не смогла бы жить без тебя, Берт. — Она прижалась к мужу, и он жадно целовал ее.

С накренившегося и быстро оседавшего в воду корабля уже начинали прыгать люди. Чарльз тоже прыгнул за борт. Шлюпочная палуба была всего в десяти футах над водой, и некоторые благополучно добрались до спасательных шлюпок.

Но Берт знал, что Кэт не умеет плавать, и прыгать в ледяную воду не имело смысла. Им, конечно, придется это сделать, но в самый последний момент. Они все еще надеялись, что, может быть, произойдет какое-нибудь чудо и им удастся спастись.

Пока они разговаривали, палуба накренилась еще сильнее. Джек Тейер прыгнул вслед за Чарльзом и чудом добрался до складной шлюпки, в которой находился Филип. Шлюпка была перегружена и набрала воды.

Прямо над Филипом его родители стояли, обнявшись, когда вода устремилась на палубу. Кэт вскрикнула, задохнувшись от жутко холодной воды. Берт поддерживал ее, сколько мог, но их быстро тянуло вниз.

— Я люблю тебя, — были последние слова Кэт, она улыбнулась ему, и вода сомкнулась над ней.

Через мгновение Берта ударило упавшим «вороньим гнездом»[1] , а образовавшаяся рядом воронка безжалостно затянула Чарльза.

Радиорубка была затоплена, мостик тоже, и только одна из складных шлюпок болталась на поверхности, как плотик на летнем пляже. Сотни людей бросались в воду, пока огромный корабль погружался в океан.

Долго еще звучал регтайм, и последнее, что услышали люди, были мрачные аккорды, которые ветер донес до спасательных шлюпок с женщинами и детьми, с мужчинами, которым посчастливилось сесть в шлюпки на правом борту, вдалеке от неумолимого Лайтоллера. Гимн, казалось, завис куском льда в неподвижном ночном воздухе, и мелодия эта будет преследовать их всех до конца дней.

Сидящие в шлюпках видели, как нос «Титаника» быстро погружался в воду и высоко задравшаяся корма смотрела в небо, словно гигантская черная гора. Еще какое-то время мерцали огни, а потом и они исчезли в страшной темноте. Вода с ревом сметала все на своем пути, грохот смешался с криками боли, когда передняя труба отломилась и с оглушительным шумом упала в воду, разбросав снопы брызг.

Когда Эдвина увидела в воздухе контуры трех огромных винтов, расположенных на корме, раздался страшный треск, будто корабль разрывался на части. Многие потом решили, что пароход в самом деле разломался пополам, но им объяснили, что такое невозможно.

Наблюдая эту жуткую картину, Эдвина с тоской думала, что ничего не знает о Чарльзе, Филипе, родителях, Алексис. Спаслись они или нет? Она сжала руку Джорджа, на этот раз он ничего не мог сказать и опустил глаза. Они оба плакали в шлюпке номер восемь, глядя на крушение «непотопляемого» корабля «Титаник».

Огромный лайнер быстро оседал в воду, наконец и корма его исчезла. Все. 15 апреля 1912 года в 2.20 ночи «Титаник» затонул. Через два с половиной часа после того, как напоролся на айсберг. Эдвина, прижимая к себе Тедди и Фанни, молилась за своих родных.

Глава 4

В 1.50 «Карпатия» получила последнюю радиограмму с «Титаника». К тому времени было затоплено машинное отделение, но больше ничего известно не было. «Карпатия» на всех парах устремилась к «Титанику», ее капитан опасался, что произошло что-то серьезное, но, конечно, он не мог предположить, что «Титаник» затонет прежде, чем они подплывут.

В 4 00 утра они были на месте, и капитан Рострон оглядел океан, не веря своим глазам: «Титаника» нигде не было видно, он исчез.

«Карпатия» двигалась осторожно, команда недоумевала, где же гигантский лайнер?

Через десять минут они заметили на горизонте зеленые сигнальные ракеты — наверное, с «Титаника». Но через секунду Рострон и команда поняли, что это. Ракеты выпустили из спасательной шлюпки номер два, и вовсе не у линии горизонта, а совсем рядом. И пока «Карпатия» медленно подплывала к шлюпке, Рострон уже точно знал, что случилось с «Титаником».

Первой из спасенных пассажиров на борт «Карпатии» поднялась мисс Элизабет Аллен. Все пассажиры парохода высыпали на палубу и столпились у поручней. Они уже ночью, почувствовав, что «Карпатия» сменила курс, и увидев суету матросов, поняли: что-то произошло. Вначале все встревожились, решив, что их корабль в беде, но потом от экипажа удалось узнать обрывочные сведения… «Титаник» тонет… налетел на айсберг… непотопляемый пароход в опасности… идет ко дну…

Теперь, на четыре мили вокруг, океан был усеян спасательными шлюпками. На некоторых из них люди кричали, махали руками, на других стояла гнетущая тишина, и потрясенные, искаженные страданием лица смотрели вверх. Потерпевшие не могли передать словами, что пережили, перечувствовали, когда гигантская корма какое-то время возвышалась горой над океаном, а потом резко ушла под воду, увлекая за собой навсегда их мужей, братьев, друзей.

Увидев, что «Карпатия» приближается к ним, Эдвина отдала Джорджу малыша и посадила рядом Фанни. У Джорджа совсем закоченели руки, он не мог больше грести, поэтому Эдвина, в перчатках Чарльза, села на весла рядом с графиней Роте, которая гребла без передышки все это время. Джордж тоже работал без устали, пока Эдвина держала Тедди и успокаивала Фанни, которая не переставая плакала, звала маму и спрашивала, где же Алексис. Эдвина уверяла Фанни, что они очень скоро всех разыщут. Она надеялась, что мама все-таки нашла Алексис, несмотря на то, что Эдвина ввела ее в заблуждение. Эдвина вновь и вновь пыталась внушить себе, что ее родители и Чарльз находятся сейчас где-то поблизости в другой шлюпке. Она должна верить в это.

Пока «Карпатия» подплывала, люди в шлюпках окликали друг друга, надеясь найти родных и друзей. Несколько шлюпок были вскоре подняты наверх, хотя шлюпка номер восемь и многие другие все еще продолжали плыть, медленно передвигаясь в испещренной льдинами воде.

Наконец, в семь утра, настала и их очередь, они подплыли к трапу, и на «Карпатии» приготовились к подъему. В шлюпке номер восемь было более двадцати женщин и детей и четыре моряка. Матрос Джонс, сидевший на веслах, крикнул команде, что в шлюпке много совсем маленьких детей. Тогда с «Карпатии» спустили мешок, в котором обычно поднимали почту, и Эдвина дрожащими руками помогла Джонсу посадить туда сопротивляющуюся Фанни.

— Все в порядке, солнышко. Мы сейчас поднимемся на большой пароход и будем искать папу с мамой.

Эдвина больше говорила это для себя, чем для малышки. Когда она подумала о том, что они пережили, и увидела маленькую темную головку, высовывающуюся из мешка, слезы показались у нее на глазах. Она почувствовала, как Джордж сжал ей руку, и, не глядя на брата, ответила ему рукопожатием. Эдвина постаралась удержать слезы и не зарыдать. Ей нельзя позволять себе такую роскошь — давать волю своим чувствам. Пока она не убедится, что остальные члены их семьи спасены, ей нужно заботиться о Фанни, Тедди и Джордже, и только об этом сейчас нужно думать.

На ней все еще были надеты тяжелые ботинки и бледно-голубое вечернее платье под теплым пальто, которое ей велела надеть мама. У Эдвины ужасно замерзла голова, и в ней, казалось, стучали тысячи молоточков, а руки будто превратились в куски мрамора.

Когда снова спустили мешок, она с помощью стюарда Хэрта посадила в него Тедди. Малыш так замерз, что личико у него посинело. Эдвина всю ночь боялась, как бы он не простудился до смерти. Она все делала, чтобы его согреть: прижимала малыша к себе, растирала ему ножки, ручки и щеки, сажала его между собой и Джорджем, пытаясь укрыть от ветра, но холод был слишком сильным.

Эдвина почувствовала, что у нее нет сил держаться за перекладину. Она сначала подсадила на лестницу Джорджа, и он казался маленьким ребенком, пока его поднимали на палубу. Ее брат стал таким покладистым, каким раньше она его никогда не видела. Потом и ей спустили лестницу, и стюард Хэрт помог Эдвине встать. Она хотела было закрыть глаза при подъеме, но потом огляделась и увидела в розовом свете зари множество шлюпок.

Море было вокруг усеяно многочисленными льдинами, шлюпки, переполненные людьми, жаждущими скорее подняться на борт, ожидали своей очереди. Ей оставалось только надеяться, что ее родители там, среди спасшихся. Она не могла об этом думать спокойно, и уже на палубе «Карпатии» ее глаза опять наполнились слезами.

— Ваше имя? — участливо спросила какая-то женщина и сказала Эдвине несколько ободряющих слов, пока матрос закутывал ее в плед.

Спасенных с «Титаника» пассажиров ожидали чай, кофе и бренди, а также судовой врач с помощниками. Для тех, кто не мог идти, на палубу принесли носилки; кто-то уже сходил за горячим, шоколадом для Джорджа. Нигде не было видно ни мамы, ни отца… ни Филипа… ни Алексис… ни Чарльза… Эдвина не могла даже говорить — так она измучилась.

— Эдвина Уинфилд, — все же вымолвила она, глядя, как другие спасенные поднимались на палубу. Еще оставалось много шлюпок, и она молилась, чтобы родители оказались в одной из них.

— А ваших детей, миссис Уинфилд?

— Моих… я… о… — Она наконец поняла, что ее приняли за мать семейства, и пояснила:

— Это мои братья и сестра, Джордж Уинфилд, Фрэнсис и Теодор.

— Вы путешествовали в сопровождении других родственников?

Кто-то протянул ей кружку с дымящимся чаем; Эдвина чувствовала, как десятки глаз смотрят на нее с сочувствием, с жалостью, с состраданием. Она обхватила кружку руками, чтобы согреть их, и ответила:

— Я… я путешествовала с родителями, мистером и миссис Бертрам Уинфилд из Сан-Франциско, братом Филипом и сестрой Алексис. И с моим женихом, мистером Чарльзом Фицджеральдом.

— Вы что-нибудь знаете о том, где они? — сочувственно спросила горничная, провожая Эдвину в главный обеденный салон «Карпатии», превращенный теперь в место отдыха и оказания медицинской помощи для пассажиров с «Титаника».

— Нет, не знаю… — Эдвина сквозь слезы посмотрела на нее. — Я думаю, они должны быть в какой-то из шлюпок. Мама искала мою младшую сестренку… и… я думала… в нашей шлюпке была маленькая девочка, и я сперва решила… — Она не могла продолжать, и горничная, сама чуть не плача, ласково похлопывала ее по плечу и не торопила с рассказом.

В салоне уже находилось много женщин, некоторых рвало, многие плакали от холода и боли в израненных о весла руках. Дети сбились все в одну кучку, глядя испуганными глазами на своих матерей и тихо плача.

— Вы поможете мне отыскать их?

Эдвина увидела Джорджа, который выглядел молодцом. За Тедди присматривала медсестра, он еще не отошел от холода, но его кожа уже приобрела нормальный оттенок, а Фанни, не переставая плакать, цеплялась за Эдвину.

— Я хочу к маме, — тихонько захныкала она, когда горничная отошла поговорить с другими спасенными пассажирами, пообещав вернуться, если ей удастся что-нибудь узнать об остальных Уинфилдах.

Шлюпку за шлюпкой поднимали на борт. Людей из складной шлюпки В спасли пассажиры шлюпки номер двенадцать. Джека Тейера тоже вытащили из перевернувшейся шлюпки, которая быстро тонула, но он был слишком измучен, чтобы реагировать на происходящее. Его мать находилась совсем недалеко от него, но ни он ее не увидел, ни она его. Все слишком устали, замерзли и думали только о собственном спасении.

Эдвина оставила детей, которых поили горячим шоколадом под присмотрим Джорджа, и вышла на палубу наблюдать за действиями спасателей. Там было много женщин с «Титаника», и среди них Мадлен Астор. Она не слишком надеялась, что ее мужу удалось выбраться с парохода, но стояла и смотрела на прибывающие шлюпки, потому что не могла примириться с мыслью, что потеряла его навсегда.

Так и Эдвина молила Бога дать ей увидеть наконец хоть одно родное лицо. Она стояла на возвышении, глядя на поднимающихся по веревочной лестнице мужчин и женщин, на детей, передаваемых снизу в почтовых мешках. Многие мужчины так устали и замерзли, что едва могли держаться за лестницу.

Что больше всего поражало Эдвину, это сверхъестественная тишина. Никто не издавал ни звука. Все были слишком потрясены случившимся, перепуганы и слишком замерзли. Даже дети почти не плакали, за исключением криков голодных младенцев.

В салоне «Карпатии» находилось несколько неопознанных детей, ожидающих своих мам. Одна женщина из шлюпки номер двенадцать рассказала, что ей с палубы бросили ребенка, она даже не знает, кто это сделал, и думает, что это, возможно, какая-нибудь отчаявшаяся пассажирка из третьего класса проникла к шлюпкам и решилась на этот безумный шаг, чтобы спасти свое дитя. Ребенок находился в салоне вместе с остальными детьми, пока не найденный своими родственниками.

Обеденный салон являл собою зрелище одновременно трогательное и печальное. Женщины сидели группами, многие из них плакали, думая о своих погибших мужьях. Возле них хлопотали горничные, медсестры и доктора. В салоне находилась и горстка мужчин, но очень небольшая благодаря стараниям второго помощника Лайтоллера, который не позволил большинству из них занять места в шлюпках. Все же, вопреки его воле, несколько человек спаслись благодаря собственной находчивости и менее строгим правилам на правом борту.

Многие пассажиры утонули, пытаясь забраться в шлюпки, но большинство из прыгнувших с парохода мужчин были оставлены за бортом теми, кто не желал поднимать их в шлюпку из страха, что она перевернется. Сидящие в салоне «Карпатии» спасшиеся пассажиры заново переживали все случившееся с ними.

Эдвина увидела входящего Джека Тейера, и через секунду послышался радостный крик узнавшей его матери. Она с плачем бросилась к сыну, и потом Эдвина услышала, как она спрашивает Джека:

— Где папа?

Джек заметил Эдвину и кивнул ей, она подошла ближе, боясь услышать его слова и все же надеясь на хорошие вести, но он печально покачал головой.

— Кто-нибудь из моих был с вами в шлюпке?

— Боюсь, что нет, мисс Уинфилд. Ваш брат был сначала, но сорвался, когда ударила большая волна, и я не знаю, подобрала ли его другая шлюпка. Мистер Фицджеральд прыгнул вместе со мной, но я с тех пор его не видел. — Он не стал говорить Эдвине, что у него сложилось впечатление, будто родители ее решили остаться и погибнуть вместе с пароходом. — Мне очень жаль, но я не знаю, что с ними случилось. — Джек поперхнулся, отхлебнув из стакана бренди. — Мне очень жаль.

Эдвина кивнула, слезы текли по ее щекам.

— Спасибо.

Это не могло быть правдой, она не хотела в это верить. Ей хотелось, чтобы он сказал, что все живы и сидят в соседней каюте. А не то, что они утонули или он не знает, где они. Они не погибли, ни Филип, ни Чарльз, ни Алексис, ни родители. Не может этого быть, она не вынесет такого горя.

К Эдвине подошла медсестра: врач хочет поговорить с ней насчет Тедди. Когда она увидела Тедди, он неподвижно лежал, завернутый в одеяло. У него были холодные ручки, и его бил озноб. Эдвина взяла братика на руки. Доктор сказал, что следующие несколько часов будут критическими.

— Нет! — громко крикнула она, дрожа еще сильнее, чем малыш. — Нет! С ним все хорошо… все в порядке!.. С ним ничего не должно случиться, не теперь, нет! Я этого не перенесу!

Как все было удивительно хорошо, они так любили друг друга, и вдруг все исчезли, или почти все, да еще доктор говорит, что Тедди может не перенести переохлаждения. Она прижала маленького брата, пытаясь передать ему свое тепло, и попробовала заставить его проглотить хоть ложечку горячего бульона. Но он только качал головой и цеплялся за Эдвину.

— Он поправится? — Джордж широко открытыми глазами смотрел на Эдвину, и слезы опять побежали по ее щекам. Джордж тоже заплакал, видимо осознав наконец все, что пережил за последние часы. — Поправится, Эдвина, да, правда ведь?

— О боже… я надеюсь… — Она посмотрела на Джорджа и прижала его к себе.

— Когда придет мама? — требовательно спросила Фанни, все еще закутанная в одеяло.

— Скоро, моя хорошая, скоро… — Эдвина запнулась на этих словах, глядя, как потрясенные испытаниями люди продолжают прибывать в большой салон «Карпатии».

И тогда, стараясь не думать о тех, кого не было рядом, она прижала маленького братца к груди, тихо оплакивая своих родных.

Глава 5

У него так заледенели руки, что Филип с трудом держался за перекладину лестницы, но подниматься на веревочных качелях, как какая-нибудь девчонка, он отказался. Со складной шлюпки его, полумертвого от усталости и холода, подобрала шлюпка номер двенадцать, и теперь он чувствовал радостное возбуждение: ведь он спасен. Их шлюпку подобрали последней, в 8.30 утра.

Он поднялся по трапу и на палубе «Карпатии» расплакался, не в силах поверить в то, что с ними произошло. Но он здесь, в безопасности, правда, один, без родителей, братьев и сестер, и теперь он молил Бога, чтобы они тоже оказались на «Карпатии». Еле переступая непослушными замерзшими ногами, он медленно прошел в салон и увидел множество незнакомых лиц. Погибло более полутора тысяч человек, а спаслось всего семьсот пять, но сейчас Филипу показалось, что их тысячи и тысячи.

Он не знал, где искать родных, и прошел час, прежде чем он столкнулся с Джеком Тейером.

— Слушай, приятель, ты видел кого-нибудь из моих? — Филип выглядел просто ужасно: мокрые взъерошенные волосы, потрескавшаяся от ледяного ветра и морской воды кожа на лице, блуждающий взгляд…

Трагедия, произошедшая с пассажирами «Титаника», явилась для всех полной неожиданностью. Кругом сидели полуодетые люди, завернутые в одеяла, — кто-то в вечерних туалетах, кто-то в пижамах. Даже теперь они не пытались переодеться; им вообще не хотелось ни идти куда-то, ни что-либо говорить. Единственным их желанием было скорее найти своих близких, и они в отчаянии оглядывались вокруг в поисках родного лица.

Джек Тейер рассеянно кивнул — он все еще искал своего отца.

— Твоя сестра где-то здесь. Я ее видел недавно. — Потом он печально улыбнулся. — Я рад, что ты спасся.

Они обнялись и долго так стояли. Их душили слезы, хотя теперь они были спасены, находились на палубе «Карпатии», и кошмар наконец кончился или почти кончился.

Когда они разомкнули объятия, Филип опять испугался: а вдруг он больше никого не найдет?

— Кто-нибудь еще был с ней?

— Не знаю… — неуверенно протянул Джек. — Мне кажется, какой-то малыш…

Тедди, должно быть… а другие? Филип опять нырнул в толпу, надеясь отыскать сестру. Наконец в другом конце салона он узнал ее затылок, темные волосы, худые плечи. Рядом, опустив голову, стоял Джордж. Филип зарыдал, продираясь сквозь толпу к Эдвине. Подойдя, он, не говоря ни слова, развернул ее к себе, заключил в объятия, и она вздохнула, потом всхлипнула и заплакала.

— О боже!.. О Филип… О Филип… — только и могла вымолвить Эдвина.

Она не осмеливалась спросить про остальных. Всюду вокруг них были люди, и большинство из них, потеряв в ледяной пучине своих близких, безутешно оплакивали их.

Прошло немало времени, прежде чем Филип смог произнести:

— Кто из детей с тобой? — Он уже видел Джорджа, теперь заметил и Фанни, укутанную в одеяло, и Тедди, лежащего в импровизированной колыбельке из полотенец. — Что с Тедди? — спросил Филип у Эдвины.

Ее глаза наполнились слезами, и она только горестно покачала головой. Тедди был еще жив, но у него совсем посинели губы, стали почти черными.

Филип снял свою куртку и накрыл Тедди, а потом крепко сжал руку Эдвины. По крайней мере их здесь пятеро. В тот день они больше никого из родных не нашли.

Тедди положили на ночь в лазарет, где за ним могли присматривать доктора; Фанни тоже спала там, потому что отморозила себе два пальца. Джордж уснул на раскладушке в коридоре. Эдвина и Филип стояли поздним вечером на палубе, безмолвно глядя на море. Они не могли спать. Эдвине хотелось бы никогда больше не спать, не видеть снов, не вспоминать те жуткие минуты. Сейчас во все это еще невозможно поверить. Она убеждала себя, что завтра, когда проснется, она увидит родителей, тихо разговаривающих в каком-нибудь уголке, а рядом с ними Чарльза.

Страшно было подумать, что они не спаслись, погибли… и Алексис… и Чарльз… и не будет их свадьбы в августе. Нет, это понять невозможно. Материя на платье утонула и… Интересно, а мама держала Алексис за руку… это было страшно… или быстро… или больно? Какие ужасные мысли! Филипу об этом не скажешь, и они стояли рядышком, погруженные каждый в свои думы.

Эдвина весь день провела около Фанни и Тедди, а Филип присматривал за Джорджем, но все это время они ждали. Ждали тех, кто никогда больше не придет, тех, кого они так любили.

«Карпатия» закончила поиски спасшихся с затонувшего лайнера и собиралась брать курс на Нью-Йорк. Надежды на спасение еще кого-нибудь из пассажиров или экипажа «Титаника» больше не было.

— Филип? — мягко и грустно прозвучал в темноте ее голос.

— М-м? — Он посмотрел на сестру, и она удивилась, как повзрослел ее брат. За эту бесконечную кошмарную ночь он прожил целую жизнь.

— Что нам теперь делать? — Как же жить дальше, без родителей? Как страшно думать об этом. Теперь она старшая в семье и отвечает за всех. — Надо ехать домой… — тихо сказала Эдвина.

В Нью-Йорке надо будет показать врачу Тедди… если он выживет. Ей сказали, что эта ночь будет для малыша решающей. Эдвина знала, что не перенесет еще одной потери. Они не могут дать Тедди умереть, просто не могут. Только об этом она сейчас и думала. Спасти Тедди, последнего маминого ребенка.

Держа его на руках и прислушиваясь к слабому прерывистому дыханию, Эдвина гнала прочь дикие мысли о малышах, которых у нее самой никогда уже не будет… детях Чарльза… Все ее мечты погибли вместе с ним. Слезы лились по ее щекам, и плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

Филип лег в коридоре, рядом с Джорджем, но ночью зашел проведать Эдвину. Он выглядел усталым и подавленным. Он думал, пытались ли его родители прыгнуть с парохода и что было потом. Может, они доплыли до шлюпок, а их не захотели подобрать, и они погибли в ледяной воде? Ведь так оставили умирать сотни людей. Никто даже не попытался поднять их в шлюпку, и они плыли, пока хватало сил, а потом тонули.

Филип лежал без сна, представляя эти ужасы, а потом вовсе отказался от попыток заснуть и пошел искать Эдвину. Он долго молча сидел рядом с ней. На всем корабле было очень тихо. Люди, казалось, почти не разговаривали; многие не могли заснуть и стояли, глядя на пустынное море.

— Я все думаю, как…

Трудно было подобрать подходящие слова. В темном лазарете разместились пассажиры, особенно пострадавшие в ночь после крушения «Титаника».

— Я думаю о последних минутах… — Его голос надломился, и Филип отвернулся. Эдвина ласково коснулась руки брата.

— Оставь это… ничего изменить уже нельзя… Но сама она всю ночь думала о том же… о родителях, Чарльзе… Алексис. Что же в конце концов с ней случилось? Они нашли ее? И она погибла с ними? Филип ужаснулся, узнав, что Алексис нет с Эдвиной. Его родители так и не узнали, что Алексис не уехала тогда в шлюпке номер восемь.

Он глубоко вздохнул и посмотрел на кудрявую головку Тедди. Тот лежал страшно бледный и все время мучительно кашлял. Филип тоже сильно простыл, но сейчас даже не чувствовал этого. Он настаивал, что простудился накануне, и Эдвина вспомнила, как мама говорила, что Филипа продуло, пока он поджидал на палубе приглянувшуюся девушку из второго класса. Она, наверное, тоже погибла, как многие другие.

— Как он? — спросил Филип, глядя на бра" тика.

— Ему не хуже… — Эдвина нежно улыбнулась, пригладила волосы и наклонилась поцеловать Тедди. — Мне кажется, он дышит полегче. Пока воспаления легких вроде нет.

— Я посижу с ним, а ты поспи немного, — предложил Филип, но Эдвина только вздохнула:

— Я все равно не засну.

Она продолжала вспоминать, как тщательно обследовалась вся территория, где затонул «Титаник». Капитан Рострон хотел убедиться, что они не оставили кого-нибудь в воде, но все, что они нашли, это тело мертвого матроса, привязавшего себя к доске, палубные кресла, куски дерева, несколько спасательных жилетов и какие-то вещи, покачивающиеся на волнах.

Эдвина содрогнулась. В это невозможно было поверить. Только вчера вечером Уайденеры давали обед в честь капитана Смита, а всего двадцать четыре часа спустя корабль потонул, а с ним и капитан, и мистер Уайденер, его сын Гарри и более полутора тысяч других пассажиров. Эдвина могла только догадываться, как все было.

Опять и опять она возвращалась мыслями к Чарльзу. Как она его любила! Он сказал, что ему нравится ее голубое атласное платье, которое она надела в тот вечер… Он сказал, что оно очень идет к ее глазам и что ему нравится ее прическа. Она зачесала свои гладкие черные волосы наверх, совсем как миссис Астор, она и сейчас была в том же платье, только мятом, грязном и изорванном. Кто-то предложил ей днем черное шерстяное платье, но из-за возни с малышами некогда было переодеться. Да и какой теперь смысл? Чарльза больше нет. Эдвина потеряла жениха, а с ним и надежды на будущее.

В ту ночь они с Филипом долго сидели рядом, думая о прошлом, пытаясь угадать будущее, и наконец Эдвина велела брату идти спать, опасаясь, что Джордж вдруг проснется и испугается, что брата нет.

— Бедный парнишка, он тоже через все это прошел.

Но Джордж держался храбро и в эти трудные часы был большой поддержкой для Эдвины. Если бы Эдвина меньше устала, она бы даже обеспокоилась, что это Джордж стал такой послушный.

После ухода Филипа Эдвина тихонько сидела, глядя на Фанни и Тедди, нежно прикасалась к их лицам, убирая назад кудряшки, спадающие на лицо. Она дала Тедди попить, когда он на минутку проснулся, покачала на руках Фанни, заплакавшую во сне. Она сидела и молилась, как утром во время службы, устроенной капитаном Ростроном. Не все пришли на нее, но они с Филипом были. Многие слишком устали, плохо себя чувствовали или считали, что это очень мучительно.

В конце концов Эдвина задремала и проснулась, только когда Тедди зашевелился и посмотрел на нее глазами, удивительно напоминающими глаза матери.

— Где мама? — спросил он, надув губы, собираясь заплакать, однако малыш выглядел гораздо лучше. Он успокоился, когда Эдвина поцеловала его, правда, потом опять захныкал.

— Мамы здесь нет, мой сладкий. — Она не знала, что ему сказать. Тедди был слишком маленьким, чтобы все понять, но ей не хотелось обманывать его и обещать, что мама потом придет.

— И я хочу к маме, — заплакала Фанни вслед за Тедди.

— Ну-ну, будь хорошей девочкой, — попросила Эдвина, обнимая малышку.

Она встала, умыла Тедди, а потом, невзирая на его протесты, оставила малыша на попечение няни и повела в ванную Фанни.

Когда Эдвина увидела в зеркале свое собственное лицо, она ужаснулась. За день она постарела на много лет, чувствовала себя несчастной и опустошенной. С помощью теплой воды и казенной расчески Эдвина немного привела себя в порядок, но все же вид у нее был совсем не такой, как еще несколько дней назад.

Эдвина вошла в обеденный салон, где уже сидели ее братья, обвела глазами присутствующих и заметила, что все собравшиеся здесь выглядели плохо. На людях были странные одеяния, на некоторых костюмы с чужого плеча, и они чувствовали себя в них неловко. Все каюты были переполнены, многие ночевали на раскладушках и даже на полу — на матрасах — в большом салоне и в кубриках. Но для них это уже не имело значения. Ведь они остались живы, хотя многие предпочли бы умереть — так велика была боль их потери.

— Ну, что Тедди? — сразу спросил Джордж и с облегчением увидел улыбку сестры. Нового горя они бы не вынесли.

— Думаю, ему лучше. Я обещала скоро прийти. — Она привела Фанни, чтобы накормить ее, а потом собиралась вернуться в лазарет ухаживать за маленьким братом.

— Если хочешь, я с ним посижу, — вызвался Джордж, и вдруг его лицо окаменело.

Он уставился на что-то позади сестры. У него было такое лицо, словно он увидел привидение, и Эдвина обеспокоенно склонилась к нему.

— Джордж, что с тобой?

Но он продолжал смотреть в том же направлении, а потом показал туда пальцем. Что-то валялось на полу около матраса. Не говоря ни слова, Джордж метнулся в ту сторону, поднял свою находку и принес Эдвине. Миссис Томас, кукла Алексис, сомнений в этом не было. Но самой девочки нигде не было видно, и их расспросы ни к чему не привели. Никто не видел раньше этой куклы или ребенка, который ее забыл.

— Она наверняка здесь! — Эдвина огляделась вокруг: детей сидело много, но Алексис среди них не было.

Вдруг у Эдвины упало сердце, она вспомнила, что у дочки Эллисонов была такая же кукла. Она сказала об этом Филипу, но тот покачал головой. Он бы эту куклу везде узнал, и Джордж тоже, и Фанни.

— Разве ты не помнишь, Эдвина? Ты же сама сшила ей платье.

Теперь она вспомнила, и глаза ее наполнились слезами. Как жестоко, если кукла спаслась, а Алексис — нет!

— Где Алексис? — Фанни подняла на Эдвину огромные глаза. Взгляд совсем как у отца. Даже он сам замечал их поразительное сходство.

— Я не знаю, — честно ответила Эдвина, сжимая в дрожащих руках куклу и оглядывая зал.

— Она прячется? — Фанни хорошо знала Алексис, но Эдвина на этот раз не улыбнулась.

— Не знаю, Фанни… Надеюсь, что нет.

— А мама с папой тоже спрятались?

Эдвина со слезами на глазах покачала головой, продолжая осматриваться.

Через час, так и не найдя Алексис, Эдвина должна была вернуться в лазарет к Тедди. Куклу она взяла с собой, а Фанни оставила с Филипом и Джорджем. Увидев куклу, Тедди посмотрел на сестру.

— Лекси, — произнес он, — Лекси. Тедди тоже вспомнил куклу, ведь Алексис почти всегда ходила с ней. Одна из медсестер улыбнулась, проходя мимо. Тедди был такой хорошенький и трогательный.

Эдвина остановила ее вопросом:

— Могу ли я найти… я искала… — Она с трудом подыскивала слова, не зная, как лучше спросить. — Мы не смогли отыскать мою шестилетнюю сестру, и я подумала… она была с мамой…

Это невозможно было выговорить, но она должна знать, и медсестра поняла ее. Она мягко коснулась руки Эдвины и протянула ей список.

— Здесь все, кого удалось спасти, включая детей. Во вчерашней неразберихе вы вполне могли не найти ее. А почему вы думаете, что она тут? Вы видели, как ее сажали в спасательную шлюпку?

— Нет, — покачала головой Эдвина и показала ей куклу. — Вот… она всегда была с ней. — Эдвина с отчаянием убедилась, что в списке Алексис нет.

— Вы уверены, что кукла ее?

— Абсолютно. Я сама шила это платьице.

— А другая девочка не могла ее взять?

— Другая? — Эдвина даже не допускала такой мысли. — Но разве тут нет детей, оставшихся без родителей?

Она знала, что в лазарете находится несколько «ничьих» малышей, но Алексис уже достаточно большая девочка, чтобы назвать себя, если б захотела… или не была бы слишком травмирована… Эдвина вдруг подумала, а не бродит ли она по пароходу, никем не узнанная, не зная, что ее сестры и братья здесь. Она поделилась своими мыслями с медсестрой, но та ответила, что это маловероятно.

Под вечер, когда Эдвина обходила палубу, стараясь не думать о страшном силуэте тонущего «Титаника» с задранной к ночному небу кормой и уже собираясь спуститься вниз, она увидела служанку миссис Картер мисс Сирепеку, гуляющую с детьми. Мальчик и девочка выглядели такими же испуганными, как остальные детишки на пароходе, а позади семенила еще одна девочка, цепляясь за руку мисс Сирепеки.

Вдруг девчушка обернулась, Эдвина увидела ее лицо, вскрикнула и через мгновение подбежала к ней, схватила на руки и прижала к груди, плача так, будто ее сердце разрывалось. Она нашла ее! Это была Алексис.

Пока Эдвина прижимала к себе испуганную девочку и гладила ее по головке, мисс Сирепека объяснила, как могла, что произошло.

Когда Алексис бросили с борта «Титаника» в шлюпку номер четыре, миссис Картер сразу поняла, что малышка без родных, и решила позаботиться о ней, пока они не доплывут до Нью-Йорка.

— И, — добавила мисс Сирепека, понизив голос, — за два дня девочка не произнесла ни слова.

Они не знали ни ее имени, ни фамилии. Она отказывалась разговаривать или хотя бы сказать, откуда она, но миссис Картер надеялась, что в Нью-Йорке какие-нибудь родственники девочки заявят о себе.

— Конечно, для миссис Картер будет большим облегчением узнать, — сказала мисс Сирепека, — что мама малышки все-таки здесь, на пароходе.

После этих слов Алексис стала оглядываться, ища Кэт, и Эдвина покачала головой, крепче прижимая к себе сестру.

— Нет, малышка, мамы нет с нами. Это были самые ужасные слова, которые Эдвина ей когда-либо говорила, и Алексис стала вырываться, зажмурившись от страха и не желая слушать сестру. Но Эдвина не собиралась выпускать Алексис, они и так чуть не потеряли ее.

Эдвина горячо поблагодарила мисс Сирепеку и обещала разыскать миссис Картер и поблагодарить ее тоже за заботу об Алексис. Когда она шла в большой салон с девочкой на руках, та жалобно смотрела на сестру и молчала.

— Я люблю тебя, маленькая моя, я очень тебя люблю, — приговаривала Эдвина, — мы так беспокоились о тебе… — Слезы струились по щекам старшей сестры. Какое счастье, что Алексис нашлась.

И Эдвина ловила себя на мысли, что вдруг и родители с Чарльзом где-то тут, поблизости. Они не могли погибнуть, разве возможно такое?.. Или могли… И Алексис осталась как маленький призрак из прошлого. Прошлого, длившегося так недолго и улетевшего, как сон, который она всегда будет помнить.

Когда Эдвина отдала сестренке ее любимую куклу, Алексис схватила ее и уткнулась в нее лицом, но ничего не сказала. Она никак не отреагировала на радость Филипа, подбежавшего к ней, но повернулась к Джорджу, с изумлением взирающему на нее.

— Я думал, ты погибла, Лекси, — тихо сказал он, — мы везде тебя искали.

Она ничего не отвечала, но не сводила с него глаз и спать легла в эту ночь рядом с Джорджем, держа его за руку. А Филип охранял их сон. Эдвина опять ночевала в лазарете с Фанни и Тедди, хотя Фанни чувствовала себя хорошо, да и Тедди было намного лучше. Но это было самое безопасное место для двух слабых малышей, и Тедди все еще сильно кашлял ночью. Эдвина позвала Алексис переночевать с ними, но та покачала головой и пошла за Джорджем и легла рядом с ним на узкий тюфяк. Ее брат смотрел на нее, пока она не заснула. Он чувствовал, как будто мама была рядом, ведь Алексис почти никогда не разлучалась с ней, словно тень, и уснул, видя во сне родителей.

Среди ночи Джордж проснулся, услышав тихий плач Алексис, и принялся утешать ее, но она все плакала.

— Что ты, Лекси? — наконец спросил он, гадая, ответит ли она, нарушив свое страшное молчание. Ведь она такая грустная и, наверно, может только плакать. — У тебя что-нибудь болит?.. Тебе плохо? Хочешь к Эдвине?

Она помотала головой, глядя на него и прижимая к груди куклу.

— Я хочу к маме… — прошептала она, ее большие голубые глаза испытующе смотрели на него.

У него самого навернулись слезы, и он обнял Алексис.

— И я тоже, Лекси… и я.

Они заснули, держась за руки, двое из детей Кэт, решившей остаться с мужем. Они все помнили, как сильно она их любила, как родители нежно любили друг друга, но теперь все это в прошлом. Остались только дети, которых они произвели на свет, шесть жизней, шесть душ, шесть драгоценных созданий, спасшихся от гибели. А Кэт, Берт, Чарльз и многие другие ушли навсегда. Навсегда.

Глава 6

В четверг вечером моросил дождь, усиливая тоску и уныние, царящие на борту «Карпатии».

Эдвина и Филип, стоя на палубе «Карпатии», которая, миновав статую Свободы, входила в Нью-Йоркский порт, смотрели на родные берега. Они опять дома, или по крайней мере в Штатах. Но они не испытывали чувства радости и облегчения. Им казалось, что они потеряли все, и Эдвине приходилось напоминать себе, что они хотя бы живы и все вместе. Но прежняя жизнь уже не вернется: погибли родители, погиб ее будущий муж. Ведь всего через четыре месяца они с Чарльзом должны были пожениться, а теперь его нет. Его благородная душа, доброе сердце, красивое лицо, улыбающиеся глаза, которые она так любила… все ушло навсегда, а с ними и ее надежды на счастье.

Филип повернулся к сестре и увидел, как по ее щекам текут слезы.

«Карпатия» медленно входила в порт, сопровождаемая двумя буксирами, но не было ни гудков, ни приветственного рева сирен. Только скорбь и траур.

Капитан Рострон обещал оградить пассажиров от назойливого любопытства репортеров и сделать все, чтобы прибытие корабля прошло без шума. Он предупредил, что хоть радиста и осаждает все время пресса, но журналистов на пароход не допустят. Спасшиеся с «Титаника» нуждались в покое, и капитан взял на себя ответственность оградить их от бесцеремонных, безжалостных, падких на сенсации репортеров.

Эдвина сейчас могла думать только о тех, кого они оставили где-то в морской пучине. Филип держал ее за руку и тоже думал о том, что все могло бы сложиться иначе, если б судьба оказалась к ним не столь жестока.

— Вин? — Он не называл ее так с тех пор, как был ребенком, и она сквозь слезы улыбнулась.

— Да?

— Что мы теперь будем делать?

Они уже не раз пытались говорить об этом, но Эдвине некогда было как следует все обдумать:

Тедди болел, Алексис находилась в глубоком шоке, да и остальные дети требовали заботы. Джордж как-то притих в последние дни, и Эдвина даже начала скучать по его вечным проделкам. Маленькая Фанни плакала всякий раз, когда Эдвина даже на минуту отходила от нее. На Эдвину вдруг обрушилась огромная ответственность, и они с Филипом заботились о младших в меру своего умения.

— Я не знаю, Филип. Думаю, поедем домой, как только Тедди совсем поправится. — Он все еще ужасно кашлял, а накануне у него был жар, поэтому сразу в Калифорнию им ехать было нельзя. — Нам придется немного побыть в Нью-Йорке, а потом отправимся домой.

Что же будет с домом, с газетой? Но думать об этом теперь — выше ее сил. Единственное, чего хотела Эдвина, это вернуться назад… хоть на миг… хоть на несколько дней вернуться в тот вечер, когда она танцевала с Чарльзом под счастливые звуки регтайма. Как все было просто, когда он кружил ее по залу, а потом пригласил на вальс, самый ее любимый танец. Они так много танцевали в те четыре дня, что она стоптала свои туфельки, а теперь ей казалось, что она никогда больше не захочет танцевать.

— Вин? — Филип понял, что мыслями она далеко отсюда: Эдвина цеплялась за воспоминания, не желая смириться с жестокой реальностью.

— М-м?.. Прости…

Она, борясь со слезами, стала смотреть на пасмурный город, мечтая о совсем другом возвращении. Каждый на «Карпатии» мечтал о том же. Оставшиеся в живых стояли у поручней, оплакивая тех, кого они потеряли четыре дня назад. Четыре дня, похожие на целую жизнь.

Многих встречали родственники и друзья, но Уинфилдов некому было встретить в Нью-Йорке. Берт перед отъездом забронировал несколько номеров в «Ритц-Карлтоне», там они и остановятся до отъезда в Калифорнию. Однако простые на первый взгляд вещи внезапно оказались довольно сложными. У них нет денег, одежды, Алексис умудрилась потерять где-то свои туфли, а у Эдвины осталось лишь голубое вечернее платье, превратившееся в лохмотья, да шерстяное черное, которое ей дал кто-то на «Карпатии» в тот злосчастный день. Эдвина раздумывала, чем им платить за гостиницу, и решила телеграфировать в контору отца в Сан-Франциско. Теперь ей придется самой решать вопросы, о которых еще неделю назад она даже не имела представления.

С парохода они послали радиограмму в «Уайт стар» с просьбой известить дядю Руперта и тетю Лиз, что все дети Уинфилдов спасены, но Эдвина понимала, каким тяжелым ударом будет для тети потеря единственной сестры. Такое же сообщение послали в контору отца.

Предстояло обдумать очень многое, и Эдвина очнулась, лишь когда появилась целая флотилия буксиров, раздались пронзительные гудки и загремели залпы с каждого судна в порту. Атмосфера мрачного молчания, в которой они прожили четыре дня, была разрушена.

Филипу и Эдвине не приходило в голову, что их трагедия окажется в центре всеобщего внимания, и, глядя на катера, яхты и паромы, набитые репортерами и фотографами, они поняли, что им предстоит нелегкое испытание.

Но капитан Рострон сдержал слово, и никто, кроме лоцмана, не поднялся на «Карпатию». Фотографам пришлось довольствоваться теми снимками, что удалось сделать с большого расстояния. Единственный фотограф, проникший на пароход, был схвачен и отправлен к капитану.

В 21.35 «Карпатия» медленно подплыла к причалу 54, и на минуту на корабле все стихло. Ужасное путешествие подходило к концу. Сначала спустили спасательные шлюпки, как четыре дня назад с «Титаника». Люди стояли у перил и смотрели, как вспышки света разрывают ночное небо. Шел дождь, и казалось, сами небеса плачут над пустыми шлюпками. Люди стояли в благоговейном молчании, глядя, как покачивающиеся лодки быстро отдаляются от них.

Алексис и Джордж поднялись к Эдвине с Филипом после того, как спустили шлюпки, и Алексис заплакала, уцепившись за Эдвину. Та прижала сестренку к себе, как это всегда делала Кэт, но в последние дни она ясно почувствовала, что никогда не сможет заменить Алексис мать.

— А мы… опять в них будем садиться?

От страха Алексис едва могла говорить, и Эдвина поспешила успокоить ее, но она и сама с трудом выговаривала слова из-за душивших ее слез. Эти шлюпки… такие ненадежные, но дающие шанс на спасение… их было там так мало… если б их было больше, все остались бы живы.

— Не плачь, Лекси… пожалуйста, не плачь… — только и произнесла она, сжимая маленькую ручку сестры. Она даже не могла обещать Алексис, что скоро все будет опять хорошо. Эдвина и сама в это уже не верила, так как же она будет давать пустые обещания детям? Ее сердце разрывалось от горя.

Взглянув на пристань, Эдвина увидела сотни, если не тысячи людей, океан лиц. А когда вспышки залпов опять осветили небо, она поняла, что их еще больше. Люди были повсюду. В газетах потом сообщали, что на пристани собралось тридцать тысяч человек, а еще десять тысяч растянулись по берегам.

Но среди этой многотысячной толпы не было любимых и близких им людей. Те, кому они были дороги, погибли, никто их не ждал, никто не радовался их возвращению. Во всем мире некому было позаботиться о них. Теперь все свалится на ее плечи и на бедного Филипа. В свои шестнадцать лет он должен был из мальчика превратиться во взрослого мужчину, и он добровольно принял такое бремя — лишь только они оказались на «Карпатии». Но Эдвине это казалось ужасно несправедливым.

Филип велел Джорджу надеть куртку и встать рядом с Алексис. У Эдвины сжалось сердце при виде их рваной одежды и несчастных лиц. Они внезапно стали похожи на тех, кем, собственно говоря, и были. Все дети Уинфилдов теперь сироты.

Пассажиры «Карпатии» высаживались первыми. Потом наступила долгая пауза: капитан собрал всех остальных в салоне, где они ночевали, и прочел молитву за тех, кто погиб в море, и за тех, кто спасся. Потом повисла долгая минута молчания, нарушаемая тихими всхлипываниями.

Люди стали прощаться друг с другом; последние поцелуи, объятия, потом все пожали руку капитану Рострону и в тишине стали покидать пароход. Они никогда не встретятся больше, но всегда будут помнить друг друга.

Две женщины первыми подошли к трапу и, неуверенно оглядываясь, стали медленно спускаться. Слезы текли по их щекам: они были подругами из Филадельфии и обе потеряли мужей. На полпути они остановились, услышав гул толпы. Это был гул скорби, горя и сочувствия, но звучал он довольно устрашающе, и Алексис опять прижалась к Эдвине, заткнув уши и зажмурившись, а Фанни подняла жуткий рев на руках Филипа.

— Все в порядке… все в порядке, дети. — Эдвина пыталась успокоить их, но ее голос потонул в общем шуме.

Она ужаснулась, заметив продирающихся вперед репортеров, которые засыпали вопросами измученных пассажиров. Вспышки фотоаппаратов чередовались со вспышками молний в ночном небе. Это была жуткая ночь, но не страшнее той, что привела их к такому финалу. То была худшая ночь в их жизни, а эта… эта лишь еще одна. Эдвина, внимательно следившая за братьями и сестрами, спускавшимися по трапу, надеялась, что ничего худшего с ними уже не случится.

У нее не было шляпы, и она вымокла до нитки, спускаясь на пристань с дрожащей Алексис на руках. Филип нес двух малышей, а испуганный Джордж послушно шел рядом. Толпа казалась огромной, и неизвестно, что было делать дальше. Уже стоя наконец на твердой земле, Эдвина едва не оглохла от криков, долетающих из толпы. Люди выкрикивали имена.

— Чендлер!.. Харрисон!.. Гейтс! Гейтс!.. Вы видели их?..

Это кричали родственники и друзья, которые с отчаянием и надеждой вглядывались в лица спускающихся по трапу пассажиров, но Эдвина с каждым именем лишь качала головой — она не знала никого из них. Невдалеке она увидела Тейеров, которых обнимали друзья из Филадельфии. Кругом стояли кареты «Скорой помощи», и снова, и снова вспыхивали блицы фоторепортеров.

Из толпы доносились рыдания, когда те, кто спускался по трапу, отрицательно качали головой в ответ на чье-то имя. К тому времени полный список спасенных еще не был опубликован, и у многих, чьи родные и друзья совершали плавание на борту «Титаника», теплилась надежда: вдруг их близкие не погибли. «Карпатия» отказалась общаться с прессой, охраняя покой своих пассажиров, но сейчас капитан Рострон был бессилен защитить их.

— Мэм… мэм! — К Эдвине подлетел репортер, чуть не столкнув с ее рук Алексис, и начал орать ей в лицо:

— Это ваши дети? Вы с «Титаника»?

Он был ужасно наглый и назойливый, но Эдвина в этой ужасной толчее никак не могла его обойти.

— Нет… да… я… пожалуйста… пожалуйста… Она не смогла сдержать слез, резкая вспышка фотоаппарата ослепила ее. Филип попытался защитить сестру, но ему мешали дети, вцепившиеся в него. Вдруг целая толпа репортеров окружила их, оттеснив Джорджа, и Эдвина закричала, чтоб он не отходил от нее.

— Пожалуйста, пожалуйста, уйдите!..

Журналисты налетели и на Мадлен Астор, когда она спустилась со своей служанкой, но Винсент Астор и ее отец, мистер Форс, оттеснили назойливых репортеров и усадили Мадлен в санитарную машину Эдвине и Филипу повезло меньше, но они довольно быстро пробрались сквозь толпу и наконец сели в один из автомобилей, присланных из «Ритц-Карлтона», и поехали по Седьмой авеню к отелю.

Они медленно вошли в холл роскошного отеля, жалкие оборванцы без багажа. В холле тоже дежурили репортеры, и заботливый портье быстро проводил их в комнаты.

С Эдвиной чуть не случилась истерика, казалось, будто они и не уезжали. Те же, что и полтора месяца назад, красивые, элегантно обставленные комнаты, только ведь теперь все изменилось. Им дали те же номера, в которых они останавливались, прибыв из Сан-Франциско, перед отплытием на «Мавритании» в Европу, куда они ехали, чтобы познакомиться с Фицджеральдами и отпраздновать помолвку Эдвины.

— Вин, с тобой все в порядке?

Она не сразу смогла ответить, но потом, в очередной раз напомнив себе, что теперь она в семье старшая, утвердительно кивнула Филипу. Она сидела на краешке роскошного дивана в рваном вечернем платье, промокшем пальто и башмаках и не знала, за что приниматься сначала.

— Все хорошо, — сама не веря в свои слова, прошептала она, потому что могла думать только о тех днях, всего несколько недель назад, когда они тут жили с родителями.

— Хочешь, поменяем комнаты? — обеспокоенно спросил Филип.

Если она сейчас расклеится, что им тогда делать? К кому обращаться за помощью? Она теперь все для них, и поэтому Эдвина медленно покачала головой, вытерла слезы и постаралась утешить детей. Она поняла, что все сейчас держится на ней одной.

— Джордж, поищи меню. Нам нужно поесть. А ты, Филип, помоги Фанни и Алексис переодеться в пижамы.

Она вдруг вспомнила, что у них нет теперь никаких пижам, но, войдя в спальню, увидела, что приготовили для них владельцы отеля. На стуле лежала кое-какая женская одежда и несколько вещей для мальчиков, брюки и свитера, теплые носки и несколько пар обуви На кровати были разложены маленькие пижамки для девочек, две новые куклы, рубашечка и медвежонок для Тедди.

Удивительная доброта, проявленная посторонними людьми, так тронула Эдвину, что она опять заплакала. Когда она вошла в большую спальню, у нее защемило сердце. На кровати была разложена одежда для ее родителей, на тумбочке стояла бутылка шампанского, и Эдвина знала, что в следующей спальне она найдет вещи, приготовленные для Чарльза. Она всхлипнула, бросила последний взгляд на комнату, погасила свет и вернулась к детям.

Она, казалось, немного успокоилась и, уложив детей, села на диван рядом с Филипом и Джорджем и стала смотреть, как они уплетают жареных цыплят, потом пирожные, но сама она слишком устала, чтобы проглотить хоть кусочек. Алексис перед сном вдруг снова впала в оцепенение, она сидела, устремив в одну точку неподвижный взгляд, и все, что могла сделать Эдвина, это убедить ее взять новую куклу. Фанни легла спать с Эдвиной, а малыш Тедди заснул в красивой кроватке в своей новой ночной рубашечке.

— Мы должны утром дать телеграмму дяде Руперту и тете Лиз, — сказала Эдвина мальчикам.

Они уже телеграфировали им и родителям Чарльза с парохода через «Уайт стар», но теперь надо уведомить дядю и тетю, что они благополучно прибыли в Нью-Йорк. Так много нужно было сделать, о стольком позаботиться. Само собой теперь ничего не сделается. Надо достать всем подходящую одежду, сходить в банк, отвести малышей к врачу. Эдвина хотела показать детей специалисту, чтобы убедиться, что с Тедди все в порядке, и узнать, чем лечить Фанни обмороженные пальчики.

Вообще дети выглядели уже лучше, и Тедди, слава богу, не свалился в лихорадке. Из всех детей трагедия, случившаяся с «Титаником», хуже всего сказалась на Алексис. Душевная травма из-за потери родителей, особенно матери, отняла у нее всякий интерес к окружающему. Она совсем пала духом и начинала рыдать, если Эдвина хоть на минутку отходила от нее. Но в этом, конечно, не было ничего удивительного — после того, что они пережили, шок останется еще надолго, и Эдвина сама чувствовала, что у нее трясутся руки, едва она начинает писать или застегивать детям пуговицы. Она понимала, что должна держаться, обязательно должна.

Эдвина спустилась к портье и спросила, можно ли нанять на завтра машину с шофером или хотя бы коляску, если машины заняты. Ее заверили, что машина и шофер будут предоставлены в ее распоряжение. Она поблагодарила всех за одежду и подарки детям, управляющий печально покачал головой и выразил соболезнования по поводу потери родителей. Уинфилды постоянно останавливались в этом отеле, и для него было большим потрясением узнать, что старшим членам этого большого и милого семейства не удалось спастись.

Эдвина тепло поблагодарила его и медленно поднялась к себе. В гостинице она встретила нескольких человек, тоже спасшихся с «Титаника», но все были заняты своими проблемами и не обращали друг на друга внимания.

Был почти час ночи, когда она вошла в гостиную и обнаружила, что братья играют в карты, опустошив блюдо с пирожными и несколько бутылок сельтерской.

Эдвина застыла в дверях и улыбнулась им. Она поняла, что жизнь продолжается, как будто ничего не случилось, но почти в ту же минуту осознала, что в этом и состоит их единственное спасение. Ведь они еще дети, у них впереди вся жизнь, но для нее, без Чарльза, уже ничего не будет, как прежде. Она никогда не найдет такого, как он, никогда. Ее жизнь отныне будет посвящена заботам о братьях и сестрах, ведь это была последняя воля матери.

— Собираетесь сегодня спать, джентльмены? Она сдержала подступившие слезы и с улыбкой взглянула на них. Мальчики улыбнулись в ответ, а Джордж, вдруг посмотрев на ее одежду, громко рассмеялся. Впервые с тех пор, как они покинули «Титаник», он стал похож на прежнего Джорджа.

— Ты выглядишь ужасно, сестрица, — смеясь, сказал он, и даже Филип заулыбался, сам того не желая. И действительно, в этих элегантных комнатах ее вечернее платье, превратившееся в лохмотья, выглядело совершенно неуместно.

— Спасибо за откровенность, Джордж, — поблагодарила она. — Я постараюсь утром надеть что-нибудь более достойное, дабы не оскорблять твоего взыскательного взора.

— Посмотрим, — высокомерно протянул Джордж и вернулся к картам.

— Советую вам ложиться, — проворчала Эдвина и пошла в ванную.

Она сняла платье и долго смотрела на него. Сперва она хотела его выкинуть, чтоб никогда больше не видеть, но что-то остановило ее, и она решила сохранить эти лохмотья. Ведь в этом платье она в последний раз видела Чарльза… родителей… оно как память о прошлом, о том часе, когда все переменилось, когда все ушло навечно.

Эдвина бережно сложила его и убрала в комод. Она не знала, что с ним делать, но платье напоминало ей о тех счастливых днях, которые уже никогда не вернутся. Эдвине уже казалось, что оно принадлежало какой-то другой девушке, той, кем она была раньше и кем уже не будет никогда.

Глава 7

На следующее утро Эдвина надела черное платье, подаренное ей на «Карпатии», и повела детей к врачу, которого порекомендовал управляющий отелем. Врач был удивлен, что малыши без тяжелых осложнений перенесли суровые испытания. Пальчики Фанни на левой руке, возможно, не восстановятся полностью и немного утратят чувствительность, но он успокоил Эдвину, что ничего страшного малышке не грозит. По поводу Тедди доктор сказал, что его здоровье быстро восстанавливается, даже на удивление быстро — это просто поразительно, как Тедди сумел оправиться после такого переохлаждения; а потом, понизив голос, заметил, что они пережили исключительно трагические часы. Он пытался задавать вопросы о гибели «Титаника», но Эдвине не хотелось говорить об этом, особенно при детях.

Она попросила врача заодно осмотреть и Алексис, но, за исключением пары синяков, никаких повреждений у нее не нашли. Выходило, что душа Алексис пострадала гораздо серьезнее, чем тело. С той минуты, как они нашли ее на «Карпатии», Алексис была сама не своя. Она как будто не желала понимать, что мамы больше нет, и поэтому решила вообще ничего не видеть и не слышать. Она держалась отчужденно и почти совсем не разговаривала.

— Неизвестно, сколько это может продлиться, — предупредил доктор Эдвину, когда они остались одни: медсестра увела детей одеваться. — Может быть, она никогда не станет прежней — слишком сильное потрясение пришлось ей испытать.

Но Эдвина отказывалась в это поверить. Пройдет время, и Алексис оправится. Она всегда была тихой и робкой и в некотором отношении даже слишком привязана к маме. Эдвина дала себе слово не допустить, чтобы трагедия разрушила их жизнь, по крайней мере жизнь детей. Поскольку она была так занята малышами, у нее не оставалось времени думать о себе, и это было спасением. Врач сказал, что через неделю они уже смогут ехать в Сан-Франциско. Им нужно немного отдохнуть перед поездкой, но скоро можно будет отправляться домой.

Когда они вернулись в отель, Филип и Джордж сосредоточенно изучали газеты. Пятнадцать страниц «Нью-Йорк тайме» были посвящены жертвам катастрофы. Джордж собирался прочитать все Эдвине, однако она совсем не хотела об этом слышать. Она уже получила три послания от репортеров, желающих поговорить с ней, но девушка не собиралась тратить душевные силы и время на журналистов и выкинула эти записки.

Эдвина понимала, что отцовская газета непременно напечатает материал об обстоятельствах гибели «Титаника», и только в том случае, если корреспонденты захотят поговорить с Эдвиной, она согласится на интервью. Общаться же с нью-йоркскими газетчиками, падкими на сенсации, она не желала и с раздражением отодвинула газету с собственной фотографией на первой полосе.

Эдвина получила письмо от подкомиссии сената, которая назначила на следующий день заседание и пригласила Эдвину прийти и рассказать все, что ей известно о гибели «Титаника». Там собирались подробно расспросить всех спасшихся, чтобы составить как можно более полную картину случившегося. Всем было важно понять, что же на самом деле произошло и чья в том вина, если кто-то вообще виноват в этой трагедии, и как избежать подобной катастрофы в будущем.

Эдвина показала записку Филипу. Она считала, что должна пойти, но очень нервничала, и Филип, как мог, попытался ее успокоить.

После ленча, поданного в номер, Эдвина заявила, что ее ждут дела. Они не могут всю жизнь ходить в чужой одежде, и ей надо пойти за покупками.

— А нам тоже идти? — недовольно спросил Джордж, а Филип опять уткнулся в газету.

Эдвина улыбнулась: Джордж иногда говорил совсем как папа.

— Нет, можешь остаться, если будешь помогать Филипу с детьми.

Тут же Эдвина подумала, что дома надо будет нанять помощницу, но сразу же представила себе бедную Уну. О чем бы Эдвина ни подумала, все возвращало ее к болезненным воспоминаниям о той страшной ночи.

Она сперва зашла в банк, потом к Альтману на углу Пятой авеню и 34-й улицы, где накупила кучу вещей. Затем она отправилась за покупками в «Оппенгейм Коллинз». Отцовская фирма перевела ей довольно большую сумму, и у нее было достаточно денег на необходимые вещи для себя и детей.

После четырех она вернулась в отель в купленном у Альтмана строгом траурном платье и страшно удивилась, увидев Джорджа и Филипа снова за картами.

— А где дети? — спросила Эдвина, бросив принесенные свертки на пол.

Остальные покупки втащил в номер шофер. Только сейчас она поняла, какая уйма вещей нужна, чтобы экипировать пятерых детей. Себе она купила пять черных платьев. Она знала, что ей долго придется их носить, и, примеряя платья в магазине, Эдвина с болью в сердце заметила, как она похожа на свою маму.

Оглядев номер, она не увидела никого из малышей. Только два ее брата резались в свои излюбленные карточные игры.

— Где они?

Филип усмехнулся и молча показал на спальню. Эдвина быстро пересекла комнату и с открытым от удивления ртом застыла в дверях. Обе девочки и двухлетний Тедди играли с горничной, а вокруг было разбросано по крайней мере две дюжины новых кукол, и лошадь-качалка, и игрушечный поезд.

— Вот это да! — Эдвина удивленно оглядывала комнату. В ней чуть не до потолка громоздились запечатанные коробки. — Откуда все это?

Джордж пожал плечами и шлепнул карту на стол. Филип взглянул на Эдвину, в изумлении взиравшую на коробки.

— Я точно не знаю, там есть карточки. Думаю, это в основном от людей из отеля… что-то из «Нью-Йорк тайме»… «Уайт стар» прислал какие-то вещи. Не знаю, просто подарки, наверное.

Дети радостно возились с новыми игрушками. Даже Алексис выглядела довольной и улыбалась сестре. Это был как будто день рождения, не состоявшийся тогда, и даже больше: это было как десять дней рождения и плюс Рождество.

Эдвина смотрела на Тедди, который, заливаясь смехом, раскачивался на новой лошадке.

— Что же мы со всем этим будем делать?

— Конечно, возьмем домой, — ответил Джордж, как будто это само собой разумелось.

— Ты все купила, что хотела? — спросил Филип у Эдвины, которая пыталась найти свободное место в комнате, где она могла бы разложить свои покупки. Он посмотрел на нее и нахмурился:

— Мне совсем не нравится это платье, оно какое-то старушечье.

— Наверное, — равнодушно сказала она. Платье подходило к ее состоянию. Эдвина больше не чувствовала себя молодой и не знала, будут ли интересовать ее когда-нибудь наряды. — В магазинах не такой большой выбор черных платьев.

Она была высокая и худенькая, поэтому ей нелегко удавалось что-то подобрать из готовой одежды. У мамы была та же проблема, и они иногда менялись нарядами. Но больше уже не будут. Они никогда больше не будут ничем делиться… ни радостью, ни печалями. Все хорошее кончилось, и юность Эдвины тоже кончилась.

Филип еще раз посмотрел на сестру и понял, почему она в черном. Он сначала не подумал об этом и не знал теперь, надевать ли ему и Джорджу черные галстуки и траурные повязки. Они так делали, когда умерли дедушка с бабушкой. Мама тогда сказала, что это дань уважения, а папа заявил, что это глупости.

Филип вспомнил, что не сообщил Эдвине о телеграмме от дяди Руперта и тети Лиз.

— О господи, — нахмурилась Эдвина, — я хотела им послать телеграмму утром да позабыла из-за всех этих треволнений с врачом. Где она?

Филип показал на стол, Эдвина взяла ее, прочла и тяжело вздохнула. Содержание телеграммы удивило и растрогало ее, и она оценила их добрые намерения. Дядя Руперт через два дня отправлял тетю Лиз на «Олимпике» в Нью-Йорк; они ее должны встретить и вернуться с ней в Англию. Эдвине было ужасно жалко тетушку: она ведь так страдала от морской болезни. Сама мысль о путешествии через океан заставила Эдвину содрогнуться, она никогда в жизни больше не поплывет на пароходе. Гигантская корма «Титаника», упиравшаяся в ночное небо, будет вечно стоять у нее перед глазами.

Она послала вечером ответ, умоляя тетю не приезжать, и сообщила, что они возвращаются в Сан-Франциско. Но утром пришло еще одно послание:

"Никаких возражений. Вы вернетесь в Англию с тетей Элизабет. Сожалею о постигшем вас несчастье. Постарайтесь перенести испытания мужественно. До скорой встречи.

Руперт Хикэм".

Эдвину бросило в дрожь от перспективы вернуться в Хавермур Мэнор.

— Мы должны туда ехать? — Джордж смотрел на нее с плохо скрываемым ужасом, а Фанни начала хныкать и жаловаться, что там всегда холодно и противная еда.

— И я там тоже постоянно мерзла, так что перестань плакать, глупый гусенок. Мы поедем к себе домой, ясно?

Пять голов кивнули, и пять пар серьезных глаз с надеждой посмотрели на Эдвину. Но как же убедить дядю Руперта?

Эдвина тут же отправила ответ. Последовала двухдневная борьба, и добиться своего им помогло то, что тетя Лиз слегла с жестоким гриппом и ей пришлось отложить поездку. Тем временем Эдвина более чем ясно написала дяде Руперту:

"Не нужно приезжать за нами в Нью-Йорк. Мы возвращаемся в Сан-Франциско. Много дел, работы. С нами будет все хорошо. Приезжайте в гости. Будем дома к 1 мая.

С любовью, Эдвина".

Меньше всего на свете им хотелось ехать в Англию, Эдвина даже ни на минуту не допускала такой мысли.

— А ты уверена, что они не заявятся в Сан-Франциско, чтобы нас забрать? — Джордж не спускал с нее встревоженных глаз, и Эдвина успокаивающе улыбнулась.

— Конечно, не приедут. Они же не похитители детей, наши дядя и тетя желают нам добра. Я думаю, мы сами справимся со своими трудностями.

Это было смелое заявление, но Эдвина твердо решила, что сможет все сделать сама. В газете работали отличные сотрудники, которыми отец руководил долгие годы. И нет никаких причин все менять, пусть даже теперь нет Берта Уинфилда. Он сам часто повторял, что, если с ним что-нибудь случится, никто этого не заметит. Теперь его утверждение предстояло проверить на деле, потому что Эдвина не собиралась продавать газету. Им нужны деньги, и пусть это не такая доходная газета, как «Нью-Йорк тайме», но вполне процветающая. И она всеми силами постарается сохранить газету, дом или любое другое имущество, принадлежавшее ее родителям. Эдвина хотела поскорее приехать домой и убедиться, что там все в порядке.

Она приняла решение и не намерена была от него отступать. Но Эдвина не знала, что дядя Руперт строит планы, как их вернуть в Англию, а газету и недвижимость продать. Он считал, что дети Уинфилдов не должны возвращаться в Сан-Франциско и жить в опустевшем родительском доме без присмотра взрослых. Он не хотел принимать во внимание твердое желание Эдвины вернуться всей семьей в родные места.

Следующую неделю Уинфилды провели в Нью-Йорке. Они гуляли в парке, снова посетили врача, который обрадовал их, что Тедди и Фанни окончательно поправились. Обедали в ресторане отеля «Плаза», а потом ходили по магазинам, потому что Джордж заявил, что в куртке, которую ему купила Эдвина, он замерзнет до смерти.

Днем они могли расслабиться, чем-то отвлечься, хоть немного восстановить силы, но вечерами их преследовали ужасные воспоминания, и они тихо сидели в гостиной, погруженные в свои мысли. Алексис все время мучили кошмары, и она спала с Эдвиной, а Фанни рядом, на соседней кроватке.

В последний вечер их пребывания в Нью-Йорке обед подали в номер, и они больше не выходили, тихо коротая время за картами и разговорами. Джордж всех ужасно смешил, поразительно точно изображая дядю Руперта.

— Это не так уж и красиво, — пыталась протестовать Эдвина, хотя сама смеялась тоже. — У бедняги много странностей и недостатков, но он хороший человек.

Их дядя Руперт действительно был смешон, Джордж этим пользовался вовсю. Только Алексис не смеялась со всеми, она вообще не улыбалась и по-прежнему держалась очень замкнуто.

— Я не хочу ехать домой, — прошептала она Эдвине ночью, тесно прижимаясь к ней.

— Почему? — спросила та, но Алексис только покачала головой и со слезами на глазах уткнулась Эдвине в плечо. — Чего ты боишься, маленькая моя? Там с тобой ничего не случится плохого…

Ничего хуже того, что они пережили, уже действительно не может быть. Иногда Эдвина жалела, что не умерла сама, ей не хотелось жить дальше без Чарльза, без родителей. У нее не было времени, чтобы посидеть в одиночестве, подумать о Чарльзе, вспомнить счастливые минуты, когда они были вместе, но эти мысли так больно ранили ее, что Эдвина даже испытывала облегчение от того, что голова ее занята заботами о братьях и сестрах. Она стала теперь опорой для младших и должна держать себя в руках.

— Ты будешь опять спать в своей комнате, — шептала Эдвина Алексис, — и пойдешь в школу со своими подружками…

Но Алексис упрямо помотала головой и жалобно посмотрела на Эдвину.

— Там не будет мамы.

Это правда, и все они это знали, однако Эдвина в глубине души по-детски надеялась на чудо, что родители дома и Чарльз с ними, а все, что случилось недавно, — только жестокая шутка. Но Алексис, крепко связанная с матерью неведомыми узами, не желала убеждаться в этом, когда они приедут в Сан-Франциско.

— Ее не будет там. Но она всегда будет в наших сердцах, всегда-всегда. Все: мама, папа и Чарльз. А дома мы, может быть, почувствуем себя ближе к маме.

В доме на Калифорния-стрит так сильно ощущалось присутствие Кэт, она столько вложила труда, чтобы дом стал красивым и уютным, а сад цветущим.

— Разве ты не хочешь посмотреть, расцвели ли розовые кусты в мамином садике?

Алексис только качала головой, в тихом отчаянии обвивая руками шею Эдвины.

— Не бойся, моя сладенькая… не бойся… я здесь… я всегда буду с тобой…

И она знала, что никогда не покинет их. Она вспоминала, как мама в последний раз сказала, что всех их очень любит. Эдвина укачивала Алексис и сама потихоньку засыпала… Это правда, она помнит, как мама их любила… и большей любви не бывает на свете. Погружаясь в сон, она думала о Чарльзе и о маме, вспоминала родное мамино лицо, и слезы капали на ее подушку, рядом с головкой Алексис.

Глава 8

В пятницу, 26 апреля, через одиннадцать дней после катастрофы, Уинфилды уехали из Нью-Йорка. Машина из «Ритц-Карлтона» доставила их на станцию, и шофер помог им зарегистрировать багаж. Они везли с собой только то, что купила Эдвина в Нью-Йорке, а игрушки и подарки были заранее отправлены багажом.

Итак, детям Кэт и Бертрама теперь ничего не оставалось, как ехать домой и начинать самостоятельную жизнь без родителей. Малыши не так тяжело переживали потерю, а вот Филип почувствовал, что он отвечает за всех, — для мальчика, которому нет еще семнадцати, это нелегкое бремя. Джордж тоже переменился. При Эдвине он не осмеливался озорничать, как раньше, не только потому, что она была строже мамы, но Джордж еще и жалел ее — ведь ей приходится столько возиться с малышами, кто-нибудь из них, казалось, постоянно сидел у нее на руках. Фанни часто плакала. Тедди надо было то и дело переодевать и носить на руках, а Алексис если не цеплялась за юбку Эдвины, то пряталась в каком-нибудь уголке за шторами. Чтобы со всем справиться, Эдвине, наверное, нужно было иметь десять рук, и Джордж старался поменьше шалить, чтобы не огорчать сестру.

Вообще оба мальчика вели себя идеально: помогли Эдвине устроить малышей и позаботились о багаже Они занимали два смежных купе, и после ночевок на матрасах на полу «Карпатии» это путешествие представлялось приятным и комфортабельным.

Когда поезд медленно тронулся, Эдвину охватило чувство облегчения. Они возвращаются в родные места, и больше ничего плохого с ними не случится, по крайней мере она надеется на это. Временами, когда она бывала ужасно занята с детьми, ей некогда было предаваться воспоминаниям. Но по ночам, лежа рядом с Фанни и Алексис, Эдвина думала только о Чарльзе, о его поцелуях, нежных словах и страстных объятиях… их последнем танце… о том, какой он был веселый в ту ночь на «Титанике». Он так любил ее и стал бы прекрасным мужем. Если бы ничего не случилось…

Эдвина мучила себя этими воспоминаниями и в поезде снова и снова повторяла под перестук колес: Чарльз… Чарльз… Чарльз, я люблю тебя… люблю тебя… люблю тебя… Хотелось кричать, когда ей мерещился его голос, зовущий ее.

Наконец она закрыла глаза, чтобы не видеть его лица, так ясно запечатлевшегося в памяти. Она знала, что никогда не забудет его, и завидовала родителям, оставшимся вместе до самого конца. Иногда она жалела, что не погибла вместе с Чарльзом, но, вспоминая о детях, Эдвина гнала подобные мысли прочь.

Все газеты были полны сообщениями о крушении «Титаника». Следствие подкомиссии сената еще продолжалось. Эдвина несколько раз присутствовала на заседаниях подкомиссии, хотя это вызывало болезненные воспоминания. Пока там пришли к выводу, что корабль затонул из-за трехсотфутовой пробоины в правом борту. Казалось бы, какое это теперь имеет значение, ведь выяснение причины трагедии не могло совершить невозможного и оживить погибших в ту страшную ночь. Эдвина слишком хорошо знала, что исправить ничего нельзя. Важно то, что люди были обречены на смерть, что шлюпок было в два раза меньше, чем нужно.

На заседании Эдвину спрашивали, как, по ее мнению, действовала команда и как вели себя люди в шлюпках. Всеобщее негодование вызвал факт, что даже матросы не знали своих обязанностей, когда спускали шлюпки, так как у них не было соответствующей подготовки. Самым же вопиющим было то, что шлюпки спускали на воду полупустыми, а потом в них отказывались подбирать тонущих людей из страха перевернуться. Это происшествие войдет в историю как трагедия гигантского масштаба.

Дача показаний совершенно измучила Эдвину, а главное, казалась ей бессмысленной. Людей, которых она любила, больше нет, и ничто не вернет их назад. А все разговоры на эту тему только усугубляли боль утраты. Еще тяжелее было читать в газетах, что тела трехсот двадцати восьми погибших найдены, но Эдвина уже знала, что среди них нет ни родителей, ни Чарльза.

Она получила трогательную телеграмму от Фицджеральдов из Лондона, которые выражали свое соболезнование и заверяли, что всегда будут считать ее своей дочерью. Почему-то Эдвина подумала о красивой фате, которую леди Фицджеральд должна была привезти в августе. Что с ней теперь? Кто ее наденет? Хотя какое ей теперь до этого дело? Она не должна думать о пустяках, убеждала себя Эдвина, и совершенно неважно, где эта фата.

Ночью, лежа без сна в купе, она глядела в окно, стараясь не думать обо всем этом. Перчатки Чарльза, которые он бросил ей в шлюпку, все еще лежали в чемодане, и она не могла на них смотреть — слишком больно. Но даже просто знать, что они здесь, было утешением.

Она еще не спала, когда в утреннем небе возникли очертания Скалистых гор, окрашенные нежными лучами утренней зари, и первый раз почти за две недели Эдвина почувствовала себя чуточку лучше. Она разбудила всех остальных и стала показывать им горные вершины.

— Мы уже дома? — спросила Фанни, широко раскрыв глаза.

Она не могла дождаться, когда же они приедут, и сто раз повторяла Эдвине, что никогда больше не уедет из дома, а первое, что она сделает, когда вернется, это испечет большой шоколадный торт, который часто готовила мама. Эдвина пообещала ей помочь. Джордж заявил, что не собирается идти в школу. Он пытался убедить Эдвину, что пережил слишком большое потрясение и должен отдохнуть дома, прежде чем приступать к занятиям. Эдвина, естественно, не собиралась ему потакать. А бедный Филип переживал из-за пропущенных занятий, ведь через год он должен ехать в Гарвард, как его отец. Вернее, должен был бы поехать, но теперь трудно что-то планировать. Возможно, думал про себя Филип, он даже не сможет ходить в колледж, но он чувствовал себя виноватым за такие мысли, ведь это мелочи по сравнению с тем, что они потеряли.

— Винни, — позвала Фанни. Это имя всегда смешило Эдвину.

— Да, Фрэнсис. — Эдвина еще не знала, как ей теперь держаться с детьми, и иногда пыталась выглядеть взрослой и строгой.

— Не называй меня так, пожалуйста. — Фанни укоризненно посмотрела на нее и потом спросила:

— А ты теперь будешь спать в маминой комнате?

Эдвина даже вздрогнула.

— Нет, не думаю. — Она не смогла бы спать в этой комнате. Там все папино и мамино, и она там чужая. — Я останусь в своей.

— Но разве ты теперь не наша мама? — озадаченно спросила Фанни, и Эдвина заметила, как Филип отвернулся к окну, чтобы скрыть слезы.

— Нет, — печально покачала головой Эдвина, — я все еще Винни, твоя старшая сестра. Фанни недоверчиво улыбнулась.

— А кто же будет нашей мамой?

Что же ей ответить? Как объяснить? Даже Джордж опустил глаза — слишком болезненная для всех тема.

— Мама навсегда останется нашей мамой. — Ничего другого она не могла придумать в ответ, и все ее поняли, кроме Фанни.

— Но ее же с нами нет. А ты сказала, что будешь о нас заботиться. — Фанни готова была заплакать, и Эдвина поспешила ее утешить:

— Конечно, я буду о вас заботиться. — Она посадила малышку на колени и взглянула на Алексис, которая съежилась в уголке и смотрела в пол, стараясь не слушать их разговора. — Я попробую делать все, как мама. Но она все равно останется нашей мамой, несмотря ни на что. Я никогда не смогу ее заменить, как бы я ни старалась. — Да она и не захотела бы занять мамино место.

— А-а, — закивала Фанни, наконец удовлетворенная ответом, и решила выяснить еще одну очень важную вещь:

— А ты будешь спать со мной рядом каждую ночь?

Эдвина только улыбнулась.

— Твоя кроватка сломается. Тебе не кажется, что я для нее великовата? — Фанни спала в красивой маленькой кроватке, которую папа сам сделал много лет назад для Эдвины. — Вот что я тебе скажу: ты можешь приходить ко мне в постель, когда захочешь. Согласна? — Эдвина увидела, что на нее печально смотрит Алексис: она каждый раз болезненно реагировала на слова о том, что мамы больше нет. — И ты тоже, Алексис, можешь иногда спать у меня.

— А я? — шутливо протянул Джордж, дернув за нос Фанни, и протянул Алексис леденец. Эдвина опять удивилась, как он изменился за две недели.

Чем ближе они подъезжали к Сан-Франциско, тем больше волновались. Очень тяжело входить в дом, где их никто не встретит. Они все думали об этом ночью в поезде, но никто не произнес ни слова.

Эдвина встала в шесть утра, не проспав и двух часов, умылась и надела одно из самых изящных черных платьев. Они должны приехать около восьми, за окнами уже проплывал знакомый пейзаж. Она подняла малышей и постучала в дверь соседнего купе, где спали Филип и Джордж.

В семь они уже завтракали в вагоне-ресторане. Мальчики с аппетитом уплетали все, что им предложили, а Алексис неохотно ковыряла яичницу, пока Эдвина помогала справиться с завтраком Фанни и Тедди.

Когда они вернулись в купе, помыли руки и привели себя в порядок, поезд медленно подъехал к станции. Эдвина проверила, как выглядят братья и сестры, поправила бантики у Фанни и Алексис. Она не знала, придут ли их встречать, но понимала, что они могут стать объектом внимания для любопытных и репортеров. Их фотографии наверняка попадут в папину газету. Эдвина глубоко вздохнула и посмотрела на детей. Ни слова не было сказано, но все ощущали острую боль оттого, что они опять дома. Они вернулись сильно изменившиеся, но по-прежнему близкие друг другу.

Глава 9

Весна была в разгаре, все кругом цвело, когда они сошли с поезда в родном городе. Почему-то Эдвине казалось, что город будет таким же, как в день отъезда, но все изменилось. Изменилось, как их собственная жизнь.

Эдвина уезжала из дома счастливой беззаботной девчонкой. С ними ехал Чарльз, и они всю дорогу болтали о будущей жизни, о свадебном путешествии и даже о том, сколько детей они хотят завести.

Но сейчас все стало другим, и сама Эдвина тоже. На ней было черное платье, делавшее ее выше, тоньше и гораздо старше. Лицо ее закрывала вуаль, спускавшаяся со строгой черной шляпки, купленной в Нью-Йорке.

Когда она вышла из вагона и огляделась, то сразу, как и предполагала, увидела репортеров из папиной и других газет. На секунду ей показалось, что сюда сбежалось полгорода. Вперед выскочил фотограф и засверкал вспышкой. Эдвина отвернулась, стараясь не обращать внимания на любопытную толпу и журналистов. Она помогла спуститься на платформу детям, Филип держал Алексис и Фанни, а Эдвина несла Тедди, пока Джордж искал носильщика. Они были дома и, несмотря на толпу чужих людей, чувствовали себя здесь в безопасности.

В то время как Эдвина возилась с багажом, к ней подошел какой-то человек, и она узнала поверенного отца — Бена Джонса. Он много лет дружил с ее отцом, они были ровесниками и двадцать пять лет назад делили комнату в Гарварде. Бен был высоким привлекательным мужчиной с седыми волосами. Он знал Эдвину еще крошечной девочкой, перед отъездом в Европу видел счастливую очаровательную девушку, но теперь перед ним стояла очень грустная молодая женщина, в глазах которой застыли мука и боль.

Он раздвигал толпу, пробираясь к Эдвине, и люди безропотно уступали ему дорогу.

— Здравствуй, Эдвина, — с трудом сдерживая подступившие слезы, приветствовал ее Бен. — Мне так жаль… — быстро проговорил он, боясь заплакать.

Берт Уинфилд был его лучшим другом, и весть о катастрофе явилась для него страшным ударом. Он просмотрел все газеты, стараясь что-нибудь разузнать об Уинфилдах, а потом получил известие от Эдвины, возвращавшейся в Нью-Йорк на «Карпатии» с братьями и сестрами, но без родителей и жениха. Бен горько оплакивал потерю своего лучшего друга и его жены, а также очень жалел их бедных детей.

Все ему страшно обрадовались. Джордж радостно улыбался Бену, и даже Филип почувствовал облегчение при виде знакомого лица. Бен был первым другом, которого они встретили после своего спасения. Бен постарался оградить их от назойливого внимания репортеров. Джордж похвастался Бену, что по дороге домой выучил два новых карточных фокуса. Он изо всех сил старался быть общительным, но Бен заметил, что Джордж выглядел усталым, бледным и очень печальным. Совсем не тот проказливый Джордж, которого он знал раньше.

— Ты покажешь их мне дома. Кстати, ты по-прежнему плутуешь в картах? — поинтересовался Бен, и Джордж в ответ ухмыльнулся.

Оглянувшись, Бен увидел, что застывшее лицо Алексис вообще ничего не выражает, а Эдвина страшно исхудала.

— А мама умерла, — сообщила Фанни, и Эдвина почувствовала невыносимую боль от этих слов малышки.

— Я знаю, — тихо сказал Бен. — Для меня было большим горем это услышать.

Он сочувственно взглянул на Эдвину: та еще больше побледнела под вуалью. Вообще они все были очень бледны, и у Бена щемило сердце, когда он смотрел на детей, переживших такой ужас.

— Но я рад, что ты поправилась, Фанни. Мы все беспокоились за тебя.

Она радостно закивала, показывая руку:

— Мороз укусил меня за пальчики, а Тедди кашлял, но он тоже выздоровел.

Эдвина улыбнулась репортеру, усаживаясь в машину, присланную из редакции отцовской газеты. На этой машине они раньше иногда путешествовали, потому что у нее был прицеп для багажа. Бен не знал, сколько у них вещей и есть ли они вообще.

— Как хорошо, что вы нас встретили, — сказала Эдвина, когда они подъехали к дому.

Бен понимал, как им сейчас тяжело. Он сам потерял жену и сына во время землетрясения 1906 года. Это разбило ему сердце, он больше не женился. А мальчик был бы сейчас как Джордж, и потому Джордж всегда занимал особое место в его душе. Бен поболтал с ним по дороге домой, а остальные замкнулись в печальном молчании. Они все думали об одном и том же: как пусто и тоскливо будет в доме без мамы и папы. Цветы, которые мама посадила перед отъездом, расцвели и кивали им всем разноцветными головками.

— Давайте же, заходите, — позвала Эдвина, потому что дети нерешительно топтались в саду.

Бен старался их развеселить, но никто не поддерживал его усилий. Они вошли внутрь и остановились, оглядываясь по сторонам, как будто это был уже не их дом, а чей-то чужой. Эдвина поймала себя на том, что прислушивается, не раздадутся ли знакомые звуки… шуршание маминых юбок… звон ее браслетов… папин голос.

…Но вокруг стояла тишина. Алексис тоже прислушивалась к чему-то, но, конечно, ничего не слышала. Напряжение стало почти непереносимым, когда Тедди потянул Эдвину за рукав.

— Мама? — спросил он. Хотя Тедди видел ее последний раз на пароходе, он, несмотря на свои два годика, чувствовал, что она должна быть здесь.

— Ее тут нет, Тедди. — Эдвина опустилась рядом с ним на корточки.

— Ушла?

— Да, маленький, — кивнула Эдвина и бросила на стол свою шляпку. Без нее она выглядела гораздо моложе. — Тяжело возвращаться, да? — хрипло сказала Эдвина, и оба мальчика кивнули.

Алексис сразу же подошла к лестнице. Эдвина знала, куда она направляется, и у нее защемило сердце. Алексис шла в мамину комнату, но, может, так оно и лучше. Возможно, там она наконец поймет…

Филип вопросительно посмотрел на Эдвину, не она покачала головой:

— Пусть идет… все нормально…

Шофер внес их вещи, а в дверях, вытирая руки о белый крахмальный передник, появилась миссис Барнс, их старшая экономка. Эта милая, приветливая женщина просто обожала Кэт и теперь расплакалась, обнимая детей и Эдвину. Эдвина вдруг поняла, что им предстоит вынести. Десятки людей станут выражать свои соболезнования и выспрашивать подробности случившегося несчастья — даже думать об этом было невыносимо. Через полчаса Бен ушел. Эдвина проводила его до дверей, и он попросил сообщить ему, когда она будет готова поговорить о делах.

— Когда это нужно сделать? — обеспокоенно спросила Эдвина.

— Как только ты сможешь.

Он говорил спокойно, не желая тревожить ее или детей, но остальные и не могли его услышать. Джордж был уже наверху, наводил беспорядок в своей комнате, а Филип просматривал почту и разбирал книги, Фанни отправилась на кухню с миссис Барнс, а за ними семенил Тедди, поминутно оглядываясь, словно ожидал в любую минуту появления родителей.

— Нам надо многое обсудить, — продолжал Бен, стоя с Эдвиной в холле.

— А что именно? — Ей нужно было знать, она всю неделю думала об этом. Хватит ли у них денег на жизнь? Ей всегда казалось, что хватит, а вдруг нет?

— Ты должна решить, что делать с газетой, с этим домом, и потом, у твоего отца есть кое-какие вклады. Между прочим, твой дядя хочет, чтобы вы все продали и перебрались в Англию, но мы позже это обсудим. — Бен не хотел расстраивать Эдвину, но ее глаза вдруг гневно вспыхнули.

— А при чем тут мой дядя? Он что, мой опекун? — Ей даже в голову не приходило, что такое может быть, но Бен успокаивающе покачал головой.

— Нет, не он, а твоя тетя, таково было желание твоей матери. Но только до тех пор, пока тебе не исполнится двадцать один.

— Слава богу, — улыбнулась Эдвина, — осталось недолго ждать. Всего только три недели. — Бен улыбнулся в ответ. Она чудесная девушка с сильным характером и отлично со всем справится. Как жаль, что такие испытания выпали на ее долю. — Мне придется продать газету? — взволнованно спросила Эдвина.

— Может, когда-нибудь ты и захочешь, но сейчас там работают отличные ребята, и она будет приносить доход. Но если Филип не возьмет на себя заботу о ней через несколько лет, возможно, придется продавать. Или, может, ты хочешь попробовать?

Они оба улыбнулись. Нет уж, у нее и без газеты достаточно дел.

— Мы можем поговорить обо всем на будущей неделе, Бен, но я уже и сейчас могу сказать главное. Я никуда не поеду и ничего не продам. Я хочу все сохранить, как есть… для детей.

— Но это большая ответственность.

— Возможно. — Она помрачнела. — Но пусть все так и останется. Я хочу, чтоб все было как при маме с папой.

Бен с восхищением смотрел на Эдвину, но он все же немного сомневался, как-то она справится? Поднять пятерых детей — нелегкая задача для двадцатилетней девушки. Однако он знал, что Эдвина унаследовала отцовский ум, и материнское доброе сердце, и мужество, и она всего добьется, чего захочет. Наверное, она права и не стоит ей мешать.

Эдвина со вздохом закрыла за Беном дверь и огляделась. Дом как будто одичал: не было цветов в вазах, привычных запахов и звуков. Да, работы ей предстоит много, а для начала надо проведать детей. Она слышала, как они играли в кухне с миссис Барнс, а Филип с Джорджем на втором этаже яростно спорили, чью ракетку сломал Джордж. В комнате Алексис Эдвина никого не нашла, и нетрудно догадаться, почему.

Она прошла через свою комнату и медленно поднялась в залитую солнцем родительскую спальню. Там было жарко и душно, будто комнату не проветривали целый месяц, но зато солнечно, из окна открывался красивый вид на залив.

— Алексис? — тихо позвала Эдвина. Она была уверена, что сестренка где-то здесь. — Дорогая, где ты? Спускайся вниз… мы соскучились по тебе.

Эдвина, закусив губу, прошла в мамину гардеробную. На туалетном столике в ряд стояли флаконы с духами, баночки с кремами, на полках аккуратно были разложены шляпки и туфли… которые она никогда больше не наденет. Эдвина сквозь слезы пыталась высмотреть Алексис.

— Лекси?.. Иди сюда, малышка… иди… — Но в комнате, пропитанной запахом маминых любимых духов, стояла тишина. — Алекс…

Ее голос замер, она увидела Алексис, которая со своей любимой куклой сидела в шкафу и тихо плакала. Она держалась за мамины платья, вдыхая их запах, и не хотела вылезать. Эдвина медленно подошла к Алексис, опустилась на корточки и поцеловала ее.

— Я люблю тебя, моя маленькая… Я так тебя люблю… может быть, по-другому, чем она… но очень-очень, поверь мне… — Эдвина с трудом подбирала слова, не зная, как утешить сестренку.

— Я хочу к маме, — плача, повторяла малышка.

— И я тоже, — заплакала вместе с ней Эдвина, — но ее больше нет… она погибла… а я здесь… я обещаю, что никогда не покину тебя…

— Она тоже обещала, а вот ее нет.

— Но она не хотела… она ничего не могла сделать. Так получилось.

Хотя это было не совсем так, и Эдвина снова и снова возвращалась в мыслях к тому моменту, когда они покидали «Титаник» без нее. Почему она не села в шлюпку с детьми? Потом, когда Эдвина успокоила ее, что Алексис находится с нею вместе? И после еще были шлюпки… она могла бы успеть. Но она предпочла остаться с мужем. Филип рассказал Эдвине об этом. Как она могла так поступить с ними?.. С Алексис?.. С Тедди… Фанни… С мальчиками?.. Где-то в глубине души Эдвина затаила обиду на мать. Но она не могла признаться в этом Алексис.

— Я не знаю, почему так случилось, Лекси, но теперь ничего не поделаешь и мы должны заботиться друг о друге. Нам всем не хватает ее, но надо жить дальше. Мама хотела этого.

Алексис долго колебалась, но потом поднялась и неуверенно вылезла из шкафа.

— Я не хочу идти вниз… — Она заартачилась, когда Эдвина попыталась вывести ее из родительской спальни, и стала в панике оглядываться, словно боясь, что больше никогда не увидит этой комнаты, не почувствует маминых духов.

— Нам нельзя здесь оставаться, Лекси… мы только больше расстроимся. Я знаю, что она здесь, и ты знаешь, она везде… она в наших сердцах. Я все время чувствую, что она со мной.

Эдвина осторожно подняла Алексис и понесла вниз, и сестренка уже не выглядела такой испуганной.

Вот наконец они дома, чего они так хотели и одновременно боялись. Их родителей больше нет, но память о них будет жить, как цветы в саду.

Ночью Эдвина поставила флакончик маминых духов на столик Алексис, и с тех пор ими всегда пахло от куклы, миссис Томас. И дуновение этого аромата пролетало, как смутное воспоминание о женщине, которую они так любили и образ которой навсегда запечатлелся г, их сердцах.

Глава 10

— Наплевать мне на его желание! — Эдвина сердито посмотрела на Бена Джонса. — Я не продам газету.

— Твой дядя считает, что ты должна ее продать. Я вчера получил от него длинное письмо. Хотя бы обдумай его предложения. Он предполагает, что газета постепенно зачахнет, раз никто из семьи не управляет ею. И он уверен, что ваше место в Англии, рядом с ними. — Бен извиняющимся тоном, но точно передал мнение дядя Руперта.

— Чепуха. Со временем найдется подходящий руководитель. Филип через пять лет уже закончит учебу.

Бен вздохнул. Он понимал, чего хочется Эдвине, и, может быть, она права, но и дядя, возможно, тоже.

— В двадцать один год парень не сможет возглавить такое дело. — Между тем Бен вовсе не был уверен, что в двадцать один девушка может быть опорой для пятерых детей. Это тяжелая ноша, в Англии им будет легче.

— Сейчас в газете отличный коллектив, вы сами говорили, — настаивала Эдвина, — а в свое время Филип займется этим.

— А если нет, тогда что?

— Тогда и посмотрим. А пока у меня есть другие дела. Мне надо думать о детях, о газете же нечего беспокоиться, — вспылила Эдвина.

Она устала: столько всего сразу на нее навалилось. У папы были кое-какие акции, облигации, у мамы тоже. Еще была небольшая недвижимость в Южной Калифорнии, и Эдвина решила ее продать. И дом надо вести, и теперь еще эта газета. И так все чертовски сложно, дети еще не пришли в себя после пережитой трагедии, Джордж плохо учится и все время ссорится с Филипом, а Филип боится провалить экзамены, и она с ним занимается по вечерам. А ночами — слезы, постоянные кошмары.

Эдвине казалось, что она крутится на карусели и никогда с нее не слезет: то одно надо решить, то другое спросить, о том позаботиться, об этом разузнать. И некогда ей побыть одной, вспомнить Чарльза… некому позаботиться о ней самой, и что так будет вечно.

— Эдвина, разве не лучше поехать в Англию и пожить какое-то время у Хикэмов? Пусть они помогут тебе.

Она обиделась.

— Я не нуждаюсь в помощи. У нас все в порядке.

— Да-да, я знаю, — примирительно сказал Бен, — но это же несправедливо, что ты все взвалила на себя. А они ваши родственники и искренне хотят помочь.

Но Эдвина так не считала.

— Ничего они не хотят помочь. Они хотят у нас все отнять. — Слезы навернулись ей на глаза. — Наш дом, наших друзей, наш образ жизни. Разве вы этого не понимаете? — Она жалобно посмотрела на Бена. — Мы же все потеряем.

— Нет, — покачал он головой, стараясь, чтобы она поняла, — вы же вместе. — Больше он не упоминал Хикэмов.

Эдвина собиралась сохранить газету для братьев и дом для них всех.

— Я могу себе это позволить, Бен? Все теперь сводилось к этому, и Эдвине пришлось задавать вопросы, которые раньше никогда бы не пришли ей в голову, и, к счастью, Бен всегда был честен с ней.

— Разумеется, да. Можешь. Сейчас оставим все как есть. Со временем газета может стать нерентабельной, но пока она приносит вполне солидный доход, и с домом проблем не будет.

Эдвина иногда поражала его своей деловитостью и настойчивостью. Может, она и права, что решила все оставить как есть. Сейчас пока газета не только источник дохода, но и островок их прежней жизни, который так важно сохранить.

Наконец она сумела в десятитысячный раз объяснить все дяде Руперту, и он с ней согласился. На самом деле он даже почувствовал облегчение: это Лиз упросила его пригласить детей, и он хотел исполнить свой долг.

Эдвина написала дяде Руперту, что они все очень ему благодарны, но слишком еще подавлены всем случившимся и им нужно остаться дома, где легче приходить в себя и налаживать жизнь в привычной обстановке. Они, конечно, очень любят его и тетю Лиз, но просто не могут сейчас уехать из Калифорнии.

Руперт ответил, что всегда будет рад их видеть, если они переменят решение, после чего посыпался поток писем от тети Лиз с обещаниями приехать, как только она сможет оставить Руперта надолго одного. Почему-то ее письма ужасно огорчали Эдвину, хотя она не говорила об этом младшим.

— Мы никуда не едем, — сказала она Бену. — И вообще я сильно сомневаюсь, что когда-нибудь ступлю на пароход. Я просто не смогу. Вы не представляете, как это было.

Ей все еще являлось в кошмарных снах видение кормы с болтающимися винтами, смотрящей в небо, и Эдвина знала, что и другим тоже снилось подобное. Она ни за что не станет травмировать детей морским путешествием, что бы там ни считал Руперт Хикэм.

— Я понимаю, — мягко поддержал Эдвину Бен, подумав, как она удивительно храбро пытается со всем справиться сама. И к его изумлению, пока ей действительно все удавалось.

Временами он недоумевал, что же она будет делать. Но Эдвина твердо настроилась сохранить все, как было при родителях, и Бен не уставал ею восхищаться. Любая другая девушка ее возраста сидела бы в своей комнате и лила слезы по жениху, по погибшим родителям, по рухнувшим надеждам, но только не Эдвина. Она несла свое горе без единой жалобы, и лишь скорбь в глазах выдавала ее.

— Мне жаль, что приходится опять об этом говорить, — начал Бен при очередной их встрече, — но я получил еще одно письмо от «Уайт стар». Они спрашивают, будешь ли ты предъявлять иск по поводу гибели родителей, и я хочу знать, что мне им ответить. Мне думается, ты должна выдвинуть иск: компания хотя бы частично возместит потери. Повторяю, мне не хотелось упоминать об этом, но я должен знать, что им ответить. Я сделаю все, как ты скажешь, Эдвина…

Бен встретился с нею взглядом и умолк. Она была красивой девушкой, и с каждым днем он проникался к Эдвине все большей нежностью. Она быстро повзрослела и уже была не ребенком, а прелестной молодой женщиной.

— Пусть все остается как есть, — тихо произнесла Эдвина, отвернулась и медленно подошла к окну.

Она не понимала, как же это можно возместить их потери… Она вспоминала, как они чуть не потеряли Алексис, когда она убежала… и Тедди, простудившегося на морозе, и как Фанни чуть не отморозила себе пальчики… и родителей… и Чарльза… и фату, которую она никогда не наденет… перчатки жениха, хранившиеся в шкатулке. Она вообще не могла смотреть на залив, и от вида парохода ей становилось дурно. Так как же они за это заплатят? Сколько дадут за маму?.. За смерть отца?.. За Чарльза?.. За разбитую жизнь?.. Сколько это стоит? Нет, того, что они потеряли, ничем не возместить.

Бен печально кивнул.

— Другие тоже так думают. Асторы, Уайденеры, Страусы — никто не возбудил дела. Я думаю, только некоторые предъявили претензии из-за пропавших вещей. Если хочешь, я выясню и подам заявление.

Но она лишь покачала головой, подходя к нему и думая, забудут ли они когда-нибудь ту страшную холодную ночь… войдет ли их жизнь опять в нормальную колею…

— Когда же это кончится, Бен? — грустно спросила Эдвина. — Когда мы перестанем думать об этом день и ночь и притворяться, что вовсе не думаем? Когда Алексис перестанет пробираться тайком наверх, чтобы только прикоснуться к маминым шубам, платьям и ночным рубашкам?.. Когда Филип перестанет выглядеть так, словно несет на своих плечах всю тяжесть мира… а Тедди перестанет искать маму?..

Слезы катились по щекам Эдвины, и Бен обнял ее за плечи. Она почувствовала на мгновение, будто стоит рядом с отцом, и уткнулась мокрым лицом ему в плечо.

— Когда я перестану думать, что Чарльз вернется из Англии?.. О господи…

Он обнимал ее, пока она плакала, и желал бы знать ответы на ее вопросы, да только где он мог их взять? Наконец она отошла от него и высморкалась, но даже носовой платок был когда-то маминым, и это вызвало новый поток слез. Бен ничего не мог сказать, чтобы хоть как-то облегчить ее горе.

— Пусть пройдет время, Эдвина. Ведь еще не прошло и двух месяцев.

Она тяжело вздохнула и кивнула.

— Извините.

Грустно улыбнувшись, Эдвина встала, поцеловала его в щеку и рассеянно поправила шляпку, купленную ее матерью в Париже. Бен проводил девушку до дверей и смотрел, как она спускается по лестнице. Эдвина обернулась, помахала ему рукой и исчезла, а он все думал, какая же она чудесная девочка. А потом поправил себя: она больше не девочка, она женщина. Самая замечательная на свете молодая женщина.

Глава 11

Медленно тянулось лето. В июле, как и при родителях, Эдвина повезла детей на дачу близ озера Тахо, которую они снимали у друзей отца. Они всегда проводили там часть лета, и Эдвина хотела, чтобы и сейчас все оставалось по-прежнему.

Они жили в маленьких уютных домиках; мальчишки гуляли, удили рыбу, а Эдвина готовила еду и ходила купаться с Тедди и девочками. Они вели тихую, размеренную жизнь, и здесь-то наконец Эдвина почувствовала, что они стали приходить в себя. Это было то, что нужно для них, и даже Эдвине перестали сниться кошмары про ту страшную апрельскую ночь. Вечерами, лежа в постели, она вспоминала, что они делали днем, а потом ее мысли опять возвращались к прошлому лету, когда они были здесь вместе с Чарльзом. Чем бы она ни занималась, она все время думала о нем, и ее воспоминания были нежными и горькими.

Раньше все было по-другому. Отец придумывал для мальчиков всякие игры, а Эдвина много гуляла с мамой вокруг озера, собирая полевые цветы. Они разговаривали о жизни, о мужчинах, о детях, о замужестве, и именно здесь Эдвина призналась маме, что любит Чарльза. Правда, это ни для кого не было секретом, и Джордж постоянно ее подкалывал, но Эдвина не обращала внимания на его шуточки. Она готова была объявить о своей любви всему миру. Она пришла в восторг, когда Чарльз приехал к ним в Сан-Франциско. Он привез гостинцы девочкам, новый велосипед Джорджу и книжки в красивых переплетах Филипу. Всем так понравились его подарки… а потом они пошли гулять в лес.

Эдвина часто вспоминала те дни и чуть не плакала, возвращаясь в настоящее. Для нее это лето стало испытанием. Она пыталась заменить детям маму, но порой казалась себе такой беспомощной. Она учила Алексис плавать, присматривала за Фанни, играющей на берегу. Тедди почти не отходил от нее, а Филип подолгу разговаривал с ней о Гарварде. Ей пришлось стать всем для них: защитницей, другом, наставником и советчиком.

Они прожили на даче неделю, как вдруг неожиданно приехал Бен с подарками для всех и книгами для Эдвины. С ним было так интересно и весело, все обрадовались ему, как любимому дяде. Даже Алексис радостно смеялась, подбегая к нему. Ее белокурые локоны свободно разлетались, когда она бежала по берегу босыми ножками. Она походила на волшебного эльфа. Тедди привычно устроился на руках у сестры, обхватив ее шею ручонками.

У Бена слезы наворачивались на глаза, когда он смотрел на них и думал, как много они для него значат.

— Вы все отлично выглядите.

Тедди сполз с рук Эдвины и со смехом погнался за Алексис. Эдвина улыбнулась, откидывая назад прядь блестящих черных волос.

— Детям здесь нравится.

— Мне кажется, тебе тут тоже хорошо. — Бен с удовольствием отметил, что она загорела, немного поправилась, но не успел толком поговорить с нею, как дети облепили его.

Они весь день играли, а в сумерках, когда дети наконец угомонились, Бен присел рядом с Эдвиной.

— Как здорово, что мы опять здесь.

Она не сказала, что тут все напоминает о родителях, но они и так это оба знали. И Эдвина чувствовала себя с Беном легко, откровенно говорила обо всем, ведь он был самым близким другом ее родителей. Так странно приехать в места, куда они ездили раньше все вместе. Будто они надеялись найти их тут, но мало-помалу все дети осознали, что папа с мамой ушли навсегда. Так и с Чарльзом. Трудно было поверить, что он никогда не приедет из Англии… никогда не войдет в их дом.

Эдвина и дети долго жили воспоминаниями, и теперь в первый раз они почувствовали, что жизнь продолжается, и немного повеселели.

Сидя в сумерках рядом с Беном, Эдвина обнаружила, что спокойно говорит с ним о родителях и даже смеется при воспоминании об их развлечениях в прошлое лето И Бен тоже смеялся, вспомнив, как Берт напялил на себя медвежью шкуру и напугал до полусмерти его, Кэт и Эдвину, ввалившись в домик с громким рычанием.

Они вспоминали, как ходили рыбачить на маленькие речушки, спрятанные в лесах, как катались целыми днями по озеру на лодке. Любой пустяк, любая смешная подробность стали для них теперь драгоценными воспоминаниями. Впервые за несколько месяцев они приносили скорей утешение, чем боль, и Эдвине очень хотелось разделить эти воспоминания со всеми детьми.

— Ты отлично с ними справляешься, — похвалил Бен, и Эдвина была приятно тронута его словами: иногда она не чувствовала в себе особой уверенности.

— Я стараюсь, — вздохнула она, — но Алексис все еще очень пуглива, Филип как-то подавлен, а малышам иногда снятся кошмары. С ними нелегко.

— Всегда трудно растить детей, но все равно это прекрасно. — Наконец он осмелился сказать то, о чем думал несколько месяцев, но вслух говорить не решался:

— Тебе надо больше бывать на людях. Твои родители не все время посвящали вам, они путешествовали, встречались с друзьями, отец руководил газетой, да и у мамы было много интересов.

— Вы предлагаете мне поступить на работу? — усмехнулась Эдвина, поддразнивая его, но Бен покачал головой.

Он был приятным мужчиной, но Эдвина никогда не думала о нем иначе, как о папином друге и своем «приемном» дяде.

— Нет, я имею в виду, что тебе надо общаться с друзьями.

С Чарльзом она постоянно куда-нибудь ходила. Бену очень нравилось, когда она, с сияющими глазами, шла с Чарльзом, одетая в красивое платье. Ей нельзя вести жизнь затворницы или многодетной вдовы, ведь ее жизнь не кончена, а только начинается.

— Разве прекратились вечеринки, на которые… ты ходила? — Он побоялся упомянуть Чарльза, чтобы не причинить ей боли, и Эдвина опустила глаза.

— Сейчас не время для этого. Слишком недавно все было, и без Чарльза ей будет очень трудно. Она вообще не хотела никуда больше выезжать, по крайней мере сейчас она так думала. И в любом случае, напомнила она Бену, пока она в глубоком трауре по родителям. Она носит только черное и не имеет желания никуда ходить, разве что с детьми.

— Эдвина, — твердо прозвучал голос Бена, — тебе надо покончить со своим затворничеством и выезжать.

— Я буду… когда-нибудь. — Но в ее голосе не было уверенности.

Бен надеялся, что, может быть, она передумает. Ей двадцать один, а она ведет монашеский образ жизни. Ее день рождения прошел почти незамеченным в этот год, необычный лишь только тем, что она теперь совершеннолетняя и может подписывать бумаги.

Бен ночевал в коттедже с мальчиками, чему они были страшно рады. В пять утра он взял их на рыбалку, и, когда они вернулись, победно размахивая уловом, пропахшие рыбой с ног до головы, Эдвина уже готовила завтрак.

Она привезла с собой Шейлу, ирландскую девушку, очень милую, но к которой дети никак не могли привыкнуть. Они все скучали по Уне. Шейла расположила к себе рыбаков, почистив их добычу, и Эдвина приготовила рыбу на завтрак. Все ужасно удивились, что мальчишки на этот раз действительно наловили рыбы, а не ссылались, как раньше, на плохой клев.

Проведя с Беном несколько счастливых дней, все загрустили, когда настало время ему уезжать. После ленча Бен начал прощаться, и Эдвина заметила, что почему-то давно не видно мальчиков.

Они сказали, что идут гулять, а потом купаться. Эдвина разговаривала с Беном, как вдруг на участок ворвался взбешенный Филип.

— Ты знаешь, что сделал этот крысеныш?! — заорал он.

У Эдвины сильно забилось сердце, она испугалась, не представляя, что же могло случиться.

— Он ушел, пока я спал на берегу… Я проснулся и увидел, что в воде плавают его сандалии, кепка и рубашка… — Я долго нырял, прощупывал дно палкой…

Эдвина увидела, что руки Филипа все исцарапаны, покрыты илом, ногти на пальцах сломаны, а одежда мокрая и рваная.

— Я думал, он утонул! — кричал Филип, давясь слезами. — Я думал…

Он отвернулся, чтобы не видели, как он плачет, а потом бросился на входящего Джорджа. Филип дал ему в ухо, обхватил за плечи и затряс изо всех сил.

— Не смей больше так делать!.. Предупреждать надо! — Он орал на Джорджа, а тот, чуть не плача, отпихивался кулаками.

— Я бы сказал, если б ты не дрых. Ты всегда или спишь, или читаешь… Ты даже не знаешь, как рыбу ловят! — Он прокричал первое, что пришло ему в голову, а Филип продолжал его трясти.

— Ты помнишь, что в том году сказал папа! Никто никуда не уходит, не предупредив об этом. Ты это понимаешь?

Но Джордж, свирепо глядя на брата, не сдавался:

— Тебе я ничего не обязан говорить. Ты не мой отец!

— Нет, — ты мне ответишь! — Филип совсем разъярился, но и Джордж тоже был в бешенстве. Он бросился на старшего брата с кулаками, однако тот увернулся.

— Я никому ничего не буду отвечать! — вопил Джордж со слезами на глазах. — Ты не папа и никогда им не станешь, я ненавижу тебя!

Они стояли друг против друга, тяжело дыша и размазывая слезы грязными руками, и Бен наконец решил вмешаться и прекратить все это:

— Ну, ребята, хватит! — Он встал между ними, а потом взял за руку Джорджа и отвел в сторону.

Филип, свирепо взглянув на Эдвину, вошел в свой домик и хлопнул дверью. Он бросился на кровать и горько заплакал от пережитого ужаса, когда подумал, что Джордж утонул, и оттого, что ему страшно не хватало отца.

Этот инцидент показал, как они еще все взвинченны и как тяжело мальчикам без отца. В конце концов мальчишки утихомирились, и Бен опять стал готовиться к отъезду.

Ссора Филипа и Джорджа напомнила ему о том, о чем он думал с самого начала: семья была слишком тяжким бременем для Эдвины. На минуту Бен понадеялся, что, может быть, он уговорит ее поехать в Англию к дяде с тетей. Но, взглянув на Эдвину, понял: нет, ему это не удастся. Она хотела жить с семьей здесь, в родных местах, даже если это дается дорогой ценой.

— Все в порядке, — успокоила она Бена, — Филипу полезно выпустить пар, а Джордж будет знать, что не всякие розыгрыши можно устраивать. В следующий раз он дважды подумает.

— А как ты? — спросил Бен.

Как она со всем справится одна? Двое мальчишек, почти взрослых, и трое малышей. И некому помочь. Правда, признал он, Эдвина пока управляет домом и детьми твердой рукой.

— Мама хотела, чтобы я о них позаботилась, и я выполню ее последнюю волю, — спокойно ответила она. — Я люблю своих братьев и сестер.

— И я тоже, но все равно я беспокоюсь за тебя. Если тебе что-нибудь понадобится, только позови, и я тут же примчусь.

Она благодарно поцеловала Бена в щеку. Он сел в машину и, медленно отъезжая, долго смотрел, как она машет ему вслед.

Глава 12

Жаль было уезжать с озера, но дела звали Эдвину в Сан-Франциско. Она вместе с Беном присутствовала на ежемесячных совещаниях в редакции, демонстрируя свой интерес к газетному делу, а впрочем, ей и в самом деле было интересно. Но все равно она пока чувствовала себя довольно неуютно на отцовском месте: столько надо всего знать, даже чтобы просто понимать, о чем идет речь на совещаниях. Эдвина не испытывала желания самой руководить газетой, но хотела сохранить ее для Филипа и была очень благодарна Бену за его советы.

После августовского собрания у Эдвины выдался тяжелый день. Она выпалывала сорняки в саду, когда пришел почтальон с огромной посылкой из Англии. Эдвина решила, что это от тети Лиз, но не могла вообразить, что же там такое лежит.

Она попросила миссис Барнс поставить посылку в холле, а потом поднялась туда сама с руками, испачканными землей, с травинками и листьями, прицепившимися к черному платью. Она взглянула на посылку, и у нее екнуло сердце. Фамилия отправителя была не Хикэм, а Фицджеральд. Эдвина сразу узнала четкий, аккуратный почерк матери Чарльза.

Она пошла на кухню помыть руки, а потом осторожно отнесла посылку в спальню. У Эдвины дрожали пальцы, она не могла догадаться, что же такое прислала ей леди Фицджеральд. А вдруг это что-нибудь из вещей Чарльза? Ей было страшно открывать посылку.

В доме стояла тишина, мальчики ушли к друзьям, Шейла повела довольных малышей в парк посмотреть на новую карусель, так что никто ей не помешает.

Эдвина аккуратно распаковывала посылку. Она путешествовала целый месяц, прежде чем попала сюда, и, несмотря на размеры, была странно легкой, словно в ней ничего не было.

Наконец упали последние обертки, и внутри оказалась гладкая белая коробка, а к ней было прикреплено письмо, написанное на голубой почтовой бумаге с гербом Фицджеральдов в левом верхнем углу. Но Эдвина не стала читать письмо, ей было слишком любопытно, что же в коробке.

Она развязала ленту, подняла крышку и затаила дыхание: внутри были ярды и ярды белого тюля и изящный белый венок из атласа, искусно расшитый мелкими жемчужинками. Это оказалась свадебная фата, которую должна была привезти с собой леди Фицджеральд.

Припомнив, какое сегодня число, Эдвина поняла, что завтра как раз должна была состояться их с Чарльзом свадьба. Она пыталась не думать о ней, но теперь не могла. Все, что у нее осталось после крушения радужных надежд, — это фата, лежащая на ее дрожащих руках. Облако тюля заполнило комнату.

Эдвина надела фату, посмотрелась в зеркало, и слезы потекли по ее щекам. Фата оказалась точно такой, как она мечтала. Интересно, как бы выглядело ее подвенечное платье? Конечно, такое же красивое, но только никто этого никогда не узнает. Материя пошла ко дну вместе с «Титаником».

Эдвина до сих пор не позволяла себе вспоминать о свадьбе, но теперь, когда у нее вдруг появилась фата, мысли о несбыточном счастье вызвали новый поток слез.

Она, все еще с фатой на голове, присела, тихо плача, на кровать и открыла письмо. Первый раз она так сильно ощущала безнадежное одиночество, сидя в черном траурном платье и в пышной белой фате.

«Дорогая моя Эдвина», — начала она читать, и голос леди Фицджеральд словно зазвучал в комнате.

Они с Чарльзом были очень похожи: высокие, худощавые, с прекрасной осанкой — типичные английские аристократы.

"Мы очень часто думаем и говорим о тебе. Трудно поверить, что ты уехала из Лондона всего четыре месяца назад… тяжело поверить во все, что случилось за это время.

Я очень беспокоюсь, посылая тебе эту фату. Я боюсь, что ты расстроишься, когда получишь ее, но мы с отцом Чарльза долго думали и решили, что она должна быть у тебя. Пусть она останется как символ счастливых дней и той огромной любви, какую Чарльз питал к тебе.

Ты была самым дорогим в жизни для него, и я знаю, что вы были бы очень счастливы. Спрячь ее, моя дорогая девочка, не думай о ней слишком часто… но, может быть, иногда взгляни на нее и вспомни нашего любимого Чарльза.

Мы надеемся опять тебя увидеть когда-нибудь. Наша любовь всегда останется с тобой, с твоими братьями и сестрами. Мы очень любим тебя, дорогая, и всегда будем помнить тебя…"

Ослепшая от слез Эдвина не могла уже разобрать подписи: «Маргарет Фицджеральд».

Она сидела на кровати, пока внизу громко не хлопнула дверь и не раздались детские голоса. Малыши уже вернулись из парка, а она так и просидела в комнате весь день, думая о Чарльзе и своей несостоявшейся свадьбе.

Она осторожно сняла фату, сложила ее в коробку и только успела закрыть крышку, как в комнату ворвалась смеющаяся Фанни и бросилась к Эдвине. Она не заметила ни слез, ни потухшего взгляда сестры: девочка была слишком переполнена впечатлением от прогулки, чтобы обратить внимание на настроение старшей сестры.

Эдвина убрала коробку на полку и стала слушать, как Фанни, захлебываясь, рассказывала про карусель. Там были лошадки, и медные кольца, и золотые звезды, и музыка играла все время, и еще можно было кататься на разрисованных саночках, если не хочешь на лошади, но лошади в сто раз лучше!

— И там еще были лодочки, — продолжила было Фанни, но потом нахмурилась. — Нам не нравятся лодки, да, Тедди?

Тот покачал головой, входя в комнату, а вслед за ним шла Алексис. Она внимательно посмотрела на Эдвину, будто почувствовала неладное, но не понимала, что именно.

И только Филип, когда дети ушли спать, осторожно спросил Эдвину:

— Что-то случилось? — Он вечно беспокоился за нее, заботился о ней и старался, как мог, заменить малышам отца. — Ты в порядке, Вин?

Она медленно кивнула, собираясь рассказать ему о фате, но не могла вымолвить ни слова. Интересно, помнит ли он, какое завтра число?

— Да, в порядке… я получила письмо от матери Чарльза, леди Фицджеральд…

— О! — В отличие от Джорджа, который по молодости ничего бы не понял, Филип сразу почувствовал, каково сейчас Эдвине. — Как она?

— Ничего, я думаю. — Она печально взглянула на Филипа. Ей нужно было с кем-то поделиться, пусть даже с семнадцатилетним братом. Дрожащим голосом она сказала:

— Завтра была бы… была бы…

Дальше говорить она не могла и отвернулась. Но Филип мягко коснулся ее руки, и Эдвина повернула к нему залитое слезами лицо.

— Ничего… прости…

— О, Винни! — В его глазах тоже стояли слезы, когда он прижимал к себе Эдвину.

— Почему это случилось? — прошептала она. — Почему?.. Почему там так мало было шлюпок? Ведь такая малость… шлюпки для всех… и все было бы иначе.

Но существовали еще другие «почему»… Например, почему «Калифорниец» отключил радиостанцию и не услышал отчаянных сигналов бедствия с «Титаника», раздающихся по всей Атлантике. Он был всего в нескольких милях и успел бы прийти на помощь…

Столько было «почему» и «если б только», но они уже ничего не значили, и Эдвина плакала на плече у брата накануне дня, который мог бы стать самым счастливым в ее жизни.

Глава 13

Как и следовало ожидать, Рождество в этот год не принесло особой радости в семью Уинфилд. По крайней мере для старших. Малыши были так заняты подготовкой к празднику, что им некогда было раздумывать о том, как все на этот раз изменилось.

Приехал Бен и повел мальчиков на выставку новых автомобилей, а потом взял всех на рождественскую елку в отель «Фейрмонт». Многие друзья их родителей тоже звали детей в гости, но иногда эти приглашения причиняли боль и служили напоминанием, что они теперь сироты.

Алексис по-прежнему была очень замкнутой, но Эдвина изо всех сил старалась ее расшевелить. Иногда она заставала девочку в маминой спальне, но уже не волновалась особенно из-за этого, спокойно разговаривала с Алексис, сидя на розовом диванчике в гардеробной, и они с сестрой перебирали разные случаи из прежней жизни, как будто боялись, что они сотрутся из памяти.

Эдвина всегда как-то странно себя чувствовала там, наверху, словно комнаты родителей стали теперь чем-то вроде храма. Одежда Берта и Кэт все еще висела в шкафах, и у Эдвины не хватало духу ее убрать. Мамины расчески и золотой несессер тоже лежали там, где она их когда-то оставила.

Миссис Барнс аккуратно вытирала всюду пыль, но даже она не любила заходить в эти комнаты. Она говорила, что там ей всегда хочется плакать. А Шейла так и вовсе наотрез отказалась заглядывать туда, даже в поисках Алексис.

Эдвина, испытывая тоску, время от времени поднималась наверх. Там ей казалось, что она становится как-то ближе к ним, там легче было вспоминать…

Трудно было поверить, что прошло всего восемь месяцев, как не стало родителей. Иногда эти месяцы казались лишь мигом, а иногда — целой вечностью.

Миновали рождественские праздники, хотя для Эдвины они стали тяжелым испытанием. Но она все сделала как полагается, и дети, как обычно, вывесили чулочки для подарков, и спели рождественские гимны, и напекли сладких булочек, и сходили в церковь. Эдвина, как раньше мама, занималась покупками и упаковкой подарков, а Филип, сонно зевая, поблагодарил ее от имени всех в рождественскую ночь — как Берт обычно благодарил Кэт, и Эдвину это очень растрогало.

Бен приехал к ним на Рождество, и все ему страшно обрадовались. Он всем привез подарки: чудесную игрушечную лошадку для Тедди, девочкам — кукол, чрезвычайно интересный набор фокусов Джорджу, от которого тот пришел в восторг, красивые карманные часы Филипу и изящную кашемировую шаль Эдвине. Шаль была бледно-голубая, и Эдвина с удовольствием представляла, как наденет ее в апреле, когда кончится траур. Бен вначале думал купить ей черную, чтобы Эдвина могла ее носить сейчас, но потом ему расхотелось это делать.

— Я жду не дождусь, когда опять увижу тебя в пестрых нарядах, — тепло сказал он, когда Эдвина разворачивала подарок.

Дети тоже приготовили для Бена кучу подарков, даже Джордж написал маленький портрет собаки Бена, а Филип вырезал из дерева очень красивую подставку для ручек. Эдвина выбрала для него пару самых любимых папиных сапфировых запонок, спросив совета у Джорджа и Филипа. Они оба одобрили ее выбор: ведь Бен был их лучшим другом — верным и добрым.

Рождество для Бена давно уже стало грустным днем: оно приносило горькие воспоминания о семье, которой он лишился шесть лет назад. Но сейчас, в кругу детей Уинфилдов, он словно обрел новую семью, им было хорошо вместе, они развлекали друг друга, а под конец Тедди заснул на коленях у Бена.

Эдвина смотрела, как Бен относит его наверх и укладывает в кроватку. Как он добр к ним! И девочки любили его ничуть не меньше мальчишек. Фанни и даже улыбающаяся Алексис просили, чтоб он и их тоже уложил спать.

Выпив со старшими по последнему стакану портвейна, Бен, довольный, ушел домой. Рождество обещало быть таким грустным, а оказалось таким счастливым.

В отличие от Рождества, Новый год был полон слез и тяжелых воспоминаний.

К ним приехала тетя Лиз, которая плакала не переставая с первой минуты, как вышла из поезда. Ее черное платье было таким мрачным и строгим, что Эдвина сперва даже подумала, уж не умер ли дядя. Но Лиз сообщила скорбным голосом, что Руперт совсем ослаб здоровьем, безумно страдает от подагры и пребывает в ужасном расположении духа.

— Разумеется, он шлет вам всем свою любовь, — быстро добавила она, вытирая глаза.

Она ходила с Эдвиной по дому и рыдала над каждой фотографией или памятной вещицей, а встречая кого-нибудь из детей, начинала плакать еще горше, чем совершенно их расстроила. Она никак не могла привыкнуть к мысли, что ее любимая сестра погибла и дети осиротели.

Эдвина с трудом выносила ее стенания, потому что восемь месяцев они изо всех сил старались не просто стать на ноги, но жить полной жизнью, а тетя Лиз упорно отказывалась это замечать. Она сетовала, что дети выглядят ужасно и они такие бледненькие, кто, интересно, у них повариха, если она вообще имеется.

— Та же, что и раньше, тетя Лиз. Вы же помните миссис Барнс.

Но Лиз только плакала и твердила, как это плохо и даже недопустимо, что Филипа и Джорджа воспитывает сестра, хотя и не могла точно определить, почему это так плохо. Правда, за последние месяцы Лиз сама впала в глубочайшую депрессию; она чуть не потеряла сознание, войдя в комнату сестры и увидев ее вещи, висевшие, как раньше, в шкафах.

А в спальне она совершенно потеряла контроль над собой и закричала:

— Я этого не вынесу… не вынесу!.. О, Эдвина, как ты могла?! Как ты могла такое сделать?

Эдвина в полном недоумении уставилась на нее, и тетя объяснила:

— Как ты могла все здесь оставить, как будто они уехали только сегодня утром?!

Лиз трясла головой и истерично всхлипывала, обвиняюще глядя на Эдвину. Она не могла понять, что им в каком-то смысле служило утешением, что тут висели папины костюмы, мамины платья, лежали такие знакомые щетки для волос, покрытые розовой эмалью.

— Ты должна немедленно все убрать! — потребовала Лиз, на что Эдвина только отрицательно покачала головой.

— Мы еще не готовы это сделать, — тихо сказала она, протягивая тетке стакан воды, предусмотрительно принесенный Филипом. — И, пожалуйста, тетя Лиз, постарайтесь держать себя в руках. Детям тяжело все это видеть и слышать.

— О, как ты можешь так говорить? Неужели ты совсем бесчувственная?

Лиз опять разразилась громкими рыданиями, и Эдвина отправила детей погулять с Шейлой, чтобы избавить их от тяжелой сцены.

— Если б ты знала, как я оплакивала Кэт все эти месяцы… что для меня ее смерть… моя единственная сестра!

Тетя Лиз продемонстрировала Эдвине свой эгоизм. Она не подумала, что шестеро детей потеряли свою мать. Она не думала о Берте… Чарльзе… и тем более бедной Уне… Лиз была занята только собственным горем и ни о ком больше не думала.

— Тебе следовало приехать в Англию, как этого хотел Руперт, — причитала она, — я бы позаботилась о вас.

Эдвина лишила ее последнего шанса заняться воспитанием детей. Они отказались ехать и остались в Сан-Франциско, а теперь Руперт успокоился, потому что поверенный написал, как у них все хорошо. Своим упрямством Эдвина все разрушила, она ведет себя совсем как ее папочка.

— Некрасиво с твоей стороны было отвечать отказом на наше приглашение, — произнесла Лиз, и Филип внезапно разозлился.

— Ничего некрасивого моя сестра не сделала, мэм, — процедил он сквозь зубы, и Эдвина велела ему пойти вниз посмотреть, чем там занимается Джордж, чтобы избежать ненужных препинаний.

Лиз прожила у них двадцать шесть дней, и временами Эдвина думала, что еще один день — и она сойдет с ума. Лиз плакала все дни напролет и наводила этим тоску на детей. А в конце она буквально заставила Эдвину убрать хотя бы часть вещей из родительской спальни. Лиз решила взять с собой в Англию некоторые вещи Кэт, напоминавшие об их юности и мало что значащие для ее племянников и племянниц.

Наконец, почти через четыре недели, они проводили тетю Лиз до парома, который шел в Окленд на станцию. Эдвине казалось, что от тетиных слез дом отсырел, а та сердилась на Эдвину до самого отъезда.

Она гневалась на судьбу, которая так жестоко обошлась с ней. Лиз сетовала, что погибла ее сестра, злилась, что Эдвина и дети отказались после этого к ней приехать, жаловалась, что ее собственная жизнь кончена. И еще она злилась на Руперта за несчастливые годы, прожитые с ним в Англии. Эдвина не была уверена, оплакивает ли она смерть своей сестры или собственные несбывшиеся надежды.

Даже Бен стал ее избегать, и Эдвина, проводив тетку, опустилась на стул в холле в совершенном изнеможении. Дети тихо стояли рядом, радуясь, что тетя наконец уехала. Она им не понравилась: тетя изводила Эдвину, жаловалась на все, а в остальное время плакала.

— Я ненавижу ее! — неожиданно заявила Алексис, и Эдвина мягко упрекнула ее:

— Не говори так.

— Почему? Она заставила тебя убрать мамины вещи, она не имела права!

— Тетя считает, что так нам будет легче, — тихо сказала Эдвина. — А может, тетя все-таки права? Может, и в самом деле пора? Но это так трудно. Вещи ничего не значат, — успокаивала она Алексис, — мама же осталась в нашей памяти, она всегда с нами.

Глава 14

Наступила печальная годовщина смерти родителей. Во время службы в церкви о них было сказано много теплых слов. Все вспоминали, какими добрыми были Кэт и Бертрам, какими отзывчивыми, как их все любили. Дети Уинфилдов сидели на передней скамье, внимательно слушая добрые слова в адрес родителей и время от времени утирая слезы. Они с гордостью ощущали себя продолжением Кэт и Берта.

После службы Эдвина пригласила на ленч нескольких друзей их родителей. Это был первый прием после их рокового путешествия на «Титанике».

В этот апрельский день они еще праздновали седьмой раз день рождения Алексис. Миссис Барнс испекла красивый пирог, и этот грустный день превратился в теплый домашний праздник. Знакомые их семьи, с которыми Эдвина давно не встречалась, засыпали ее приглашениями — ведь траур давно кончился. Многие заметили, что Эдвина все еще носит на левой руке обручальное кольцо, но Эдвина была красивой молодой девушкой, и поэтому никто не сомневался, что пройдет время, и она осчастливит своим согласием какого-нибудь мужчину.

Бен обратил внимание, как на нее смотрели молодые люди, и почему-то ему это не очень понравилось.

— Чудесный был день, — тихо сказал он Эдвине, сидевшей на качелях в саду.

— Правда? — Она была довольна и улыбнулась Бену:

— Им бы понравилось. Он улыбнулся в ответ и кивнул:

— Да. Они бы гордились вами. — Особенно старшей дочерью, хотел добавить он.

Какой удивительной женщиной она стала. Тяжелые испытания, выпавшие на ее долю, превратили Эдвину из беззаботной девочки в мудрую мужественную женщину.

— Ты проделала невероятную работу за этот год.

Эдвина польщенно улыбнулась, но она знала, что предстоит сделать еще больше. Каждый из детей нуждался в ее помощи, особенно Филип, который ужасно волновался из-за своего предстоящего поступления в Гарвард.

— Иногда я жалею, что не могу сделать большего для них, — призналась она Бену, — особенно для Алексис.

— Тебе не в чем себя упрекнуть, — успокоил ее Бен.

К Эдвине подходили люди, благодарили ее, говорили теплые слова о ее родителях, и, когда ушел последний гость, она почувствовала себя очень уставшей. Дети сидели на кухне с Шейлой и миссис Барнс и доедали именинный торт. Эдвина с Беном расположились в библиотеке и делились впечатлениями о празднике.

— Ты, кажется, получила кучу приглашений. — Он был рад за нее, но все же, к собственному изумлению, почувствовал укол ревности Как будто он рассчитывал, что она всегда будет в трауре и видеться будет только с ним.

Эдвина лишь слегка улыбнулась в ответ.

— Да, все были так добры ко мне. Но все равно ничего особенно не изменится, у меня по-прежнему забот полон рот, а многие этого не понимают.

Облегчение? Почувствовал ли он облегчение, спрашивал себя Бен, не в силах разобраться в своих чувствах. Она ведь дочь его лучшего друга… Но он испытывал к ней совсем не отцовские чувства, боясь признаться в этом самому себе, и нахмурился, когда Эдвина, улыбаясь, протянула ему рюмку шерри.

— Ну, не будьте таким мрачным.

— Вовсе я не мрачный, — солгал он.

— Да-да. Вы напоминаете мне тетю Лиз. Чего вы боитесь? Что я опозорю имя Уинфилдов? — поддразнила его Эдвина.

— Едва ли. — Он отхлебнул шерри, поставил рюмку и решительно посмотрел на нее. — Эдвина, что ты собираешься делать в этой жизни?

Он взглянул на кольцо на ее левой руке и подумал, не сочтет ли она его сумасшедшим. Сам-то он считал, что давно уже сходит с ума.

— Я серьезно, — сказал Бен с настойчивостью, удивившей Эдвину, — этот год прошел… Что ты собираешься делать теперь?

Она задумалась на минутку, но ответ ей был ясен еще с той страшной апрельской ночи.

— Мои планы не изменились. Я буду заботиться о детях. — Ей это казалось таким очевидным. У нее не было выбора, только долг и любовь, и обещание, что она дала родителям, садясь в спасательную шлюпку. — Мне больше ничего не нужно, Бен.

«Но не в ее же возрасте! У нее вся жизнь впереди», — с горечью подумал он.

— Эдвина, когда-нибудь ты пожалеешь об этом. Ты слишком молода, чтобы отказываться от собственной жизни ради братьев и сестер.

— А разве я отказываюсь? — Она улыбнулась, тронутая его беспокойством за нее. — Что в этом плохого?

— Плохого ничего нет, — мягко сказал Бен, не отрывая от нее глаз, — но нельзя на это тратить жизнь. Тебе нужно гораздо больше, Эдвина. Твои родители всегда были вдвоем.

Они одновременно вспомнили, как утром священник говорил о Кэт и Берте, и Эдвина подумала, что она тоже собиралась начать свою жизнь с Чарльзом, но потеряла его. А больше ей никто не нужен… Только Чарльз…

Но Бен смотрел на нее выжидающе.

— Разве ты не понимаешь, о чем я говорю, Эдвина? — Он нежно улыбнулся, и она на секунду смутилась.

— Понимаю, — спокойно ответила она. — Вы хотите, чтобы я была счастлива, но я счастлива здесь, с детьми.

— И это все, что тебе надо? — Бен поколебался, но только мгновение. — Я хочу предложить тебе нечто большее.

Ее глаза широко открылись от удивления.

— Вы? Бен…

Она никогда даже не думала, не подозревала, что он любит ее. Да он и сам тоже сначала не знал, а в последние месяцы понял это и с Рождества, кроме Эдвины, не мог ни о ком думать. Он обещал себе не говорить ей ничего хотя бы до апреля… пока не кончится траур, но сейчас вдруг испугался, что надо было еще подождать. Может, в конце концов что-нибудь и изменилось бы.

— Я никогда не думала… — Она вспыхнула и отвернулась, как будто сама мысль о его любви стесняла ее и причиняла боль.

— Прости. — Он подошел к ней и взял ее руки в свои. — Мне не надо было ничего говорить, да, Эдвина? Я люблю тебя… давно люблю… но больше всего на свете я боюсь потерять нашу дружбу… Ты для меня все… и дети тоже… Пожалуйста, Эдвина… я не хочу терять тебя.

— Вы не потеряете, — прошептала она, заставляя себя посмотреть на Бена. Она стольким ему обязана, и она любит его, конечно, но как папиного самого близкого друга, не больше. Иначе она просто не может. Не может надеть ради него свадебную фату… Она любит Чарльза. В глубине своей души она все еще его невеста и всегда останется ею.

— Я не могу, Бен… Я люблю вас… но я не могу. — Она не хотела причинять ему боль, но и не хотела лгать.

— Может, я слишком рано заговорил об этом? — с надеждой спросил он, но Эдвина отрицательно покачала головой. — Из-за детей? — Он тоже любил детей, но она снова покачала головой, и его объял страх потерять ее. Что, если она никогда с ним не захочет больше говорить? Он совершил ошибку, что признался ей в любви.

— Нет, не из-за детей, Бен, и не из-за вас… — Она улыбнулась сквозь слезы и решила быть с ним честной. — Из-за Чарльза… Я бы чувствовала, что изменила ему, если б…

Слезы мешали ей говорить, и Бен опять стал упрекать себя, что поторопил события. Может быть, придет время… но не сейчас.

Он рискнул — и проиграл, проиграл погибшему возлюбленному Эдвины.

— Даже вдовы снова выходят замуж, — попытался переубедить ее Бен. — Ты имеешь право на счастье, Эдвина.

— Может быть, — неуверенно сказала она. — Может быть, говорить об этом рано… — Однако в глубине души она знала, что никогда не выйдет замуж. — Но, чтобы быть честной, я не думаю, что когда-нибудь выйду замуж.

— Как это глупо!

— Возможно, — она виновато улыбнулась, — но так легче, из-за детей. Я не смогла бы дать мужчине того, что он заслуживает, Бен. Я слишком занята детьми, и любой нормальный мужчина рано или поздно обиделся бы.

— Ты думаешь, и я такой? — Он выглядел расстроенным, и она опять улыбнулась.

— Может быть, и вы. Ведь вам требуется все мое внимание, а я не смогу его уделять никому целиком по крайней мере лет пятнадцать, пока Тедди не уедет учиться в колледж. Слишком долгий срок.

Бен покачал головой и усмехнулся. Он потерпел поражение, он знал это. Она была упрямой девушкой, и если что говорила, значит, держала свое слово. Он уже хорошо это знал и, кстати, любил и за это. Он любил ее мужество, ее принципы, упорство… ее смех, ее волосы, глаза, восхитительное чувство юмора. И он знал, что она тоже любит его, но не так, как ему бы хотелось.

— Пятнадцать лет многовато для меня, Эдвина. Мне будет тогда шестьдесят один, и ты" может быть, не захочешь за меня замуж…

— Но вы наверняка будете моложе меня, Бен. Дети меня состарят к тому времени… — Она серьезно посмотрела на него. — Моя жизнь принадлежит им.

Она пообещала маме заботиться о них, что бы ни случилось. И она не может думать о себе, прежде всего — дети. И как бы она ни любила Бена, она знала, что не хочет быть его женой и вообще ничьей. Но он нахмурился; он безумно боялся ее потерять.

— Мы можем остаться друзьями?

Ее глаза наполнились слезами, и она кивнула с улыбкой.

— Конечно, можем. — Она встала и обняла его. Он был ее лучший друг, ее самый любимый друг, не просто друг отца. — Я бы не справилась без вас.

— По-моему, ты отлично справляешься, — кисло произнес он и на мгновение крепко прижал Эдвину к себе.

Он не пытался поцеловать ее, не спорил с нею. Он был рад, что не потерял ее привязанность и дружбу, и, может быть, так оно и лучше.

Но все же уходил он с тяжелым сердцем. Садясь в машину, Бен оглянулся, помахал Эдвине рукой и уехал, жалея, что все так получилось.

На следующий день пришла телеграмма от тети Лиз: в годовщину гибели Берта и Кэт умер дядя Руперт.

Эдвина с грустью сообщила об этом детям и весь день была очень тиха и задумчива, вспоминая разговор с Беном. Она была взволнована его признанием, но не сомневалась, что поступила правильно.

Дети не особенно расстроились, узнав про смерть дяди. Филип после обеда помог Эдвине сочинить телеграмму тете Лиз. Они написали, что очень ей сочувствуют и молятся за дядю. Эдвина решила не упоминать, что они надеются вскоре увидеть тетю, уж слишком долго они приходили в себя после ее визита три месяца назад.

Эдвина размышляла, не надеть ли снова траур, но потом решила, что не стоит: ведь они едва знали дядю, да и не слишком-то любили его.

Она неделю ходила в сером, а потом вернулась к своей обычной одежде и даже стала надевать красивую бледно-голубую шаль, которую подарил ей Бен. Он, кстати, приходил к ним почти так же часто, как и раньше. Правда, порой он казался несколько смущенным, хотя Эдвина вела себя так, будто между ними ничего не произошло. Дети и вовсе остались в полном неведении, только Филип раз или два посмотрел на них внимательно, но ничего, кроме привычной дружеской привязанности, не обнаружил.

В мае Эдвина впервые вышла в свет. Она приняла приглашение на обед от старых друзей родителей и, хотя поначалу чувствовала себя скованно, провела очень приятный вечер. Правда, одна вещь ей не понравилась: она подозревала, что ее пригласили ради развлечения хозяйского сына, и, приехав в этот дом во второй раз, Эдвина в этом окончательно убедилась.

Этот красивый молодой человек двадцати четырех лет имел прекрасное имение около Санта-Барбары, много денег и мало мозгов. Разумеется, он совершенно не заинтересовал Эдвину, как и другие молодые люди, с которыми ее знакомили в гостях. Ее собственные подруги почти все уже вышли замуж, обзавелись детьми, и, навещая их, Эдвина не могла не думать о Чарльзе, о том, что и они могли бы жить так же.

Это было очень тяжело, и с друзьями родителей Эдвина чувствовала себя лучше: у них с ней было даже больше общего, ведь она воспитывала детей такого же возраста, как и у них. К тому же ее не донимали молодые люди, некоторые, правда, поняли, что лучше ее оставить в покое. Эдвина не снимала обручального кольца и продолжала думать, что принадлежит только Чарльзу. Она жила лишь воспоминаниями о нем да бесконечной заботой о детях.

В августе она с облегчением покинула город и поехала на озеро Тахо. Это было особенное лето для всех: месяц назад Филипа приняли в Гарвард, и в начале сентября ему предстояло ехать на учебу. Эдвина, конечно, переживала, что он уезжает, но и радовалась за него. Филип предлагал остаться дома и помочь справляться с малышами и хулиганистым Джорджем, но Эдвина даже слушать ничего не хотела. Он поедет учиться — и точка.

А пока они собрали вещи и отправились на поезде до озера Тахо.

Однажды лунным вечером Филип наконец отважился задать вопрос, который давно его беспокоил.

— Ты когда-нибудь была влюблена в Бена? — смущенно спросил он сестру.

Эдвина пришла в замешательство, причем даже не столько от вопроса, сколько от вида Филипа. Он смотрел так, словно она принадлежала только ему и детям. Растерявшись, Эдвина даже не знала точно, что и ответить.

— Нет.

— А он?

— По-моему, это не так важно. — Эдвина говорила мягко, потому что бедняжка Филип в самом деле очень разволновался. Она глубоко вздохнула, думая о фате, спрятанной в шкафу. — Я все еще люблю Чарльза… — прошептала Эдвина, — …наверно, я всегда буду его любить…

— Я рад. — Но потом Филип виновато вспыхнул:

— То есть я хотел… я имел в виду… Эдвина улыбнулась ему:

— Я догадываюсь, что ты хотел.

Она принадлежит им… они не хотят, чтоб она выходила замуж. Она их собственность до тех пор, пока не умрет или не станет им больше нужна. Эдвина понимала это и ничуть не обижалась на эгоизм братьев и сестер.

Странно, думала Эдвина, почему родители имели право принадлежать друг другу, а она, как считают дети, должна любить только их. Даже Филип так думает. Он имеет право уехать учиться, а она останется здесь, с детьми, и будет его ждать.

— Если б я любила его, то что бы изменилось? Ведь я б не стала вас меньше любить, — попыталась объяснить Эдвина, но Филип недоверчиво смотрел на нее. Она поняла, что он еще ребенок, хоть и едет в Гарвард, и поцеловала его. — Не волнуйся так. Я всегда буду здесь. — Те же слова она произнесла, когда умерла мама:

— Я люблю вас… не бойтесь… я всегда буду здесь… Спокойной ночи, Филип, — прошептала она, когда они подошли к домикам, и он с улыбкой посмотрел на нее. Он очень ее любил, и все дети тоже.

Она теперь опора, как раньше мама с папой. А они ее надежда, ее жизнь… А на полке лежит свадебная фата, которую никогда не наденет… А на пальце сверкает обручальное кольцо Чарльза.

— Спокойной ночи, Эдвина. Она улыбнулась и закрыла дверь, стараясь вспомнить, было ли когда-нибудь все иначе.

Глава 15

Все Уинфилды еле поместились в купе Филипа. Провожать его пришли, кроме братьев и сестер, Бен, миссис Барнс, друзья Филипа и два его любимых учителя. Сегодня у Филипа знаменательный день: он едет в Гарвард.

— Ну, будь умником, ладно?

Эдвина суетилась, как наседка. Она тихо спросила Филипа, спрятал ли он деньги в пояс. Филип усмехнулся и взъерошил свои аккуратно причесанные волосы.

— Перестань! — прикрикнула Эдвина, и Филип отвернулся и стал разговаривать с приятелями.

Эдвина болтала с Беном, одновременно следя за Джорджем, который все пытался вылезти в окно. Она не увидела Алексис и жутко испугалась, вспомнив, как та уже однажды пропадала, но потом обнаружила ее рядом с миссис Барнс, печально глядящую на покидающего их брата. Фанни уже отплакалась накануне вечером, и даже маленький Тедди грустил из-за отъезда Филипа.

— А я тоже поеду? — с надеждой спросил он, но Филип покачал головой и посадил его к себе на плечи. Тедди, весело смеясь, старался дотянуться до потолка, а Эдвина прижимала к себе грустную Фанни.

Всем было очень тяжело расставаться с Филипом, но Эдвина напомнила ему, как бы им гордился отец, и поэтому он должен хорошо учиться, чтобы оправдать его надежды.

— Ты уже никогда не будешь таким, как сейчас, — попыталась объяснить Филипу Эдвина, но он не очень понял, что она хочет сказать. — Ты отправляешься в большой мир и вернешься другим человеком. Мы покажемся тебе такими старомодными и провинциальными. — Такое, конечно, могло случиться, но Эдвине хотелось верить, что подобное не произойдет с их Филипом. — Я очень-очень буду по тебе скучать, — повторила Эдвина, но она обещала себе не плакать и не огорчать Филипа. Много раз он говорил, что останется и будет ей помогать, но Эдвина хотела, чтобы он продолжил учебу. Он имеет на это право, как и папа, и еще раньше дед.

— Ну, в добрый час, сынок, — Бен пожал Филипу руку.

— Посадка закончена! — закричал кондуктор. Филип попрощался с друзьями, пожал руки учителям и наклонился, чтобы поцеловать детей.

— Будь умницей, Фанни, и слушайся Эдвину.

— Буду, — серьезно ответила та, и две больших слезы скатились по ее щекам. Больше года он был для нее скорее отцом, чем старшим братом. — Пожалуйста, приезжай скорей…

В пять с половиной лет у нее уже выпало два зубика, и это придавало забавное выражение ее личику. Она была чудесной малышкой, и единственное, чего она хотела, это жить дома с братьями и сестрами. Однажды Фанни заявила, что хочет быть мамой и больше никем. Она будет шить, готовить, и у нее будет четырнадцать детей. Больше всего на свете она мечтает о том, чтобы жить в своем доме, уютном и красивом.

— Я скоро вернусь, Фанни… Я обещаю…

Филип еще раз поцеловал ее и повернулся к Алексис. Они молча смотрели друг на друга. Филип и без слов знал, как она его любит. Алексис маленьким добрым духом вплывала в его комнату, принося ему булочки и молоко, когда он допоздна засиживался над книгами, она делилась с ним всем, что у нее было, потому что любила его.

— Не волнуйся, Лекси… Я люблю тебя… я вернусь, честное слово…

Но все знали, что для Алексис подобные обещания уже ничего не значат. Она все еще сидела иногда в комнатах родителей, словно надеялась их там увидеть. Ей исполнилось семь, но боль утраты не утихла, и отъезд Филипа, как опасалась Эдвина, гораздо сильнее заденет Алексис, чем остальных детей.

— А ты, медвежонок Тедди, будь хорошим мальчиком и не ешь много конфет.

На прошлой неделе малыш в одиночку разделался с целой коробкой, и потом у него ужасно болел живот. Тедди виновато засмеялся, и Филип осторожно снял его с плеч.

— Пока меня не будет, ты в доме старший мужчина, — сказал он с улыбкой Джорджу.

— Па-а-садка закончена! — снова закричал кондуктор, и Эдвина едва успела прижать к себе Филипа и шепнуть ему на ухо:

— Я люблю тебя, мой хороший. Возвращайся скорей и вспоминай нас. Мы всегда будем ждать тебя дома… будем ждать твоих писем…

— Спасибо, Винни… спасибо, что позволила мне поехать.], я сразу же приеду, если понадоблюсь тебе.

Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

— Я знаю, — сказала она, справившись с собой, и снова обняла его, и вспомнила о тех, с кем так и не успела попрощаться тогда, на пароходе.

Она не выдержала и заплакала, спускаясь на платформу. Бен помог ей сойти и обнял, утешая, за плечи.

Поезд тронулся. Филип долго махал им платком. Фанни и Алексис безутешно плакали всю дорогу домой. Одна громко всхлипывала, у другой по щекам медленно катились слезы.

Дом как-то сразу притих и опустел из-за того, что в нем не стало Филипа. Бен ушел, проводив их до ворот, и все печально разбрелись по комнатам. Спокойный немногословный Филип так много значил в жизни каждого из членов семьи, что трудно было представить себе теперь, как они обойдутся без него.

Вечером Фанни помогла Эдвине накрыть на стол, в то время как Алексис безучастно сидела, уставившись в окно. Она ни с кем не разговаривала, думала только о Филипе. Джордж играл с Тедди в саду, пока Эдвина не позвала их за стол. В тишине все уныло ковыряли свое любимое блюдо — жареных цыплят.

Эдвина прочитала молитву и попросила Джорджа разрезать цыпленка.

— Теперь ты у нас хозяин в доме, — сказала она, и Джордж, проткнув цыпленка, лихо отрубил крыло, как будто в руках у него был кинжал. В тринадцать лет он еще не утратил любви ко всем смешным, как он считал, проделкам. — Спасибо, Джордж, если ты намерен продолжать в том же духе, то лучше я сама.

— Ну-ну, давай, Эдвина… — Джордж отхватил второе крыло и ножки, как пират, делящий добычу.

Капли жирного соуса разлетелись по скатерти, дети рассмеялись, и вдруг, неожиданно для себя, Эдвина тоже стала хохотать, пока слезы не выступили на глазах. Она пыталась сохранить серьезность и приструнить Джорджа, но не смогла.

— Джордж, прекрати! — сказала она наконец. Он воткнул нож в тушку, как копье. — Перестань сейчас же! Ты, противный мальчишка! — крикнула Эдвина, и Джордж, низко склонившись, поднес ей тарелку и сел, довольно ухмыляясь. Да, с Джорджем за старшего будет трудновато после спокойного и уравновешенного Филипа. Но Джордж есть Джордж, у него совершенно другой характер.

— Давайте после обеда напишем письмо Филипу, — предложила Фанни, и Тедди первым согласился с нею.

Эдвина повернулась сказать что-то Джорджу и увидела, как тот стреляет горохом в Алексис. Две горошины попали ей по носу, и она расхохоталась.

— Перестань сейчас же, — отчеканила Эдвина, удивляясь, что сама чувствует себя девчонкой. — Перестань смешить нас Не заставляй нас веселиться! Нам сейчас не до твоих дурацких забав!..

Она на секунду задумалась, а потом нацепила на вилку три горошины и метнула их в Джорджа, он ответил ей тем же под радостный визг детворы.

А где-то далеко-далеко… Филип ехал навстречу новой жизни в Гарварде.

Глава 16

Первые дни после отъезда Филипа они все остро чувствовали его отсутствие, а для них боль утраты была слишком знакомым чувством.

Тяжелое напряжение не замедлило сказаться на Алексис. Она снова, как после смерти родителей, стала заикаться. В тот раз заикание прошло быстро, но теперь, казалось, было довольно стойким. Ее опять начали мучить кошмары, и Эдвина очень за нее беспокоилась.

Однажды днем она ездила с Беном на совещание в газету, а когда вернулась домой, преданная миссис Барнс сообщила ей, что Алексис весь день провела в саду. Она пошла туда сразу после школы и до сих пор находится там.

Стояла чудесная теплая погода, и Эдвина подозревала, что Алексис скрывается в маленьком лабиринте, который их мама называла «тайным садиком».

Эдвина отправилась за Алексис только перед обедом, стала звать ее, но Алексис, как это бывало уже не раз, не откликалась.

— Ну же, глупышка, не прячься. Вылезай и расскажи мне, что ты сегодня делала. Филип прислал письмо.

Оно лежало в холле вместе с письмом от тети Лиз, которая жаловалась, что неважно себя чувствует и что растянула сухожилие, когда ездила в Лондон к врачу. Она была из тех людей, с кем вечно случаются какие-то неприятности. Тетя Лиз снова спрашивала Эдвину, убрала ли она наконец мамины вещи, и Эдвина разозлилась. Она ничего еще не убирала, да и не собиралась пока этого делать.

— Эй, малышка, ты где? — позвала Эдвина, раздвигая розовые кусты в конце сада и проверяя каждый уголок, где могла бы спрятаться Алексис, но ее нигде не было. — Алексис, ты здесь? — Она поискала еще, даже залезла в дупло старого дерева, где любил играть Джордж, и порвала юбку, но не нашла Алексис и там.

Эдвина вернулась в дом и спросила миссис Барнс, точно ли Алексис не в доме, но та заверила ее, что видела, как девочка сидела в саду. Правда, Эдвина знала, что миссис Барнс не очень-то внимательно следит за детьми. Это делала Шейла, но она ненадолго уехала, и Эдвина сама присматривала за маленькими.

— Она поднималась наверх? — спросила Эдвина, но миссис Барнс ответила, что не помнит. Она весь день закатывала банки с помидорами и не особенно обращала внимание на детей.

Эдвина проверила комнату Алексис, свою собственную, а потом медленно поднялась наверх, вспоминая строки из письма тети Лиз: «Давно пора очистить эти комнаты. Я так и поступила с вещами Руперта».

Но у них-то все было по-другому, Эдвина это прекрасно понимала, единственное, чего она хотела сейчас, это разыскать Алексис и выяснить, отчего та прячется.

— Лекси!..

Эдвина отдернула занавески, раздвинула вешалки с маминой одеждой и почувствовала, какой в комнате тяжелый, застоявшийся воздух — ведь в ней не живут уже восемнадцать месяцев. Эдвина даже заглянула под кровать, но Алексис как в воду канула.

Она спустилась вниз и попросила Джорджа помочь ей в поисках.

Через час Эдвина по-настоящему запаниковала.

— В школе что-нибудь сегодня случилось? Но ни Фанни, ни Джордж ничего не знали, а Тедди Эдвина брала с собой в редакцию. Секретарши всегда с удовольствием с ним возились, пока Эдвина была занята.

— Как ты думаешь, где она может быть? — спросила Эдвина у Джорджа.

Ничего особенного вроде не произошло, и они понятия не имели, где Алексис.

Прошел час обеда, Джордж с Эдвиной снова внимательно осмотрели сад и наконец пришли к выводу, что Алексис нет ни в доме, ни в его окрестностях. Эдвина не знала, к кому обратиться за помощью, немного поколебавшись, она решила позвонить Бену. Она просто не знала, что еще можно сделать. Бен обещал сразу же приехать.

Спустя десять минут он уже звонил в дверь.

— Что стряслось? — спросил он, и Эдвине на миг показалось, что он ужасно похож на папу. Но сейчас не время было об этом думать, и она откинула растрепавшиеся волосы со лба.

— Я не знаю, Бен. Ума не приложу. Дети говорят, в школе было все нормально, а миссис Барнс утверждает, что Алексис целый день просидела в саду, но я ее там не нашла. Мы обыскали весь дом, но и в доме ее нет. Не знаю, куда она могла подеваться.

У Алексис было мало подружек в школе, и она не любила ходить к ним в гости. В семье все знали, какая Алексис впечатлительная и молчаливая, и принимали ее такой. Но если она убежала, то только одному богу известно: из-за чего, где она и что с ней случилось.

— Вы уже заявили в полицию?

Бен старался сохранять спокойствие, но был ужасно встревожен, хотя ему было приятно, что Эдвина в трудную минуту позвала именно его.

— Нет еще. Я сначала позвонила вам.

— И у тебя нет никаких предположений, где она может быть?

Эдвина покачала головой. Тогда Бен взялся за телефон и сам позвонил в полицию. Миссис Барнс помогала укладывать Фанни и Тедди и говорила им, как нехорошо убегать из дома. Фанни плакала и испуганно спрашивала, найдут ли когда-нибудь Алексис.

Через полчаса в дверь позвонили, и Эдвина пошла открывать полиции Она сообщила, что понятия не имеет, куда ушла сестра, и сержант смущенно спросил, кто родители ребенка. Эдвина объяснила, что она является опекуном, и полицейский обещал поискать в округе и доложить о результатах через час.

— Нам тоже нужно идти с вами? — спросила Эдвина, взглянув на Бена.

— Нет, мэм Мы сами займемся поисками. Вы с мужем и мальчиком подождите здесь. — Он успокаивающе улыбнулся, а Джордж свирепо глянул на Бена.

Он любил его как друга, но ему вовсе не понравилось, что его приняли за мужа. Как и Филип, он считал Эдвину своей собственностью.

— Почему ты ему не сказала правду? — зашипел Джордж на сестру, когда полицейский ушел.

— Я не понимаю, о чем ты?

— Что Бен тебе не муж.

— Ох, ради бога… думай лучше, где искать сестру, а не о всякой чепухе.

Бен слышал их разговор, но не подал виду. Полтора года Эдвина отдает им все свое внимание, и дети считают, что это все в порядке вещей. Такое самопожертвование Эдвины делало братьев и сестер эгоистичными, портило их, но Бен понимал: не его это дело. Эдвина поступает так, как считает нужным, и он не имеет права вмешиваться. Бен обеспокоенно посмотрел на Эдвину, и они стали заново перебирать всевозможные варианты. Он вызвался объехать с Эдвиной подруг Алексис, и она с надеждой вскочила, велев Джорджу не отлучаться из дома и ждать полицейского.

Они побывали в трех домах, но — безрезультатно: там Алексис не видели уже много недель. Снова и снова Эдвина вспоминала, как тяжело переживала Алексис из-за отъезда Филипа.

— Бен, вы не думаете, что она могла выкинуть что-нибудь из ряда вон выходящее, например, отправиться к Филипу, а?

Но он считал, что это невозможно.

— Да она собственной тени боится и не может уйти далеко от дома, — сказал он.

Но когда Эдвина поделилась этой мыслью с Джорджем, тот сузил глаза и задумался.

— Она меня спрашивала на той неделе, сколько ехать до Бостона, — признался он, хмурясь. — Но я не обратил тогда внимания. Господи, Вин, что, если она действительно попробует добраться до Гарварда? Она же такая робкая и беспомощная…

Эдвина не находила себе места. Уже десять вечера, а от полицейских нет никаких сообщений.

— Я отвезу тебя на станцию, если хочешь, однако я думаю, она ничего подобного не сделает, — уверенно сказал Бен, пытаясь успокоить их, но Джордж только с неприязнью посмотрел на него. Слова полицейского, который назвал Бена мужем Эдвины, сильно задели его.

— Ты ничего не можешь об этом знать! Из близкого друга семьи Бен внезапно превратился в реальную угрозу для Джорджа, ревность Филипа передалась и ему. Хотя Эдвина всегда чутко улавливала настроение детей, но сейчас она так волновалась из-за Алексис, что не обратила внимания на резкие слова Джорджа.

— Поехали! — Она схватила шаль со столика и выбежала в парадную дверь, как раз когда появился полицейский.

— Пока не удалось обнаружить никаких следов, мэм, — покачал он головой.

Бен повез Эдвину и Джорджа к станции, и всю дорогу Эдвина нервно глядела в окно, но Алексис она нигде не увидела.

В пол-одиннадцатого на платформе было пустынно. Там стоял поезд на Сан-Хосе, на котором можно было уехать в восточном направлении, хоть то был и кружной путь, но все же лучше, чем добираться паромом до Окленда.

— Безумная идея, — начал было Бен, но Джордж выскочил из машины и побежал через вокзал к путям.

— Лекси!.. — сложив руки рупором, кричал он. — Лекси!.. — И его крик эхом отзывался в тишине.

Изредка слышался лишь лязг колес, когда переводили поезда на запасные пути, но кругом не видно было ни души.

Эдвина бежала за Джорджем, почему-то она чувствовала, что он на верном пути. В чем-то Джордж знал Алексис лучше, нежели Филип или даже она сама.

— Лекси!.. — не переставая кричал он, а Бен пытался уговорить их вернуться.

Вдруг совсем близко раздался паровозный гудок. Это был последний за сегодня товарный поезд с юга, проходящий около полуночи. Свет яркого фонаря ослепил Эдвину и Бена, стоявших за шлагбаумом, а затем его луч на мгновение выхватил из темноты маленькую фигурку, и Джордж пулей пронесся к путям, прежде чем Эдвина успела остановить его.

Потом она поняла, что он увидел. Между двумя вагонами стояла Алексис, что-то сжимая в руках. Даже на расстоянии Эдвина разглядела, что это была ее любимая кукла, уцелевшая после крушения «Титаника».

— О боже…

Она схватила Бена за руку и потащила его под шлагбаум, но Бен крепко держал ее.

— Нет, Эдвина… Нельзя…

Джордж бежал наперерез приближающемуся поезду к Алексис, застывшей около рельсов. Если она не отойдет, ее собьет поезд, промелькнула страшная мысль.

— Джордж! Нет!.. — закричала Эдвина.

Вырвавшись от Бена, она бросилась за братом, но стук колес заглушил ее крики. Бен в отчаянии озирался, желая перевести стрелку, включить тревогу, остановить все, но он не мог ничего сделать, и слезы собственного бессилия обжигали ему щеки, пока он неистово махал машинисту, но тот ничего не заметил.

Джордж несся к Алексис, а за ним, спотыкаясь, придерживая руками юбку, спешила Эдвина. Ураганом налетел поезд, и, казалось, прошла вечность, пока он проехал.

Когда Эдвина, всхлипывая, подбежала к детям, она боялась, что не увидит их живыми. Но перед ней лежала Алексис, вся в грязи, со спутанными волосами, а рядом — обнимающий ее Джордж, успевший оттолкнуть Алексис с рельсов. Она тихонько плакала, и Эдвина опустилась на колени, потому что ноги не держали ее.

Бен подлетел к ним, щеки его были мокры от слез. Он не мог произнести ни слова, лишь взял Алексис на руки и понес к машине.

Джордж обнял Эдвину. Она с благодарностью посмотрела на него. В тринадцать лет он стал мужчиной — таким, как их отец. Он уже не ребенок, не озорник и сорвиголова, он мужчина. Эдвина, плача, прижала его к себе.

— Я люблю тебя… о господи… я люблю тебя… я думала, ты… — Она опять стала всхлипывать и не смогла договорить.

У Джорджа дрожали колени, пока он шел к машине. По дороге домой Алексис нарушила свое молчание и объяснила, что отправилась проведать Филипа.

— Почему ты ничего не сказала мне? — укоряла Эдвина сестру, купая ее в ванне и укладывая в кровать. — Мы так волновались! С тобой могло случиться что-нибудь ужасное.

Они уже дважды чуть не потеряли Алексис, и в следующий раз все может закончиться не так удачно. Эдвине страшно было об этом подумать, И Алексис пообещала, что никогда больше не будет себя так вести, просто она очень соскучилась по Филипу.

— Он скоро приедет домой, — твердо сказала Эдвина. Она тоже скучала по брату, но Филип должен получить хорошее образование.

— Мама и папа никогда не вернутся, — тихо возразила Алексис.

— Это другое дело, но Филип обязательно приедет. Весной. А теперь спи.

Она погасила свет и спустилась вниз к Бену. Джордж ужинал на кухне. Взглянув на себя в зеркало, Эдвина обнаружила, что с ног до головы покрыта пылью, юбка порвана, блузка вся в грязи, а волосы выглядят еще хуже, чем у Алексис.

— Как она? — спросил Бен.

— Хорошо.

Настолько хорошо, насколько это вообще возможно для Алексис. Но она уже никогда никому по-настоящему не будет верить. Она никогда не поверит, что кто-то вернется, ведь когда-то не вернулась ее мама.

— Знаешь, что я думаю? — Бен после всего происшедшего выглядел несчастным и рассерженным.

Он позвонил в полицию, пока Эдвина укладывала Алексис, и теперь все время вспоминал вопрошающий взгляд Джорджа, когда они ехали домой.

— Я думаю, что все это очень далеко зашло. Я не уверен, что ты справишься с ними одна, Эдвина. Сегодняшние события это доказали.

— Мы отлично ладим, — тихо сказала Эдвина. Она прекрасно поняла, почему Джордж так враждебно настроен по отношению к Бену.

— Ты хочешь сказать, что собираешься хлопотать вокруг них, пока они все не вырастут? — Его страх за Алексис выплеснулся в раздражение на Эдвину, но она слишком переволновалась и устала, чтобы спорить.

— А что вы предлагаете? Бросить их? — резко спросила Эдвина.

— Ты можешь выйти замуж… Она обратилась к нему за помощью в этот вечер. И все. Но он вдруг стал на что-то надеяться.

— То, что я в трудную минуту позвонила вам, вовсе не является поводом для замужества. Я не хочу выходить за кого бы то ни было только потому, что не могу справиться с детьми. Я найму кого-нибудь для этого. А замуж я выйду лишь в том случае, если сильно полюблю. Как Чарльза, например. Мне не нужен муж, чтобы воспитывать братьев и сестер.

Эдвина вспомнила, как родители относились друг к другу и как она сама боготворила Чарльза. К Бену она не испытывала подобных чувств. Эдвина знала, что никогда не полюбит его, хотя она очень дорожила его дружбой и не хотела лишиться ее.

— Кроме того, я думаю, что дети встретят в штыки мое замужество, — добавила она.

Джордж вышел из кухни и слушал их разговор. Эта ночь была тяжелой, все говорили на повышенных тонах.

— Если ты ждешь этого момента, Эдвина, то ты очень ошибаешься. Они никогда не будут готовы к тому, чтобы кто-то вошел в твою жизнь. Они хотят, чтобы ты принадлежала им, только им… Филип… Джордж… Алексис… малыши… Они не хотят, чтобы у тебя была своя жизнь. Они желают, чтобы ты нянчилась с ними, была рядом каждую секунду. А когда они вырастут и бросят тебя, ты останешься одна, а я уже буду слишком стар, чтобы помочь тебе… — Он пошел к двери, Эдвина молчала, и Бен медленно обернулся. — Ты отказываешься от своей жизни ради них, ты знаешь это?

Она посмотрела на него и кивнула.

— Да, Бен, знаю. Я хочу этого… я должна… они так хотят.

— Вовсе нет. — Он печально взглянул на Эдвину. — Они хотят, чтобы ты была счастлива.

Но я не могу, готова была закричать она: они забрали с собой мое счастье…

— Извините, Бен…

Джордж с облегчением понял, что Эдвина не собирается замуж за Бена. Ему этого очень не хотелось, и он был уверен, что Филипу тоже.

— Прости, пожалуйста, Эдвина, — тихо сказал Бен и закрыл за собой дверь.

Эдвина обернулась и в замешательстве посмотрела на Джорджа. Она не знала, многое ли он успел услышать, но подозревала, что достаточно много.

— Все в порядке, сестренка? — Джордж медленно подошел к ней, его глаза взволнованно блестели на перепачканном лице.

— Да, — улыбнулась Эдвина, — все в порядке.

— Ты грустишь из-за того, что не выходишь замуж за Бена? — Джордж хотел услышать ее ответ. Эдвина всегда была честной с ним.

— Нет, на самом деле нет. Если б я действительно его любила, я бы вышла за него замуж, когда он в первый раз попросил меня.

Джордж был так поражен услышанным, что не нашелся, что ответить, и она усмехнулась.

— А ты собираешься выйти замуж? Он обеспокоенно взглянул на сестру, и Эдвина покачала головой: теперь она знала, что никогда не выйдет. На это у нее просто не будет времени. Вряд ли мужчине найдется место в ее жизни, заполненной заботами о детях, их болезнях, уроках и хлопотами по дому. И вряд ли какого-нибудь мужчину устроит это скромное место. Да ей и не нужен никто.

— Сомневаюсь.

— А почему? — полюбопытствовал Джордж.

— Ну, по разным причинам… Может быть, просто потому, что я слишком вас всех люблю. — У нее защемило сердце. — И, может быть, потому, что я очень любила Чарльза.

И, может быть, потому, что, когда любишь кого-то так сильно, часть тебя умирает с ним… ты отказываешься от всего ради любимого… Как мама предпочла смерть рядом с любимым человеком жизни без него. Эдвина всю себя отдала Чарльзу и детям, и другому человеку ей просто нечего предложить.

Она стояла рядом с Джорджем, пока он умывался, а потом уложила его в кровать, как маленького Тедди. Погасив свет, она подоткнула Джорджу одеяло, потом заглянула к мирно спящим Фанни и Тедди. Мимо пустой комнаты Филипа прошла в свою спальню. На кровати калачиком свернулась Алексис, ее золотистые локоны разметались по подушке.

Эдвина посмотрела на сестренку, а потом, впервые за много дней, достала с верхней полки шкафа коробку. Она развязала голубую атласную ленту, откинула крышку, и в лунном свете замерцали мелкие жемчужинки на белом атласе. Волны тюля вздымались вокруг нее, как море угасших надежд, и Эдвина знала, что сказала Джорджу правду… ей никогда не надеть такой фаты, никогда не будет другого мужчины в ее жизни… У нее будут только Филип, Джордж, Алексис, Фанни и Тедди, но больше никого.

Она аккуратно сложила фату в коробку, присела на край кровати и невидящим взглядом смотрела в окно, не вытирая слез. Для нее все закончилось… закончилось в ту далекую ночь в океане, когда не стало человека, которого она любила. Она очень сильно любила Чарльза и не надеялась, что в ее жизни будет другая любовь.

Глава 17

14 июня 1914 года они стояли на платформе и смотрели, как поезд медленно приближался к станции. Эдвина, стоя позади Джорджа, изо всех сил махала Филипу, который, высунувшись из окна, радостно им улыбался. Казалось, минуло тысячи лет, а не девять месяцев, и вот Филип возвращался, окончив первый курс Гарварда.

Он первым сошел на платформу и кинулся всех обнимать. Джордж издавал ликующие возгласы, а младшие весело прыгали вокруг. Одна Алексис тихонько стояла и недоверчиво улыбалась, как будто все еще не верила тому, что Филип сдержал свое обещание и приехал.

— Привет, котенок! — Он прижал к себе засиявшую Алексис. Филип снова дома, значит, все хорошо, сбылся чудесный сон!

Джордж шутливо боксировал с братом, пока Филип, смеясь, не оттолкнул его. Он не помнил себя от счастья, что опять оказался дома.

Когда он вернулся за багажом в вагон и стал через окно передавать вещи Джорджу, Эдвина не могла не заметить, как Филип вырос и повзрослел. Он держался очень уверенно, даже солидно — настоящий мужчина. Ему было почти девятнадцать, но выглядел он старше своих лет.

— Ну, как ты меня находишь, сестренка? — весело прокричал Филип, высунувшись из окна.

— Ты, кажется, подрос за это время. И отлично выглядишь! — У них с Эдвиной были голубые глаза, они оба очень походили на маму.

— Ты тоже, — кивнул Филип.

Он не сказал Эдвине, что почти каждую ночь ему снилось, как он возвращается домой. Но в Гарварде ему понравилось. Бен Джонс оказался прав: там действительно здорово. Временами Филипу казалось, что Гарвард находится на другом краю земли: так далеко от дома, четыре дня на поезде, чуть ли не вечность в дороге!

Рождество Филип провел в Нью-Йорке, в доме соседа по комнате, и страшно скучал по Эдвине и детям, хотя, может, не так сильно, как они по нему. Особенно тяжело разлуку с братом переносила Алексис, и иногда ее состояние вызывало у Эдвины тревогу.

Филип обратил внимание, что на станции нет Бена, и, удивленно приподняв бровь, спросил:

— А где Бен?

— Уехал в Лос-Анджелес. — Эдвина улыбнулась. — Но он просил передать тебе горячий привет. Бен, наверное, с удовольствием пригласит тебя как-нибудь на ленч, ему хочется узнать твои впечатления о Гарварде.

Ей и самой очень хотелось послушать его рассказы. Филип присылал интересные письма о людях, с которыми встречался, о своих занятиях, друзьях и преподавателях. Временами она даже завидовала Филипу. Она бы с радостью поехала куда-нибудь учиться. Раньше она никогда не думала о таких вещах — все, чего ей хотелось, это выйти замуж и иметь хорошую семью. Но теперь, когда на нее навалилось столько обязанностей и она так много узнала об издательском деле, поняла, что круг ее интересов гораздо шире, чем взбивание крема для торта и высаживание, маргариток в саду.

— А кто вас сюда привез? — Филип пытался одновременно уследить за Джорджем, чтобы тот не уронил стопку книг, привезенных из университета, и за Фанни с Тедди.

— Я. — Эдвина гордо посмотрела на Филипа, и он улыбнулся, думая, что сестра шутит.

— Нет, серьезно?

— Серьезно, а почему ты сомневаешься? — Она с улыбкой подошла к «Паккарду», который купила для всей семьи на свой день рождения.

— Брось шутить, Эдвина.

— Все еще не веришь? Давай-ка сюда свои вещички, и я с ветерком доставлю тебя домой, мистер Филип.

Они сложили вещи в багажник красивого синего автомобиля. Филип потрясение смотрел, как Эдвина уверенно садится за руль. Дети всю дорогу болтали, а Джордж непрерывно задавал брату вопросы. На Филипа обрушился такой словесный водопад, что он шутливо схватился за голову:

— Ну, я смотрю, вы мало изменились! Филип внимательно оглядел их всех и остановил взгляд на Эдвине. Она хорошо выглядела, пожалуй, была красивее, чем запечатлелась в его памяти. И странно подумать, что эта красавица — их сестра и что она выбрала для себя жизнь, посвященную только детям, отказавшись от личного счастья.

— У тебя все в порядке? — тихо спросил Филип у Эдвины, когда они входили в дом.

— Да, все отлично, Филип. — Она остановилась и посмотрела на брата.

Он здорово вырос за эти месяцы и теперь возвышался над Эдвиной, она даже подозревала, что он теперь был бы выше папы.

— Тебе правда там понравилось? Филип кивнул.

— Да, конечно. От дома, к сожалению, далековато. Но я узнаю там столько интересного, и люди мне нравятся. Было бы только немного поближе, чтобы я мог навещать вас чаще.

— Но это ненадолго. Еще три года — и ты вернешься домой и займешь место отца в газете.

— Я уж жду этого не дождусь, — улыбнулся Филип.

— И я, поскольку страшно устала от этих совещаний-заседаний…

Иногда Эдвине было тяжело находить общий язык с Беном. Он очень расстроился, когда она отказала ему в ту ночь, и теперь, хоть они и оставались друзьями, порой чувствовалась натянутость отношений между ними.

— Когда мы поедем на Тахо, Вин? — Филип ходил по дому с таким видом, словно вернулся сюда после многолетнего отсутствия. Рассматривал картины, трогал какие-то вещи… Эдвина даже не подозревала, что он мог так соскучиться.

— Думаю, отправимся туда в июле, как обычно.

А в сентябре он опять уедет в Гарвард, однако впереди у него целых два с половиной месяца отдыха в кругу родных, по которым он так соскучился!

Первую неделю они делали все, чтобы только угодить Филипу. Обедали в его любимых ресторанах, не мешали ему, когда он уединялся с книгой. Он ходил к своим друзьям, и в начале июля Эдвина заметила, что в его жизни появилась некая юная леди. Очень хорошенькая хрупкая блондинка. Казалось, она ловила каждое слово Филипа, когда пришла к ним на обед.

Ей было всего восемнадцать, и Эдвина чувствовала себя рядом с нею взрослой, умудренной опытом женщиной. Девушка обращалась к старшей сестре Филипа так, словно та была вдвое ее старше. Эдвине даже стало любопытно, а знает ли она, сколько ей на самом деле лет.

Но когда Эдвина сказала об этом Филипу, тот засмеялся и сказал, что его избранница все знает, в данном случае она просто хотела произвести хорошее впечатление своим почтительным поведением. Ее звали Бекки Хэннок, и у ее родителей тоже был дом на озере Тахо неподалеку от того места, где останавливались Уинфилды.

Они часто встречались там в июле, и Бекки несколько раз приглашала Филипа, Джорджа и Эдвину поиграть в теннис. Эдвина неплохо владела ракеткой, и когда Филип с Бекки уходили с корта, они с Джорджем продолжали игру, и Эдвина ужасно радовалась, когда обыгрывала брата.

— Не так плохо для старушки, — дразнился Джордж, и она шутливо бросала в него теннисный мячик.

— Не знаю, разрешу ли я тебе водить мою машину…

— О'кей, о'кей, прошу прощения. Когда они вернулись в Сан-Франциско, Филип часто катал Бекки на машине. Иногда и Эдвина выбирала минутку, чтобы поучить Джорджа вождению. У него это прекрасно получалось. В последнее время он стал немного поспокойнее и, как заметила Эдвина, начал посматривать на девочек.

— Филип болван, что влюбился в эту девицу, — заявил однажды Джордж, сидя за рулем машины рядом с Эдвиной.

— Почему ты так решил? — с любопытством спросила она.

— Он ей нравится не за какие-то свои качества, как он считает.

Интересное наблюдение.

— А за что же?

Джордж помолчал, мастерски совершил поворот, и Эдвина похвалила его.

— Спасибо, сестренка. — Потом его мысли снова вернулись к Бекки:

— Иногда я думаю, что он ей нравится только из-за папиной газеты.

Отцу Бекки принадлежали ресторан и два отеля, и эта семья едва ли нуждалась в средствах, но газета Уинфилдов была делом гораздо более выгодным и престижным. Филип когда-нибудь станет значительной фигурой в городе. Бекки, должно быть, ловкая девчонка, если уже сейчас ищет себе перспективного мужа. Но Филип слишком молод, чтобы думать о женитьбе, по крайней мере Эдвина надеялась, что он еще об этом не думает.

— Может, ты и прав. Но, с другой стороны, твой брат такой красивый парень… — Она улыбнулась Джорджу, и он презрительно пожал плечами.

На обратном пути Джордж, задумчиво глядя на сестру, сказал:

— Эдвина, ты не сочтешь меня предателем, если я, когда вырасту, не стану работать в газете? Она страшно удивилась.

— Нет, конечно, но почему, Джордж?

— Не знаю… Просто, по-моему, это скучно. Филипу подобная работа больше подходит… — Он казался таким серьезным, что Эдвина невольно улыбнулась. Все еще мальчишка, а несколько месяцев назад и вовсе был неуправляемым. Но за последние дни как-то повзрослел, а теперь вот заявляет, что не хочет работать в газете.

— А что, по-твоему, подходит тебе?

— Не знаю… — Джордж в нерешительности посмотрел на сестру и признался:

— Когда-нибудь я хотел бы снимать фильмы.

Эдвина в изумлении уставилась на него, но потом поняла, что он говорит серьезно. Однако идея была такая неожиданная, что она невольно рассмеялась. Джордж, не обращая внимания на ее смех, принялся горячо расписывать ей, как это увлекательно, и рассказывать про фильм с Мэри Пикфорд, который он недавно видел.

— А когда это ты успел? — Она не помнила, чтобы разрешала ему ходить в кино, но он только ухмыльнулся.

— Да недавно. Ушел с занятий и отправился в кино.

Эдвина с укором посмотрела на него, а потом оба расхохотались.

— Ты неисправим.

— Ага, — довольно сказал Джордж, — но сознайся… ты же меня любишь именно таким.

— Я этого не говорила.

Эдвина села за руль, и они поехали домой, болтая о жизни, о фильмах, по которым сходил с ума Джордж, об их газете. Когда они остановились у дома, она повернулась к Джорджу и спросила:

— Ты ведь это серьезно говорил, да? — Разве может он думать о чем-либо всерьез? Не детские ли это мечтания?

— Да, серьезно. Я собираюсь этим заняться в будущем. — Джордж радостно улыбнулся: она была ему не только сестрой, но и лучшим другом, которому можно доверить даже секреты и сокровенные мечты. — Я буду снимать кино, а Филип руководить газетой. Вот увидишь.

— Надеюсь, что хоть один из вас будет все-таки заниматься газетой, а то чего ради я тогда с ней вожусь…

— Ты всегда можешь ее продать и получить кучу денег, — оптимистично заявил Джордж, но Эдвина слишком хорошо понимала, что все не так-то просто.

С газетой уже сейчас возникли кое-какие проблемы. Если бы ее возглавлял опытный издатель, такого бы не случилось. Однако газету нужно сохранить, пока Филип не закончит Гарвард, хоть эти три года и казались Эдвине слишком долгим сроком.

— Ну, хорошо прокатились? — широко улыбнулся им Филип, когда они вышли из машины.

Тедди спал в гамаке под деревом, а Филип разговаривал с Фанни и Алексис.

— И о чем вы тут беседовали? — весело спросила Эдвина, а Джордж пошел переодеться: он собирался на рыбалку.

— Мы вспоминали, какая красивая была мама, — ответил Филип.

Алексис выглядела счастливее обычного: она могла бесконечно слушать о маме и часто по ночам, когда она приходила в кровать к Эдвине, заставляла старшую сестру часами рассказывать о матери. Воспоминания были тяжелы для старших, но для маленьких родители как бы вновь оживали. Тедди, например, обожал слушать всякие истории про отца.

— Почему они умерли? — спросил он как-то Эдвину, и она ответила единственное, что могла придумать:

— Потому что бог их очень любил и забрал к себе.

Тедди кивнул, а потом, тревожно нахмурившись, продолжил:

— А тебя он тоже любит, Эдвина?

— Не так сильно, котенок.

— Это хорошо.

Тедди удовлетворился этим ответом, и они перевели разговор на другую тему. Эдвина с грустью посмотрела на брата: он был слишком мал, когда умерли родители, и его память не сохранила воспоминаний о них. Но Алексис все еще помнила их, и Фанни тоже. Прошло уже больше двух лет, и боль утраты чуть-чуть ослабла. Даже у Эдвины.

— Ты сегодня покупала газету? — спросил Филип, но Эдвина ответила, что у нее не было времени, и он сказал, что купит по дороге к Бекки.

Филипа очень взволновало убийство наследника австро-венгерского престола, он не раз говорил, что это событие будет иметь гораздо большие последствия, чем думают. Он увлекся политикой в последний год и решил, что, когда вернется в Гарвард, начнет серьезно изучать политологию.

Когда он прочитал днем газету, то с удивлением обнаружил, что оказался прав. Жирный заголовок в газете Уинфилдов гласил: ЕВРОПА В СОСТОЯНИИ ВОЙНЫ. Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены в Сараево дало австрийцам повод объявить войну Сербии, а потом Германия объявила войну России и Франции.

Через два дня германские войска оккупировали нейтральную Бельгию, и Великобритания в ответ начала войну с Германией. Это выглядело совершенным безумием, но за неделю почти все европейские страны оказались в состоянии войны друг с другом.

— Что это значит для нас? — с тревогой спросила Эдвина у Филипа. — Ты думаешь, нас это тоже коснется? — Она с беспокойством смотрела на брата, и тот поспешил успокоить ее:

— Да нет, не думаю.

Филип был совершенно поглощен этими событиями и читал про них все, что мог найти. Он стал наведываться в газету отца, где они с Беном часами обсуждали и анализировали европейские новости.

Теперь все разговоры, казалось, вращались вокруг войны. Против Германии уже воевала Япония, а немецкие самолеты бомбили Париж.

Через месяц война развернулась в полную силу.

Незаметно пролетели каникулы, и наступило время снова провожать Филипа. В сентябре по дороге в Гарвард он на каждой станции покупал газеты и обсуждал с попутчиками последние сообщения с фронтов. Интерес Филипа к военным событиям, который он проявлял со всем юношеским азартом, заставлял Эдвину тоже следить за сводками. Она прочитывала их все подряд, чтобы быть в курсе. Ежемесячные совещания в редакции также требовали от нее осведомленности в текущей мировой политике. Наряду с этим у нее были и собственные, внутренние проблемы: профсоюзы причиняли немало неприятностей. Иногда Эдвина даже сомневалась, что сможет сохранить газету до возвращения Филипа.

Ожидание, когда брат закончит наконец образование, представлялось бесконечным. Она осторожно принимала решения, не желая ничем рисковать. И как бы ее ни критиковали за консерватизм, она знала, что в данный момент не может поступить иначе.

В то время как Филип постигал науки в Гарварде, великая война набирала силу: германские лодки блокировали берега Великобритании.

Эдвина получала письма от тети Лиз, но почта доставлялась с большими перебоями. Тетины письма всегда были печальные и плаксивые. Теперь она казалась Эдвине и детям такой далекой. Она была кем-то, кого они видели давным-давно и очень плохо знали. Элизабет постоянно пилила Эдвину, чтобы та убрала родительскую одежду, что было уже давно сделано, продала газету, дом и приехала в Хавермур, чего Эдвина не намеревалась делать.

В Сан-Франциско в феврале открылась выставка «Панама-Пасифик», и Эдвина повела туда детей. Им там очень понравилось, и они требовали, чтобы Эдвина водила их на выставку каждую неделю. Но самым потрясающим событием для всех явилось установление телефонной связи между Нью-Йорком и Сан-Франциско.

Когда Филип приехал в Нью-Йорк к друзьям, он попросил разрешения позвонить в Сан-Франциско, пообещав оплатить разговор.

Все сидели за обеденным столом, когда прозвенел телефонный звонок, и Эдвина подошла к аппарату. Телефонистка попросила Эдвину не вешать трубку, и вдруг из нее раздался голос Филипа. На линии были довольно сильные помехи, но Эдвина услышала его и замахала детям, приглашая их подойти и послушать. Пять голов склонились к телефону, все одновременно что-то кричали в трубку, а Филип только успел сказать несколько слов, как оплаченное им время кончилось и связь оборвалась. Благодаря этому разговору Филип почувствовал себя немного ближе к ним, к дому.

В Гарварде он был приглашен на церемонию, воскресившую в нем болезненные воспоминания. Миссис Уайденер пригласила его на открытие библиотеки имени Гарри Элкинза Уайденера, названной ею так в память о сыне. Они с Гарри встречались последний раз на «Титанике», и Филип его прекрасно помнил. Гарри был приятелем и Джека Тейера. Сын и отец Уайденеры погибли в ту ночь.

Встреча получилась грустной. Джек и Филип не знали, о чем говорить, испытывали неловкость и вскоре разошлись. Странно было думать, что когда-то они были рядом в ту страшную ночь, боролись за жизнь, радовались своему спасению, оплакивали погибших родных. Они слишком многое потеряли, и слишком много времени утекло, чтобы им хотелось теперь вспоминать все это.

Филип написал Эдвине об этой встрече, но она в ответном письме даже не упомянула о Джеке. Он знал, что для нее это тоже трудная тема. Эдвина редко говорила о тех днях, и, хотя Филип был уверен, что она все еще думает о Чарльзе, сестра почти никогда вслух не вспоминала его. Это было мучительно для нее, и Филип подозревал, что так будет всегда. Ее молодость кончилась в ту страшную ночь.

В мае ужасная весть потрясла мир. Филип услышал ее, сидя в библиотеке, и на секунду застыл, вспомнив ледяную ночь три года назад.

Затонула «Лузитания», подорванная немцами. Судя по всему, корабль был атакован и ушел на дно через восемнадцать минут, унося с собой человеческие жертвы. Это был жестокий удар.

Все утро Филип думал о том, как тяжело будет узнать о гибели парохода Эдвине, и он оказался прав. Эдвина, услышав об этом, прошла пешком весь путь от редакции до дома на Калифорния-стрит. Бен предложил подвезти ее, но она только покачала головой. Она не могла говорить и, казалось, даже не заметила Бена.

Она медленно брела по улицам, думая, как и Филип, о той страшной ночи три года назад, о том, как все для них изменилось с тех пор. Она так хотела, чтобы воспоминания перестали мучить ее, и они действительно потускнели, но гибель «Лузитании» заставила их вспыхнуть с новой силой. Память оживила те страшные события, и Эдвина вновь думала о родителях и Чарльзе; она будто видела их лица сквозь пелену слез, застилавшую глаза, и молилась за души погибших на «Лузитании». Эдвина снова слышала скорбный церковный гимн, который играл оркестр на тонущем «Титанике», чувствовала на своем лице ледяной ветер, слышала гул, треск, вопли…

Она вошла в дом через парадную дверь, осторожно подняла вуаль и сняла шляпку.

— Эдвина! Что-то случилось? — Алексис, которой исполнилось уже девять лет, испуганно смотрела на сестру.

— Ничего, моя хорошая. — Эдвина, нежно коснувшись рукой лица Алексис, покачала головой. Ей не хотелось напоминать сестре об их потере.

Алексис ушла играть во двор, а Эдвина долго стояла у окна, думая о тех, кого нет рядом с ними, и о тех, кто погиб на «Лузитании».

Вечером позвонил Филип, узнать, как они себя чувствуют после известия о «Лузитании».

— Какая отвратительная война, да, Вин?

— Разве можно так поступать? Пассажирский корабль… — Одна мысль об этом заставляла ее содрогаться от знакомой боли.

— Не думай, пожалуйста, об этом. Но не думать об этом было невозможно. Мысли о «Титанике» все время лезли в голову… Ночь… скрежет спускаемых на воду шлюпок… крики утопающих. Разве такое забудешь? Разве это уйдет из памяти?

Эдвина, лежа в кровати, снова и снова вспоминала счастливую жизнь с родителями, Чарльзом, такую непохожую на ее теперешнюю одинокую жизнь.

Глава 18

Вскоре после гибели «Лузитании» Италия, разорвав договор с Германией, также вступила в войну. В сентябре того же года Россия, отступая, оставила Польшу, Литву, Курляндию, потеряв миллионы человеческих жизней. Великая война свирепствовала в Европе, а Америка все еще оставалась сторонним наблюдателем.

В 1916 году немцы и французы потеряли почти по семьсот тысяч человек под Верденом, и более миллиона погибло на Сомме. Немецкие подлодки продолжали топить торговые и пассажирские суда наряду с военными. В войну оказалась втянутой Португалия, продолжались воздушные налеты на Лондон. Соединенные Штаты не вмешивались в военные действия. Но все взоры были прикованы к истекающей кровью Европе.

31 января 1916 года Берлин уведомил Вашингтон, что атаки подводных лодок будут продолжаться, а через два месяца немецкое командование заявило, что субмарины будут топить каждый корабль с поставками для Антанты. Вильсон, вновь избранный президентом, принял наконец решение и, хотя ранее говорил, что американцы «слишком горды, чтобы воевать», объявил, что защитит Свободу и Демократию.

Эдвина продолжала получать весточки от тети Лиз, однако письма приходили все реже и реже, и шли они из Европы окольными путями. С тетей вроде все было в порядке, несмотря на кошмарную погоду и сильную нехватку топлива и продуктов. Она просила Эдвину быть осторожнее и жаловалась, что ужасно тоскует по детям. Лиз надеялась, что после войны они приедут навестить ее, но сама эта мысль пугала Эдвину, ведь она до сих пор не могла пользоваться даже паромом до Окленда.

Эдвина часто ходила в редакцию и с интересом слушала, как мужчины обсуждают новости с театра военных действий. К тому времени их отношения с Беном обрели прежнюю форму. Он понял, что она вообще не стремится замуж, ее вполне устраивает жизнь в окружении братьев и сестер. Она ценила его дружбу, его помощь в делах; они подолгу обсуждали события на фронте и текущие проблемы газеты.

Филип учился уже на последнем курсе Гарварда, и Эдвина радовалась тому, что скоро еще один член семьи приступит к работе в редакции. В условиях жесткой конкуренции все газеты возглавляли люди, хорошо знающие издательское дело, а семья де Янг была самым мощным издательским кланом в Сан-Франциско.

Газета отца, созданная его многолетним трудом, постепенно приходила в упадок. Пять лет без хозяйской руки — срок большой, пора Филипу браться за дело. Эдвина понимала, что потребуется год-другой, прежде чем Филип освоится, но со временем все должно наладиться, и их газета наверстает упущенное. За последние два года доход от тиражей несколько сократился, но они все еще могли позволить себе не менять привычный образ жизни, и Эдвина благодарила за это судьбу. Филип вот-вот вернется, а Джордж ближайшей осенью начнет свой первый учебный год в Гарварде.

Однако в апреле Соединенные Штаты вступили в войну, и Эдвина вернулась домой с ежемесячного совещания редколлегии озабоченной. Она думала о своих мальчиках. Накануне они с Беном долго обсуждали возможные последствия и пришли к выводу, что при любом исходе события не должны затронуть Филипа и Джорджа. Филип — студент, а Джордж еще и вовсе школьник, и Эдвина радовалась этому: из газет она знала, какие немыслимые потери несут армии стран — участниц войны.

Дома Алексис сообщила ей, что звонил Филип и что он обещал перезвонить вечером. Но он так и не позвонил, и Эдвина забыла об этом. Иногда он звонил только потому, что хотел обсудить происходящее, и, хотя она не одобряла подобной расточительности, ей было приятно, что брат считается с ее мнением. Целыми днями она только и делала, что поднимала с пола кукол, вплетала ленты в косички, журила Тедди за разбросанных повсюду солдатиков, поэтому серьезные разговоры со старшими братьями радовали ее. Джордж тоже проявлял интерес к вестям с фронта, но еще сильнее он увлекался фильмами на военную тему. Он пользовался любым случаем, чтобы пойти в кино вместе с одной из своих бесчисленных подружек.

Всякий раз Эдвина улыбалась: в ранней юности все немного похожи, и сама она когда-то думала только о вечеринках, балах и кавалерах. Да и теперь она не прочь была иногда развлечься, но Чарльз погиб, а другие мужчины мало интересовали ее. Ей шел уже двадцать шестой год, но, вполне довольная своей жизнью, она не стремилась выйти замуж.

Джордж порой выражал недовольство по поводу ее затворничества. Он считал, что она уделяет развлечениям слишком мало времени. Он все еще не мог забыть о том, как было «раньше», когда нарядные родители, Чарльз и Эдвина в прекрасном вечернем платье вместе шли куда-нибудь. Но теперь разговоры на эту тему лишь понапрасну огорчали Эдвину. Время от времени младшие сестры просили ее показать им красивые платья, которые уже давно пылились в шкафу. Теперь она предпочитала строгий стиль, иногда пользовалась некоторыми вещами матери. И выглядела как типичная молодая деловая женщина. Джордж не раз говорил ей:

— Эдвина, почему бы тебе не ходить в гости почаще?

Но она заверяла его, что и так не сидит дома, ведь всего неделю назад она была на концерте с Беном и его новой знакомой.

— Ты же понимаешь, о чем я говорю. — Джордж явно сердился: он имел в виду мужское общество, но она не собиралась обсуждать эту тему с братом. Их отношение к этому вопросу было разным.

Дети, с одной стороны, считали, что ей не хватает развлечений, но с другой — ревновали ее ко всем чужим людям. Однако Эдвина и не думала о замужестве.

Хотя за пять лет острота переживаний притупилась, ее мысли постоянно возвращались к Чарльзу. Он все еще царил в ее сердце, и она ненавидела, когда за спиной шептали: «Ужасно… такая трагедия… Бедняжка… а какая хорошенькая… Жених утонул на „Титанике“, вы знаете… родители тоже… осталась одна с детьми». Она была слишком горда, чтобы обнаружить собственные чувства, и слишком умна, чтобы обижаться, если кто-то называл ее старой девой. Но она знала, что они правы, хотя в двадцать пять лет еще можно было не обращать на это внимания.

Определенный период жизни завершился, и дверь в прошлое захлопнулась. Уже много лет она даже не смотрела на свою подвенечную фату. Слишком сильна была боль утраты! Едва ли когда-нибудь она сможет вновь достать ее… Возможно, Алексис или Фанни однажды наденут ее в день своей свадьбы… в память о бессмертной любви и несложившейся жизни своей старшей сестры.

Но сейчас ни к чему об этом думать. Есть другие заботы. Интересно, перезвонит ли Филип, чтобы обсудить с сестрой вступление в войну Соединенных Штатов? Но, несмотря на данное Алексис обещание, он так и не позвонил.

Зато Джордж, вернувшись домой, пустился в пространные рассуждения и несколько раз посетовал на то, что еще слишком молод, чтобы воевать. Такое геройство не вызвало энтузиазма у Эдвины, о чем она не преминула заявить и навлекла на себя обвинения в отсутствии патриотизма.

— Им же нужны добровольцы, Вин! — Он нахмурился, но тут же невольно залюбовался сестрой. Высокая, стройная, изящная, с откинутыми за спину блестящими черными волосами, она казалась совсем юной и прекрасной.

— Мне безразлично, нужны им добровольцы или нет. — Она пристально смотрела ему в глаза. — И перестань выдумывать. Ты слишком молод. А Филип должен заняться газетой. Пусть другие идут на войну, все равно она скоро закончится.

Но до этого было еще далеко, и миллионы европейцев гибли на полях сражений.

Спустя пять дней после официального объявления войны Эдвина возвращалась из сада с большим букетом только что срезанных роз в руке. Она подняла глаза и смертельно побледнела.

В проеме кухонной двери, высокий и стройный, с непроницаемо-серьезным выражением лица стоял Филип.

Она остановилась, затем медленно пошла к нему, не решаясь спрашивать, почему он здесь, а не в Гарварде. Розы выпали из ее рук, она бросилась навстречу раскрытым объятиям, и брат прижал ее к себе.

Он удивительно повзрослел. Ему исполнился двадцать один год, но в отличие от Эдвины он выглядел много старше. На нем, как и на Эдвине, отразилось бремя последних пяти лет, но переживания и заботы, казалось, не оставляли следов на ее лице.

— Что случилось? — отстраняясь, медленно проговорила она. Ее сердце сжалось в предчувствии недоброго сообщения.

— Приехал поговорить с тобой.

Филип не стал бы принимать сколь-нибудь важного решения без ее совета, ибо слишком уважал и любил свою сестру.

— Как тебе удалось вырваться? Ведь время каникул еще не пришло? — Она уже знала ответ, просто ей очень хотелось услышать что-нибудь иное, пусть даже что он исключен из Гарварда.

— Мне дали академический отпуск.

— Да? — Она медленно опустилась на стул, и на некоторое время оба замерли. — И надолго?

Он не торопился с ответом. Сперва нужно было обсудить массу других проблем.

— Эдвина, нам надо серьезно поговорить… Может, пойдем в комнату?

Рядом в кладовке возилась миссис Барнс, и Филип боялся, что ее бурная реакция при встрече с ним помешает их разговору с Эдвиной.

Эдвина молча прошла в гостиную. В этой комнате они принимали редких гостей.

— Надо было позвонить перед приездом, — упрекнула она брата. Лучше бы он оставался в университете, а не сидел сейчас рядом — такой взрослый и серьезный.

— Я звонил, но тебя не было. Разве Алексис не говорила?

— Говорила, но ты обещал перезвонить. — Она чувствовала, что ее глаза покраснели, а голос заметно дрожал.

— Тем вечером я уже был в поезде, Эдвина. — Филип перевел дыхание. Тянуть дальше стало невозможно. — Я записался в добровольцы. Через десять дней уезжаю в Европу. Хотел сначала повидать тебя и объяснить..

Она вскочила и, нервно стиснув пальцы, зашагала по комнате, затем повернулась и посмотрела ему в глаза.

— Филип, ну как ты мог? По какому праву ты сделал это после всего, что с нами случилось? Ты так нужен детям… и мне… а Джордж в сентябре уедет…

Она могла придумать тысячу всяких причин, по которым он должен остаться, но самая простая заключалась в том, что она боялась потерять его. А если его ранят или убьют? При одной только мысли об этом у нее кружилась голова.

— Так нельзя! Мы без тебя пропадем… Мы… Я… — Ее голос дрогнул, на глаза набежали слезы, и она отвернулась. — Филип, не надо, ну, пожалуйста… — сказала она едва слышно.

Он подошел и нежно коснулся ее плеча. Хотелось все объяснить, но он сомневался, получится ли.

— Я должен, Эдвина. Я не могу сидеть здесь, читать газеты и чувствовать себя при этом мужчиной. Теперь, когда страна вступила в войну, это моя прямая обязанность.

— Какая чушь! — Она резко развернулась, и ее глаза сверкнули, совсем как у матери много лет назад. — Ты отвечаешь за двух своих братьев и трех сестер. Мы все ждали, пока ты станешь взрослым, и ты не можешь бросить нас теперь!

— Я не бросаю вас, Вин. Я вернусь. Обещаю, что потом наверстаю упущенное. Клянусь!

Эдвина по-своему права, он понимал это, но долг перед страной все-таки значил для него больше. Кроме того, Филип понимал в душе, что отец одобрил бы его поступок. Он должен был сделать это, как бы ни рассердилась и ни расстроилась Эдвина.

Даже профессора в Гарварде понимали его. С их точки зрения, именно так обязан вести себя настоящий мужчина. Но Эдвине его поступок казался предательством, и она все еще смотрела на него сквозь слезы, когда распахнулась дверь и в гостиную вбежал Джордж.

Как обычно, он куда-то несся сломя голову и не сразу заметил сестру. С низко склоненной головой и разметавшимися по спине длинными темными волосами она стояла неподвижно — оттуда, где он остановился, нельзя было увидеть Филипа.

— Эй, Вин, что такое?.. Что-то случилось? — Джордж замер в недоумении.

Эдвина медленно повернулась к нему. Со стопкой книг в руках, взъерошенными темными волосами и раскрасневшимися на воздухе щеками, он казался совсем мальчишкой. Встревоженный, он уставился на сестру. Когда же к нему подошел Филип и Джордж увидел серьезное лицо брата, он разволновался еще сильнее.

— Да что это с вами?

— Твой брат записался в добровольцы. — Эдвина произнесла это так, словно обвиняла Филипа в убийстве.

Несколько секунд Джордж молчал. Затем его глаза зажглись восторгом. Забыв об Эдвине, он шагнул к брату и крепко хлопнул его по плечу.

— Здорово, старина! Дай им жизни! — Внезапно он вспомнил про Эдвину, а та шагнула к братьям и резким движением отбросила назад свои длинные волосы.

— А что, если ему дадут жизни, Джордж? Что, если все выйдет наоборот? Если убьют его? Что тогда? Ты тоже будешь радоваться, как сейчас?

И что ты станешь делать? Тоже отправишься туда «дать им жизни»? Подумайте об этом, вы, оба! Подумайте, что вы делаете. Прежде чем предпринимать что-либо, подумайте о семье, о том, что будет с нами. — Она прошла мимо них, обернулась к Филипу и не терпящим возражений тоном заявила:

— Я не отпускаю тебя, Филип. Скажешь, что не подумал. Я не пущу тебя на эту бойню.

Хлопнув дверью, Эдвина взбежала по ступенькам в свою комнату.

Глава 19

— Почему Филип приехал домой? — спросила Алексис, расчесывая волосы кукле. — Его выгнали из университета?

Фанни и Тедди тоже были в недоумении. Эдвина молча кормила их завтраком.

Накануне вечером двое старших братьев ходили в клуб, где любил бывать их отец, наверняка они встретили там Бена, но она еще не успела спросить Филипа, о чем они говорили.

— Филип соскучился без нас, вот и приехал. Эту фразу она произнесла очень серьезно и не стала развивать тему дальше. Но по ее лицу даже Тедди понял, что Эдвина что-то от них скрывает.

Дети позавтракали. Эдвина поцеловала каждого и отправила в школу, а сама пошла в сад, чтобы подобрать валявшиеся в траве розы. Она совсем забыла о них, и цветы завяли, но теперь это не имело никакого значения.

В свете последних событий все утрачивало смысл. Она пребывала в полной растерянности, но знала, что сделает все, чтобы остановить Филипа. Он не имел права вот так взять и уехать, чтобы бросить их, а самое главное — рисковать своей жизнью.

Эдвина отнесла розы в дом и собиралась уже позвонить Бену, чтобы обсудить возникшую ситуацию, но тут в комнату вошел Джордж. Как всегда, он опаздывал в школу, и она уже собиралась отругать его, но посмотрела ему в глаза и замерла на полуслове. Еще немного — и он будет совсем взрослым, как Филип.

— Ты действительно станешь удерживать его, Вин? — Слова прозвучали спокойно, грустно, словно Джордж, сомневаясь в бессмысленности такой попытки, понимал, что разговор необходим.

— Да, стану! — Небрежно ткнув розы в вазу, она сердито посмотрела на него. — Сначала он должен был посоветоваться со мной.

Джорджу следовало осознать, что эти слова относятся и к нему тоже. Нет, она не потерпит такого ни от одного из них, а ведь Джордж достаточно горяч, чтобы отправиться в Европу вслед за братом.

— Не надо, Вин. И папа не одобрил бы тебя. Он считал, что нужно отстаивать собственные убеждения.

Она посмотрела на него исподлобья и, отчеканивая каждое слово, произнесла:

— Отца больше нет. — Еще никогда она не говорила столь резко. — И отец не одобрил бы того, что Филип хочет оставить нас одних. Ведь теперь все обстоит иначе.

— Я остаюсь с вами, — сказал негромко Джордж, но она лишь покачала головой.

— Ты скоро уедешь в Гарвард.

Учеба в Гарварде считалась семейной традицией, и Джорджа уже зачислили на первый курс. Она вовсе не собиралась держать их возле своей юбки, но просто не хотела, чтобы их убили.

— Не вмешивайся, Джордж, — предупредила Эдвина. — Это наше с ним дело.

— Отнюдь нет, — сказал он, — это его личное дело. Ему решать, стоит ли отстаивать собственные убеждения. Тебе и самой не понравится, если кто-то станет делать это за него, Вин. Он должен поступать по совести, даже рискуя причинить нам боль. Я понимаю Филипа, и ты должна понять его тоже.

— Я ничего никому не должна. — Она резко отвернулась, чтобы скрыть слезы, и сказала:

— Иди, а то опоздаешь.

Джордж неохотно пошел к двери. В холле он встретил Филипа.

— Как она? — шепотом спросил тот. Вчера братья проговорили до поздней ночи.

Филип не изменил своего решения. Он должен ехать.

— По-моему, плачет, — шепнул Джордж в ответ.

Он махнул брату рукой, улыбнулся и выскочил за дверь. Он опять опаздывал, но теперь это не имело никакого значения. Учеба почти завершилась. Скоро последний звонок, а в сентябре — Гарвард. Школа существовала лишь для того, чтобы встретиться с друзьями, пофлиртовать с девчонками — словом, хорошо провести время до обеда. Ему нравилось ходить в школу, но он никогда не был прилежным учеником вроде Филипа.

Жаль, конечно, что брат уходит на фронт, но Джордж не сомневался, что Филип прав, а Эдвина — нет. Будь жив их отец, он сказал бы Эдвине то же самое, но его, к сожалению, не было. А Филип уже взрослый и ведет себя как настоящий мужчина.

Чуть позже Филип нашел Эдвину в саду и попытался продолжить разговор с ней, но она яростно полола сорняки и притворялась, будто ничего не слышит. Потом, повернувшись к нему, она откинула с лица волосы. По ее щекам текли слезы.

— Если ты не ребенок, так веди себя, как подобает мужчине, и останься с нами. Из-за тебя я пять лет возилась с этой проклятой газетой, так что же мне делать теперь? Забыть о ней?

Газета была совершенно ни при чем, и они оба понимали это. На самом деле она хотела сказать, что боится. Так боится, что не может даже думать об отъезде брата, и сделает все, чтобы не пустить его в Европу.

— Газета может подождать. Дело не в газете, ты и сама это прекрасно понимаешь.

— Дело в том… — Она хотела привести новые аргументы, но язык не слушался ее.

Филип стоял перед ней такой сильный, молодой. Господи, сколько надежд связывала она с ним! Он не сомневался в собственной правоте и хотел, чтобы она поняла его, но это было выше ее сил.

— Дело в том, — прошептала она и протянула к нему руки. Он шагнул ей навстречу. — Дело в том, что я так люблю тебя, — она всхлипнула, — ну, пожалуйста, Филип, не уезжай…

— Эдвина, я должен.

— Ты не можешь…

Она думала о себе, о Фанни, о Тедди и об Алексис. Ведь он так нужен им всем. А если он уедет, с ними останется только Джордж. Легкомысленный Джордж с его детскими шалостями, с консервными банками, привязанными к лошадиному хвосту, с ручками, которые он «брал на время» из оставленных на улице автомобилей, с мышами, которых он выпускал в классе во время уроков… Милый родной мальчуган, целовавший ее перед сном, а как нежно его руки обнимали Фанни… еще вчера совсем мальчишка… а осенью Джордж тоже уедет. Внезапно все изменилось, как уже было однажды, но теперь у нее не было никого, кроме детей, и она не хотела терять их.

— Пожалуйста, Филип…

Ее взгляд умолял, и он почувствовал себя виноватым. Он приехал в Калифорнию сообщить о своем решении и, естественно, предвидел подобную реакцию, но все же…

— Без твоего согласия я никуда не поеду. Я не знаю, как мне быть, но если ты действительно так хочешь и если ты не сможешь обойтись без меня, тогда я откажусь. — Филип с тоской посмотрел на нее, и по его глазам Эдвина поняла, что у нее нет выбора: она должна отпустить его.

— Но если тебе все-таки остаться?

— Не знаю… — Филип печально осмотрел мамин сад, вспомнил ее и отца, которых они так любили, и вновь повернулся к сестре:

— Мне кажется, я всегда буду чувствовать себя виноватым, я не имею права позволять кому-то еще воевать за нас. Эдвина, я хочу быть там.

Его уверенный и спокойный вид повергал ее в отчаяние. Она не понимала, чем война притягательна для мужчин, но была уже готова примириться с неизбежным.

— Но почему? Почему именно ты?

— Потому что хоть для тебя я все еще ребенок, на самом деле это не так. Я вырос, Эдвина.

Она молча кивнула, распрямилась, отряхнула юбку, вытерла ладони. Прошло довольно много времени, прежде чем она, глядя ему в глаза, сказала:

— Я согласна.

Ее голос дрогнул, но она уже решилась. Хорошо, что он приехал, чтобы поговорить с ней. Не сделай Филип этого, Эдвина никогда бы не смогла его понять. Даже сейчас она не была уверена в правильности его поступка, но она уважала брата. В одном он прав: он больше не мальчик. И должен сам отвечать за принятые решения.

— На что согласна? — Филип растерялся оттого, что сестра так неожиданно уступила. Она улыбнулась.

— Я благословляю тебя, глупыш. Я предпочла бы, чтоб ты остался, но ты вправе сам определять свою судьбу. — Эдвина вновь погрустнела. — Пожалуйста, возвращайся.

— Я обещаю… я клянусь… — Он обнял ее и крепко прижал к груди.

Они долго стояли так, а Тедди смотрел на них из окна.

Глава 20

Весь вечер братья провели вместе. Филип укладывал чемодан и предложил Джорджу захватить с собой в Гарвард кое-что из его вещей. Далеко за полночь они спустились в кухню, чтобы перекусить.

Джордж оживленно болтал, размахивая куриной ножкой, желал брату удачи, говорил о хорошеньких француженках, но Филипу было совсем не до них.

— Береги Эдвину, — сказал он и предостерег Джорджа от искушений вольной жизни в Гарварде.

— Да брось ты! — Джордж ухмыльнулся, разливая пиво.

Филип уже упаковал свой багаж, и до утра оставалось еще много времени. Братьям не хотелось расставаться этой ночью, и Джордж знал, что Эдвина не рассердится, даже если они выпьют лишнего: сегодня особая ночь.

— И тем не менее не доставляй ей лишних хлопот, — настаивал Филип. — Ей было трудно заботиться о нас все эти годы.

Минуло пять лет со дня трагической гибели их родителей.

— Ну, мы вели себя не так уж плохо. — Джордж улыбнулся, отхлебнул пива и попробовал представить своего брата в военной форме. Ему бы форма очень пошла, и Джордж пожалел, что не может поехать с ним.

— Если бы не мы, она, возможно, вышла бы замуж, — продолжал Филип задумчиво. — А может, и нет. По-моему, ей так и не удалось преодолеть свою любовь к Чарльзу. И, кто знает, удастся ли…

— Не думаю, что она к этому стремится, — сказал Джордж. Он хорошо знал характер своей сестры.

Филип кивнул.

— Ты только не огорчай ее. — Он ласково посмотрел на брата и поставил стакан. Затем улыбнулся и взъерошил волосы Джорджа. — Я буду скучать по тебе, парень. Желаю тебе успешной учебы в Гарварде.

— А тебе удачи, братец. — Джордж улыбнулся, думая о приключениях брата во Франции. — Может, мы еще увидимся в Европе…

— И не думай об этом, — Филип покачал головой, — ты нужен здесь. — По его глазам было видно, что он действительно так считает.

Джордж вздохнул и произнес:

— Знаю. — А затем продолжил непривычно серьезным тоном:

— Помни, что ты должен обязательно вернуться.

То же самое уже сказала Эдвина, и Филип молча кивнул.

В начале третьего ночи братья разошлись по своим комнатам, и когда утром они появились в столовой, то выглядели невыспавшимися. Эдвина сама приготовила им завтрак. Она улыбнулась при виде их сонных лиц.

— Поздно легли вчера? — спросила она, разливая кофе.

Фанни уставилась на Филипа. Она никак не могла поверить, что он опять уезжает, и чувствовала, что Эдвина ужасно огорчена его отъездом.

Филипа провожали всей семьей. Эдвина села за руль, и всю дорогу в машине царила атмосфера неестественного оживления.

На платформе еще несколько таких же, как он, молодых людей ждали прибытия поезда. Добровольцев было немало, хоть и прошло всего девять дней с того момента, как Соединенные Штаты вступили в войну.

Алексис, которой недавно исполнилось одиннадцать лет, выглядела особенно грустной.

— Будь осторожен, — попросила тихо Эдвина, отведя Филипа в сторону.

Джордж без конца повторял свои старые шутки. Как бы то ни было, но малыши смеялись. У Эдвины же внезапно защемило сердце, когда вдали, еще невидимый, загудел паровоз.

Но вот он подъехал к станции. Малыши грустно смотрели, как Джордж помогает брату таскать багаж.

— Когда ты вернешься? — Тедди прижался к Филипу и не хотел отходить от него.

— Скоро… Будь хорошим мальчиком… Не забывайте писать…

Паровозный гудок заглушил его слова. Филип быстро поцеловал младших сестер и братьев и обнял Эдвину.

— Держись… все будет в порядке… скоро вернусь, Вин… Боже мой… я буду так скучать… — Его голос дрогнул.

— Береги себя, — шепнула она, — и возвращайся скорее… Мы тебя любим…

Раздался крик кондуктора, и все провожающие столпились на платформе. Эдвина прижала к себе Тедди, а Джордж взял за руки Алексис и Фанни.

Поезд тронулся и медленно, но неумолимо стал набирать скорость.

Все похолодело внутри у Эдвины. Только бы он вернулся живой и невредимый! Они махали вслед и уже не могли видеть, как по лицу Филипа потекли слезы. Он не мог поступить иначе… но, господи… как он будет по ним скучать.

Глава 21

Ожидание казалось бесконечным. Время от времени от Филипа приходили письма. Зимой он участвовал в битве при Камбре. Его часть сражалась вместе с англичанами, и поначалу дела шли неплохо, лучше, чем при Пашендиле, где погибло почти полмиллиона. Но через десять дней немцы контратаковали, и британские соединения вынуждены были уступить большую часть завоеванной территории.

В страшном волнении читала Эдвина о колоссальных людских потерях. Она постоянно думала о брате. Он писал о нелегкой солдатской жизни, о том, что он всех их очень любит и скучает по дому, описывал то, что сумел повидать в чужих краях, но никогда не упоминал о страхе и унынии, с которыми он взирал на ежедневную гибель людей, молясь о собственном спасении.

В Штатах повсюду висели плакаты, призывающие записываться в добровольцы.

— Наш Джордж тоже станет героем? — спросила Фанни накануне Дня Благодарения.

При мысли о том, что Джордж последует примеру брата, Эдвина приходила в ужас.

— Нет-нет. — Она нахмурилась.

Дни и ночи Филип не выходил у нее из головы, и слава богу, что Джордж с осени приступил к учебе в Гарварде. Он звонил иногда, а редкие письма свидетельствовали, что все идет нормально, хотя по содержанию они существенно отличались от того, что писал Филип в свои студенческие годы.

Джордж рассказывал о новых знакомых, о друзьях, о вечеринках в Нью-Йорке, о девчонках, с которыми встречался. Он написал, что скучает по Калифорнии, чем очень удивил Эдвину. С восторгом он рассказывал о новом фильме Чарли Чаплина. Он все так же обожал кино и однажды написал длинное письмо, в котором как профессионал разбирал достоинства и недостатки увиденных фильмов и объяснял, что и как лично он сделал бы по-другому. Его намерение снимать фильмы приобретало серьезный характер. Однако предстоял еще довольно длинный путь от университетской скамьи до сказочного Голливуда.

В Европе по-прежнему бушевала война и смерть. Филип отморозил пальцы — к счастью, Эдвина не знала об этом. Сидя за праздничным столом, они молились за старшего из своих братьев.

— …И, господи, благослови Джорджа тоже, — торжественно добавил Тедди, — который не станет героем, потому что моя сестра Эдвина не разрешает ему этого.

Услышав такое объяснение, Эдвина улыбнулась. В свои семь лет он оставался пухленьким забавным малышом и был очень к ней привязан. Родителей он совсем не помнил и почти никогда не спрашивал о них.

День выдался погожий, и после праздничного обеда они пошли в сад. Алексис и Фанни качались на качелях, а Тедди гонял мяч. После отъезда старших братьев жизнь в доме стала тихой и размеренной.

Эдвина предложила написать вечером письмо Филипу. Она надеялась, что позвонит Джордж. Он праздновал День Благодарения в Бостоне со своими друзьями.

Вечером, после праздничного ужина, дети отправились спать. Эдвина еще читала, когда поздно ночью раздался звонок в дверь. Она испуганно вскочила и побежала вниз, боясь, что трель звонка разбудит детей.

Она накинула халат и босиком подошла к двери. Осторожно открыла, решив, что это пришел один из друзей Джорджа, забывший спьяну, что тот уехал в Гарвард.

— Вам кого? — спросила она.

В бликах лунного света, заливавшего полутемную прихожую, она казалась совсем девочкой.

У крыльца стоял незнакомый мужчина с телеграммой в руке. Она посмотрела на него изумленно.

— Твоя мама дома? — спросил незнакомец.

— Я… нет… Вы, наверное, имеете в виду меня? — Она нахмурилась. — В чем дело?

У Эдвины екнуло сердце и перехватило дыхание, когда мужчина громко и отчетливо прочитал ее имя на телеграмме. Вручив ее, он торопливо сбежал вниз по ступенькам и, не оглядываясь, исчез в темноте ночи.

Закрыв дверь, Эдвина прислонилась к ней на несколько секунд. Она уже понимала, что содержится в телеграмме. Почтальон не разносит добрые вести после полуночи.

Она прошла в гостиную, зажгла лампу и медленно опустилась на стул. Распечатав телеграмму, она начала читать, и невыносимая боль пронзила ее сердце. Не может быть… невозможно… пять лет назад на «Титанике» ему удалось спастись… а теперь…

«С глубоким прискорбием извещаем, что ваш брат рядовой Филип Бертрам Уинфилд, сегодня, 28 ноября 1917 года, пал смертью храбрых в битве при Камбре. От имени и по поручению Департамента вооруженных сил Соединенных Штатов Америки уполномочен выразить соболезнования вам и вашей семье…» И дальше — подпись человека, имени которого она никогда не слышала.

Всхлипывая, Эдвина перечитала телеграмму добрый десяток раз, молча поднялась и погасила свет.

Заливаясь слезами, она поднялась наверх и остановилась в коридоре. До ее сознания дошло, что он больше никогда сюда не вернется… как и их родители, которых он пережил всего на пять лет.

Она тихо плакала, стоя с этой ужасной телеграммой в руках, когда вдруг заметила, что из темноты на нее смотрит чье-то детское личико. Это была Алексис. Уже давно она смотрела на старшую сестру, понимая, что случилось нечто страшное, и не решаясь подойти.

И когда наконец Эдвина протянула к ней руки, Алексис догадалась, что Филипа больше нет. Очень долго они стояли в коридоре, пока Эдвина немного не успокоилась. Они легли в спальне Эдвины, крепко обнялись и молча пролежали до самого утра, сломленные горем и ища друг у друга утешения и сил, чтобы пережить это страшное несчастье.

Глава 22

— Алло!.. Алло! — За три тысячи миль слышимость была отвратительная, и Эдвине приходилось кричать.

Она ждала два дня, пока Джордж вернется в Гарвард после праздника. Наконец кто-то ответил.

— Мистера Уинфилда, пожалуйста. — Вновь послышался продолжительный треск, а затем Джордж взял трубку. Несколько секунд она молчала.

— Алло! — кричал он. — Алло!.. Кто это? Джордж уже подумал, что прервалась связь, но Эдвине удалось собраться с духом и заговорить. Она не знала, с чего начать, а необходимость выкрикивать каждое слово еще более усложняла задачу. У нее было какое-то ощущение нереальности происходящего. Джордж еще ничего не знает о смерти брата. Уже два дня они живут в кошмаре, а он тем временем развлекался в Бостоне.

Дети плакали не переставая. Так уже было однажды, пять лет назад, хотя они и не помнили об этом. И тогда с ними был Филип.

— Джордж, ты слышишь меня?

— Да!.. С тобой все в порядке? — Он едва различал сквозь помехи ее голос.

Ответ дался Эдвине не сразу. Слезы навернулись ей на глаза, и внезапно она подумала, что звонить, пожалуй, не стоило.

— Филип… — начала она, и, прежде чем услышать следующее слово, Джордж все понял, и кровь застыла у него в жилах. — Два дня назад мы получили телеграмму. — Она всхлипнула. — Он убит во Франции… Он… — ей вдруг показалось, что нужно сообщить подробности, — пал… смертью храбрых…

Больше она не могла произнести ни слова. Стоя на лестнице, дети смотрели на нее.

— Еду домой, — только и сказал он, и слезы покатились по его щекам. — Еду домой, Вин… Держитесь.

Алексис тем временем медленно поднялась в комнату родителей, куда давно уже не заглядывала. Но теперь она хотела остаться здесь, наедине с собственными мыслями о старшем брате.

— Джордж, — Эдвина едва могла говорить, — тебе не обязательно приезжать… у нас… все в порядке. — Однако она сама не верила в свои слова. — Мы любим тебя…

Он плакал и не стеснялся своих слез. Как несправедливо устроен мир! Эдвина была права. Зря она отпустила Филипа. Он понял это слишком поздно.

— Я приеду через четыре дня.

— Мы встретим тебя… — Эдвина подумала, что Джорджу легче будет перенести горе в кругу родных, и не стала больше уговаривать его остаться в Гарварде.

— До свидания… Постой… малышня в порядке?

Дети бродили по дому заплаканные и притихшие, а Алексис снова замкнулась в себе и надолго исчезала в родительской спальне.

— Ничего. — Она перевела дыхание и постаралась не думать о Филипе и о том, как он умер, один, среди окопной грязи. Бедный мальчик… О, если бы только она смогла удержать его тогда!..

— Увидимся через четыре дня.

Она медленно повернулась к Фанни и Тедди, которые тихо плакали, сидя на ступеньках лестницы. Они прижались к ней, и Эдвине с большим трудом удалось развести их по комнатам. Однако спать они легли вместе, даже Алексис спустилась, чтобы присоединиться к ним. Эдвина не беспокоила ее. Она знала, куда ушла девочка, и понимала, что ей нужно побыть одной, вспоминая Филипа. Так иди иначе, но каждый из них думал только о нем.

Они говорили допоздна, вспоминали, каким хорошим был Филип. Высокий, красивый, серьезный, ответственный, спокойный, как он любил их всех! Он обладал многими положительными качествами, и с болью в сердце Эдвина осознавала, насколько ей будет теперь тяжело без него.

Дети не отходили от старшей сестры. Эдвина вспомнила ту ужасную ночь… Тогда, в шлюпке, испуганные, одинокие, они вот так же цеплялись друг за друга, не зная, доведется ли увидеться вновь, а вокруг грозно дышал океан.

Четыре дня прошли в тоске и печали, но с приездом Джорджа дом ожил. Он просто не мог передвигаться спокойно — бегал по лестницам, хлопал дверьми, вихрем врывался в кухню. Наблюдая за ним, Эдвина не могла сдержать улыбку. При встрече Джордж крепко прижал ее к груди, и они замерли, оплакивая погибшего брата.

— Я рада, что ты приехал, — призналась она после того, как уложили младших. Эдвина грустно посмотрела на Джорджа. — Здесь так одиноко без него. Жизнь стала совсем другой теперь, когда он… больше не вернется. Я не могу заходить в его комнату.

Джордж кивнул. Он был там и не мог без слез смотреть на вещи Филипа. Ему все время казалось, что Филип вот-вот войдет.

— Как странно, правда? — сказал он. — Продолжаешь думать, что он еще жив и скоро вернется… Но ведь это не так, Эдвина… правда?

Она кивнула и вновь подумала, каким серьезным человеком был Филип, каким надежным, как он помогал ей воспитывать детей. Не то что Джордж со своими дурацкими шутками и розыгрышами.

— Раньше я точно так же вспоминала маму… папу… и Чарльза… — созналась Эдвина. — Надеялась, что они вернутся, но — напрасно.

— Я тогда, видимо, был еще недостаточно взрослым, чтобы понять всю серьезность того, что с нами случилось, — сказал он спокойно, — но теперь… Как тяжело тебе пришлось, Вин… Чарльз и все остальное. С тех пор ты никого из мужчин не замечаешь. Я имею в виду… после Чарльза…

Он знал, что Бен пробовал ухаживать за ней, но так и не добился взаимности. Других поклонников Джордж у сестры что-то не заметил.

Эдвина улыбнулась и покачала головой.

— Не думаю, что смогу полюбить кого-нибудь еще. Наверное, Чарльз навсегда останется моей единственной любовью, — сказала она задумчиво и тихо.

— Но ведь это не правильно… в этой жизни ты достойна лучшей доли. И неужели ты не хочешь иметь собственных детей?

Засмеявшись, она вытерла слезы.

— Спасибо большое, с меня хватает и братьев с сестрами. Ты со мной не согласен?

— Но это не одно и то же. — Джордж сохранял абсолютно серьезный вид, а она опять засмеялась.

— Разница невелика! Я обещала маме, что позабочусь о вас, и я сдержала слово. Мне кажется, этого вполне хватит. А кроме того, я уже не так молода.

Эдвина, видимо, не слишком жалела об ушедшей юности. Куда сильнее переживала она утрату горячо любимых людей и тем больше ценила тех, кто остался рядом.

— Когда ты собираешься вернуться в Гарвард?

Джордж серьезно посмотрел на нее и ответил не сразу:

— Хочу поговорить с тобой об этом… но не сегодня… пожалуй, завтра. — Джордж знал, что сестра огорчится, но он принял решение еще до того, как приехал домой.

— Что-нибудь не так? Что-то случилось в университете?

От Джорджа можно было ожидать чего угодно, она в глубине души была ко всему готова. Несмотря на напускную серьезность, он оставался тем же жизнерадостным мальчишкой, что и раньше. Слегка обиженный, он покачал головой.

— Нет, в университете все в порядке, Вин. Но я не собираюсь возвращаться.

— Что? — Она посмотрела на него в полном недоумении. Все мужчины в их семье закончили Гарвард. Три поколения. И Тедди тоже отправится туда, вслед за Джорджем, а потом и их дети.

— Я не собираюсь возвращаться. Он говорил твердо и уверенно, как тогда Филип, и Эдвина почувствовала это.

— Почему?

— Потому что я нужен здесь. И, если честно, мне нечего там делать. В университете мне было хорошо и весело, но я хочу другого, Вин. Совсем другого. Я хочу окунуться в реальную жизнь… Мифология и переводы с греческого годились для Филипа, но не для меня. У меня иные интересы. Я лучше найду себе работу в Калифорнии.

Эдвину очень огорчило принятое Джорджем решение, но она уже понимала, что разубедить его невозможно. Она знала упрямый и настойчивый характер брата. Ее очень огорчало, что Джордж останется без диплома.

Несколько дней они обсуждали ситуацию, наконец она посоветовалась с Беном, и через две недели Джордж начал работать в отцовской газете. По-видимому, он оказался прав: теперь, когда Филипа не стало, только Джордж мог со временем возглавить редакцию.

Эдвина с улыбкой наблюдала, как утром он собирается на работу. Казалось, что маленький мальчик играет во взрослые игры.

Вечно опаздывая, он пулей выскакивал из кровати, кое-как напяливал пиджак и галстук и, наконец появившись в столовой, дразнил и отвлекал младших от завтрака. Затем опрокидывал три стакана молока, скармливал кошке свою овсянку, рассовывал по карманам фрукты и бежал к двери, сообщая на ходу, что позвонит в обед. Он неизменно выполнял свое обещание, но разговор обычно начинался с шутки, а заканчивался вопросом, не возражает ли сестренка, если вечером он пойдет в гости. Она, естественно, не возражала.

О любовных увлечениях Джорджа уже давно ходили легенды, и как только стало известно, что он вернулся, приглашения посыпались будто из рога изобилия. Крокеры, де Янги, Спреклесы и многие другие хотели видеть у себя его и Эдвину, но она предпочитала оставаться дома.

Иногда она все-таки соглашалась пойти в гости, и тогда Джордж прекрасно исполнял роль галантного кавалера, но Эдвина уже не получала прежнего удовольствия от развлечений. Зато Джордж радовался как ребенок. К своей работе он относился куда прохладнее.

Несколько раз она брала его с собой на ответственные ежемесячные совещания в редакции, но потом обнаружила, что после обеда он неизменно исчезал, и после тщательного расследования выяснялось, что он ходил в кино.

— Ради бога, Джордж, будь серьезнее. Ведь однажды тебе придется возглавить газету.

Он извинился, пообещал, что такого больше не будет, но через месяц история повторилась, и ей пришлось пригрозить ему лишением зарплаты.

— Не могу заставить себя, Эдвина, это выше моих сил. Все кланяются и расшаркиваются, называют меня мистером Уинфилдом, а я ничего не могу понять. Мне все время кажется, что обращаются к моему отцу, который где-то рядом.

— Так привыкай, черт возьми! Уж мне бы это не составило труда!

Она не на шутку разозлилась, но Джордж заявил, что устал от понуканий.

— А почему ты сама не хочешь взять газету в свои руки? — резко спросил он. — Ты и так ведь всем командуешь: детьми, хозяйством, мной, если получается, и Филипу ты тоже постоянно указывала, что делать!

Она дала ему пощечину, и он устыдился своих слов. Последовали длинные извинения, он знал, что задел ее за живое, и теперь раскаивался.

— Прости, Эдвина… Я сказал, не подумав…

— Ты действительно так считаешь, Джордж? Тебе в самом деле так кажется? — По ее щекам катились слезы. — Но что же мне было делать после смерти родителей? Сдаться? Выскочить замуж, а вас сдать в приют? Отправиться в Англию и плясать под дудку тети Лиз и дяди Руперта, ? Скажи мне.

Она разрыдалась. Впервые за многие годы она позволила себе высказаться, и на душе стало чуть легче.

— Папу и Филипа не пустили в шлюпку… только женщин и детей… а тебе разрешили, потому что офицер видел, что ты еще маленький… а мама не могла… она решила остаться с мужем. Филип говорил, что она отказалась сесть в последнюю шлюпку. Она решила умереть вместе с папой. — Пять лет она не позволяла себе говорить об этом вслух. Почему Кэт захотела умереть вместе с мужем? — И кто остался, Джордж? Кто? Я… и ты. Тебе было всего двенадцать… Да шестнадцать Филипу… Мне пришлось… Я делала все что могла… и если тебе это не по вкусу, извини.

Она отвернулась, пряча от него опухшее от слез лицо.

— Прости меня, Вин… Что я наделал!.. Я люблю тебя… ты лучше всех… и только ты могла… Извини, я не нарочно… я не папа… и не Филип… и не ты… я такой, какой есть, и ничего не могу с этим поделать. — Джордж понимал, что обидел ее, и в его глазах тоже заблестели слезы. — Я не копия отца и Филипа. И университет — это не то, что мне нужно, Вин. И с газетой у меня ничего не выходит. Вряд ли я смогу измениться… — Он заплакал и повернулся к ней:

— Прости меня, пожалуйста.

— Чего же ты хочешь? — мягко спросила она.

Она любила его таким, какой он был.

— Я всегда хотел только одного, Вин. Снимать фильмы в Голливуде. — Ему еще не было девятнадцати, и подобная идея казалась Эдвине совершенно нелепой.

— Но как ты попадешь туда? Его глаза оживленно заблестели.

— Дядя одного моего знакомого — директор студии. Он сказал, что я могу ему позвонить.

— Джордж, — вздохнула она, — это абсолютно нереально.

— Откуда ты знаешь? Может, из меня получится великолепный продюсер?

Они улыбнулись друг другу сквозь слезы. С одной стороны, ей не хотелось разочаровывать его, с другой — она понимала, сколь призрачны его надежды.

— Эдвина, — он умоляюще смотрел ей в глаза, — разреши мне попытаться.

— А если я скажу нет?

— Что ж, я останусь и буду слушаться тебя. Но обещаю, если ты меня отпустишь, я каждую неделю буду приезжать домой.

Она засмеялась:

— А что мне делать с девчонками, которых ты притащишь следом?

— Оставим их в саду. — Он ухмыльнулся. — Так ты разрешишь?

— Возможно, — сказала она и грустно посмотрела на него. — А что прикажешь делать с папиной газетой?

— Не знаю, но думаю, у меня все равно ничего не получится.

Уже несколько лет газета было головной болью Эдвины, она чувствовала, что, если кто-то из профессионалов не возьмет дело в свои руки, она либо потребует колоссальных дотаций, либо дни ее сочтены.

— Видимо, ее придется продать. Один Филип хотел попробовать себя на этом поприще.

Кто знает, какое занятие выберет восьмилетний Тедди, а сама она не хотела заниматься газетой всю жизнь.

Джордж грустно посмотрел на нее.

— Я не Филип, Вин.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Но что поделаешь, у каждого в жизни своя дорога…

— Вин, ты… — Он не договорил, но она засмеялась и кивнула.

— Да, злодей, поезжай… брось меня одну, — поддразнила она брата.

Семь месяцев назад, когда погиб Филип, он приехал, потому что был нужен ей, но она понимала, что работа в газете не для Джорджа. Кто знает, возможно, когда-нибудь он станет неплохим продюсером.

— А кто этот человек, ну, дядя твоего приятеля? Он известен? Влиятелен?

— Один из лучших в Голливуде.

Джордж назвал какую-то фамилию, и, взявшись за руки, они вышли из отцовского кабинета. Оставалось полно нерешенных проблем, но судьба Джорджа была предопределена. Он едет в Голливуд, какой бы нелепой ни выглядела эта затея.

Глава 23

Джордж уехал в конце июля, сразу после ежегодного отдыха на озере Тахо. Они по-прежнему ездили в то же местечко, которое снимали у давних друзей своих родителей. Эдвина и дети очень любили его. Там можно было насладиться тишиной, погулять, поплавать, а Джордж, как всегда, демонстрировал незаурядное мастерство ловли рыбы. В этом году Джордж уезжал в Голливуд, и Уинфилды особо дорожили каждым днем, проведенным вместе.

Они часто вспоминали Филипа. Его гибель и отъезд Джорджа лишили Эдвину надежды передать газету кому-то из братьев. Она твердо решила ее продать.

Вернувшись в Сан-Франциско, она попросила Бена поговорить с де Янгами. Прошло два дня, как Джордж отправился в Лос-Анджелес, но телефон не умолкал ни днем, ни ночью: звонили его многочисленные друзья и подружки.

Эдвина сомневалась, что брат добьется успеха в Голливуде, да и Джордж был еще слишком юн, чтобы серьезно думать о карьере, но никакие другие профессии его не интересовали. Газеты постоянно писали о скандальной личной жизни кинозвезд, их экстравагантных нарядах, роскошных автомобилях и шумных попойках. Он был слишком юн и неискушен для всего этого, но она доверяла брату и считала, что лучше увидеть все собственными глазами и либо добиться успеха, либо забыть об этом навсегда.

— Как ты думаешь, Бен, может, стоит подождать с продажей газеты? Вдруг Джордж вернется, когда у него ничего не получится в Голливуде, а ее уже нет?

Она никак не могла решиться, но дела в газете шли все хуже, и за последнее время доходы существенно сократились. Она была обречена.

— К тому времени, когда он одумается, газеты все равно уже не будет. — Бен говорил правду, хотя и не одобрял принятое решение. Но другого выхода, видимо, не оставалось.

Де Янги не заинтересовались их предложением, но через месяц позвонили издатели из Сакраменто и сообщили, что они давно хотели приобрести газету в Сан-Франциско и «Телеграфсан» абсолютно отвечает всем их требованиям. Они предлагали хорошую сумму, и Бен посоветовал Эдвине согласиться.

— Я должна подумать.

Эдвина еще колебалась, но Бен рекомендовал ей не тянуть, иначе покупатели из Сакраменто могут и отказаться. Вырученные деньги обеспечили бы им безбедную жизнь лет на пятнадцать-двадцать.

— А что потом? — спросила она Бена. — Что будет потом?

Через двадцать лет ей исполнится сорок семь, и без мужа, без профессии, без семьи она может рассчитывать только на помощь Джорджа либо кого-то из младших. Ей не слишком нравилась такая перспектива, поэтому она не хотела торопиться. Но, с другой стороны, оставить все как есть тоже не удастся.

Бену стало жаль ее, но он никогда не решился бы сказать об этом вслух.

— У тебя есть возможность вложить деньги в какое-то новое дело. Существует целый ряд вариантов, о которых стоит подумать.

А кроме того, она могла бы выйти замуж за него или за кого-нибудь другого. Но Эдвина считала, что в двадцать семь лет эту мысль лучше оставить. Слишком поздно. Не следует и размышлять на эту тему. Она просто выполнила свой долг. Вот и все. И она ни о чем не жалела. Вспомнив, как перед отъездом сияло от радости лицо Джорджа, она вдруг почувствовала, что жизнь уходит, уходит невозвратимо. Но что толку об этом думать?

Письма Джорджа о голливудской жизни забавляли всех. Они покатывались со смеху, читая, как песик одной нарядной дамы помочился на любимую ручную змею какой-то восходящей кинозвезды и тем самым чуть не сорвал съемки. Джордж быстро освоился на новом месте и, судя по всему, был очень доволен своей работой. Дядя приятеля сдержал обещание, и Джордж осваивал профессию ассистента оператора. Через пару недель его ожидала первая съемка.

— Теперь он станет кинозвездой? — спросила Фанни вскоре после отъезда Джорджа. В десять лет мир кино казался ей чудесным, как сказка.

Но еще больший интерес к судьбе брата проявляла двенадцатилетняя Алексис. Она обещала стать настоящей красавицей, и грустная задумчивость придавала особое очарование ее лицу. Она уже обращала на себя внимание прохожих, и это внушало Эдвине тревогу.

Алексис так и не смогла до конца оправиться после смерти родителей, тяжело перенесла она и гибель Филипа. В кругу семьи она держалась нормально, но при появлении незнакомых людей тут же замыкалась в себе. Она обожала Джорджа, ходила за ним как тень и не ложилась спать, часами сидя на лестнице, дожидаясь, пока он вернется из гостей. Алексис особенно привязалась к нему после смерти Филипа.

Ей очень хотелось навестить Джорджа, и Эдвина не смогла ей отказать, хотя он обещал приехать на День Благодарения.

Незадолго перед этим она оформила сделку с покупателями газеты из Сакраменто. Ее нерешительность обернулась к лучшему: они заплатили даже больше, чем предлагали сначала. Тем не менее Эдвина понимала, что отныне придется сократить расходы, чтобы денег хватило надолго.

Но все-таки ей было жаль газету. В последний раз она зашла в кабинет отца. Теперь здесь работал один из его заместителей, но для сотрудников он оставался офисом Берта Уинфилда. На стене висела фотография: мама и она, еще совсем маленькая. Эдвина сняла ее, долго вглядывалась в лицо матери, а потом села и подписала необходимые при сделке документы. Вещи отца уже убрали из кабинета.

— Вот и все. — Она посмотрела на Бена, который пришел, чтобы помочь ей оформить сделку.

— Жаль, что все так закончилось, Эдвина. — Он грустно улыбнулся. Они оба хотели видеть Филипа в кресле руководителя. — Как дела у Джорджа?

Она рассмеялась, вспомнив его последнее письмо.

— Думаю, что еще никогда он не был так счастлив. Похоже, в Голливуде все слегка тронутые. Но ему там нравится.

— Я рад. А эта работа не для него. — Бен на самом деле считал, что Джордж не справился бы с газетой.

Они вышли на улицу и долго стояли у дверей. Забота о газете сближала их, теперь ее нет, но Эдвина знала, что еще не раз будет пользоваться советами Бена. Он медленно проводил ее к машине и помог сесть.

— Спасибо за все, — тихо сказала она. Он молча кивнул, и она поехала домой. Грустно расставаться с газетой, которую отец так любил. Но его нет больше… Филипа тоже… Закончилась целая эпоха.

Глава 24

Джордж сдержал обещание и на День Благодарения приехал домой. Все были очень рады его приезду, и дети слушали его рассказы, раскрыв рот.

В Голливуде он познакомился с братьями Уорнерами, видел Норму и Констанцию Талмадж и развеселил детей рассказами о Томе Миксе и Чарли Чаплине. Конечно, между Джорджем и звездами кино лежала пропасть, но киноиндустрия пока переживала эпоху становления и таила массу перспективных возможностей для талантливых людей. Голливуд кипел энергией, и Джордж чувствовал себя там как рыба в воде.

Сэм Горовиц, дядя его друга, представлял собою весьма оригинальную личность. Четыре года назад он основал главную студию и со временем мог управлять всем этим городом, потому что знал свое дело и умел ладить с людьми. Джордж охарактеризовал его как большого человека — во всех смыслах этого слова, упоминание о его красивой дочке не пролетело мимо ушей Эдвины.

Как сказал Джордж, она была единственным ребенком. Жена Сэма погибла в железнодорожной катастрофе, и отец растил ее один. Эдвина удивилась, что брат знает так много о девушке, но удержалась от замечаний, а Джордж все говорил и говорил.

— Можно, мы приедем к тебе?

Тедди восхищенно смотрел на брата. Он казался ему очень важной фигурой, важнее даже, чем кинозвезда! Джордж подробно рассказал им о своей работе. Он не слишком любил техническую сторону своей профессии, но надеялся, что вскоре сам будет ставить фильмы, а затем возглавит студию, как Сэм Горовиц. Он нисколько не сомневался в своих способностях. Сэм обещал через год взять его к себе, если он проявит необходимые деловые качества.

— Надеюсь, там ты работаешь прилежнее, чем в газете, — сказала Эдвина.

— Не сомневайся, — ухмыльнулся Джордж. — Прилежнее, чем в Гарварде!

Он был искренне рад, что нашел занятие по душе. Интересно, что сказал бы Филип, будь он сейчас рядом с ними. Хотя при нем Джордж скорее всего продолжал бы учиться в Гарварде.

Как жестоко устроен мир! Не прошло и года со дня смерти Филипа, когда закончилась эта ужасная война. Она унесла десять миллионов жизней, двадцать миллионов вернулись с фронта искалеченными. Столь колоссальное количество жертв просто не укладывалось в голове.

Каждый день во время недолгого пребывания Джорджа в Сан-Франциско они говорили о войне, и Эдвина вспомнила, что уже давно не получала писем от тети Лиз. Она решила написать ей сама, поделиться последними новостями.

Год назад Эдвина повергла ее в отчаяние, сообщив о смерти Филипа, но с тех пор их переписка почти прервалась. Впрочем, связь с Англией оставалась весьма ненадежной. Эдвина отправила письмо вскоре после отъезда Джорджа.

На Рождество он опять приехал, чтобы провести праздники в кругу семьи, и рассказал им много новых забавных историй о кинозвездах. Частое упоминание имени Хелен Горовиц навело Эдвину на мысль, что он серьезно ею увлекся. Эдвине уже давно хотелось съездить в Голливуд, но она опасалась стеснить свободу брата. Уже не мальчик, но еще и не мужчина, Джордж считал себя личностью необычайной, хотя на самом деле по-прежнему оставался тем же непоседой, что и раньше. Именно поэтому они так любили брата.

Он не расставался с детьми и участвовал во всех играх. Он купил девочкам по платью и несколько новых красивых кукол, а Тедди прыгал от радости, получив в подарок велосипед и ходули. Эдвине Джордж преподнес жакет из серебристой лисы. Она давно уже не покупала себе новых нарядов, но подарок Джорджа до слез растрогал ее, потому что точно такой же был когда-то у мамы, и она с благодарностью примерила его. По настоянию Джорджа она надела его в рождественский праздник. Доброта и великодушие сочетались в нем с неистребимым мальчишеством: встав на ходули, он бродил по дому, а затем вышел в сад поприветствовать соседей.

Джордж уже вернулся в Голливуд, когда из Лондона пришли печальные вести. Адвокат тети Лиз с глубоким прискорбием извещал Эдвину, что леди Хикэм скончалась в конце октября, но вследствие «трудностей» военного времени ему не удалось сообщить об этом раньше. Он обещал держать ее в курсе последующих событий.

Эдвина знала, что лорд Руперт завещал поместье и титул своему племяннику. Однако движимое имущество досталось его жене, а она, в свою очередь, завещала его Эдвине. Указанная в письме предварительная сумма при разумных расходах позволяла надеяться на безбедное существование до конца жизни. Впрочем, Эдвина никогда не стремилась к роскоши.

Деньги пришлись как нельзя кстати. Младшие дети могли рассчитывать на успешную карьеру или удачный брак, и для Эдвины они являлись гарантией независимости. Отныне никогда она уже не станет обузой для своих братьев и сестер. Они с тетей не были близки, но, перечитывая письмо адвоката, она не могла не испытывать благодарности. За газету Эдвина выручила сумму намного меньшую, чем полученное наследство.

— Господи, благодарю тебя, — прошептала она и, откинувшись на спинку кресла, сложила письмо.

В комнату вошла Алексис.

— Что-то случилось? — с тревогой спросила она: девочка уже привыкла к тому, что от писем и телеграмм не приходится ждать добра.

Но Эдвина невесело улыбнулась и покачала головой.

— И да… и нет… Умерла тетя Лиз, — сказала она печально, — но она оставила нам в наследство немалые деньги…

Однако Алексис, казалось, пропустила мимо ушей вторую часть сообщения.

— Отчего она умерла?

— Не знаю.

Эдвина вдруг почувствовала себя виноватой. Она так обрадовалась наследству, что даже не поинтересовалась подробностями смерти маминой сестры. Но тетя всегда была столь раздражительной и нервной, а ее последний приезд так утомил их.

Она снова развернула письмо.

— Здесь ничего не сказано. — Возможно, заболела испанкой, эпидемия которой охватила Европу и Соединенные Штаты. В этом году их матери исполнилось бы сорок восемь, следовательно, тете Лиз было больше пятидесяти. Она совсем ненамного пережила Руперта. — Как хорошо, что она не забыла нас, правда, Алексис? — Эдвина улыбнулась.

— Теперь мы богатые? — Алексис села рядом. Эдвина покачала головой.

— Нет, не очень.

— Мы можем переехать к Джорджу?

— Не думаю, что он придет от этого в восторг. Но теперь можно покрасить дом… нанять повара и садовника…

Миссис Барнс уволилась прошлым летом, и теперь приходящая прислуга помогала с уборкой дома, а в остальном Эдвина сама вела домашнее хозяйство.

Она не стремилась в Голливуд. Ее не привлекали его шум, блеск и популярность. Эдвина любила Сан-Франциско и уютный родительский дом.

— Хочу в Голливуд, — решительно заявила как-то раз Алексис.

С копной ниспадающих на плечи золотистых локонов и выразительными чертами лица она была очень красива. Все дети Уинфилдов были очень красивыми, но Алексис выделялась даже на их фоне.

Алексис в Голливуде?.. Сама мысль об этом приводила Эдвину в ужас. Ей нечего там делать.

Через несколько дней позвонил Джордж, и Эдвина сообщила ему о смерти тети и ее завещании. Сперва он пригласил их отпраздновать событие, но, внезапно осознав, что говорит, смутился.

— Прости, Вин… Я… я не подумал. Я, наверное, должен огорчиться.

Джордж был столь простодушен в своей бестактности, что она засмеялась. Ей всегда нравилась его искренность. Он совершенно не умел притворяться ни в радости, ни в горе и либо смеялся, либо плакал. На самом деле они никогда не испытывали нежных чувств ни к тете Лиз, ни к дяде Руперту.

— Я понимаю тебя, — успокоила его Эдвина. — Я и сама, хоть и знаю, что должна оплакивать смерть нашей единственной родственницы, не могу не радоваться, что тетя оставила нам деньги.

Ведь теперь я знаю, что в старости мне не придется сидеть на углу с жестяной кружкой в руках.

— Ну, я бы никогда не допустил этого! — возмутился Джордж, но тут же засмеялся. — Разве только при условии, что ты возьмешь меня в долю. Черт возьми, кто научил тебя подобным шуточкам?

— Разумеется, не ты, оболтус! Взять его в долю, надо же!

И они дружно засмеялись. Джордж пригласил их к себе, и Эдвина согласилась приехать на пасхальные каникулы.

Как только она повесила трубку, Тедди посмотрел на нее удивленно и спросил, действительно ли она собирается сидеть на углу с жестяной кружкой. Эдвина расхохоталась.

— Все тебе надо знать, маленький шпион! Конечно, нет, я только дразнила Джорджа.

Но Алексис наконец услышала долгожданную новость и просто сияла от радости.

— Мы едем к Джорджу в Голливуд?! Эдвина даже испугалась такой бурной реакции сестры: может, не стоит брать ее туда, но она так давно мечтала об этой поездке и разве можно было оставить ее дома?

— Возможно. Если вы будете хорошо себя вести. Я сказала Джорджу, что мы можем приехать на Пасху.

Все дружно завопили от радости и стали прыгать по комнате. Эдвина засмеялась. Они действительно хорошие дети и вполне заслужили подобный подарок.

Из Англии пришло еще два письма. Адвокат интересовался, не располагает ли мисс Эдвина Уинфилд возможностью прибыть в Хавермур, чтобы лично уладить необходимые формальности до того, как поместье перейдет в руки племянника лорда Руперта, но Эдвина уведомила его, что это абсолютно исключено. Она не объяснила, почему.

На самом деле она не смогла бы заставить себя подняться на борт корабля. Ни при каких обстоятельствах. Она написала, что в данный момент не может оставить семью, и адвокат, в свою очередь, заверил ее, что изыщет способ решить все проблемы.

В день смерти родителей они, как всегда, посетили церковь. В этот раз Джорджа с ними не было. Он не мог нарушить своих обязательств перед съемочной группой. Ко дню рождения Джордж прислал Алексис подарок: жакет и платье. Празднование дня рождения перенесли на первое апреля, потому что день гибели «Титаника» совсем не годился для веселья.

Эдвина тоже подарила сестре платье, которым Алексис очень гордилась и собиралась ехать в Голливуд именно в нем. Сшитое из голубой тафты, с вышитым воротником и изящным жакетом, оно идеально подходило Алексис. С аккуратно уложенными шелковистыми волосами она казалась прекрасной как ангел, и Эдвина чуть не заплакала, увидев сестренку в этом наряде.

Через несколько дней они в прекрасном настроении сели в поезд до Лос-Анджелеса.

— Голливуд, мы едем к тебе! — возбужденно закричал Тедди, лишь только поезд тронулся.

Глава 25

Их визит к Джорджу превзошел даже самые смелые ожидания Алексис. Он встретил их во взятом напрокат «Кадиллаке» и отвез в расположенный на вершине холма отель «Беверли-Хиллз». По утверждению Джорджа, все кинозвезды останавливались только в этих роскошных апартаментах. Здесь можно было встретить Мэри Пикфорд, Дугласа Фэрбенкса и даже Глорию Свенсон.

Однажды вечером они видели, как шофер-японец привез Чарли Чаплина. Фанни и Алексис восторженно глазели по сторонам, а вид роскошных автомобилей так потряс Тедди, что он несколько раз чуть не попал под колеса. Эдвине приходилось постоянно следить за ним и напоминать о необходимости быть внимательнее.

— Смотри, Эдвина! Это «Штуц Беаркот»!

В первый же день они встретили два автомобиля этой марки, четыре «Роллс-Ройса» и машины других редких марок. Тедди был в полном восторге и не понимал, почему сестры больше интересовались нарядами.

Эдвине пришлось кое-что купить из одежды, когда вместе с Алексис ходила по магазинам. На фоне нарядов местных красавиц она казалась себе ужасно старомодной. Здесь носили изящные облегающие платья с длинным разрезом. Подобная смелость несколько смущала Эдвину, но не мешала ей наслаждаться атмосферой Голливуда. Она позволила Джорджу купить ей несколько шляпок и даже выразила желание, чтобы он научил ее танцевать фокстрот.

— Ну, давай… вот так… О, сестричка, что это с твоими ногами? — поддразнивал он ее. Он показывал ей движения, и они громко хохотали. Давно не было так весело Эдвине, на какое-то мгновение беззаботность вновь вернулась к ней.

Временами Джордж очень напоминал ей отца. Тот точно так же учил ее танцевать, когда она была маленькой девочкой. Спустя столько лет воспоминания о прошлом уже не были так болезненны для нее. Они радовались как дети, и она понимала теперь, почему Джорджу так хорошо здесь.

Окружающие его люди несли в себе заряд молодости и счастья и щедро делились этим со всем миром. Они делали чудесное кино. Постоянно звучали имена Луиса Б. Мейера, Д.У. Гриффита, Сэмюэля Голдвина, Джесси Ласки. И когда Джордж под руководством Сэмюэля Горовица пройдет курс обучения, он тоже будет снимать фильмы Все здесь восхищало Эдвину. А как понравились детям последние комедии Мака Сеннета и Чарли Чаплина! Они никогда еще так не смеялись. Джордж водил их в кафе Ната Гудвина и с разрешения Эдвины даже в закрытые танцзалы «Три часа» и «Дансленд». Вернувшись в город, они зашли в отель «Александрия», где обычно ужинали кинозвезды. Им повезло: в тот вечер они увидели Глорию Свенсон, Лилиан Гиш и Дугласа Фэрбенкса с Мэри Пикфорд. По слухам, двое последних переживали бурный роман, и Эдвина не спускала с них глаз. Наблюдать за кинозвездами в жизни оказалось даже интереснее, чем на экране.

Джордж провел их в студию Горовица, и несколько часов подряд дети следили за тем, как он снимал Уоллеса Бири. Работа спорилась, и Джордж сказал Эдвине, что обычно съемки длятся не больше трех недель. Он участвовал в съемках уже трех картин. Он хотел представить ее своему покровителю, но тот так и не появился, и Джордж решил отложить знакомство.

Вечером они поужинали в отеле «Голливуд». Дети восхищались роскошной обстановкой, но еще больше — «девушкой Джорджа», как назвал ее Тедди. Хелен Горовиц ждала их у входа. Ее светлые, изящно уложенные волосы обрамляли лицо, а ослепительно белое платье плотно обтягивало стройную фигуру. Для своего роста она была немного худощава и очень застенчива. Из разговора с ней Эдвина узнала, что Хелен восемнадцать лет, а платье прибыло прямиком из Парижа, и, судя по ее голосу, она не придавала особого значения этому факту.

Своими манерами она неуловимо напоминала Эдвине Алексис. Столь же красивая и нежная, она, казалось, совершенно не замечала производимого на окружающих впечатления. Хелен выросла в Лос-Анджелесе, но отец предпочитал держать ее подальше от «мира кино», поэтому ее основным развлечением стала верховая езда.

Она пригласила всех на свое ранчо в долине Сан-Фернандо, но Эдвина, поблагодарив за гостеприимство, отклонила приглашение. Алексис боялась лошадей, а Тедди любил автомобили несравненно сильнее, чем животных.

— Вы давно знакомы с Джорджем? — спросила Эдвина.

В этой девушке красота удивительным образом сочеталась с простотой. Несмотря на дорогие наряды, она была начисто лишена высокомерия и, видимо, очень привязалась к Джорджу. Хелен могла вскружить голову любому, и их брат очень нежно ухаживал за ней. Эдвине нравилось смотреть, как они танцуют. Как повзрослел Джордж! Он стал настоящим мужчиной.

— Очень жаль, что отца нет в городе, — сказала Хелен. — Он уехал на неделю в Палм-Спрингс. Там для нас строят новый дом. — Она явно не видела в этом ничего особенного. — Я не сомневаюсь, он был бы рад познакомиться с вами.

— В следующий раз, — улыбнулась Эдвина. — Надеюсь, это не последняя наша встреча.

Джордж встретил друзей и решил представить их своей сестре. Они вели себя слишком шумно и громко смеялись, но это не портило хорошего впечатления.

Уинфилдам очень не хотелось возвращаться в Сан-Франциско, и они задержались еще на несколько дней. Они вновь отправились посмотреть, как работает Джордж, и Алекс привлекла внимание одного из сотрудников киностудии, попросившего у Эдвины разрешения отснять девушку в одном из эпизодов.

Эдвина заколебалась, но Джордж неожиданно энергично воспротивился этому. Алексис была вне себя от отчаяния. Впоследствии Джордж разъяснил свое поведение:

— Зачем давать ей такую возможность? Она ведь даже не понимает, как хороша собой. Конечно, здесь замечательно. Но для взрослых, не для детей. А для нее это как наркотик" раз попробовав, она уже не сможет остановиться. Я видел такое и не хочу, чтобы Алексис разделила судьбу многих других девушек. Звездами становятся единицы, а остальные сворачивают на дурную дорожку… Надеюсь, ты понимаешь меня.

Эдвина не возражала, но, пожалуй, впервые брат оказался консервативнее ее. В свои девятнадцать лет он проявлял незаурядную зрелость и знание тонкостей голливудской жизни. Она гордилась братом и уже не жалела, что продала газету. Теперь он занимается любимым делом, а в редакции ему было так скучно. Нет, конечно, она поступила правильно. И он тоже, настояв на, своем решении и приехав сюда.

Эдвина расплатилась за отель. Детям очень не хотелось возвращаться домой, и они заставили ее пообещать, что скоро вновь приедут сюда.

— Вы думаете, Джордж нам очень обрадуется? — пошутила она, но он укоризненно посмотрел на нее и заставил подтвердить обещание.

— К тому времени обзаведусь собственными апартаментами, и вы сможете остановиться у меня.

Он собирался приобрести небольшой домик на унаследованные от тети Лиз деньги. А пока они с другом снимали квартиру в одном из пригородов. Грандиозные планы Джорджа требовали хорошей подготовки, и впервые в жизни он превратился в прилежного ученика. Сэм Горовиц дал ему шанс, а Джордж не хотел упустить свое счастье.

Он проводил их до станции, и дети долго махали ему на прощание. Эти дни в Голливуде мелькнули и промчались как сказочное видение, и теперь, сидя в поезде, они смотрели друг на друга, словно желая убедиться, что все это им не приснилось в Голливуде.

— Хочу вернуться в Голливуд, — негромко сказала Алексис.

— Мы все этого хотим, — улыбнулась Эдвина. Уже много лет она не чувствовала себя такой бодрой и счастливой, казалось, вернулась ее юность.

Алексис пристально посмотрела на нее.

— Я хочу вернуться туда насовсем. — Она говорила так, словно ничто на свете не могло поколебать принятого решения.

— Как Джордж? — Эдвина попыталась обернуть все в шутку, но по выражению глаз Алексис поняла, что та совсем не шутит. После долгого молчания Алексис вновь хмуро посмотрела на сестру.

— Почему вы тогда не разрешили мне сняться? — Алексис все так же сердито смотрела на нее.

Эдвине совсем не хотелось сейчас читать ей нравоучения.

— Джордж был против, — коротко сказала она.

— А почему? — настаивала Алексис.

Эдвина какое-то время смотрела в окно и лишь затем обернулась к Алексис.

— Потому, вероятно, что в мире профессионалов нечего делать любителям, которые могут только сломать свою судьбу, занимаясь не своим делом.

Этот ответ заставил сестру задуматься.

— Я хочу стать актрисой, и ты не сможешь помешать мне, — сказала она решительно.

Эдвина, пораженная страстностью, прозвучавшей в ее словах, спросила:

— А почему ты думаешь, что я собираюсь тебе мешать?

— Ты уже сделала это недавно… но в следующий раз… в следующий раз у тебя ничего не получится.

Алексис отвернулась к окну, а Эдвина еще долго изумленно смотрела на нее.

Кто знает? Возможно, она права. Может быть, она вернется в Голливуд и станет работать вместе с Джорджем. Эдвина стала думать о брате, о его девушке… Мысли начали путаться, и под монотонный стук колес Эдвина задремала, а вскоре, прижавшись к старшей сестре, уснули Фанни и Тедди.

Не спала только Алексис, сосредоточенно глядя на мелькающие за окнами поезда огни.

Глава 26

Четыре года в Голливуде не прошли даром для Джорджа и его друзей. Были сняты фильмы «Медная крышка», «Шейх», «Рай для дураков» Де Милля, его же комедия «Зачем менять жену?». Киноиндустрия становилась золотым дном для каждого, кто так или иначе был с нею связан. Под руководством Сэма Горовица Джордж отработал уже на десятке весьма удачных картин и продвинулся от ассистента оператора до помощника продюсера, получив возможность осуществлять собственные постановки. Он сдержал обещание, данное Эдвине четыре года назад.

Горовиц не возражал против того, чтобы Джордж поработал на «Парамаунт» и «Юниверсал», и теперь молодой Уинфилд знал в Голливуде буквально все и всех. Братья Уорнеры и Сэм Горовиц оформили регистрационные документы на образование новой студии и наняли на работу несколько продюсеров и сценаристов. Сэм обратился на Уолл-стрит и убедил крупных бизнесменов вложить деньги в киноиндустрию. Мэри Пикфорд, Дуглас Фэрбенкс, Д.У. Гриффит и Чарли Чаплин создали «Юнайтед артисте», и еще несколько подобных объединений находились в стадии становления.

Это был золотой век Голливуда, и Эдвина с большим интересом следила за развитием киноиндустрии, не переставая удивляться успехам своего брата. Он сделал правильный выбор: издательское дело совершенно не сочеталось с его живым нравом, так же как и сонная атмосфера Сан-Франциско.

Эдвина с детьми ездила к нему в гости два-три раза в год, они останавливались в его просторном доме на Норт-Кресент-драйв. Он нанял повара, дворецкого и двух горничных. Джордж превратился в светского молодого человека. Фанни утверждала, что он стал красивее Рудольфа Валентине, но Джордж в ответ только улыбался, хотя некоторые голливудские дивы — Эдвина это давно подметила — тоже были вполне согласны с этим утверждением. Он общался со многими актрисами, но единственной девушкой, которой он по-настоящему дорожил, по-прежнему оставалась Хелен Горовиц.

Ей исполнилось двадцать два, и она казалась еще прекраснее, чем раньше. Утонченно-изящная, в облегающем платье из дорогой ткани, она медленно шла по Кокосовой аллее, опираясь на руку Джорджа. Казалось, Хелен не замечала восхищенных взглядов, обращенных в ее сторону, и Эдвина спросила Джорджа, почему отец не занял ее ни в одной из своих картин.

— Считает, что это занятие не для Хелен. Я предлагал ему сделать пробы несколько лет тому назад, но он отказался. И он прав, я думаю. Ей это ни к чему. Она любит разговоры о кино, но не воспринимает его всерьез.

Джордж говорил о Хелен с особой нежностью, и Эдвина чувствовала, что самый продолжительный роман в жизни брата должен получить естественное для таких случаев завершение, но ей не хотелось вмешиваться в его личную жизнь.

Они только что посмотрели фильм «Голливуд», а теперь Эдвина пыталась объяснить Алексис, почему ей не следует идти на «Любовниц фараона», когда позвонил Джордж. Он пригласил Эдвину на премьеру самой значительной своей работы. В ней снялся Дуглас Фэрбенкс, и Джордж сказал, что ожидается грандиозная презентация.

— Думаю, тебе не помешает хоть немного отдохнуть от наших сорванцов.

Изредка она выбиралась на просмотры одна, но на этот раз протесты детей оказались столь бурными, что Эдвине пришлось захватить с собою всю команду.

Алексис исполнилось семнадцать, и красотой она не уступала Хелен. В отличие от дочери Сэма Алексис Уинфилд никогда не стригла свои дивные волосы и не щеголяла в шикарных платьях из лучших домов моделей. Однако прохожие все равно оборачивались ей вслед: Алексис была неотразима. Поклонники буквально осаждали ее. Всегда вокруг Алексис крутилось не менее пяти-шести обожателей, но она так и не избавилась от детской застенчивости и предпочитала более спокойное общество взрослых — друзей Эдвины.

Пятнадцатилетняя Фанни больше всего на свете любила свой дом. Ей нравилось гулять по саду, печь пироги и помогать Эдвине вести хозяйство.

Эдвина сделала несколько удачных капиталовложений, и иногда вместе с Беном они проверяли текущие счета. Его увлечение Эдвиной давно прошло, и теперь они общались просто как добрые друзья. Два года назад он женился, и Эдвина радовалась его счастью.

Тринадцатилетний Тедди уже всерьез готовился к Гарварду. Ему нравился Голливуд, но более всего его интересовала работа банкира. Необычный выбор для мальчишки, но своей уравновешенностью и серьезностью он напоминал Филипа. Из всех членов семьи пока только Джордж проявил непредсказуемость характера, но мир Голливуда как нельзя более кстати отвечал его наклонностям.

В этот их приезд дом Джорджа был переполнен гостями, и поэтому Уинфилды остановились в отеле «Беверли-Хиллз», но дети, как, несмотря на неудовольствие Алексис, продолжала называть их Эдвина, были этому только рады, ведь в соседних номерах жили Пола Негри, Беатрис Джой, Уоллес Бири и Чарли Чаплин. Тедди просто обалдел, увидев в вестибюле Уилла Роджерса и Тома Микса.

Эдвина чувствовала себя польщенной, когда брат пригласил ее на презентацию своего фильма. Она купила потрясающее платье и ощущала себя в нем совсем юной. Ей скоро должно было исполниться тридцать два, но она мало изменилась за последние годы. Кожа оставалась гладкой и нежной, а фигура не утратила своей стройности. По настоянию брата она сделала модную короткую стрижку и, чувствуя себя очень элегантной, вошла в дом, который три года назад Дуглас Фэрбенкс подарил Мэри Пикфорд ко дню свадьбы. Вопреки традициям Голливуда этот брак оказался удачным.

— А где Хелен? — спросила она Джорджа.

Они стояли в саду и наблюдали за танцующими. Эдвине казалось странным, что он не заговорил о ней сам. Она привыкла, что Джордж и Хелен постоянно бывали вместе. Сердце Джорджа принадлежало только Хелен. Но он, видимо, не торопился с женитьбой, и Эдвина не решалась затрагивать эту тему.

— В Палм-Спрингс с отцом, — сказал он тихо и посмотрел на Эдвину. — Сэм считает, что нам не следует больше встречаться.

Ситуация прояснилась. Именно поэтому Джордж так неожиданно прислал ей приглашение.

— Почему? — Эдвине стало жаль брата. Джордж держался хорошо, но по его глазам она поняла, что он сильно страдает.

— Сэм полагает, что четыре года — достаточный срок, чтобы наконец либо жениться, либо расстаться навек.

Джордж вздохнул и взял полный бокал с подноса проходившего мимо официанта. Он выпил уже немало, но с тех пор, как три года назад правительство приняло антиалкогольный закон, злоупотреблять спиртным стали слишком многие. Раздобыть бутылку при известной ловкости не составляло большого труда, и на частных приемах контрабандные вино и виски текли рекой. Спивались даже убежденные трезвенники. К счастью, Джордж не проявлял особого пристрастия к алкоголю — просто он очень тосковал по Хелен.

— Так почему ты не женишься? — Выпитое шампанское придало Эдвине смелости. — Ведь ты любишь ее?

Он кивнул и грустно улыбнулся.

— Да. Но это невозможно. Эдвина растерялась.

— Скажи мне, в чем дело, почему ты так решил?

— Потому что начнутся разговоры, будто я сделал это из-за Сэма… чтобы он помогал мне… что я зарюсь на его деньги. — Он тоскливо посмотрел на сестру. — На самом деле полгода назад Сэм предложил мне войти в долю — при условии, что я забуду о ней. Если я женюсь, из Голливуда нам придется уехать, чтобы не порождать ненужных кривотолков. Тогда, наверное, мы с Хелен поселимся в Сан-Франциско. — Он совсем приуныл. — Но как мы там будем жить? Я здесь уже четыре года и ничего другого делать не умею, да и не хочу. А деньги тети Лиз я все истратил…

В Голливуде Джордж зарабатывал неплохо, но, потеряв работу, он рисковал остаться ни с чем, ведь на тетины деньги он купил прекрасный дом, пару автомобилей и несколько дорогих лошадей.

— Женюсь я на ней — и мы останемся без гроша. А если я войду в долю с Сэмом, о Хелен придется забыть… Или — или… Худшего и не придумаешь.

Он поставил бокал и накрыл его ладонью. Ему не хотелось даже напиться. Он просто решил поделиться с сестрой своим горем, хотя понимал, что званый ужин не лучшее время для подобных излияний.

— Что за вздор! — возмутилась Эдвина, глядя в его измученные глаза. — Сэм прекрасно понимает, что к чему. И ты знаешь, отчего он хочет сделать тебя своим компаньоном. Такие успехи в твоем-то возрасте — это же просто невероятно!

Одна из самых стремительных карьер в истории Голливуда!

— И одна из самых печальных. — Джордж улыбнулся. — Эдвина, я не могу пойти на это. А если Хелен сочтет, что я женился на ней из-за карьеры? Что тогда? Нет, я не вижу выхода…

— А ты говорил с Хелен?

— Нет. Только с Сэмом. Он признает за мною право выбора, но считает, что наши отношения с Хелен слишком затянулись. Ей двадцать два, и, если она не выйдет за меня, самое время подумать о ком-то другом.

В неполных двадцать четыре года Джордж достиг всего, за исключением делового партнерства с самым влиятельным человеком Голливуда и возможности жениться на девушке, которую любил больше всех. На самом деле он мог бы добиться и того и другого, хотя сам в это не верил. Эдвина разделяла его опасения, но считала, что они сильно преувеличены, и весь вечер безрезультатно пыталась убедить в этом Джорджа.

— Нет, ничего не выйдет, Вин, — грустно сказал он по дороге к отелю. — Хелен не приз, которым награждают за деловые качества.

— Да, черт тебя подери! — У Эдвины уже не хватало терпения. — Но ты ведь любишь ее?

— Да.

— Тогда женись! И не разменивайся на девиц, до которых тебе, в сущности, нет никакого дела. Женись, и точка! Кто знает, что там будет впереди? Не упускай свой шанс…

Ее голос дрогнул, и Джордж понял, что в этот момент она вспомнила о Чарльзе. Хотя со дня его гибели прошло уже много лет, он до сих пор оставался ее единственной любовью.

— Ты хочешь работать с Сэмом? — Несмотря на его нежелание продолжать разговор, Эдвина упрямо гнула свою линию. — Ты хочешь войти с ним в долю? — снова спросила она, и после секундного колебания он ответил:

— Да.

— Тогда действуй! — Голос сестры смягчился, она коснулась его руки:

— Жизнь дала тебе хороший шанс. Ты достиг всего, о чем мечтал, и даже больше. Лови миг удачи, цени ее, люби ее и береги как зеницу ока. Будь благодарен судьбе за все. Делай то, что тебе хочется… и никогда не отступай перед нелепыми препятствиями. Сэм предлагает тебе великолепную работу, а Хелен — та девушка, которую ты любишь.

По-моему, надо быть безумцем, чтобы отказаться от таких возможностей. Ты же знаешь, что женишься не ради карьеры. В этом нет никакой необходимости. Сэм уже попросил тебя стать его компаньоном. Чего же ты ждешь? Действуй, и наплевать тебе на мнение других. Если даже кому-то в голову взбредет такая мысль и он выскажет ее, через неделю все забудут об этом. Но если ты спасуешь, то не забудешь этого уже никогда. Твое место здесь, а не в Сан-Франциско. В этом безумном Голливуде ты чувствуешь себя как рыба в воде, и рано или поздно ты либо возглавишь студию Сэма, либо откроешь собственную. Тебе только двадцать три, а ты уже наверху, и это еще не предел. У тебя есть девушка, которую ты любишь… Так какого черта? — Она улыбнулась ему сквозь слезы. — Хватай счастье за хвост, Джордж!.. Оно твое… Ты заслужил его!

Эдвина любила брата и хотела, чтобы он получил от жизни все то, чего сама она была лишена. Она ни о чем не жалела, но в каком-то смысле ей пришлось пожертвовать собой ради детей, и теперь она жаждала счастья для каждого из них.

— Ты действительно так думаешь?

— А что, есть сомнения? Я считаю, что ты не вправе отступать. Я люблю тебя, глупый мальчишка.

Она взъерошила тщательно уложенные волосы Джорджа, и он сделал то же самое с ее прической. Как хороша сестра с этой короткой стрижкой, и как жаль, что после Чарльза у нее так никто и не появился!

Разговор получился откровенным, а кроме того, шампанское еще не совсем выветрилось из его головы, и Джордж решился задать вопрос, на который долго не мог отважиться:

— Скажи, Вин, ты страдаешь из-за того, что твоя личная жизнь так и не сложилась? Ты, наверное, жалеешь, что свою молодость потратила на нас? — Однако по глазам сестры он уже понял, что ошибся.

— Жалею? — Эдвина засмеялась. Для женщины, которая одиннадцать лет своей жизни посвятила воспитанию братьев и сестер, она выглядела удивительно спокойной. — Как я могу о чем-то жалеть, если я так люблю вас всех? Сначала я вообще ни о чем не думала, просто делала то, что должна была делать в сложившихся обстоятельствах, но потом как-то само собой вышло так, что я стала чувствовать себя счастливой именно благодаря вам. Конечно, жаль, что мы с Чарльзом не поженились, но то мимолетное счастье, что я испытала с ним, — мое самое дорогое воспоминание.

Она словно бы подводила итоги. И на то имелись свои основания. Через пять лет самый младший из них, Тедди, уедет в Гарвард. Фанни и Алексис к тому времени, вероятно, выйдут замуж. А Джордж уже сейчас прочно стоит на ногах. Правда, ему предстоит решить непростую задачу, но через пять лет все его теперешние терзания останутся далеко позади. Дети вырастут и покинут ее, но Эдвина старалась не думать об этом.

— Я ни о чем не жалею. — Наклонившись, она поцеловала Джорджа в щеку. — Но я очень огорчусь, если ты упустишь свое счастье. Поезжай в Палм-Спрингс, найди Хелен, скажи Сэму, что принимаешь предложение, и не беспокойся о людской молве. По-моему, все просто великолепно, и можешь передать Хелен эти мои слова.

— Ты — чудо, Вин!

Провожая сестру до дверей отеля, Джордж думал, какая она добрая и красивая и как бы повезло тому, кто выбрал бы ее в жены. И все-таки он не мог избавиться от чувства вины. Ведь из-за них она так и не вышла замуж.

Он уже хотел заговорить об этом, как вдруг одновременно с Эдвиной увидел сцену, которая заставила его забыть обо всем. В принадлежавшем некогда Эдвине вечернем платье из серого атласа в вестибюль вошла Алексис. Ее высокую прическу украшало белое перо, а ее ладонь покоилась в руке высокого немолодого мужчины. Они явно возвращались с какой-то вечеринки, и Алексис, увлеченная разговором со своим спутником, не заметила Эдвину и Джорджа.

— Боже мой! — прошептала потрясенная Эдвина, которая не сомневалась, что ее сестра давно уже спит. — Кто это?

Несмотря на свой солидный возраст и, очевидно, большой опыт в любовных делах, кавалер Алексис не сводил с нее глаз и, судя по всему, был в восторге от своей юной спутницы.

Лицо Джорджа окаменело, и он шепнул Эдвине:

— Это Малкольм Стоун, самый отвратительный бабник из всех, кого я знаю. Он постоянно увивается вокруг молодых девчонок, и я пристукну этого ублюдка прежде, чем он соблазнит Алексис!..

Еще никогда Джордж не позволял себе так выражаться в ее присутствии. Казалось, он был готов прямо сейчас убить мерзавца.

— Негодяй, снялся всего в паре фильмов, но уже считает себя знаменитостью, а на самом деле знаменит он тем, что соблазняет чужих жен и дочерей. Причем предпочитает самых молоденьких…

И, судя по тому, как этот тип пялился на Алексис, Джордж был прав. Несколько недель назад Стоун нагло, не скрывая корыстного интереса, попытался ухаживать за Хелен, чем неописуемо взбесил Джорджа.

— Стоун! — громко окликнул Джордж своего недруга.

Алексис вздрогнула. Она рассчитывала, что успеет вернуться раньше сестры, но им так понравилось танцевать, что она забыла о времени. Когда они познакомились, Малкольм спросил, не родственница ли она Джорджа Уинфилда из «Горовиц пикчерз», а затем пригласил ее пообедать. Алексис согласилась, и время пролетело совершенно незаметно.

— Что тебе надо от моей сестры? — процедил Джордж, подойдя к Малкольму.

— Все в порядке, Джордж, мы просто немного повеселились. Все честь по чести, правда, дорогая?

Он старался говорить с британским акцентом. По выражению лица сестренки Эдвина догадалась, что Алексис по уши влюблена. Она всегда проявляла симпатию к немолодым мужчинам, может быть реализуя этим свою тоску по погибшему отцу.

— Мы с твоей сестрой немного потанцевали в отеле «Голливуд». Вот и все, не так ли, дорогая? — Малкольм улыбнулся, но лишь влюбленная Алексис не заметила, что его глаза оставались ледяными.

— А ты в курсе, что ей только семнадцать? — Джордж едва сдерживался.

Эдвина тоже была разгневана. Она никак не ожидала, что Алексис так легкомысленно может вести себя.

— Неужели? — Стоун вновь улыбнулся. — Возникло маленькое недоразумение. — Он осторожно высвободил свою руку. — А мне сказали, что скоро двадцать один.

Алексис покраснела от стыда. Малкольм видел с самого начала, что имеет дело с совсем юной девушкой, но для него это не было препятствием.

— Извини, Джордж. — Он попытался изобразить нечто вроде раскаяния, — не суди ее слишком строго, она очень хорошая девушка.

Но Джордж не принадлежал к числу легковерных.

— Держись от нее подальше, это я тебе говорю.

— Конечно, конечно, старина. — Стоун раскланялся и быстро ретировался.

Джордж проводил его взглядом и, схватив Алексис за руку, подошел к Эдвине. Увидев выражение ее лица, Алексис расплакалась.

— Какой бес в тебя вселился, скажи мне на милость!

Джордж просто кипел от ярости. Нечасто приходилось Эдвине видеть его таким. Обычно он заступался за младших, считая, что Эдвина слишком строга с ними. Но не в данном случае. На этот раз он с удовольствием отшлепал бы Алексис, будь она чуть поменьше.

— Да ты хоть знаешь, кто он? Это же мошенник и пройдоха! Он всегда держит нос по ветру и ради карьеры перешагнет через кого угодно! — Джордж прекрасно знал местную публику: люди вроде Малкольма Стоуна попадались здесь едва ли не на каждом шагу.

Но Алексис, рыдая, вырывала свою руку.

— Он вовсе не такой! Он добрый и хороший и говорит, что я должна сниматься вместе с ним. А ты, Джордж, ты всегда был против! — Она заливалась слезами и продолжала вырываться.

Однако брат никак не мог согласиться с ее мнением о Малкольме.

— Да, я против того, чтобы ты снималась! Потому что не хочу, чтобы ты путалась с людьми, подобными Стоуну. И не сходи с ума! Посмотри: на себя, ты же еще ребенок! В твоем возрасте здесь просто нечего делать!

— Ты еще никогда не говорил мне таких отвратительных вещей! — выкрикнула Алексис.

Джордж чуть не силой втащил Алексис в номер, и, захлебываясь слезами, она плюхнулась на стул.

— Позволь спросить тебя, почему ты ушла с ним, даже не поставив меня в известность?

Этот вопрос уже давно вертелся у Эдвины на языке, хоть она и знала, что Алексис с раннего детства проявляла известную независимость характера и одиннадцать лет назад на «Титанике» ее самовольная отлучка чуть не стоила ей жизни.

— Потому что… — Слезы все еще душили ее. — Потому что я знала, что ты все равно не разрешишь.

— Что ж, ты не ошиблась. Как ты думаешь, сколько лет этому джентльмену?

— Тридцать пять.

Джордж присвистнул от изумления:

— Ну и ну! Да ему скоро стукнет пятьдесят! Разуй глаза, ты что, с луны свалилась?

Но Эдвина понимала, что тут он не прав. В Сан-Франциско Алексис никогда не сталкивалась с подобными типами, и вообще бурная жизнь Голливуда была для нее привлекательной и загадочной. Не обладая жизненным опытом брата, она, конечно, не могла распознать с первого взгляда повесу и негодяя.

— Ты хоть представляешь, чем это может кончиться?

Беспрестанно всхлипывая, Алексис покачала головой. Вне себя от ярости, Джордж повернулся к Эдвине:

— Предоставляю тебе объяснить ей. — Он вновь посмотрел на Алексис:

— Тебе чертовски повезет, если я не отправлю тебя домой еще до твоего дня рождения.

Они собирались отметить его в Лос-Анджелесе, но поступок Алексис испортил всем настроение на несколько дней. Алексис никак не могла прийти в себя, и Эдвине пришлось еще несколько раз серьезно побеседовать с ней. Однако ее красота сама по себе становилась серьезной проблемой. Когда появлялась Алексис, даже избалованные голливудские мужчины провожали ее заинтересованными взглядами.

Спустя два дня после случая с Малкольмом Стоуном в фойе отеля к Алексис вновь подошел какой-то немолодой мужчина, представился ассистентом режиссера из «Фоке продакшнз» и предложил ей сняться в фильме. Эдвина вежливо отказала, а Алексис расплакалась и убежала к себе, утверждая, что сестра хочет испортить ей жизнь. Она забилась в угол и весь вечер никуда не выходила.

Джордж сказал, что еще никогда не видел Алексис такой, но вот уже четыре года, как он жил отдельно и не знал, насколько она изменилась. Она всегда была трудным ребенком, но теперь проявились худшие черты ее характера. Несмотря на врожденную робость, она страстно желала стать кинозвездой.

— Трудный возраст, — сказала Эдвина Джорджу, когда они остались наедине. — И она такая красивая. А красота приносит не только счастье. Ей делают интересные предложения, а мы говорим «нельзя». Ей это не нравится, и она обижается на нас. По крайней мере на меня.

— Очень надеюсь, что это временная блажь и со временем это пройдет.

Джордж даже не догадывался, насколько тяжело сейчас Эдвине. Воспитывать детей не такое простое занятие, как ему казалось.

— Что будем делать? — Он произнес это так, словно Алексис совершила серьезное преступление, и Эдвина рассмеялась — Мы уедем домой, и, думаю, она скоро придет в себя. А там со временем найдется мужчина, который не побоится проблем, связанных с ее внешностью.

Джордж, улыбнувшись, смущенно покачал головой.

— Надеюсь, у меня не будет дочерей.

— А я надеюсь, что ты будешь счастливым отцом. — Эдвина по-прежнему улыбалась. — И раз уж мы коснулись этой темы, — она внимательно посмотрела на него, — скажи, что у тебя с Хелен? И почему ты не в Палм-Спрингс?

— Я звонил туда, но они сейчас гостят в Сан-Диего. Я оставил записку в отеле, но надо подождать их возвращения. Жаль, что ты не встретилась с Сэмом…

Эдвина познакомилась с ним три года назад, и Сэмюэль Горовиц ей понравился. Высокий, солидный мужчина с умными глазами, он казался олицетворением силы и мужества.

— Встречусь в следующий раз. Но послушай меня, — сказала она, строго глядя на него, — не испорти себе жизнь. Помни, о чем я тебе говорила. — Эдвина улыбнулась, но он знал, что сестра не шутит.

— Слушаюсь, мэм. Почему бы вам не поговорить на ту же тему с вашей сестрой?

Но уже через день после того, как рухнули надежды на участие в съемке, Алексис успокоилась и весело отпраздновала свой день рождения. До отъезда оставался еще один день, и Уинфилды решили провести его в студии Джорджа, где им посчастливилось увидеть Лилиан Гиш.

— Ты когда-нибудь позволишь Алексис сниматься?

Джордж откинулся на спинку стула и вздохнул:

— Не знаю. Не думал об этом. А что, ты исполняешь роль парламентера? Эдвина рассмеялась.

— Нет. Просто интересно. Она, похоже, не меньше тебя любит кино…

Сей факт не вызывал сомнений, а кроме того, внешние данные Алексис вполне соответствовали стандартам кинозвезды, и, будь она чуть постарше… Алексис, безусловно, одобрила бы такие мысли.

— Не знаю, — повторил Джордж, — возможно, когда-нибудь… Но здесь происходит всякое. Ты действительно хочешь, чтобы она испытала все это на себе?

Лично он сам не пожелал бы этой профессии своим детям. Вот и Сэм не хотел, чтобы Хелен снималась в кино. По мнению Джорджа, это пошло ей только на пользу.

— Хелен же пробовала, и ничего, — заметила Эдвина, и он кивнул.

— Это так, но они слишком разные. И Хелен никогда не снималась в главных ролях. Отец запер бы ее на ключ и не выпускал, прояви она такое желание. — Это объяснение снимало все вопросы.

— Я просто спросила. Ты не подумай, что мне этого действительно хочется.

— Кстати, а где Алексис?

— В отеле. Ей немного нездоровится.

— Ты уверена? — Джордж подозревал теперь чуть ли не каждого мужчину в желании совратить его сестру, чем давал Эдвине повод для насмешек.

После обеда Джордж подбросил их до отеля и вернулся в студию.

В номере никого не оказалось. Эдвина решила, что Алексис ушла в бассейн купаться, и послала Тедди за ней.

— Ее там нет, — сказал, вернувшись, Тедди. — Может, пошла прогуляться…

Он вновь убежал, так как надеялся застать в фойе своего кумира Тома Микса.

Эдвина и Фанни стали собирать чемоданы. Пришло время ужинать, но Алексис все не появлялась. Эдвина начала беспокоиться. Ей не хотелось думать плохо о своей сестре, но вдруг Джордж все-таки прав? Алексис такая непредсказуемая… робкая… застенчивая… тихий и молчаливый ребенок. Но теперь, кажется, она научилась преодолевать эти детские качества.

В восемь вечера встревоженная Эдвина позвонила Джорджу. Он уже собирался куда-то уйти, но звонок сестры заставил его изменить планы.

Дрожащим голосом Эдвина сообщила брату, что Алексис исчезла. Джордж тут же примчался в отель.

— С кем, кроме вас, она общалась? Эдвина не могла ответить ничего определенного.

— Может, опять Малкольм Стоун? Думаешь, у нее хватит глупости?

— Да не глупость это, — Эдвина едва сдерживала слезы, — а молодость…

— Какая, к черту, молодость! Я тоже был молодым!..

Эдвина невольно улыбнулась: в двадцать четыре года Джордж считал себя совсем взрослым мужчиной.

— Однако я не болтался неизвестно где с пятидесятилетними шлюхами…

— Не время сейчас об этом. Скажи лучше, что делать? Вдруг что-то случилось?

Но Джордж в отличие от Эдвины не верил в похищения и несчастные случаи, поэтому решил не звонить в полицию, хотя сестра просила его сделать это.

— Понимаешь, если она опять со Стоуном или с другим подобным ему типом, газетчики раздуют невиданных размеров скандал, а мне это совсем ни к чему…

Вместо этого Джордж поговорил с носильщиками и швейцаром, сунул каждому по паре долларов и через двадцать минут, бледный от ярости, вернулся с ответом: Алексис и Малкольм уехали на Розарита-Бич, по ту сторону мексиканской границы.

— Господи! — Эдвина разрыдалась, велев Фанни и Тедди оставить их одних. — Что же нам делать, Джордж?

— Что делать?!

Он кипел от бешенства. Было уже полдевятого, и при самой сумасшедшей гонке они могли попасть туда не раньше чем через полтора часа. Только бы не опоздать…

— Ехать в Мексику, вот что. Убью гада!

Эдвина слишком хорошо знала вспыльчивый характер своего брата. Она велела детям ни в коем случае не выходить из номера и, схватив пальто, побежала за ним.

Скоро они мчались на юг я без двадцати одиннадцать добрались до места. Около отеля стояли роскошные американские автомобили. Многие жители Лос-Анджелеса приезжали сюда на ночь, чтобы весело провести время.

Они вошли в отель, и Джордж уже собирался распахивать все подряд двери номеров, но решил сперва заглянуть в бар.

Совершенно пьяный Малкольм Стоун сидел за карточным столом, а Алексис стояла рядом.

Она едва не умерла от страха, когда увидела Джорджа и Эдвину.

— Ой… я… — Слова застряли у нее в горле, Малкольм удивленно поднял глаза.

— Какая приятная встреча! — сказал он, увидев Джорджа и Эдвину, и пьяно улыбнулся. Джордж явно не разделял его мнения.

— В прошлый раз ты, очевидно, не понял меня. Алексис семнадцать лет, и, если ты хоть когда-нибудь опять появишься рядом с ней, я вышвырну тебя из города или посажу за решетку. В любом случае тебе придется навсегда забыть о Голливуде. Надеюсь, тебе все ясно? Понял меня?

— Приношу свои извинения… Ошибся… Виноват…

— Чудесно. — Джордж снял пиджак и положил его на стул, а затем дважды ударил Малкольма в челюсть. — Это чтобы ты больше не ошибался.

И, не оглядываясь на рухнувшего на пол Малкольма, Джордж взял пиджак, дернул за руку Алексис и вышел из бара.

Глава 27

Возвращение в Лос-Анджелес оказалось безрадостным, особенно для Алексис. Она проплакала всю дорогу — не столько из страха перед, наказанием, сколько от растерянности и смущения.

Она слишком поздно поняла, что Малкольм обманул ее и не собирался везти домой. Правда, он все еще нравился ей, нежный и ласковый, он называл ее «моя дорогая крошка», но как все-таки хорошо, что вся эта история позади и она возвращается домой со своими.

— Больше ты сюда не приедешь, Алексис. — Джордж, безусловно, не шутил. — Ты совершенно отбилась от рук, тебе нельзя доверять. На месте Эдвины я бы отправил тебя в монастырь. Твое счастье, что я не живу с вами. И разговор на этом закончен!

Но он еще долго не мог успокоиться, а когда Алексис легла спать, налил по рюмке себе и Эдвине.

— Черт возьми, неужели так трудно понять, чего добивался этот парень? Представляю, как она порадовала бы нас через девять месяцев… Он осушил рюмку и плюхнулся на диван. Эдвина неодобрительно посмотрела на брата.

— Джордж!

— А чем, по-твоему, все это должно было кончиться? Неужели она не в состоянии понять?

— По-моему, она уже поняла.

Как ни трудно было начинать разговор, но перед сном Алексис объяснилась с Эдвиной. По-видимому, она так никогда и не станет взрослой: слишком глубокий след в ее душе оставила смерть родителей и брата. И никто не в силах возместить ей эти потери. Никогда в жизни она не забудет ту ужасную ночь, когда за минуту до гибели судна ее сбросили с борта «Титаника» в шлюпку…

— Алексис говорит, он обещал отвезти ее обратно в отель чуть позже, — сказала Эдвина. Джордж с мрачным видом пил виски. Он несколько часов провел за рулем, у него ныла разбитая о челюсть Малкольма рука. Эдвина не ожидала от брата такого решительного поведения и восхищалась им.

— Она, только когда увидела нас, перепугалась.

— Ей чертовски повезло. Люди, подобные Малкольму Стоуну, умеют ловко обделывать свои делишки… Клянусь, что убью его, если он посмеет вновь к ней приблизиться.

— Не посмеет. Завтра мы уедем в Сан-Франциско, а до следующего нашего приезда он найдет себе кого-нибудь еще… Да, ну и город ты себе выбрал…

Она улыбнулась, а Джордж неожиданно рассмеялся. Все обошлось, и он радовался, что с Алексис все в порядке.

— Здесь безопасно женщине моего возраста…

— Так оставайся, Вин.

Он с восхищением разглядывал сестру: она сидела перед ним с блестящими глазами, с короткой стрижкой, изящно обрамляющей лицо. И вновь Джордж пожалел о том, что она так и не вышла замуж.

— Черт побери, сестренка, если ты останешься здесь, найдем тебе такого мужа!..

— Чудесная идея! — весело подхватила Эдвина. — Но знай: для меня это не самая важная проблема. — Она куда больше беспокоилась по поводу личной жизни своих братьев и сестер. — Или ты хочешь сказать, что подыщешь мне кого-нибудь вроде Малкольма Стоуна? Тогда я готова бежать отсюда прямо сейчас.

— Тут есть вполне нормальные люди.

— Отлично. Когда найдешь, тогда я и приеду. А пока, дорогой мой брат…

Она встала и потянулась. Было уже поздно, и они оба очень устали.

— Я лучше поживу в Сан-Франциско, где главным развлечением остается ужин в ресторане, а покупка нового автомобиля или косой взгляд на чью-то жену в театре — уже предлог для скандала.

— Боже, — простонал он, — до сих пор не жалею, что перебрался сюда.

— Но там по крайней мере не похищают девушек…

— Нет худа без добра. Спокойной ночи, Вин!

— Спокойной ночи, братишка… Спасибо за помощь.

— К вашим услугам.

Он чмокнул ее в щеку и направился к машине. Его любимый «Линкольн» был весь в пыли. Джордж медленно вел машину к дому, размышляя о том, какая замечательная женщина, его старшая сестра.

Глава 28

Через два месяца Джордж неожиданно приехал в Сан-Франциско. Все это время он не звонил, и Эдвина думала, что брат очень занят. Но оказалось, что он улаживал личные дела. Наконец они с Хелен решили пожениться, и Джордж счел необходимым лично сообщить это сестре.

Он буквально светился от счастья, и она заплакала от радости, услышав эту новость.

— А как насчет работы у Сэма? Джордж ответил мальчишеской улыбкой. Она знала, сколь важно для него это сотрудничество.

— Хелен и Сэм думают так же, как и ты. Я поговорил с ними, и Сэм заявил, что, похоже, я сошел с ума. Он никогда не сомневался, что я люблю его дочь, и вместе с тем он видит во мне отличного компаньона. — Джордж улыбнулся, и Эдвина радостно воскликнула:

— Ура! Когда свадьба?

Был июнь, и Хелен сказала, что нужно время, чтобы как следует подготовиться к торжественному событию.

— В сентябре. Хелен утверждает, что быстрее не получится. — Свадьба обещала быть грандиозным событием в жизни Голливуда. — Но я хочу обсудить с тобой еще одну проблему. Возможно, ты решишь, что я спятил, но мне нужен твой совет.

— В чем дело, Джордж? — Эдвина чувствовала себя польщенной.

— Уже два года мы откладываем съемки одного фильма. Не можем найти подходящую актрису. Но недавно Сэму пришла в голову безумная мысль. Не знаю, понравится ли она тебе. — Он никак не решался высказать ее, и она нахмурилась в предчувствии недоброго. — Как думаешь, если попробовать Алексис?

На секунду она растерялась. Они вместе смеялись, когда человек из «Фоке продакшнз» сделал Алексис подобное предложение, а теперь он сам…

С другой стороны, под бдительным оком Джорджа девочка не может попасть в беду.

— Знаю, что ты удивлена, но эта роль словно специально создана для нее, и она ведь так хотела сниматься. Кто знает? А вдруг она права. Может, у нее есть талант? — Он заметно нервничал, но искушение было слишком велико.

— Не знаю. — Эдвина колебалась, обдумывая предложение брата. — Я тоже размышляла на эту тему. Алексис так рвется в актрисы. Но два месяца назад ты не хотел даже слышать об этом. Что изменилось? — Она волновалась за сестру, но в то же время доверяла Джорджу.

— Это правда, — сказал он задумчиво. — Я никогда не хотел, чтобы эксплуатировали ее внешность, не хочу этого и сейчас. Но если она подпишет с нами эксклюзивный контракт, мы, вероятно, сумеем взять дело полностью в свои руки. Если, — с нажимом повторил он, вопросительно глядя на сестру, — если мы сможем контролировать ее. Как ты считаешь, она будет слушаться нас?

Джордж не забыл историю с Малкольмом и боялся ее повторения.

— Будет, если не спускать с нее глаз. Она утверждает, что постоянная забота ей необходима, чтобы нормально чувствовать себя.

Он с облегчением улыбнулся.

— Нечто подобное я слышал в Голливуде от каждой кинозвезды. Алексис уже всецело соответствует стандартам.

— Когда начнутся съемки?

— Через пару недель, в конце июня. А к осени она освободится.

Время было выбрано удачно: у Фанни и Тедди только что начались каникулы, а Алексис уже окончила школу и не собиралась поступать в колледж, так что в августе все смогут вернуться домой.

— Придется отказаться от поездки на Тахо, но можно провести несколько дней в Дель-Коронадо или Каталине. Так или иначе, вы все равно должны приехать ко мне на свадьбу. Что ты на это скажешь? Дело, конечно, не в том, где проводить отпуск, но как нам быть с Алексис?

Эдвина медленно подошла к окну. В саду посреди разбитой ею клумбы цвели любимые мамины розы.

Она повернулась к брату.

— Думаю, можно попробовать.

— Почему ты так решила, Эдвина? — Джордж до сих пор колебался.

— Потому что иначе она всю жизнь будет на нас в обиде.

— Но можно же не говорить ей об этом.

— Можно, — согласилась Эдвина и снова села. — Но я думаю, что мы не вправе лишать ее такого шанса, тем более что Сан-Франциско слишком скучен для нее. Ты только посмотри, какая Алексис красивая. — Она гордо посмотрела на Джорджа, и он улыбнулся в ответ, вполне разделяя ее чувства. — Не знаю. Быть может, нам еще придется пожалеть об этом, но пусть попробует. А если она позволит себе слишком многое, мы привезем ее домой и будем держать под замком.

Они обменялись улыбками, но затем Эдвина вновь серьезно посмотрела на брата.

— Думаю, каждый имеет право хотя бы раз использовать свой шанс. Как ты.

— А ты? — Джордж нежно посмотрел на нее, и она снова улыбнулась.

— Я всем довольна… Пусть Алексис попробует.

Джордж кивнул. Они решили поговорить с Алексис перед ужином. Та только что вернулась из города после прогулки: с очередным воздыхателем, бывшим одноклассником, они ходили по магазинам. Алексис и Фанни не слишком преуспели в науках. Эдвина, Филип и Тедди, как прежде их отец, проявили куда больше прилежания и способностей, и Джордж, безусловно, преуспел в Лос-Анджелесе. Он нашел себе профессию по вкусу и никогда не жалел, что бросил Гарвард.

— Что-то случилось? — с тревогой спросила Алексис, и Джордж вновь отметил про себя ее потрясающую красоту и то, что она удивительно подходит для будущей роли в их фильме.

— Нет-нет, — Эдвина ласково ей улыбнулась, — у Джорджа есть для тебя предложение, которому ты, вероятно, обрадуешься.

Алексис была очень заинтригована и с интересом смотрела на них.

— Решил жениться? — сообразила она, и Джордж кивнул, расплывшись в счастливой улыбке.

— Но мы позвали тебя не за этим. Свадьба лишь в сентябре. Есть новость, касающаяся лично тебя…

На секунду Алексис помрачнела, решив, что они собираются отправить ее в пансион, а это отнюдь не входило в намерения девушки.

— Ты не хотела бы поехать в Лос-Анджелес, — начал он, заметив безмерное удивление на ее лице, — чтобы сняться в кино?

Некоторое время она молчала, а затем стремительно подлетела к Джорджу и повисла у него на шее.

— Это правда?.. В самом деле?.. — Она обернулась к Эдвине. — Можно?.. Ты разрешаешь? — Алексис пришла в неописуемый восторг и чуть не задушила брата в объятиях.

Джордж и Эдвина, улыбаясь, смотрели на сестру.

— Ну хватит, хватит… — Он высвободился и погрозил ей пальцем:

— Но смотри у меня. Благодари Эдвину за эту возможность. После того, что ты выкинула с тем негодяем, я не слишком-то тебе доверяю.

Алексис потупилась. Раскаяние все еще мучило ее.

— Если подобное повторится, я посажу тебя под замок и выброшу ключ, поэтому постарайся не повторять своих ошибок.

Она вновь обвила его руками.

— Клянусь тебе, Джордж!.. Я никогда больше… А после съемок мы останемся жить в Голливуде?

Вопрос прозвучал совершенно неожиданно.

— Ты же знаешь, детям нужно в школу, да и тебе надо еще учиться, — вмешалась Эдвина.

— Учиться можно и в Лос-Анджелесе, — парировала она. — А кроме того, вы можете вернуться, а я останусь с Хелен и Джорджем.

Джордж ахнул, а Эдвина рассмеялась.

— Ну, знаешь!.. — воскликнул он. — Ты уже к Рождеству доведешь меня до развода или тюрьмы. И как это Эдвина ухитряется жить с вами? Нет, тебе нечего делать в нашем доме…

На секунду Алексис приуныла, но тут же нашла выход:

— Но если я стану кинозвездой, почему бы мне не купить собственный дом? Как у Полы Негри?.. Обзаведусь горничными, дворецким… приобрету машину вроде твоей и двух овчарок… — Забыв обо всем, она предалась сладким грезам.

Джордж улыбнулся и посмотрел на Эдвину.

— Возможно, мы еще пожалеем о своем решении. Я сказал Сэму, что подам в суд, если с моей сестрой что-нибудь случится.

— И что он ответил? — улыбнулась Эдвина. Она плохо знала этого человека, но ей нравилось то, что рассказывал о нем Джордж:

— Сказал, что уже выполнил свой долг перед богом и теперь настал мой черед заботиться о жене и о сестре. — Впрочем, по лицу Джорджа было видно, что он и сам так считает.

— Вполне разумно. — Эдвина встала, приглашая всех ужинать.

— Сэм вообще человек разумный. Он приглашает нас отпраздновать помолвку.

— Что ж, — Эдвина, проходя мимо, поцеловала брата в щеку, — хорошая идея.

Младшие Уинфилды бурно радовались, узнав о помолвке и о предстоящей поездке в Лос-Анджелес. Эдвина опасалась, что Фанни станет завидовать сестре, но та радостно подбежала к Алексис, обняла ее и спросила, можно ли будет присутствовать на съемках. Затем она обернулась к Эдвине.

— Но мы ведь вернемся? Сюда, в Сан-Франциско? — Она родилась в этом городе и очень любила его.

— Конечно, Фанни, — сказала Эдвина. Голливудская жизнь, такая шумная и суматошная, ее тоже не слишком-то привлекала.

— Хорошо! — Фанни села на стул и счастливо улыбнулась, оставив Эдвину в недоумении по поводу полного несходства характеров двух родных сестер.

Глава 29

Через две недели они приехали в Лос-Анджелес и остановились у Джорджа. Ему не хотелось, чтобы Алексис вновь искушала судьбу в отеле, а кроме того, так было удобнее Эдвине. На время их пребывания Джордж взял напрокат еще один автомобиль.

Тедди проявил огромный энтузиазм, узнав, что у брата есть теперь лошади, и на следующий день отправился кататься верхом.

Эдвина тоже вышла прогуляться. Не успела она сделать и нескольких шагов, как к дому подъехал черный «Ролле-Ройс». Она не разглядела сидевшего внутри и решила, что это кто-то из друзей или подруг Джорджа.

Одетый в ливрею шофер открыл дверцу, и из машины вылез высокий широкоплечий мужчина. Он повернулся, внимательно посмотрел на Эдвину. Одетая в темно-синее шелковое платье, она казалась высокой и очень стройной. Они внимательно изучали друг друга, и, внезапно ощутив всю нелепость ситуации, Эдвина бросила недокуренную сигарету и улыбнулась.

— Извините. Я не сразу вас узнала. Мистер Горовиц? — Она протянула руку.

Он улыбнулся. Очаровательная и изящная, она была красивой женщиной. Они встречались лишь однажды, с тех пор прошло уже несколько лет, но благодаря рассказам Джорджа он был в курсе дел их семьи, испытывал к Эдвине самые теплые чувства.

— Это я должен извиниться… — Сэмюэль слегка смутился. — Я сперва никак не мог взять в толк, что делает такая молодая и красивая женщина в доме моего будущего зятя.

Он явно любовался ею. Подобно матери, Эдвина всегда одевалась со вкусом и теперь благодаря тете Лиз могла позволить себе покупать все, что понравится.

— Мне давно хотелось повидать вас. Знаю, как рад вашему приезду Джордж. Мы все надеемся, что вы придете посмотреть съемки.

Недюжинная сила удивительным образом сочеталась в нем с добротой и мягкостью. Никакой претенциозности, самодовольства или высокомерия.

Некоторое время они вместе наблюдали за Тедди. Мальчик очень хорошо держался в седле. Он помахал им, и Сэм махнул ему в ответ. Он еще не видел младших Уинфилдов, но знал, что Джордж их очень любит. Он знал также, как нелегко пришлось Эдвине, и восхищался тем, что она сделала для братьев и сестер.

— Не хотите чашку чаю? — спросила Эдвина. Он кивнул. В Голливуде обычно предпочитали более крепкие напитки, но Сэм не являлся поклонником этой традиции. Идя следом за ней в дом, он с трудом заставил себя отвести взгляд от ее стройных ног и бедер.

Эдвина велела дворецкому принести чай, и, миновав библиотеку, они вышли в сад.

— Вам нравится Лос-Анджелес? — спросил он.

— Да, очень. Мы с удовольствием приезжаем сюда. А этот раз совсем особенный: наши младшие в восторге от того, что их сестра будет сниматься в кино. Ей очень повезло.

— Ей повезло, что у нее есть вы. — Сэм улыбнулся. — Жаль, у Хелен не было таких братьев и сестер. Она ведь росла в одиночестве.

Он заметил, что Эдвина погрустнела.

— Обе наши семьи понесли тяжелые утраты. — Она знала, что Хелен была еще совсем ребенком, когда погибла ее мать. — Но мы продолжаем жить.

Эдвина улыбнулась, и Сэм ощутил прилив нежности к ней. Исключительная женщина! Красота и мягкость сочетались в ней со способностью стойко противостоять жизненным невзгодам. Еще в прошлый раз он отметил это качество, но теперь оно произвело на него особенно сильное впечатление.

— Что вы собираетесь делать в Голливуде? Хотите посмотреть город? Побывать в театре? — Его интересовали ее планы, и она, безусловно, очень нравилась ему. Он чем-то напоминал свою дочь, и наивность его вопроса заставила Эдвину рассмеяться. Он слишком плохо знал Алексис.

— Я буду присматривать за нашей юной кинозвездой, мистер Горовиц.

Они улыбнулись друг другу. Он понимал, что она имеет в виду. Хотя Хелен никогда не позволяла себе слишком многого, тем не менее ему иногда тоже приходилось проводить с ней воспитательные беседы.

— Сегодня она с Джорджем, поэтому я здесь с младшими, но с завтрашнего дня я стану костюмером, телохранителем и воспитателем одновременно.

— Нелегкая работа. — Он улыбнулся, поставил чашку и вытянул вперед свои длинные ноги.

Он тоже ей очень нравился. Несмотря на солидный возраст, Сэмюэль Горовиц выглядел очень молодо, может быть, благодаря энергии, которая переполняла его. Он держался непринужденно и с любопытством взглянул на вошедшего Тедди.

Эдвина представила их друг другу, Тедди вежливо пожал Сэму руку и сразу начал рассказывать о лошадях:

— Потрясающе, Вин! Я ездил на двух, они просто великолепны! — Сначала он катался на арабском скакуне, но затем, по совету конюха, пересел на более спокойного коня. — Как ты думаешь, где Джордж их купил?

— Не имею представления.

— Одного он приобрел у меня. Того самого серого жеребца, который тебе так понравился. Хорош, правда? Я очень скучаю по нему и иногда жалею, что продал. — Сэм говорил с Тедди так же тепло и дружелюбно, как и с Эдвиной.

— А почему вы его продали? — Тедди вообще был любопытен, а лошади, не менее чем автомобили, составляли особый предмет его интересов — Решил, что Джорджу и Хелен он нужнее, чем мне. Они иногда выезжают вдвоем, а у меня совершенно нет на это времени. И кроме того, — Сэм грустно улыбнулся, — я становлюсь слишком старым для верховой езды. — Он притворно закряхтел, и Эдвина возразила:

— Не говорите чепухи, мистер Горовиц.

— Лучше называйте меня Сэмом, иначе я чувствую себя еще старше. Я и так уже почти дедушка! — заявил он, и все дружно засмеялись.

— Вот как? А мне Джордж ничего не говорил. Но на этот раз они просто поддразнивали друг друга. Сэм выразил надежду, что Джордж и Хелен не заставят его долго ждать, зная, как он хочет внуков. Ему нравились многодетные семьи, и сам он когда-то мечтал о такой… но погибла мать Хелен, и он больше так и не женился.

— Интересно, что же это такое — быть тетей? — задумчиво сказала Эдвина и вновь наполнила чашки.

Уже много лет слово «дети» для нее привычно ассоциировалось с младшими братьями и сестрами, и мысль, что у них тоже могут появиться дети, казалась ей странной.

Сэм пригласил их на ужин. Как выяснилось, это была главная цель его визита.

— Но удобно ли это, мистер… извините, Сэм? — Она покраснела и смущенно улыбнулась.

— Даже более чем. И, пожалуйста, прихватите с собой Тедди, Фанни, Алексис, ну и, естественно, Джорджа. Я никого не забыл? — спросил он, поднимаясь, и она с восхищением посмотрела на него. Он был очень высок и удивительно ладно скроен — В семь я пришлю за вами машину, так как знаю, сколь ненадежен мой компаньон в подобных вещах. Вероятнее всего, он захочет приехать прямо из офиса. — Сэм улыбнулся, и она кивнула.

— Большое спасибо.

Эдвина проводила его до машины, а Тедди прыгал рядом, точно ошалевший от радости щенок.

— Итак, жду вас вечером у себя.

Сэм помедлил, а затем пожал Эдвине руку и сел в машину. Шофер завел двигатель, Сэм помахал на прощание и уехал, разминувшись с вышедшей из дома Фанни.

— Кто это? — спросила она, впрочем, без особого интереса.

— Отец Хелен, — ответила Эдвина.

Тедди начал восторженно рассказывать о верховой прогулке, но вдруг без видимой связи заявил, что ему очень понравился Сэм, а затем, столь же неожиданно, сказал, что ему надо еще разок прокатиться. Эдвина не разделяла его восторгов и попросила Тедди впредь быть осторожнее с лошадьми.

— А я и так осторожен, — сказал он обиженно, но она строго посмотрела на младшего брата.

— Не всегда.

— Ну… ладно, — Тедди решил не спорить. — Я постараюсь.

— Хочу надеяться.

— Нам обязательно надо идти на этот ужин? — спросила Фанни.

Подобно старшей сестре, она не очень любила бывать в обществе, но Эдвина считала, что такой юной девушке непростительно запираться в четырех стенах.

— Поедем. Будет весело. — Эдвина не сомневалась в этом. А кроме того, ведь Сэм приехал, чтобы лично пригласить их, разве удобно ему отказать?

Зато Алексис пришла в восторг, узнав о приглашении, она страшно разволновалась по поводу своего наряда и попросила Эдвину одолжить ей одно из вечерних платьев. Сегодня она провела чудесный день на съемочной площадке, а потом они с Джорджем подписали контракт.

— До которого часа мы можем оставаться там? — Одеваясь, она несколько раз повторила этот вопрос и совершенно обомлела, когда увидела остановившийся у ворот роскошный автомобиль Сэма.

Джордж пообещал приехать на своей машине, предупредив, что они с Хелен могут опоздать.

Роскошный дом Сэма Горовица произвел сильное впечатление на Эдвину. Антикварная мебель из Франции и Англии, высокие потолки, огромные комнаты, стены которых украшали полотна импрессионистов, мраморные полы, покрытые роскошными коврами. Хозяин дома непринужденно приветствовал гостей, а Эдвину поцеловал в щеку, словно она была его давней знакомой. Сразу же установилась дружеская атмосфера, и даже застенчивая Хелен чувствовала себя легко и свободно. С радушием приветливой хозяйки она показывала гостям дом. Она отвела Фанни в спальню и показала свои старые куклы, которые бережно хранила, а Алексис пришла в восторг от ее ванны из розового мрамора Тем временем Сэм с Эдвиной и Тедди пошли смотреть лошадей. Сэм держал только чистокровных арабских скакунов, чемпионов из Кентукки. Теперь Эдвина поняла, почему Джордж так долго не решался сделать Хелен предложение. К счастью, роскошь совсем не испортила ее, и Эдвина вынуждена была признать: они с Джорджем составляют великолепную пару. Хелен чем-то напоминала Фанни: круг ее интересов замыкался домом и семьей.

Алексис долго слушала, как Эдвина обсуждала с Джорджем и Хелен их будущую семейную жизнь, а потом нахмурилась и заявила, что они все, похоже, совсем спятили.

— А чем бы хотела заниматься ты? — спросил Сэм, улыбаясь.

— Она не замедлила с ответом:

— Гулять, развлекаться… танцевать… сниматься в кино… А семья, дети мне ни к чему.

— Что ж, твои желания отчасти уже реализовались, — сказал он, — но надеюсь, что некоторые из них так и останутся желаниями. Весьма прискорбно, если ты никогда не выйдешь замуж… — Он вдруг замер на полуслове и испуганно посмотрел на Эдвину.

Но она рассмеялась в ответ, и он почувствовал облегчение.

— Не стоит переживать из-за меня. Мне нравится быть старой девой, — смеясь, сказала Эдвина, но Сэм даже не улыбнулся.

— Не говорите чепухи, — буркнул он. — Что за дурацкое слово вы подыскали…

— Мне тридцать два, и я вполне довольна своей жизнью, — спокойно произнесла Эдвина.

Сэм задумчиво посмотрел на нее. Несмотря на некоторые странности, она ему нравилась.

— Уверен, вы давно вышли бы замуж, останься в живых ваши родители, — сказал он негромко, и она кивнула.

Конечно, и если бы Чарльз не… она была бы замужем вот уже одиннадцать лет. Теперь все это казалось похожим на сказку.

— Что случилось, то случилось — Она улыбнулась, а Хелен сменила тему разговора и лишь в конце ужина объяснила отцу, в чем дело.

— Извините… я не знал… что ваш жених тоже… — Он совсем расстроился.

Спустя некоторое время Сэм предложил отправить «детей» домой, а Хелен с Джорджем и Эдвину пригласил поехать потанцевать. Все обрадовались, за исключением Алексис, которая совсем не хотела возвращаться домой. Эдвина твердо сказала ей, что уже слишком поздно и если она перестанет капризничать, то в следующий раз непременно поедет с ними. Алексис надулась, но Эдвина все-таки отправила ее домой.

Хелен ехала в одной машине с Джорджем, а Сэм уже ждал Эдвину в «Роллс-Ройсе» с двумя бокалами холодного шампанского.

— Так недолго и пристраститься к алкоголю. — Эдвина улыбнулась, польщенная оказанным ей вниманием, и еще раз удивилась экстравагантности голливудских нравов.

— Боитесь? — Сэмюэль смотрел ей прямо в глаза, но уже предвидел, каким будет ответ. — Сомневаюсь, что вы на такое способны.

— И правильно делаете.

— Разумеется. Будь иначе, разве вы посвятили бы всю свою жизнь воспитанию пятерых детей.

Он поднял бокал в ее честь, а она предложила выпить за Джорджа и его невесту, и Сэм улыбнулся ей. Эдвина чувствовала себя с ним легко и непринужденно.

Но в дансинге было еще лучше. Они танцевали несколько часов подряд, менялись партнерами, болтали и смеялись. Казалось, что собрались четверо добрых друзей, и не раз Эдвина замечала, как Хелен касалась руки отца, а он с обожанием смотрел на свою дочь. Но и они с Джорджем не хотели уступать и почти профессионально станцевали танго.

— А вы отличная пара! — восхищенно сказал Сэм, передавая Хелен Джорджу.

— Вы тоже, — улыбнулась Эдвина. — Мне очень понравилось, как вы танцуете.

— Правда? Тогда, вероятно, нам с вами стоит потанцевать еще, чтобы не наступать друг другу на ноги на свадьбе.

Так они протанцевали всю ночь, и Эдвина получила огромное удовольствие от нового знакомства.

Сэм плавно вел ее в танце, и она с удивительной легкостью скользила по паркету. Точно так, только очень давно, танцевала она со своим женихом накануне его гибели. Сэм Горовиц был такой высокий и сильный, что рядом с ним Эдвина чувствовала себя как за каменной стеной, и, как ни странно, она вдруг поняла, что ей это нравится. Ей нравились его задумчивость и добрые, все понимающие глаза. Он тоже познал боль утраты и вырастил свою дочь один.

— Порой бывало трудновато. Хелен часто обвиняла меня в излишней строгости, — признался он.

Но теперь она, безусловно, изменила свое мнение, а он просто обожал дочь. Она была очень красивой девушкой и души не чаяла в Джордже. Эдвина радовалась за брата и его невесту, но иногда ей становилось грустно. Она вспоминала, как когда-то вместе с Чарльзом отправилась в Англию, чтобы объявить его родителям о помолвке. Несколько лет назад она сняла с пальца обручальное кольцо и иногда, роясь в шкатулке, случайно натыкалась на него.

Но вот Сэм и Эдвина закружились в последнем танце. Домой они вернулись в три часа, отлично проведя время.

У дома Джорджа Хелен пересела в автомобиль отца, и они попрощались с Уинфилдами. Эдвина еще раз поблагодарила Сэма за прекрасный вечер, и они одновременно улыбнулись, глядя на прощальный поцелуй Джорджа и Хелен.

— Скоро увидимся, — сказал Сэм, и на долю секунды Эдвине показалось, что и ей, и Сэму все-таки не очень повезло в жизни.

На следующий день у Алексис начались съемки. Работа оказалась неожиданно трудной, и бывали дни, когда к вечеру она едва держалась на ногах, но, несмотря на это, ей по-прежнему очень нравилась профессия киноактрисы. Сначала Эдвина сопровождала сестру ежедневно, но потом, видя, что Алексис с головой ушла в работу, решила ослабить контроль.

Алексис прекрасно справлялась с ролью, и вся съемочная группа относилась к ней очень хорошо. Как некогда Джордж, она сразу почувствовала себя в Голливуде в своей стихии. Эдвина очень радовалась ее успехам и гордилась сестрой.

— Она словно преобразилась, — сказала Эдвина Джорджу, когда они втроем ужинали в любимом ресторане Хелен.

Неподалеку Рудольф Валентине танцевал с Констанцией Талмадж, и Эдвина внезапно вспомнила о Сэме. Они стали добрыми друзьями, и она очень ценила его компанию, но он уехал в Кентукки, чтобы приобрести пару новых лошадей.

— Надо признать, — сказал Джордж, — наполняя шампанским бокалы, — что Алексис работает неплохо. Гораздо лучше, чем я ожидал. Но… — он внимательно посмотрел на Эдвину, — я не уверен, стоит ли радоваться по этому поводу.

— Почему? — удивилась она. — Коль так все хорошо, как ты говоришь, почему бы и не порадоваться?

— Потому что очень скоро я не смогу контролировать ее. Стоит ей сейчас добиться успеха, и со всех сторон посыплются предложения. Что делать тогда?

Эдвина уже размышляла на эту тему, но ни к какому решению так и не пришла.

— Надо подумать. Но как бы то ни было, нам все равно скоро придется уехать.

Джордж собирался вскоре жениться, а Алексис, несмотря на ее горячее желание, еще было слишком рано начинать самостоятельную жизнь в Лос-Анджелесе.

Джордж беспокоился зря. По окончании съемок новых предложений не последовало, и к началу учебного года Уинфилды вернулись в Сан-Франциско. Эдвине очень не хотелось уезжать из Голливуда, она часто вспоминала приятную компанию и потрясающие ужины у Сэма.

Свадьба Джорджа и Хелен была назначена на конец сентября, и меньше чем через месяц им снова предстояла поездка в Лос-Анджелес. К тому времени Алексис, вероятно, получит новую роль, и она уже намекала сестре, что неплохо бы снять в Голливуде квартиру. Эдвина не возражала, но с условием, что Алексис найдет себе подходящую компаньонку. Ситуация была какой-то неопределенной, и Эдвина никак не могла решить, когда им стоит ехать.

В конце концов Джордж приехал за ними сам. Всю обратную дорогу он нервничал, и Эдвина ласково успокаивала его. На сей раз они остановились в отеле «Беверли-Хиллз», потому что Эдвина не хотела мешать приготовлениям к свадьбе.

Вечером накануне свадьбы Джордж собирался устроить последнюю холостяцкую вечеринку.

— Боюсь, не дотяну до конца недели, — стонал Джордж. — Никогда не думал, что свадьба — такое утомительное занятие.

— Перестань притворяться! — смеялась Эдвина. — Тебя же просто распирает от счастья. Как дела у Хелен?

— Не будь ее рядом, я давно бы сбился с ног. Она помнит каждую мелочь: какие цветы надо заказать, что надо сделать сегодня, а что завтра, кто точно приезжает, а кто, вероятно, не приедет, когда и куда мы должны идти. Мне остается только выполнять ее указания и платить по счетам. Если бы не она, я, наверное, не справился бы со всем этим.

«Джорджу действительно повезло», — подумала Эдвина.

Решили, что свадьба пройдет с соблюдением традиционных обрядов, и сам Сесиль Б, де Милль обещал выступить в роли распорядителя.

Праздновать решили в саду Сэма Горовица среди пышно цветущих роз и гардений. В доме тоже накрыли столы, а перед входом разбили два огромных шатра с лентами, на которых написали имя каждого из гостей. Все эти праздничные приготовления оживили в памяти Эдвины мысли о ее несостоявшейся свадьбе… Свой подарок Хелен она отдала еще в прошлый приезд.

— Желаю тебе хорошо провести сегодняшний день. — Она поцеловала брата, и он пошел одеваться.

Эдвина решила принять ванну, а Фанни и Тедди, движимые любопытством, отправились в фойе в надежде увидеть там кинозвезд.

— Не знакомьтесь с кем попало! — крикнула она им вслед на всякий случай.

Ведь именно здесь Алексис встретила Малкольма Стоуна. Хотя с тех пор прошло уже несколько месяцев, в памяти Эдвины были свежи воспоминания об этой неприятной истории.

Глава 30

В одиннадцать тридцать пришла машина, и Уинфилды отправились в дом невесты, где все уже было готово к свадебному торжеству.

На лужайке перед домом рядом с шатрами расположились музыканты. Вдоль ломившихся от закусок столов сновали официанты.

Вскоре Сэм Горовиц вышел поприветствовать уже прибывших гостей. В строгом костюме он выглядел очень элегантно. Эдвина надела кремовое шелковое платье и длинную нить жемчуга, которая принадлежала ее матери. С радостным нетерпением ожидали Уинфилды начала праздника. Джордж попросил Тедди быть его шафером, и это предложение очень тронуло Эдвину. В конце концов каждому из Уинфилдов досталась какая-либо почетная роль.

Все уже было готово к праздничному приему, и Эдвина решила посмотреть, что делает Хелен.

— Скоро увидимся, — тихо сказал Сэм и коснулся ее руки. — Сегодня радостный день для каждого из нас, правда?

— Как великолепна Хелен! — Эдвина улыбнулась, понимая, что ему нелегко расставаться с единственной дочерью. И хотя Джордж уже четыре года жил отдельно, она испытывала странное чувство, что брат еще больше отдаляется от нее.

Эдвина очень удивилась, обнаружив, что Хелен, одетая и причесанная, спокойно дожидается у себя в спальне пяти часов, когда под руку с отцом она отправится в церковь, чтобы стать миссис Уинфилд.

Эдвина впервые осознала, что в решительности и целеустремленности Хелен почти не уступала отцу — столь уверенно и четко распоряжалась она по хозяйству даже в этот торжественный день! Какое счастье, что Джордж нашел себе такую невесту! И в то же время Эдвине было жаль девушку, ведь именно сегодня ей так недоставало материнской заботы и ласки. Как никто другой, Эдвина понимала ее, ей самой довелось испытать горечь утраты.

Эдвина осмотрела нарядную комнату и, увидев фату, чуть не заплакала. Одиннадцать лет это воздушное творение принадлежало ей, а теперь она решила подарить фату Хелен.

Хелен нежно коснулась ее плеча. Сейчас они были близки как сестры, а не как просто добрые друзья. Эдвина обняла девушку и заплакала, вспомнив Чарльза. Его образ не стерся в ее памяти, закрыв глаза, она видела его как живого.

— Спасибо, что ты согласилась надеть ее, — прошептала она, и Хелен тоже заплакала. Она понимала, сколь дорогой подарок преподнесла ей Эдвина.

— Спасибо тебе… Жаль, что ты так и не успела.. — Но больше всего ей хотелось поделиться с Эдвиной своей радостью и счастьем.

— Я не раз надевала ее в своих мечтах… — Отстранившись, Эдвина улыбнулась своей новой младшей сестре. — Он был очень хорошим человеком, и я так его любила. — Она впервые заговорила о Чарльзе с Хелен. — Джордж тоже очень хороший… ты будешь счастлива с ним.

Эдвина поцеловала невесту и окинула ее внимательным взглядом. Как красива эта девушка! Никогда Эдвина не видела такой красоты — ни в жизни, ни в кино. Светлые волосы обрамляли лицо Хелен, словно нимб, а украшенная жемчугом фата волнами ниспадала с ее гордо посаженной головки. Потребовалось шесть девочек, чтобы нести шлейф подвенечного платья, и, глядя, как Хелен осторожно спускается по лестнице, Эдвина не смогла удержаться от слез.

Сама она переоделась для торжественной церемонии в голубое платье с глубоким вырезом. На светлом фоне ее волосы отливали иссиня-черным, как вороново крыло. По мнению брата, никогда еще Эдвина не выглядела такой красивой.

Сэм тоже не мог отвести от нее глаз.

Вдруг воцарилась тишина, и появилась невеста. В роскошном платье и воздушной фате она явилась пред ними как легкокрылый ангел. Сэм, глядя на дочь, с грустью подумал о том, как быстро она выросла и настал час расставания.

Заиграла музыка, и торжественная процессия медленно двинулась в путь. Эдвина с букетом белых орхидей в руке шла впереди Хелен и Сэма. У церкви замер Джордж, ожидая приближения невесты. Как жалела Эдвина, что родители не дожили до этого дня!

Гости, собравшиеся у церкви, увидели красавицу невесту во всем великолепии свадебного наряда, и по толпе пробежал шепот восхищения. Сэм остановился, посмотрел долгим взглядом на свою единственную дочь, улыбнулся и опустил ее руку на ладонь Джорджа. Хелен и Джордж замерли перед священником, а Эдвина не удержалась от слез, подумав о своей несостоявшейся свадьбе.

Праздник удался на славу, и Джордж по традиции разбил рюмку — на счастье. Эдвина весело смеялась шуткам Сэма, который успел познакомить ее почти со всеми присутствующими на свадьбе. Рядом с ним она чувствовала себя свободно и непринужденно и, в свою очередь, представила его гостям из Сан-Франциско, в частности Бену и его жене, которая ждала ребенка.

Начались танцы. Сэм пригласил Хелен, Джордж — Эдвину, а потом Эдвина танцевала с Сэмом, с Тедди и еще со многими людьми, которых видела впервые.

В полночь жених с невестой распрощались с гостями и уехали в роскошном автомобиле, который Сэм подарил Джорджу к свадьбе. Утренним поездом молодожены отправлялись через Нью-Йорк в Канаду. О морском плавании Джордж не хотел даже слышать, и поэтому Хелен решила не настаивать на свадебном путешествии в Европу. Когда-нибудь он преодолеет страх, а пока она готова была ехать с ним куда угодно.

Автомобиль с новобрачными скрылся вдали, и Эдвина, вздохнув, повернулась к Сэму.

— Прекрасная получилась свадьба, — улыбнулась она.

— Ваш брат — отличный парень, — сказал он.

— Спасибо, сэр, — она сделала реверанс, — а у вас великолепная дочь.

Они закружились в танце, и внезапно Эдвина заметила в толпе Малкольма Стоуна. Вероятно, он сопровождал кого-то, потому что не мог входить в число приглашенных. Даже одного взгляда на этого негодяя хватило, чтобы испортить Эдвине настроение.

Вскоре Уинфилды собрались уезжать. Эдвина еще раз поблагодарила Сэма и, уставшая, но довольная проведенным днем, отправилась домой.

Прежде чем лечь в постель, она на всякий случай спросила у Алексис, видела ли та Малкольма на свадьбе брата.

Помедлив секунду, Алексис утвердительно кивнула:

— Да, видела.

На самом деле они танцевали, но Алексис не торопилась сообщить об этом Эдвине.

— Он говорил с тобой? — Эдвина нахмурилась.

— Почти нет, — соврала она.

— Удивительный нахал! Никак не ожидала, что он посмеет явиться туда, где ему не рады.

Алексис воздержалась от комментариев. Они с Малкольмом договорились встретиться на следующий день, чтобы обсудить ее возможное участие в новом фильме.

— Прекрасная получилась свадьба, правда? — Эдвина решила сменить тему. Незачем напрасно тревожить тени прошлого.

Все вновь заговорили о том, какой восхитительной была сегодня Хелен. Наконец воцарилась тишина, и, засыпая, Эдвина подумала, что не напрасно хранила фату все эти годы.

Вскоре она уже крепко спала, и только Алексис еще долго ворочалась, предвкушая завтрашнюю встречу с Малкольмом.

Глава 31

На следующий день они встретились в отеле «Амбассадор».

Эдвина с утра поехала проводить Джорджа, а Алексис сказала Фанни, что хочет повидаться с приятелем. Она заметно нервничала.

Фанни устроилась в номере с книгой, а Тедди спустился в бассейн, когда Алексис остановила такси и уехала в неизвестном направлении.

— Моя сестра придет в ярость, если узнает о нашей встрече, — сказала Алексис Малкольму.

В кремовом костюме и в такой же шляпке с вуалью она выглядела прекраснее, чем когда-либо, и смотрела на Малкольма доверчивым детским взглядом.

— Что ж, надо сделать так, чтобы она об этом не узнала.

Как никогда элегантный, он уверенно взял ее за руку. Неприкрытая чувственность странным образом сочеталась в нем с почти отеческой заботливостью, и именно это последнее качество так привлекало Алексис.

— По крайней мере твой очаровательный брат уехал из города. — Он засмеялся. — Где же наш счастливчик намерен провести медовый месяц?

— В Нью-Йорке и Канаде.

— Не едет в Европу? — удивился он. — Чудеса!

Алексис не стала объяснять причин подобного поведения брата.

— Надолго они уезжают?

— На шесть недель, — сказала она простодушно, а он, улыбнувшись, поцеловал ее ладони.

— Бедняжка… как же ты обойдешься без него? Теперь он будет заботиться о своей любимой женушке, а ты останешься совсем одна, правда?

На самом деле все было совсем не так, ведь у Алексис имелась еще старшая сестра, но его голос звучал так нежно и вкрадчиво, что она действительно почувствовала себя самым одиноким существом в мире.

— Дорогая моя малышка, не грусти, твой Малкольм позаботится о тебе, — сказал он.

Алексис кивнула и улыбнулась. Поездка на Розарита-Бич, обещания, данные Эдвине и Джорджу, напрочь стерлись из ее памяти.

Он спросил ее о начале работы в следующем фильме, и она ответила, что Эдвина и Джордж решили подождать до его возвращения из Канады.

— Так в ближайшие два месяца ты свободна? — обрадовался Малкольм.

— В общем, да… но мне нужно вернуться в Сан-Франциско, потому что мои младшие брат и сестра еще учатся в школе.

«Она совсем ребенок, — подумал Малкольм, — хотя очень красива уже сейчас и можно представить, в какую красавицу она превратится, когда станет женщиной».

Внезапно Алексис забеспокоилась:

— Ну, мне пора.

Однако Малкольм Стоун думал иначе. Он несколько раз поцеловал ее и погладил по золотистым волосам. Он уже прилично выпил и никуда не спешил. Малкольм предложил ей вина, и Алексис согласилась в надежде, что после этого он подбросит ее до отеля.

Но вино оказалось очень приятным, Алексис решила выпить еще, а потом еще, ей стало весело, и она забыла, что ей давно пора возвращаться.

Наконец они сели в автомобиль и поехали в отель, где проживал Малкольм. Всю дорогу Алексис безудержно смеялась. Ее особенно забавляла мысль о том, что она так ловко провела Эдвину.

У себя в номере он налил ей еще выпить, а затем стал целовать ее — до тех пор, пока у нее не перехватило дыхание. От выпитого вина и пылких поцелуев Малкольма у Алексис закружилась голова, все поплыло перед глазами…

В машину он нес ее на руках. Малкольм долго думал, что делать дальше, и наконец решился. Он оставил на столе деньги за номер, доехал до станции и прикрепил к ветровому стеклу автомобиля записку с адресом владельца.

Они успели на отходящий поезд, и постепенно Алексис начала приходить в себя.

— Куда мы едем? — Она непонимающе осмотрелась, но все вокруг качалось и дрожало, и ей никак не удавалось собраться с мыслями.

— Мы едем в Нью-Йорк, к Джорджу, — ответил Малкольм.

Она обрадовалась.

— Правда? А зачем?

— Не беспокойся, малышка, поверь, все будет как надо. — Он нежно поцеловал ее.

Как здорово он все придумал! Алексис поможет ему добиться успеха. И если он поведет дело с умом, у Джорджа не останется выбора. Теперь, когда он женат на дочери Сэма Горовица, ему менее всего захочется, чтобы имя его сестры фигурировало в громком скандале Поезд мягко покачивало. Алексис громко храпела, разметавшись на узком диване вагонного купе.

Малкольм долго смотрел на нее и решил, что в любом случае ему здорово повезло: она действительно очень красивая девчонка.

Глава 32

— Как это ты не знаешь, куда она пошла? — Эдвина едва сдерживалась, чтобы не перейти на крик, а растерянная Фанни уже готова была заплакать.

— Не знаю… Она сказала, что хочет навестить приятеля… наверное, кого-то из тех, с кем вместе снималась… Я не помню… — Фанни испуганно хлопала глазами, а Тедди вообще куда-то исчез.

— Ты кого-нибудь видела? Фанни вновь покачала головой. Ей казалось, что с Алексис случилось нечто ужасное.

— Она перед выходом нарядилась и причесалась, — добавила Фанни.

Услышав это, Эдвина вздрогнула: Малкольм Стоун. Алексис соврала. Еще вчера Эдвина усомнилась в искренности сестры, но не хотела портить такой чудесный вечер.

Швейцар сообщил, что ее сестра уехала в такси.

Алексис не позвонила и не появилась в отеле, и в девять часов Эдвина позвонила Сэму. Она извинилась за беспокойство и объяснила ему, в чем дело. Она хотела знать, не осталась ли Алексис у Малкольма Сэм перезвонил ей через два часа. У одного из актеров он добыл адрес Малкольма в злачном районе города.

— Но вам не следует туда ездить. Это сделаю я. Вы хотите, чтобы я отправился туда сейчас или утром?

Предложение было более чем великодушным, но Эдвина поблагодарила Сэма и заявила, что самостоятельно уладит семейные проблемы. После короткого спора они сошлись на том, что поедут вместе.

В полночь Эдвина и Сэм отыскали нужный отель, но номер оказался пустым.

Эдвина решила обратиться в полицию, невзирая на возможный скандал. Они вернулись в отель, и около часа ночи ей удалось убедить Сэма поехать домой. Она рассказала полицейским все, что знала: Алексис ушла на встречу с приятелем и не вернулась.

Утром Эдвина запаниковала по-настоящему. Об Алексис не было никаких вестей. Полиция навела справки в моргах, в больницах, но нигде ничего не обнаружила.

Безусловно, Алексис где-то скрывалась, но где, с кем, почему? Единственная зацепка — Малкольм Стоун, но, возможно, она ошибалась. С момента их последнего рандеву прошло немало времени, да к тому же он, вероятно, хорошо усвоил преподанный урок.

Сэм Горовиц позвонил в полдень, когда Эдвина не находила себе места от отчаяния. Подтвердилась версия с Малкольмом. Сэму удалось выяснить, что он внезапно съехал из отеля и оставил у вокзала автомобиль с запиской.

Вероятно, он покинул город. Но неизвестно, уехала ли с ним Алексис. Необходимо было срочно выяснить этот вопрос, но как это сделать?

— Можно сказать полиции, что он похитил ее, — предложил Сэм, но Эдвина решительно отказалась.

А если это не он? А вдруг побег был инициативой Алексис? Скорее всего так оно и было, но тогда газетчики навсегда погубят ее репутацию. Как жаль, что рядом нет Джорджа.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — вновь спросил Сэм, но она сказала, что сначала попытается оценить ситуацию, а уж затем сообщит ему о принятом решении. На самом деле ей не хотелось злоупотреблять его расположением. Он уже и так сделал очень много, а ведь это не его проблемы. Кроме того, стыдно было осознавать, что она не сумела уберечь сестру.

Внезапно Эдвина подумала, что предстоящий скандал коснется всех, в том числе Джорджа, Сэма и Хелен.

Если Малкольм и Алексис действительно покинули город, оставалось только вернуться в Сан-Франциско и ждать, когда Алексис даст о себе знать. Вечером она поделилась с Сэмом своими соображениями, и на следующее утро Уинфилды уже ехали домой.

Всю дорогу Эдвина думала о своей сестре, а Фанни решила, что во всем виновата именно она, потому что ей не пришло в голову попытаться удержать Алексис в отеле или обратиться за помощью к Эдвине.

— Ну что ты, глупая, — Эдвина безуспешно пыталась утешить сестру. — Ты ни в чем не виновата. Алексис уже взрослая и сама должна отвечать за собственные поступки.

— А если она не вернется? — Фанни заплакала, и Эдвина не находила слов, чтобы успокоить ее.

Алексис непременно вернется… но когда, как и в каком состоянии? Нет, все-таки лучше думать, что она с Малкольмом, чем пребывать в полной неизвестности.

Алексис позвонила только на третий день, когда Эдвина уже совсем обезумела от горя. Было десять часов вечера.

— Боже мой, неужели ты не понимаешь, что с нами происходит? Где ты?

Голос Алексис дрожал. Она долго не решалась набрать номер, но даже Малкольм считал, что необходимо позвонить домой.

Эта неделя оказалась худшей в ее жизни. Сначала Алексис рвало в поезде, и она думала, что умирает, а потом Малкольм заявил ей, что она проспала всю свою брачную ночь. Он сказал, что перед тем, как сесть в поезд, они поженились, и всю ночь занимался с ней любовью, дабы подтвердить сказанное. Все оказалось так ужасно, совсем иначе, чем она думала, и Алексис не могла понять, зачем согласилась выйти за него замуж.

Малкольм вел себя совсем не так, как в Лос-Анджелесе, говорил только о фильмах, в которых они станут теперь сниматься, и, несмотря на внешний лоск, при ближайшем рассмотрении показался ей совсем старым.

— Со мной все в порядке, — сказала она слабым голосом, но даже по телефону ее слова звучали не слишком убедительно. — Я с Малкольмом.

— Ну, это я уже поняла, — сказала Эдвина с облегчением. — Но почему? Чего ради ты устроила нам такой спектакль? Зачем ты соврала мне тогда?

— Я не врала. Я действительно почти не говорила с ним на свадьбе, — начала оправдываться Алексис — Я танцевала с ним один раз, и мы договорились пообедать вместе.

— Где ты сейчас? — По голосу сестры Эдвина догадалась, что Алексис плохо. Теперь у Эдвины не осталось никаких иллюзий по поводу случившегося.

— Я в Нью-Йорке. — Алексис явно нервничала.

Эдвина перевела дыхание. Слава богу, сестра хотя бы жива и здорова. В первую минуту она подумала связаться с Джорджем, но так не хотелось прерывать его свадебное путешествие.

Она решила сначала попытаться вызволить сестру самостоятельно, а если ей это не удастся, призвать на помощь Джорджа. Более всего Эдвина хотела избежать огласки. Нужно предупредить Сэма, что Алексис нашлась, потребовать от Фанни и Тедди, чтобы они держали язык за зубами и ничего не говорили Джорджу. Чем меньше посвященных, тем лучше. Пока можно ограничиться этим.

Она продолжила разговор с Алексис.

— А где в Нью-Йорке? В каком отеле?

— В отеле «Иллинойс». — Алексис назвала адрес. Это, конечно, не «Плаза» или «Ритц-Карлтон», но Малкольм Стоун и не принадлежал к тем людям, которые селились в подобных отелях. — Послушай, Эдвина… — Голос Алексис задрожал, она понимала, какой болью отзовутся ее слова в сердце Эдвины, но не сказать об этом она не могла:

— Я замужем.

— Что? — Эдвина не хотела верить своим ушам. — Это правда?

— Да, мы поженились перед тем, как сесть на поезд. — Она не сказала, что в ту ночь была пьяна и мало что помнит. Она просто решила поставить сестру в известность.

— Ты собираешься домой? — Эдвина поклялась себе, что сделает все, чтобы расторгнуть этот брак, но сначала Алексис должна была вернуться.

— Я не знаю… — растерянно ответила та. — Малкольм хочет попытаться найти работу в театре.

— Ради бога, послушай… — Эдвина закрыла глаза и быстро прикинула в уме возможные варианты. — Никуда не уезжай. Я приеду, чтобы забрать тебя.

— Ты скажешь Джорджу? — В голосе Алексис звучало смущение.

— Нет-нет. Я никому ничего не скажу. И вы с Малкольмом тоже помалкивайте. Чем меньше людей узнают об этом, тем лучше. Я привезу тебя домой, и мы покончим с этой дурацкой историей, расторгнем брак. — Надо еще молить бога, чтобы все обошлось без «подарка через девять месяцев», как когда-то выразился Джордж. — Скоро я буду в Нью-Йорке.

Они простились.

Внезапно Алексис пожалела о звонке. Скоро Эдвина появится здесь, начнутся упреки, нотации и нравоучения…

Малкольм вновь стал очень нежным, ей все больше нравилось заниматься с ним любовью, а возвращаться в Калифорнию совсем расхотелось. Конечно, он мог бы найти отель получше и в его поведении многое не устраивало Алексис, например, способ, которым он вывез ее из Лос-Анджелеса, но теперь они были вместе, и временами ей казалось, что она его любит. Он все-таки красивый, хотя у него и дрожат руки, когда перепьет. Но он добр и ласков с ней, а кроме того, он представляет ее как свою жену, и она чувствует себя такой взрослой.

На следующий день Алексис окончательно решила не возвращаться. Она позвонила в Сан-Франциско, но оказалось, что Эдвина уже выехала.

— Лекси, зачем ты это сделала? — рыдала в трубку Фанни. — Как ты могла так поступить?

Алексис затрепетала, почувствовав, как рука Малкольма скользнула по ее бедру.

— Мы будем вместе сниматься, — сказала Алексис, словно таким объяснением разрешались все проблемы. — И я хотела выйти замуж за Малкольма.

У Фанни перехватило дыхание. Эдвина не сказала ей, что они поженились. Она знала только, что Лекси сейчас в Нью-Йорке.

— Что? Ты замужем? — Фанни не могла сдержать изумления, а Тедди с интересом прислушивался к разговору.

Внезапно Алексис вспомнила, что обещала Эдвине молчать.

— В некотором роде.

Интересно, если сказать всем об этом, тогда Эдвина не сможет расторгнуть брак? Или все-таки сможет? Как все сложно и непонятно! Алексис решила, что явно поторопилась со звонком, и сказала об этом Малкольму, который и без того ходил весь день мрачный, потому что все его попытки найти работу пока ни к чему не привели.

— У меня есть интересное предложение, — заявил он и, расстегнув на ней блузку, повалил на кровать.

В Чикаго Малкольм купил ей кое-что из недорогой одежды, чему Алексис весьма обрадовалась.

Они снова занялись любовью, а потом он надолго ушел и вернулся лишь вечером с двумя билетами в кармане. Малкольм был так пьян, что едва держался на ногах.

Алексис очень рассердилась, но он пообещал, что завтра все будет отлично. Они уезжают в Лондон, там он найдет работу Они проживут в Англии несколько месяцев, пока здесь все успокоится, а затем вернутся в Калифорнию К тому моменту Эдвина уже ничего не сможет предпринять.

«А если повезет, Алексис забеременеет», — подумал он. Но и без того пройдет слишком много времени, и родственники не посмеют что-либо сделать. Вот тогда-то Малкольм воспользуется своим положением и заживет на широкую ногу, не хуже Джорджа Уинфилда.

Глава 33

Еще до отъезда из Калифорнии Эдвина позвонила Сэму и сказала, что все в порядке. Просто Алексис очень обиделась на нее и, никого не предупредив, одна вернулась в Сан-Франциско. Она раскаивается в необдуманном поступке, а в целом все нормально.

— А Малкольм Стоун? — спросил Сэм. Он не очень поверил ее объяснению.

— Бесследно исчез, — ответила Эдвина и поблагодарила его за помощь.

Она попросила экономку присмотреть за Фанни и Тедди и наутро уехала в Нью-Йорк.

Фанни и Тедди пообещали ничего не говорить Джорджу, если тот позвонит, и вообще никому не рассказывать о случившемся.

В поезде ожили образы прошлого. Эдвина вспомнила, как в радостном ожидании предстоящего путешествия в Европу ехала с родителями и Чарльзом до Нью-Йорка, где их ждала «Мавритания». Тогда время в дороге пролетело незаметно, а сейчас Эдвина совершенно измучилась наедине с тяжелыми мыслями и тревогами.

Прямо с вокзала она отправилась в отель в надежде застать там смущенную Алексис и пригрозить Малкольму судом, но вместо них обнаружила лишь письмо, в котором Алексис объясняла, что Малкольм хочет работать в Лондоне и что она уезжает вместе с ним.

Очевидно, сестра совсем потеряла голову, ибо ее не испугало даже морское плавание. Интересно, понимает ли это Малкольм? А может быть, Алексис ничего не рассказала ему про «Титаник»?

Из отеля «Иллинойс» Эдвина вышла заплаканная и растерянная. Она не знала, что теперь предпринять, стоит ли добиваться возвращения сестры. Что, если Алексис нашла свое счастье, став его женой? А может, она беременна? Что тогда делать? Случись такое, и расторгнуть брак будет значительно сложнее.

Она тихо плакала, сидя на заднем сиденье такси. Машина остановилась перед «Ритц-Карлтоном», Эдвина расплатилась и вошла в номер, как две капли воды похожий на тот, в котором она останавливалась одиннадцать лет назад.

Как жаль, что теперь в трудную минуту ей не на кого опереться. Ей так нужна помощь… но родители и Филип погибли… Джордж женился… Сэма она знала слишком плохо… Бена ей было стыдно беспокоить… И она понимала, что решение придется принимать самой. Перед ней возникла дилемма: либо подняться на борт парохода и попытаться вернуть сестру, либо отказаться от всего и вернуться домой. Но Алексис позвонила и сообщила свой адрес — следовательно, она рассчитывала на ее помощь.

Эдвина не спала всю ночь. Она знала, на каком корабле они уплыли. Можно было послать на его борт телеграмму с просьбой вернуться домой, но едва ли Алексис послушается, ведь, судя по всему, она теперь послушная игрушка в руках Малкольма. Однако медлить больше нельзя. Надо было на что-то решаться.

И внезапно, как единственный ответ на все вопросы, перед Эдвиной возникло мамино лицо. Уж она-то не растерялась бы. Она бы, не раздумывая, отправилась в Лондон.

В тот же день Эдвина приобрела билет на судно под названием «Париж». Тремя днями раньше Алексис отплыла на «Бремене».

Глава 34

Бледная, притихшая, Алексис сидела в каюте второго класса на «Бремене». Малкольм старался приободрить ее, расписывая, как им будет хорошо вместе. Он считал, что она раньше никогда не плавала на корабле, а Алексис утаила от него пережитую трагедию. Малкольм заказал шампанское и, целуя Алексис, представлял себе, какое блестящее будущее их ждет. И плавать они будут тогда только первым классом на более шикарных кораблях.

— Не куксись, малышка, — теребил он Алексис, запуская руку ей под платье, но на этот раз Алексис даже не улыбалась.

Она ни слова не произнесла с самого отплытия, и Малкольм, стоя возле Алексис, чувствовал, как она дрожит.

— У тебя ведь нет морской болезни? — спросил он, пребывая в отличном расположении духа.

Не самая худшая перспектива — заиметь молодую жену, сестрицу директора киностудии, пусть даже из-за этого путешествия в Европу в кармане не осталось ни гроша На этом пароходе, конечно, чертовски скучно, но немцы любят посмеяться и выпить, и в случае чего можно перекинуться в картишки, а жену вывести в общество.

Но Алексис сразу же легла в кровать, и с ней творилось что-то странное. Она лежала, прерывисто дыша, переводила бессмысленный взгляд с предмета на предмет и упорно молчала.

Обеспокоенный Малкольм побежал к стюарду и попросил вызвать корабельного врача.

— Что случилось? — спросил стюард, оглянувшись на каюту. Он сразу обратил внимание на молоденькую жену американца. Они были красивой парой, хотя муженек вполне сгодился бы ей в отцы.

— Моя жена… ей нехорошо… нам нужен врач, и быстро!

— Конечно, — улыбнулся стюард, — но, может, я принесу ей чашечку бульона с галетами? Лучшее лекарство от морской болезни. Она раньше плавала?

Но пока они разговаривали, из открытой двери послышался шум, и Малкольм, вбежавший в каюту, увидел, что Алексис в глубоком обмороке.

— Доктора, скорее!

Алексис выглядела ужасно, и Малкольма прошиб холодный пот. Что, если она умерла? Джордж Уинфилд убьет его, и можно будет забыть про Голливуд, блестящую карьеру и роскошную жизнь — все, на что он рассчитывал, решив жениться на малышке Алексис.

Врач пришел сразу же и первым делом спросил Малкольма, не беременна ли его жена и нет ли признаков выкидыша. Малкольм не думал об этом, и потом слишком уж рано, ибо Алексис была девушкой, когда он в первый раз овладел ею.

Он не мог ответить ничего вразумительного, доктор попросил подождать его за дверью, и Малкольм стал расхаживать по холлу, гадая, отчего это Алексис так плохо.

Прошло довольно много времени, прежде чем вышел встревоженный врач. Он поманил Малкольма к себе, и тот, неохотно повинуясь, подошел.

— С ней все в порядке?

— Да. Она будет долго спать, я сделал ей укол. Они присели в кресла, и врач посмотрел на Малкольма.

— Вам очень нужно было ехать в Европу? — Доктор говорил слишком резко, а Малкольм не мог понять, почему.

— Да, я… я актер… Я собираюсь играть на лондонской сцене.

Это была очередная ложь. Он не был уверен, найдет ли там работу. Но что еще он мог сказать доктору?

— Она ведь ничего не рассказала вам? Врач пристально смотрел на Малкольма, сомневаясь, женаты ли они на самом деле. Она слишком молода, слишком напугана. Почему-то ему казалось, что она тайком отправилась в плавание с этим красивым, но немолодым и потасканным блондином. Если это действительно так, то она явно не ожидала такого путешествия, и врачу было жаль девочку.

— Не рассказала мне что? — Малкольм выглядел смущенным.

— О своем предыдущем путешествии в Европу.

Алексис, всхлипывая, призналась доктору, что не выносит пароходы. Это было так ужасно. Что, если они утонут? Она с ума сходила от страха, и врач решил ввести ей успокоительное. И если американец согласится, он поместит ее в лазарет, где за ней будет ухаживать медсестра.

— Я ничего об этом не знаю, — раздраженно ответил Малкольм.

— Вы не знаете, что она плыла на «Титанике»? Что во время катастрофы погибли ее родители? — Если они женаты, то она не слишком-то близка со своим мужем.

— Да она была тогда совсем маленькой, — с сомнением сказал Малкольм.

— Ей было шесть лет, но подобные психические травмы не проходят бесследно.

Малкольм кивнул, думая, что это многое объясняет в поведении Эдвины. Его как-то никогда не волновало, почему за Алексис присматривают не родители, а Джордж и бдительная сестра. По правде говоря, ему было все равно, а Алексис сама ничего не рассказывала о своем прошлом.

Доктор продолжал:

— Она убежала от родителей в ту ночь, кто-то случайно нашел ее в каюте и бросил девочку с борта тонущего «Титаника» в последнюю спасательную шлюпку, уже спущенную в воду. Она встретила родных только на корабле, подобравшем их. Я думаю, это была «Карпатия».

Он нахмурился, вспоминая. Тогда он был судовым хирургом на «Франкфурте», они приняли последние сигналы бедствия с «Титаника», но не могли подоспеть на помощь, потому что находились слишком далеко от места катастрофы.

— Я вынужден предложить вашей жене успокаивающие средства до конца плавания. Иначе, боюсь, ей не вынести путешествия. Она кажется… м-м… очень хрупкой.

Малкольм тяжело вздыхал, слушая врача. Всю жизнь мечтал плыть на корабле с истеричной девчонкой, чье семейство утонуло с «Титаником»… и как, черт подери, они станут возвращаться в Штаты, когда придет время?! Может, тогда это будут проблемы Джорджа или Эдвины, если их бегство раскроют, но он был уверен, что их не найдут. Он в безопасности, а позже может даже выставить им свои условия. К тому времени Алексис будет полностью принадлежать ему и им придется с ним считаться. Всегда.

— Я не возражаю, — согласился Малкольм. По крайней мере он будет свободен во время плавания и проведет его в свое удовольствие.

— Можно забрать вашу жену в лазарет, сэр?

— Разумеется, — улыбнулся Малкольм и, махнув рукой, отправился в бар.

Доктор с помощью медсестры перенес Алексис в лазарет.

Она спала все время их путешествия, просыпаясь, только чтобы принять очередную дозу снотворного. Она смутно понимала, что находится на пароходе, и в темноте не раз кричала и звала маму. Но ее мама не приходила. Появлялась только женщина в белом халате, произносившая непонятные слова, и Алексис думала, не тонут ли они. Потом она оказывалась в другом месте… Может быть, здесь она наконец увидит маму… или это только Эдвина?..

Глава 35

Эдвине плавание на корабле стоило огромного напряжения всех ее духовных и физических сил. С единственным небольшим чемоданом, в который она в спешке побросала самые необходимые вещи, Эдвина заняла каюту первого класса. Даже предстоящее плавание через океан не могло ее остановить. Она должна попасть в Лондон и выручить Алексис.

Эдвина прочитала ее нелепое письмо, в котором сестра утверждала, что она счастлива с Малкольмом и верит в их прекрасное будущее. Но Эдвина очень сомневалась в искренности письма Алексис. Девчонке всего семнадцать лет, и она наверняка стала жертвой каких-то коварных замыслов этого бездарного мерзавца.

Эдвина вообще жалела, что взяла Алексис в Голливуд и позволила ей сняться в фильме. Все, больше никакого кино! Она вернется к спокойной жизни в Сан-Франциско, как только отделается от Малкольма Стоуна. И если очень повезет, дома ничего не узнают о том, что случилось в Нью-Йорке. Эдвина была готова на все, лишь бы защитить сестру, и только желание помочь ей заставило Эдвину сесть на корабль.

Горничная проводила ее в каюту, где Эдвина, свернувшись в клубочек, уютно устроилась в кресле и закрыла глаза, стараясь не вспоминать свое последнее путешествие на пароходе и все, что произошло в ту страшную ночь.

— Могу я вам чем-нибудь помочь, мадам? — спросил ее внимательный стюард, но бледная как смерть Эдвина покачала головой, силясь улыбнуться. — Возможно, если мадам поднимется на палубу, она почувствует себя немного лучше?

Он как истинный француз был очень заботлив, но Эдвина вновь покачала головой и поблагодарила его.

— Боюсь, что мне ничего не поможет, — сказала она.

Когда они выходили из нью-йоркского порта, Эдвина вдруг подумала о медовом месяце Хелен и Джорджа. Она раз двадцать повторила Фанни и Тедди, что, если позвонят Хелен или Джордж, говорить им, что у них все прекрасно, а ее и Алексис нет дома. Она понимала, что Джордж будет поглощен своей женой и вряд ли станет часто звонить.

Дома знали, что она поехала в Лондон, правда, брат и сестра не подозревали, какое это страшное испытание для Эдвины. Фанни и Тедди были такими маленькими, когда погибли родители, что вообще едва помнили «Титаник». Но память их старших сестер сохранила все подробности той трагической ночи, и путешествие на пароходе было и для Алексис, и для Эдвины мучительным испытанием.

В первый вечер Эдвина обедала в каюте, и стюард разочарованно отметил, что она почти ничего не ела. Он никак не мог понять, что же ее беспокоит, и решил, что это морская болезнь. Странная пассажирка не выходила из каюты, почти не прикасалась к еде и, когда бы он ни появился, всегда выглядела какой-то больной и бледной. Она походила на человека, страдающего от горя или ужасной душевной травмы.

— Мадам сегодня опять грустит? — спросил он с отеческой заботой, в очередной раз входя к ней.

Эдвина улыбнулась ему, отрываясь от письма к Алексис. В нем она высказывала все, что думает о ее побеге и о возмутительной связи с Малкольмом. По крайней мере письмо отвлекло ее от мрачных мыслей, связанных с предыдущим путешествием.

Молодая и красивая женщина, но слишком серьезная, решил стюард.

На следующий день он подумал, уж не писательница ли она. Он уговаривал ее выйти на палубу. Такой чудесный день, светит солнце, море тихое, а она такая бледная и грустная. Стюард предположил, что, может быть, она бежит в Европу от несчастной любви.

Наконец, когда он стал приставать к ней с советами в очередной раз, Эдвина улыбнулась, встала и согласилась пойти прогуляться. Но она с трудом подавила в себе ужас, когда, накинув пальто, поднялась на прогулочную палубу.

Она старалась не замечать обстановку на палубе «Парижа». Всюду висели спасательные шлюпки, и на них Эдвина тоже старалась не обращать внимания. Она посмотрела на воду, и это вызвало в памяти картины прошлого. Нигде нельзя было укрыться от воспоминаний. Хотя все случилось давно, но как, оказывается, свежо в памяти. Иногда Эдвине даже приходилось напоминать себе, что она не на «Титанике».

Возвращаясь к себе, Эдвина услышала звуки музыки, и ее глаза наполнились слезами. Она вспомнила, как танцевала с Чарльзом, а родители смотрели на них и улыбались. Ей хотелось убежать от воспоминаний, от знакомой мелодии, и она устремилась в свою каюту, ничего не видя перед собой.

По пути она налетела на какого-то мужчину и буквально упала в его объятия.

— О…о… — Она едва устояла на ногах, и незнакомец поддержал ее сильной рукой.

— Простите, ради бога… с вами все в порядке?

Она посмотрела вверх и увидела высокого красивого блондина лет сорока. На нем безупречно сидел костюм, поверх которого было накинуто пальто с бобровым воротником.

— Я… да… извините…

Она при столкновении выбила у него из рук книгу и газету, и то, что он проводил свободное время за таким обычным занятием, как-то успокаивающе подействовало на Эдвину. Самой ей только при одной мысли о пароходе хотелось надеть спасательный жилет.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? — снова спросил он.

Из-за своих черных волос Эдвина казалась особенно бледной, и он боялся, как бы она не потеряла сознание. Она выглядела так, будто ее лихорадило.

— Да… со мной все хорошо. — Эдвина слабо улыбнулась, и он выпустил ее руку. Она заметила, какая у него теплая улыбка. — Извините, я была такая неуклюжая. Я задумалась…

«О мужчине, наверное, — решил он. — Подобные женщины редко бывают одни или во всяком случае недолго».

— Ничего-ничего. Вы шли пить чай? — вежливо спросил он. Казалось, он не торопился уходить.

— Нет, я шла к себе в каюту.

Он разочарованно посмотрел ей вслед. Когда Эдвина вошла в каюту, стюард с одобрением заметил, что она наконец-то вышла и подышала свежим воздухом.

— Да, на палубе хорошо. Вы были правы, — сказала она и попросила чаю.

Через несколько минут стюард принес чай и тарелочку печенья с корицей.

— Вам надо почаще выходить. Солнце, свежий воздух, музыка и приятная компания излечат вашу печаль.

— Я выгляжу печальной? — улыбнулась Эдвина. Она была не столько печальна, сколько испугана. Но и печальна тоже, признала Эдвина, ведь этот корабль заставлял ее вновь воскрешать в памяти болезненные воспоминания. — Но со мной все в порядке. Правда.

— Теперь вы выглядите гораздо лучше, — заметил стюард, хотя и огорчился, что она вновь попросила накрыть стол в каюте. — У нас такой красивый обеденный салон, мадам. Разве вы не хотите там пообедать?

Стюард, конечно, мог принести обед в каюту, но он так гордился кораблем, что всякий раз искренне огорчался, если пассажиры не замечали всего его великолепия.

— Боюсь, мои туалеты не подойдут к такому случаю.

— Это неважно. Красивая женщина может пойти куда угодно хоть в рубище, — галантно произнес француз.

— Не сегодня. Может быть, завтра. Стюард хотел доставить ей удовольствие и принес изысканные деликатесы, приготовленные специально для нее шеф-поваром — по крайней мере так он заявил, но, как и в предыдущие два дня, Эдвина съела очень мало.

— У мадам совсем плохой аппетит, — посетовал стюард, унося поднос, но вечером, когда он зашел приготовить постель, каюта оказалась, к его удовлетворению, пуста.

Эдвина долго колебалась и в конце концов решила выйти подышать воздухом перед сном. Она мужественно шла по прогулочной палубе, глядя в пол, потому что на океан смотреть боялась. Вдруг она увидит там шлюпку или задравшуюся к небу корму тонущего корабля… или айсберг… Она старалась не думать об этом и упорно не поднимала глаз.

Но тут ее взгляд наткнулся на элегантные черные вечерние мужские туфли, и, подняв глаза, Эдвина увидела красивого блондина в пальто с бобровым воротником, с которым она столкнулась утром.

— Ох, нет!.. — засмеялась Эдвина, смутившись: она опять что-то выбила у него из рук, и он тоже рассмеялся.

— Это, кажется, уже входит в систему, — улыбнулся он. — С вами все в порядке?

Эдвина вспыхнула, чувствуя себя ужасно неловко.

— Я опять не видела, куда иду, — улыбнулась она.

— И я, — признался он, — я просто глядел на воду… красиво, правда?

Он посмотрел вдаль, а Эдвина не могла этого сделать. Она смотрела на незнакомца и думала, что он очень напоминает Чарльза. Высокий, красивый, хотя, правда, у него светлые волосы и он значительно старше, чем Чарльз был тогда, на «Титанике»…

Незнакомец перевел взгляд на Эдвину и дружески улыбнулся ей. Казалось, ему не хотелось с ней расставаться.

— Не хотите ко мне присоединиться? — Он предложил ей руку, и Эдвина не знала, как бы повежливее отклонить его приглашение, никакие причины для отказа не приходили в голову.

— Я… на самом деле… немного устала… Я собиралась…

— Отдохнуть? Я тоже, но небольшая прогулка, возможно, улучшит самочувствие. Освежит голову… сделает зрение острым… — поддразнил он Эдвину, и она, не раздумывая, взяла его под руку.

Она шла с ним рядом, но не знала, о чем говорить. Она редко общалась с незнакомыми людьми и сейчас лихорадочно придумывала тему для разговора.

— Вы из Нью-Йорка? — Он, казалось, не заметил ее замешательства, во всяком случае оно его не смущало.

— Нет, — едва слышно ответила Эдвина, — я из Сан-Франциско.

— Понятно… Направляетесь в Лондон… или в Париж?

— В Лондон. — Вырвать сестру из лап ублюдка, который сбежал с нею, хотя ей всего семнадцать лет, а ему самому небось все пятьдесят. — Всего на несколько дней.

— Такое долгое путешествие ради нескольких дней? Вы, должно быть, любите плавать на пароходах? — Они сделали круг по палубе и в конце концов остановились около шезлонгов. — Не хотите присесть?

Эдвина села, удивляясь своему поведению, но с ним было так легко, и ей расхотелось возвращаться в одинокую каюту. Он опустился в соседнее кресло, прикрыл ей ноги пледом и опять посмотрел на нее.

— Извините… Я совершенно забыл представиться. — Тепло улыбаясь, он протянул руку:

— Патрик Спаркс-Келли из Лондона.

— Эдвина Уинфилд.

— Мисс? — прямо спросил он, и Эдвина с улыбкой кивнула, не понимая, какая ему разница. Но он приподнял бровь:

— Ага! Еще загадочнее. Вы знаете, о вас тут уже говорят.

Патрик Спаркс-Келли выглядел ужасно заинтригованным, и Эдвина снова рассмеялась. Он был приятный и забавный и понравился ей.

— Бросьте.

— Я вам точно говорю. Две дамы рассказывали сегодня за обедом, что на пароходе плывет красивая молодая женщина, которая изредка гуляет по палубе, ни с кем не разговаривает и ест только у себя в каюте.

— Наверное, это они о ком-то еще, — сказала Эдвина с улыбкой.

— Хорошо, но вы ведь гуляете по прогулочной палубе, и одна? Да. Я знаю, потому что сам вас видел и, — добавил он весело, — несколько раз налетел на такую красивую молодую женщину. Вы хотите обедать в салоне? — Он вопросительно посмотрел на Эдвину, и она опять улыбнулась и покачала головой.

— Нет. Ну… еще пока нет… но…

— А-а, вот видите! Значит, я прав. Конечно, вы та самая загадочная женщина, которой все интересуются. И я должен вам сказать, что люди воображают себе всякие невероятные истории. Одни считают вас красивой молодой вдовой, другие думают, что вы пережили драматический развод, третьи уверены, что вы какая-то знаменитость. Еще никто не смог вас вычислить. Наверняка вы окажетесь кем-то, кого мы все знаем и любим, ну, например, — он на секунду сощурил глаза и задумался, — может, вы Теда Бара?

Эдвина расхохоталась, и он тоже улыбнулся.

— У вас богатое воображение, мистер Спаркс-Келли.

— Звучит как-то по-дурацки сложно. Особенно если произносить с американским акцентом. Пожалуйста, зовите меня Патриком. А что касается вас, то, боюсь, вам придется сказать нам правду и признать, что вы кинозвезда, пока все пассажиры первого класса не сошли с ума, стараясь раскрыть ваше инкогнито. Должен сознаться, я пытался это сделать весь день, но зашел в тупик.

— Боюсь, что разочарую всех. Я просто еду в Европу встретиться с сестрой… — Она спокойно сообщила об этом заурядном событии, однако Патрик, казалось, еще больше заинтересовался.

— И вы действительно собираетесь там пробыть всего несколько дней? Как печально для нас… — Он улыбнулся, и Эдвина вновь подумала, какой же он красивый. — Как странно, что вы не замужем. — У него это так мило прозвучало, что Эдвина улыбнулась. — Впрочем, американки легко относятся к подобным вещам, у них другой образ жизни. Английские девочки с двенадцати лет начинают паниковать, что не смогут выйти замуж, а уж если они не нашли жениха в первый сезон, то готовы заживо ложиться в гроб.

Эдвина от души рассмеялась. Ее одиночество вовсе не было целью существования. Просто так сложилась ее жизнь.

— Я не думаю, что холостяцкая жизнь — чисто американская привычка. Хотя, возможно, мы не так страшимся одиночества, как англичанки. Кроме замужества, в жизни есть и другие интересы. — Она улыбнулась и подумала о тете Лиз. — У меня была тетя, которая вышла замуж за англичанина.

— Да, правда? И за кого же? — Он спрашивал так, как будто всех знал, но, может, это было действительно так.

— Лорд и леди Хикэм, Руперт Хикэм, он уже умер, и она тоже… У них не было детей. Патрик подумал минуту и кивнул:

— Я думаю, мой отец его знал. Я тоже видел его несколько раз. Довольно тяжелый человек, не сочтите за грубость.

Эдвина засмеялась, поверив, что он действительно помнит Руперта.

— Вовсе нет, наоборот, слишком мягко сказано. Бедная тетя Лиз боялась собственной тени. Он совершенно подчинил ее себе. Мы приезжали навестить их в Хавермур… — Она запнулась, словно вся боль и тяжесть воспоминаний мгновенно обрушилась на ее плечи. — Давно. — У нее вдруг сел голос. — Я с тех пор не была в Англии.

— А когда это было? — Он, казалось, не заметил ее волнения.

— Одиннадцать лет назад.

— Да, давно.

Эдвина встала, как будто ей срочно надо было уйти, но она так устала убегать от прошлого.

— Я думаю, пора спать. Было приятно с вами поговорить, мистер Спаркс-Келли.

— Патрик, — поправил он. — Можно вас проводить до каюты, или, может, пропустим по рюмочке в холле? Там очень симпатично, вот увидите.

Но Эдвине меньше всего хотелось идти в бар, общаться с людьми — все это слишком напоминало о другом пароходе.

— Нет, спасибо.

Она пожала ему руку и покинула палубу. Но, спускаясь вниз, поняла, что в каюту тоже не может идти. Невозможно опять остаться наедине с воспоминаниями и ночными кошмарами.

Эдвина снова вышла на палубу и встала у поручней, думая о том, как могла бы сложиться ее жизнь и как в итоге все получилось. Она так погрузилась в свои мысли, что не услышала шагов, и очнулась лишь тогда, когда сзади мягкий голос произнес:

— Что бы то ни было, мисс Уинфилд, все не так плохо… Извините за назойливость. — Он коснулся ее руки, но Эдвина не обернулась. — Я не хочу навязываться, но вы уходили такая грустная, что я забеспокоился.

Она повернулась к нему, и Патрик увидел слезы на ее щеках.

— Я, кажется, только и делаю на этом корабле, что объясняю окружающим, что со мной все в порядке. — Эдвина безуспешно пыталась улыбнуться, вытирая слезы.

— И вы кого-нибудь в этом убедили? — Его голос был очень теплым и добрым, но Эдвина жалела, что встретила Патрика. Зачем это все? У него своя жизнь, у нее своя.

— Нет, — призналась Эдвина, — не думаю.

— Тогда, боюсь, вам нужно лучше стараться. — А потом самым участливым тоном, какой доводилось слышать Эдвине, он задал трудный вопрос:

— С вами действительно случилось что-то ужасное? — Он не мог вынести страдальческого выражения в ее глазах.

— Это случилось давно. — Она хотела быть честной, но не собиралась вдаваться в подробности. — И обычно я не так слезлива.

Эдвина вытерла глаза и глубоко вдохнула свежий морской воздух, стараясь приободриться.

— Просто мне совсем не нравятся пароходы.

— Из-за чего? Морская болезнь?

— Нет, — рассеянно ответила она, — просто мне вообще плохо на корабле… слишком много… — Она запнулась на слове «воспоминаний», но потом решила отбросить осторожность. Кто бы ни был этот человек, сейчас он ее друг, и он ей нравится. — Я была на «Титанике», когда он утонул… — объяснила Эдвина. — Я потеряла в ту ночь родителей и жениха…

Потрясенный, Патрик замер. Он долго молчал, не в состоянии подобрать нужных слов.

— Боже мой… Я не знаю, что и сказать… кроме того, что с вашей стороны очень смело опять сесть на пароход. Представляю, как это ужасно для вас. Вы в первый раз с тех пор плывете? — Теперь стало понятно, почему она такая бледная и напряженная и никуда не выходит из каюты.

— Да, и это не так-то просто. Я поклялась никогда больше не плавать на кораблях, но, видите, пришлось: мне нужно повидать в Европе сестру.

— Она тоже находилась там? — Патрик знал некоторых людей, погибших тогда, но никогда не встречал никого из спасшихся с «Титаника».

— Мы думали, что потеряли ее. Она пропала, когда мы садились в шлюпки. Она, оказывается, вернулась в каюту за куклой. Ей тогда было шесть лет. — Эдвина грустно улыбнулась. — «Титаник» затонул в день ее рождения. Но мы нашли ее на пароходе, который подобрал нас, она была в шоке и никогда больше… ну, она была трудным ребенком из-за того, что пережила.

— У вас есть еще родные? — Его интересовало все, что касалось Эдвины. Она действительно была красивой загадочной молодой женщиной.

— У меня три брата и две сестры, мы все спаслись. Только мои родители и… мой жених… погибли. Он тоже был англичанин. — Она улыбнулась, вспоминая Чарльза. Патрик Спаркс-Келли внимательно смотрел на нее. — Его звали Чарльз Фицджеральд.

Она произнесла это едва слышно, инстинктивно взглянув на палец, где раньше было обручальное кольцо. Она уже много лет не носила его. Эдвина хотела вернуть кольцо семье Чарльза, но леди Фицджеральд настояла, чтобы оно осталось у Эдвины.

Крайне изумленный, Патрик смотрел на нее так, будто перед ним стояло привидение.

— Боже мой… Я слышал о вас… Американская девушка… из Сан-Франциско… Это было… о господи, десять или двенадцать лет назад. Я как раз сам тогда женился… Чарльз был моим двоюродным братом.

Они молчали, вспоминая его, и Эдвина опять грустно улыбнулась. Как странно, что они встретились теперь, спустя много лет после смерти Чарльза.

— Это было ужасно. Единственный сын… любимый ребенок… Ужасно. Родители много лет оплакивали его.

— И я, — прошептала Эдвина.

— Вы так и не вышли замуж?

Она покачала головой и мягко улыбнулась.

— Я была слишком занята. Мне пришлось растить детей. Мне тогда исполнилось двадцать, и я была самой старшей. Моему брату Филипу было лишь шестнадцать, и он изо всех сил старался заменить детям отца. Через год он уехал в университет. Джорджу было двенадцать, Алексис шесть, маленькой Фанни четыре, а Тедди — два годика. Они были такие забавные. — Она усмехнулась, а пораженный Патрик воскликнул:

— И вы сделали все это… одна? Удивительная женщина!

— Мама поручила мне их всех. Я старалась как могла, и временами у меня опускались руки, но все-таки мы выжили, все, кроме Филипа.

— И что с ними потом стало? Где они сейчас? Эдвина вдруг почувствовала, что ей хочется рассказать о своей семье этому почти незнакомому человеку.

— Мой старший брат, Филип, погиб на войне шесть лет назад. Джордж — гордость нашей семьи. Когда погиб Филип, он бросил Гарвард и вернулся домой, а потом уехал в Голливуд и добился там больших успехов.

— Как актер? — полюбопытствовал Патрик.

— Нет, у него теперь своя студия. Они сделали несколько отличных фильмов. И он только что женился, пару недель назад. — Эдвина улыбнулась. — И еще Алексис, та, о ком я говорила, я ее встречу в Лондоне. — Эдвина не стала объяснять, почему ее сестра находится в Лондоне. — И Фанни, наша хозяюшка, ей пятнадцать. А младшему, Тедди, — тринадцать.

Эдвина говорила о своих близких с гордостью, и это тронуло Патрика.

— И вы со всеми справились! Браво! Не понимаю, как вам это удалось?

— Я просто делала что могла. День за днем. Никто не спрашивал, хотела ли я. Это надо было делать, и все. И я любила их всех. — После паузы она добавила:

— Я делала это для них… для мамы… Она осталась на пароходе искать Алексис. А потом… когда мужчин не пустили в шлюпки, она решила остаться с папой.

Патрик представил себе ужасную сцену: дети, покидающие тонущий корабль в одной шлюпке с Эдвиной. Вот почему она с такой тоской смотрела теперь на океан — вспоминала ту страшную ночь.

— Я думаю, они рассчитывали, что будет еще одна спасательная шлюпка. Никто не понимал, что их очень мало и какая безнадежная сложилась ситуация. Никто не сказал нам, что мы должны немедленно покинуть пароход. Оркестр продолжал играть, не было ни сирен, ни гудков, а на морозе стояла толпа людей, считавших, что у них впереди еще много времени, а между тем незаполненные шлюпки спускали на воду. Может быть, мама думала, что уедет позже или дождется с отцом другого парохода…

Эдвина повернулась к нему, к этому незнакомцу, который мог бы стать ее родственником, и сказала ему правду. Она прятала ее от самой себя одиннадцать лет.

— Долго-долго я ненавидела ее за то, что она сделала… не за то, что она оставила мне детей… но что она предпочла умереть вместе со своим мужем, потому что любила его больше, чем нас… что позволила своей любви к нему убить ее. Это меня долго мучило… я чувствовала себя виноватой, что оставила Чарльза, а не поступила, как она. — Слезы покатились по щекам Эдвины. — Но я не осталась с ним… я уехала в первой же шлюпке вместе с детьми… я забрала их и оставила маму, папу и Чарльза умирать, а сама спаслась.

Рассказывая это, Эдвина чувствовала, как с нее спадает бремя вины, тяготившее ее почти двенадцать лет. Она придвинулась к Патрику, и он обнял ее.

— Вы же не могли знать, что потом случится.

Они же надеялись уплыть на другой шлюпке или верили, что корабль не потонет…

— Я не знала, что прощаюсь с ними навсегда, — всхлипывала Эдвина, — я едва поцеловала Чарльза… и больше никогда их не увидела.

Она уже не могла больше сдерживаться и плакала в объятиях Патрика.

— Больше вы и не могли ничего сделать. Вы все делали правильно… такая уж злая судьба. И вы не должны винить себя за то, что выжили, а они нет.

— Но почему мама осталась с отцом? — спрашивала Эдвина, как будто Патрик мог это знать — он мог только догадываться, как и она.

— Возможно, ваша мама слишком любила вашего отца и просто не мыслила дальнейшей жизни без него. Такое иногда бывает. Она разрывалась между любовью и материнским долгом и понадеялась, что вы займете ее место при детях.

— Но это было несправедливо по отношению к детям, ко мне… и мне пришлось жить без Чарльза. — Она говорила с какой-то злостью, первый раз высказывая свои самые потаенные мысли. — Иногда я ненавидела ее за то, что она умерла, а я спаслась. Почему я должна была жить с такой болью? Почему я должна была жить без него?

Почему?..

Эдвина не могла продолжать. Они все ушли, и она пережила это. Она посвятила жизнь любви к Чарльзу и родителям и воспитанию детей. Патрик понимал, как ей было трудно.

— Жизнь порой так несправедлива.

Ему хотелось утешить и успокоить ее. Он был рад, что она выговорилась. И по тому, как рассказывала Эдвина, он понял, что она в первый раз признавалась в своих мыслях, особенно когда осуждала выбор матери.

— Извините, — взглянула Эдвина на Патрика, — я не должна была вам все это говорить.

Она начала рукой вытирать слезы, и Патрик протянул ей красивый платок с вышитым гербом. Эдвина с благодарностью его взяла.

— Обычно я стараюсь не говорить на эту тему.

— Я понял, — улыбнулся ей Патрик. — Как жаль, что мы не встретились двенадцать лет назад, я бы отбил вас у Чарльза, и вы бы прожили гораздо более счастливую жизнь, и я тоже. Я бы не женился, на ком не следовало. Мне тоже хочется излить вам свою душу, Эдвина, — продолжал он. — Я женился на двоюродной сестре Чарльза со стороны его матери. Очень «достойная» девушка, как говаривала моя мама, но, боюсь, я слишком поздно осознал, что она не любит меня.

— И как же сложилась ваша семейная жизнь? — взглянула на него Эдвина, постепенно успокаиваясь.

— Даже не знаю, — с сожалением произнес он. — У нас три чудесных сына, а с женой мы общаемся примерно раз в два месяца между ее поездками и за завтраком. Боюсь, моя жена… э-э… не особенно любит мужчин. Ей гораздо лучше в обществе женщин-подруг и лошадей.

Эдвина чувствовала, что он сделал ей важное признание, но она очень смущалась и не решалась расспрашивать его подробно. Достаточно знать, что он женился на женщине, которую не любит и которая не любит его. А слова про «женщин-подруг», возможно, ничего особенного не означают. Но все-таки Патрик не зря это сказал. Удивительно, как это при таком эпизодическом общении они умудрились произвести на свет троих детей.

— И вас устраивает такая жизнь, вы не собираетесь развестись с ней? — тихо спросила Эдвина, но Патрик в ответ покачал головой.

— Нет. По ряду причин — в частности, из-за сыновей. И я боюсь, что мои родители не пережили бы этого. Видите ли, в нашей семье не было разводов. А благодаря моей французской бабушке все еще больше усложняется: я редкая пташка — британский католик. Так что, боюсь, мы с Филиппой связаны на всю жизнь. Малопривлекательная перспектива на ближайшие сорок-пятьдесят лет. — Он говорил об этом с иронией, но Эдвина видела страдание в его глазах и чувствовала горечь за его беззаботным тоном.

— Почему вы не оставите ее? Нельзя же так жить всю жизнь. — Поразительно: они почти не знают друг друга, но делятся таким сокровенным. Хотя подобное часто случается в путешествиях.

— У меня нет выбора, — тихо ответил Патрик, — как и у вас, когда вы столкнулись с необходимостью растить братьев и сестер. Положение обязывает, как говаривала моя бабушка. Существует долг, и я должен его выполнить.

А мальчики у нас замечательные, они уже подросли и теперь уехали в школу. Последним покинул дом Ричард, год назад, поэтому я теперь стал посвободнее. На самом деле меня совсем не тянет бывать дома, и я там почти и не бываю. — Он по-мальчишески улыбнулся Эдвине. — Большую часть времени я провожу в Нью-Йорке. Езжу по делам в Париж, когда только возможно. Потом у меня есть друзья в Берлине и Риме… Так что все обстоит не так плохо.

Но Эдвина ответила ему с искренним сочувствием:

— Как это все печально и… пусто! — Она говорила с ним прямо, и он отвечал ей тем же.

— Вы правы. Да. Но это все, что у меня есть, Эдвина, и я стараюсь как могу. Как и вы тоже. Это не жизнь, но это моя жизнь. Как и ваша. Посмотрите, вы же провели всю жизнь, оплакивая человека, умершего двенадцать лет назад. Подумайте об этом… подумайте о нем.

Вы действительно знали его? Вы знали, каким он был, мог бы он сделать вас счастливой? У нас было право на счастье, но мы не стали счастливыми. Поэтому вы делали что могли в окружении любимых братьев и сестер, и я тоже, со своими сыновьями. Больше я ни на что не имею права, я женатый человек.

Но вы-то, Эдвина, другое дело. Вам нужно найти человека, которого вы полюбите. Выйдите за него, родите своих детей. Я уже не могу ничего такого себе позволить, но вы можете, Эдвина. Не хороните себя, у вас вся жизнь впереди.

— Глупости! — засмеялась Эдвина, хоть Патрик произнес мудрые слова, понимала она это или нет. — Да вы знаете, сколько мне уже? Тридцать два. Я слишком стара для этого, считай, полжизни прожито.

— Вот и мне так кажется. Мне тридцать девять. Но знаете что? Если бы у меня была еще возможность полюбить, быть счастливым, иметь еще детей — я бы, не задумываясь, ухватился за нее.

Патрик посмотрел на Эдвину и, прежде чем она ответила, поцеловал ее. С тех пор, как погиб Чарльз, никто не целовал ее так.

Внезапно она осознала то, что сказал Патрик. Прав ли он? Действительно ли Чарльз — всего лишь далекое воспоминание? Да помнит ли она Чарльза на самом деле? Сейчас несомненно одно: она любила его. Но возможно, она слишком долго переживает это? Может, пора забыть?

И вдруг, когда она начала целовать Патрика, воспоминания стали гаснуть в ее сознании, и не осталось ничего, кроме двух человек, крепко обнимавших друг друга.

Прошло немало времени, прежде чем Патрик отпустил Эдвину. Он снова и снова целовал ее, а потом решился сказать то, что считал необходимым, что Эдвина имела право знать:

— Эдвина, что бы ни произошло между нами, я не смогу жениться на вас. Я хочу, чтобы вы знали это. Как бы я ни любил вас, я несвободный человек. Я не разведусь никогда. Но я не хочу разрушить и вашу жизнь. Я хочу сказать, что если вы и позволите мне любить вас, то все равно будете оставаться свободной… так будет лучше для нас обоих… я не буду удерживать вас, и вы тоже… понимаете?

— Да, — тихо ответила Эдвина, благодарная ему за искренность и прямоту.

Она с самого начала почувствовала, какой он честный человек. Именно поэтому она заговорила с ним, и поэтому она поняла, что любит его. Смешно, она же едва знает его, но она его любит.

— Я не позволю вам того, что было после смерти Чарльза… хранить память годами… Я хочу любить вас и показать вам вашу дорогу — дорогу счастья и полноценной жизни. И даже если вы полюбите меня, то все равно будете во всем вольны: захотите выйти замуж за кого-нибудь — и сделаете это…

— Не будем сейчас об этом, — улыбнулась Эдвина, — вы же не можете всего предвидеть. Что, если Филиппа умрет, или оставит вас, или решит уехать куда-нибудь?

— Я не могу на этих зыбких надеждах строить свою жизнь и вам не позволю. Моя любимая, помните: я отпущу вас… как маленькую птичку… и вы полетите к себе домой, далеко за океан…

Но не успел он сказать эти слова, как Эдвина почувствовала, что вовсе не стремится к этому. Она взяла его за руку и тихо прошептала:

— Не сейчас… пожалуйста.

— Да… не сейчас… — зашептал он в ответ, уткнувшись лицом в ее волосы. — Я люблю тебя!..

Глава 36

Такое бывает только в романах да еще в голливудских фильмах. Они случайно встретились, сразу полюбили друг друга и парили в небесах от счастья. Для Эдвины открылась другая жизнь, какой у нее никогда не было или о существовании которой она просто позабыла за одиннадцать лет.

Они разговаривали, смеялись, часами гуляя по палубе, и постепенно у Эдвины прошел страх, что они в любой момент могут потонуть. Он заверил ее, что будет рядом, если случится тревога, и спасет ее.

Пассажиры наблюдали за ними с теплыми улыбками, заговорщицки перешептывались, а некоторые и завидовали, поэтому они старались выбирать укромные местечки, чтобы поболтать, поцеловаться или просто подержаться за руки. Им этого так долго не хватало, хотя Эдвина подозревала, что Патрик развлекался время от времени, но сам он поклялся, что никого не любил с тех пор, как женился, и Эдвина верила ему.

— А какая ты была маленькая? — спросил Патрик, желая знать все, каждую деталь, каждую мелочь о ней.

— Не знаю, — улыбнулась Эдвина, — я никогда не думала об этом. Счастливой, конечно. Обычная счастливая жизнь, пока не наступила эта ночь. Перед этим я ходила в школу, дралась с Филипом из-за игрушек, любила помогать маме в саду… Знаешь, — припоминала Эдвина, — первое время после того, как она погибла, я еще долго разговаривала с ней, подрезая розы или перекапывая грядки, и иногда ужасно злилась. Мне хотелось знать, почему она так поступила, что заставило ее бросить детей и остаться с мужем.

— И ты нашла ответ? — Он улыбнулся, а Эдвина покачала головой.

— Нет, но после разговоров с ней сразу чувствовала себя лучше.

— Должно быть, ты права. Я тоже люблю покопаться в саду, когда есть возможность, хотя это не считается мужским делом.

Они говорили обо всем: об их далеких друзьях, о любимых книгах.

Ему нравилась серьезная литература, классика, а она больше любила современных популярных писателей вроде Ф. Скотта Фицджеральда и Джона Дос Пассоса. Они оба любили поэзию, и закаты, и лунный свет, и танцы. Она со слезами радости на глазах поведала Патрику, как она гордится Джорджем и как ей нравится Хелен. Эдвина даже сказала ему, что отдала Хелен фату, которую должна была надеть сама.

— Я хотел бы, чтоб ты ее надела ради меня, — не выдержал Патрик.

— И я, — прошептала она, смахивая слезы. В тот вечер, через день после их встречи, они пошли танцевать. Эдвина сокрушалась, что у нее нет ни одного подходящего платья, но Патрик чудом уговорил одну из горничных позаимствовать на один вечер что-нибудь подходящее из гардероба ее хозяйки. Платье оказалось от Шанель и очень шло Эдвине.

Весь вечер Эдвина опасалась, что какая-нибудь разгневанная пассажирка первого класса кинется срывать с нее свое платье, но тревоги были напрасны, и они чудесно провели время, кружась по танцевальному залу. Все было просто замечательно.

Плавание на корабле неожиданно для Эдвины оказалось не бесконечным мучением, а коротким сказочным сном. Казалось, прошла секунда — и вот они уже в Шербуре, а затем в Саутгемптоне.

— Что мы теперь будем делать? — печально, спросила Эдвина. Они обсуждали это сто раз, и Эдвина пыталась как-то подготовить себя к расставанию, но, когда настал момент прощания, она обнаружила, что не может заставить себя уйти.

Он в который раз повторил ей:

— Ты найдешь Алексис, и мы устроим праздничный обед в Лондоне, а потом ты вернешься домой, найдешь хорошего человека, выйдешь замуж и заживешь счастливо с мужем и детьми. Эдвина фыркнула:

— И как ты предлагаешь мне это сделать? Дать объявление в газету Сан-Франциско?

— Нет, стоит тебе перестать изображать убитую горем вдову и начать выходить в свет, как уже на другой день твой дом будут осаждать десятки мужчин, помяни мои слова.

— Чепуха. Мне это совсем не нужно.

Ей нужен Патрик. Она давно призналась, зачем едет в Лондон, и Патрик был возмущен бесстыдным поведением Малкольма. Он вызвался помочь ей в поисках сестры. Патрик знал множество отелей, где останавливаются актеры, и они собирались вместе их прочесать. Он говорил, что найти беглянку будет несложно.

Патрик собирался заехать к себе в контору, урегулировать несколько дел, а потом встретиться с Эдвиной и начать поиски. Но, как ни желала Эдвина поскорее найти Алексис, она не хотела покидать Патрика даже на мгновение.

После того как они провели вместе целых три дня, ей казалось странным остаться теперь без него. Они расставались, по молчаливому согласию, только на ночь. Держались за руки, обнимались, целовались, но Патрик не хотел воспользоваться моментом, зная, что у них нет будущего.

Эдвина скрывала от него свои чувства, хотя в глубине души хотела, чтобы все получилось иначе. Смешно, в самом деле: у ее семнадцатилетней сестры бурный роман, а она остается нетронутой старой девой. Эдвина засмеялась, подумав об этом, и Патрик улыбнулся, уловив ее затаенную мысль.

— Над чем это ты смеешься, может быть, поделишься?

— Я просто подумала, как это нелепо, что Алексис путается с этим проходимцем, а я веду себя, как послушная школьница. Не уверена, что мне нравится этот сценарий!

Они засмеялись и с нежностью посмотрели друг на друга. Они оба знали, что их связывает что-то особенное, пожалуй, даже исключительное. Их отношения не были простой интрижкой или кратковременным дорожным романом, и они дорожили теми чувствами, которые испытывали друг к другу.

Он поехал на поезде в Лондон вместе с ней. Они сидели в купе и тихо разговаривали. Патрик объяснял, что Филиппа не знает о его приезде и он подозревает, что ее вообще нет в городе, возможно, она на скачках в Шотландии.

Еще не наступил полдень, когда Патрик привез Эдвину в «Кларидж» и ушел, пообещав вернуться к пяти.

Она сразу же послала телеграмму в Сан-Франциско, сообщив, что все в порядке, и попросив связаться с ней, если будут какие-нибудь известия об Алексис. Эдвина могла только надеяться, что дома все нормально. По крайней мере Фанни и Тедди имели возможность прислать телеграмму в «Кларидж», если возникнут какие-то проблемы.

Эдвина поехала в «Хэрроуз» и за час накупила платьев больше, чем у нее было за всю жизнь, потом сделала прическу в салоне поблизости и вернулась на такси в отель, нагруженная свертками и шляпными картонками.

Когда Патрик вернулся, его взору предстала элегантная, сияющая Эдвина.

— О господи, — воскликнул он, — чем ты занималась весь день?

Они, перебивая друг друга, делились событиями, которые произошли с ними за эти несколько часов. Он приобрел редкую книгу Элизабет Браунинг, и будь Эдвина лучше знакома с лондонскими магазинами, она бы знала, что футляр, который Патрик вынул из кармана, был от известного ювелира Уортски. У нее перехватило дыхание, когда он протянул коробочку, и она боялась ее открывать, но, открыв, долго не могла оторвать глаз от подарка.

В футляре лежал бриллиантовый браслет, легенда гласила, что его подарил принц Альберт королеве Виктории. Такие редкости, конечно, нечасто поступали в продажу, но особенным клиентам иногда предлагали что-нибудь необычное. Патрик надеялся, что Эдвина, застегивая на руке браслет, каждый раз будет вспоминать о счастливых часах, проведенных с ним.

Он принес с собой бутылку шампанского, но, сделав по глотку, они решили, что пора приступать к поискам Алексис. Патрик специально нанял машину с шофером, и они начали объезжать все отели в Сохо.

В восемь вечера, потратив на поиски уже два часа, они вошли в очередную гостиницу. Патрик положил на стол портье пятифунтовую банкноту.

— Вы видели эту девушку? — спросила Эдвина, показывая маленькую фотокарточку Алексис, которую носила с собой в бумажнике. — Она путешествует с человеком по имени Малкольм Стоун, высоким, привлекательным мужчиной лет сорока пяти — пятидесяти.

Портье взглянул на Эдвину, на Патрика, потом на деньги и наконец кивнул:

— Да, они были здесь. А что она Натворила? Стянула что-нибудь? Они американцы, знаете ли. — Он, видимо, не заметил акцента Эдвины, а поскольку платил Патрик, то портье к нему и обращался.

— Они сейчас здесь?

— Нет, вчера уехали. Они тут только пару дней и прожили. Я могу точно посмотреть, когда они приехали, если желаете. Она очень хорошенькая штучка с копной светлых волос.

У Эдвины забилось сердце, когда она узнала, что Алексис так близко, но где-то в глубине души она хотела оттянуть их встречу, так как тогда ей придется сразу же возвратиться домой и расстаться с Патриком.

— Они поехали на несколько дней в Париж, по крайней мере отказались от комнаты на две недели. Потом обещали вернуться. И уж вернутся наверняка: он оставил чемодан.

Патрик взглянул на Эдвину, она незаметно кивнула, и он протянул портье еще банкноту и попросил показать им содержимое чемодана.

Там лежала мужская одежда, но сверху Эдвина увидела белое платье. Алексис надевала его, уезжая из Лос-Анджелеса. Там еще оказалась мятая шляпа, и Эдвина тоже сразу ее узнала.

— Да, это она! — Ее глаза блестели от слез, когда она дотронулась до вещей сестры. — Это ее вещи, Патрик. Она надевала их в тот день, когда исчезла из Лос-Анджелеса после свадьбы Джорджа.

Казалось, с тех пор прошла целая жизнь, и в каком-то смысле так оно и было. Две с лишним недели, но за это время перевернулась вся жизнь Алексис. Эдвина посмотрела на Патрика.

— Что ты собираешься делать теперь? — мягко спросил он, когда портье ушел к телефону.

— Не знаю. Он сказал, что они уехали на две недели.

— Почему бы нам не обсудить это за обедом? Эдвина с радостью согласилась. Когда они выходили, портье спросил, должен ли он сообщать, что они были здесь, и Эдвина быстро ответила:

— Нет. Ничего не говорите. — Еще один фунт обеспечил молчание портье, а Эдвина с Патриком поехали в «Кларидж» обедать.

Они прошли в ее комнату, и Патрик спросил, хочет ли Эдвина поехать за беглецами в Париж. Но Эдвине это показалось нелепой затеей. Они же не знают, куда Алексис уехала и зачем, а оставленный чемодан свидетельствует о том, что они вернутся.

— Я думаю, нам остается только ждать. Но теперь в их распоряжении целых две недели!

— У тебя есть какие-нибудь конкретные планы? — спросил Патрик. Вообще-то была одна идея, но Эдвина решила осуществить ее чуть позже.

— Да нет, — покачала она головой.

И тогда Патрик сказал, что у него есть мечта, которую он вот уже много лет не может осуществить. В Ирландии имеется местечко, куда он стремится вернуться вновь. Он не был там с детства. Это самое романтичное место в мире — таким, во всяком случае, оно казалось ему.

Патрик заинтересовал Эдвину своим восторженным рассказом, и ей страшно захотелось туда поехать.

— Мы можем это сделать? — спросила она, с нежностью глядя на него.

Эдвина заставляла его опять ощущать себя молодым, сильным и счастливым — так же, как и он ее. Она вела себя как девчонка, только теперь понимая, как давно ей хотелось почувствовать себя свободной от забот о семье.

— Давай сделаем это, Эдвина, — прошептал он, наклоняясь через стол, чтобы поцеловать ее.

Утром Эдвина позвонила Фанни с Тедди и сообщила, что у нее все в порядке, но она задержится в Лондоне на некоторое время. Потом за ней зашел Патрик, они сели в поезд, затем переправились на пароме через Ирландское море, и вот уже машина доставила их в Кэшел.

Сгустились сумерки, когда они подошли к огромной скале Кэшела. Поля позади нее заросли вереском с дроком, и никогда в это время года, думала Эдвина, она не видела таких зеленых лугов. Они гуляли, пока не зашло солнце, а потом остановились, обнявшись, и Патрик поцеловал ее.

— Как долго ты шла ко мне, — сказал он.

— Как будто так было предназначено, да?

— Да, предназначено, — ответил он с мягкой улыбкой, потом добавил:

— Я навсегда запомню этот день, Эдвина. Я буду помнить его до глубокой старости, и когда смерть станет у моего изголовья, тоже буду вспоминать эти минуты…

Он снова ее поцеловал, и они медленно пошли назад к отелю, в котором остановились. Потом поднялись в номер, и Эдвина поняла, что ее время пришло, это должно произойти. Патрик снял один номер, и они оба знали, почему. У них оставалось так мало времени, а предстояло узнать друг о друге очень многое.

Когда Патрик нежно раздел ее и положил на кровать, Эдвина поняла: ему придется многому научить ее.

Они до рассвета ласкали друг друга, и Эдвина знала, что это брачная ночь, самая прекрасная ночь в ее жизни. Она навсегда запомнит эти короткие, драгоценные две недели с Патриком.

Глава 37

Незаметно пролетали дни. Эдвина с Патриком бродили по холмам, плавали на лодке по маленькому озеру, собирали полевые цветы, фотографировались, а ночи проводили в объятиях друг друга.

Две недели промелькнули как одно мгновение; и вот они уже возвращаются в Лондон. Они провели две волшебные недели, но им обоим нужно было возвращаться. Эдвине надо найти Алексис, хотя она уже не чувствовала прежней уверенности в своей правоте. Она теперь подозревала, что сестра не хочет, чтобы ее нашли. Может быть, Алексис счастлива с Малкольмом Стоуном? И неважно, что он не нравится ни Эдвине, ни Джорджу?

Бывали минуты, когда Эдвина даже завидовала Алексис, потому что та получила все, что хотела. Правда, Эдвине трудно было представить себе Малкольма Стоуна достойным человеком, но могло же случиться, что Алексис действительно полюбила его. Эдвина так и не знала, как объяснит Джорджу, когда вернется, все произошедшее.

Но сейчас она не думала ни о Джордже, ни об Алексис. Она думала только о Патрике. Она держала его за руку и мечтала остаться с ним на всю жизнь, но они оба знали, что им не суждено быть вместе. Он с самого начала сказал ей об этом, и Эдвине придется вернуться в Штаты, к прежней жизни. Но все-таки на один прекрасный миг их мечта сбылась, и они всегда будут хранить в памяти эти драгоценные мгновения.

Когда Эдвина входила в отель, где остановилась Алексис, бриллиантовый браслет сверкал на ее руке, напоминая о днях любви, которые навсегда останутся с нею.

Патрик спросил о Малкольме Стоуне, и портье — это был уже другой мужчина — сказал, что он в отеле.

Патрик попросил не сообщать об их приходе и вопросительно взглянул на Эдвину.

— Ты хочешь подняться со мной или лучше мне первому встретиться с ним?

— Я пойду с тобой, — прошептала она, — а то ты можешь испугать Алексис.

Хотя, надо признать, Алексис вряд ли можно было чем-либо испугать — после того, что она сделала.

Она сбежала почти месяц назад. Джордж через несколько недель уже должен вернуться домой. Значит, надо как можно скорее привезти беглянку домой, если она вообще захочет вернуться, и Эдвина пошла за Патриком наверх.

Ее охватила нервная дрожь, когда Патрик стучал в дверь. Они оба думали, что же ждет их там, за дверью Патрик посмотрел на Эдвину, ободряюще улыбнулся ей и постучал громче.

Через полминуты высокий красивый мужчина, босой, с сигаретой в зубах, распахнул дверь. В руке он держал бутылку виски.

Из-за его спины выглядывала хорошенькая девушка в шелковой комбинации.

Только через мгновение Эдвина поняла, что эта девушка — ее сестра. Прекрасные светлые волосы Алексис были коротко острижены и завиты, лицо сильно напудрено и нарумянено, ресницы густо покрыты тушью, а губы — яркой помадой.

Но даже сквозь эту вульгарную маску Патрик разглядел, что Алексис действительно очень хороша.

Она тут же заплакала, а Малкольм с преувеличенной вежливостью поклонился и пригласил их войти, посмеиваясь про себя, что сестра-девственница привела мужика.

— Ого, семейный визит, и так быстро. — Он посмотрел на Эдвину с сарказмом, подогретым ирландским виски. — Я и надеяться не мог, что вы окажете нам любезность и навестите нас в Лондоне, мисс Уинфилд.

На секунду Патрик почувствовал искушение врезать ему, как это сделал в свое время Джордж, но сдержался и молча наблюдал за происходящим.

Эдвина серьезно смотрела на сестру, и Патрик видел, как вся ее мягкость исчезала на глазах.

Она вдруг стала строгой и жесткой.

— Алексис, будь добра сейчас же упаковать свои вещи!

Она с презрением взглянула на Малкольма. От него несло спиртным и дешевым табаком, и Эдвину передернуло, когда она представила себе жизнь сестры с этим субъектом.

Алексис стояла не шевелясь с той минуты, как они с Патриком вошли в комнату.

— Вы собираетесь забрать мою жену? — насмешливо спросил Малкольм.

— Вашей жене, между прочим, семнадцать лет, и если вы не хотите предстать перед судом за похищение несовершеннолетней и изнасилование, лучше позвольте ей уехать домой со мною, мистер Стоун, — холодно произнесла Эдвина.

— Это вам не Калифорния, мисс Уинфилд. Это Англия. И она моя жена. Так что ваши слова ничего не значат.

Эдвина посмотрела на него как на пустое место и подошла к сестре.

— Алексис, ты идешь со мной?

— Я… Эдвина, разве я должна? Я люблю его.

Эти слова ранили Эдвину, но Патрик почувствовал это только потому, что знал ее, так как она не подала виду, что ей больно, и он стал еще больше восхищаться ею за удивительное присутствие духа, которое она сохраняла, разговаривая с явно испорченной девчонкой и отпетым развратником. Как бы ни была Эдвина расстроена, она не показывала этого и говорила с сестрой очень сдержанно.

— Ты именно так желаешь жить? — насмешливо спросила она, оглядывая комнату.

На полу валялись пустые бутылки из-под виски вперемешку с окурками, какие-то вещи.

Эдвина брезгливо взглянула на Малкольма.

— Ты к этому стремилась? — Ее взгляд устыдил бы кого угодно, а уж семнадцатилетнюю девочку и подавно. Даже Патрик смутился от ее тона и Малкольм тоже. — Это твоя мечта, Алексис? Ты все променяла на это?

Алексис, всхлипывая, отвернулась. Эдвина с болью в сердце поняла, что произошло. То, что Алексис оказалась в объятиях Малкольма, было вовсе не простой случайностью. Она искала зрелого мужчину, способного заменить ей погибшего отца… из-за этого же она пыталась убежать к Филипу в Гарвард… ей нужен был опекун. Но она хотела найти не любовника, не мужа, а отца, и Эдвина чуть не заплакала, печально глядя на сестру.

— Эдвина… — Алексис захныкала. — Прости меня, прости…

Она ожидала совсем не этого! Она думала, что будет забавно, да к тому же эффектно бежать с Малкольмом, но теперь, прожив с ним несколько недель, она осознала малоприятную правду. Он только использовал ее, как хотел, и жизнь с ним была тягостной и унылой.

Даже Париж показался ей мрачным. Малкольм непрерывно пил. Алексис знала, что он встречался с другими девицами, но по крайней мере хоть тогда она могла побыть одна. Ей не хотелось близости с ним, хотя в глубине души она так ждала нежности и ласки. Когда он называл ее «малышкой», она все готова была для него сделать, он это отлично знал и пользовался этой слабостью.

— Оденься, — спокойно сказала Эдвина. Патрик наблюдал за ней с безмолвным восхищением.

— Мисс Уинфилд, вы не можете забрать мою жену.

Малкольм, покачнувшись, шагнул к Эдвине, пытаясь выглядеть грозным. Краем глаза она заметила движение Патрика и жестом остановила его. Она не может уйти, не узнав всей правды. Малкольм не из тех мужчин, которые решаются на скоропалительную женитьбу, тем более на такой невесте, как семнадцатилетняя Алексис.

— У вас есть брачное свидетельство, сэр? — холодно спросила Эдвина. — Вы же не думаете, что я поверю вам на слово. И, кстати… — Она повернулась к Алексис, которая успела накинуть атласный халатик. — И, кстати, Алексис, как это ты попала в Англию и Францию без паспорта или ты раздобыла его в Нью-Йорке?

Эдвина говорила резким тоном, и Алексис торопливо объяснила:

— Малкольм всем сказал, что я потеряла свой паспорт. А мне было так плохо, что никому не хотелось тревожить меня.

— Плохо? На пароходе? — сочувственно спросила Эдвина.

Она знала, каким тяжелым испытанием может быть морское путешествие, и удивилась, как это Алексис вообще решилась сесть на пароход.

— Они меня все время держали на наркотиках на «Бремене», — невинно произнесла Алексис, застегивая туфли.

— Наркотики? — Эдвина подняла брови, глядя в упор на Малкольма. — И вы рассчитываете вернуться когда-нибудь в Штаты, мистер Стоун? Наркотики… похищение… изнасилование… семнадцатилетняя девочка… несовершеннолетняя… Интересная история для суда, не правда ли?

— Да ну? — Малкольм оживал на глазах. — Вы в самом деле считаете, что ваш братец и его голливудские родственнички захотят раздуть это дело? Как это скажется на его репутации, вы подумали? Нет, мисс Уинфилд, он не пойдет в суд, да и вы не пойдете, и Алексис тоже. Он даст мне работу — вот что он сделает для своего-то зятя. А если не захочет дать мне работу, то, возможно, пожелает откупиться. Только это ему недешево обойдется!

Он засмеялся. Эдвина, в ужасе слушавшая его, посмотрела на Алексис, и та все поняла. Она плакала от стыда, что доверилась этому негодяю, убежала с ним. Она чувствовала, подозревала, что он не любит ее, а теперь все окончательно стало ясно.

— Алексис, ты действительно вышла за него замуж? — Эдвина смотрела ей прямо в глаза. — Вышла? Скажи мне правду. Я хочу знать. После всего, что ты сейчас услышала, ты должна мне сказать, ради Джорджа и ради самой себя.

Алексис покачала головой, к большому облегчению Эдвины и Патрика, и продолжала тихо плакать.

Малкольм проклинал себя за то, что отложил женитьбу, но он не ожидал приезда Эдвины в Англию.

— Сначала он обещал, что мы поженимся, а я была слишком пьяна, чтобы вспомнить об этом потом. Но мы думали пожениться в Париже, однако он был все время слишком пьян для этого, — рыдала Алексис.

Эдвина едва не засмеялась от радости, глядя на Патрика.

— Вы не можете ее забрать, — Стоун пытался блефовать, — она моя гражданская жена. Я не позволю забрать ее.

Потом ему в голову пришла другая мысль.

— Кроме того, — с надеждой сказал он., — возможно, что она беременна.

— Нет-нет, — тут же ответила Алексис. Эдвина облегченно вздохнула. Алексис подошла к сестре и печально посмотрела на Малкольма.

— Ты никогда не любил меня, ведь так? Я никогда не была твоей малышкой.

— Конечно же, была. — Он выглядел несколько смущенным, когда посмотрел на Алексис. — Мы еще можем пожениться, ты же знаешь. Ты не обязана с ними ехать, если не хочешь.

— Я увезу ее силой, если понадобится, — сказала Эдвина.

— Не имеете права. — Малкольм снова шагнул к ней, а потом вдруг посмотрел на Патрика, будто в первый раз его заметил. — А это, кстати, кто такой?

Эдвина хотела было ответить, но Патрик остановил ее и грозно взглянул на Малкольма.

— Я судья. Если вы скажете еще хоть слово или будете задерживать девушку, мы арестуем вас и выдворим из страны.

Малкольм съежился, будто из него выпустили воздух. Он безмолвно смотрел, как Патрик открывает дверь и они уходят.

Алексис только раз оглянулась через плечо. И вот они уже в вестибюле отеля, кошмар кончился.

Эдвина благодарила господа, что Алексис не вышла замуж, и молилась, чтобы никто не узнал об этой истории. А что касается кинокарьеры, то Алексис может послать ей прощальный поцелуй. С этого времени, пообещала себе Эдвина, Алексис будет сидеть дома с Фанни и учиться печь овсяные булочки. Самое печальное во всей этой истории то, что Алексис было недостаточно любви старшей сестры и она обманывала себя, пускаясь в бесполезные поиски мужчины-отца.

Ночью Эдвина поделилась своими мыслями с Патриком. Алексис в это время лежала в «Кларидже» в ее спальне.

Между сестрами произошла бурная сцена со слезливыми извинениями. Алексис умоляла Эдвину простить ее. Но этого и не требовалось — Эдвина обняла ее, и обе плакали, пока Алексис наконец не заснула, а Эдвина вернулась в гостиную поговорить с Патриком.

— Как она?

Он беспокоился, у них был трудный вечер, но все обошлось лучше, чем Патрик ожидал. С девочкой в общем все было в порядке, и от Малкольма Стоуна они на удивление легко отделались.

— Заснула, слава богу, — ответила со вздохом Эдвина, и Патрик протянул ей бокал с шампанским. — Что за ночь!

— Какой гнусный тип! Как ты думаешь, он станет вас преследовать?

Эдвина и сама не знала, да и что она могла бы сделать, разве что предупредить Джорджа, чтобы тот внес Стоуна в свой черный список. Ей, правда, не очень хотелось это делать.

— Не знаю. Надеюсь, нет. Слава богу, он оказался слишком ленив, чтобы оформить брак. Мы, конечно, могли бы его аннулировать, но это такие сложности, я уверена, что тогда вся эта грязная история просочилась бы в газеты.

— А теперь?

— Если повезет, без шума вернемся в Америку, и никто ничего не узнает. Как ты думаешь, мне удастся получить для нее паспорт?

— Я завтра похлопочу об этом в посольстве. Патрик хорошо знал американского посла и надеялся, что тот выдаст паспорт без лишних расспросов. Как и Малкольм, он скажет, что Алексис потеряла документ, путешествуя с сестрой.

— Ты не мог бы еще кое-что для меня сделать? — Она хотела его попросить об этом с тех пор, как узнала, что Чарльз был его кузеном. — Ты не позвонишь леди Фицджеральд? Она, должно быть, теперь в почтенном возрасте. — Мать Чарльза и одиннадцать лет назад была не так уж молода. — Если она согласится, я бы хотела повидать ее.

Он помолчал секунду, а потом кивнул.

— Я должна попрощаться с ней, — тихо сказала Эдвина.

Раньше у нее не было такой возможности. А больше всего ей нужно было попрощаться с Чарльзом, и Патрик поможет ей сделать это.

— Я позвоню ей завтра. — Потом он с сожалением поцеловал на прощание Эдвину. — Я приду утром.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я тоже люблю тебя. — Патрик улыбнулся и прижал ее к себе.

Но они оба понимали, что скоро расстанутся. Если Эдвина хочет без лишней огласки доставить Алексис домой, им нельзя задерживаться в Лондоне. Однако у нее от боли щемило сердце при мысли о расставании с Патриком.

Глава 38

Утром пришел Патрик, и Алексис безумно испугалась. Она открыла ему дверь и бросилась искать Эдвину.

— Здесь судья! — в панике прошептала она, и Эдвина пошла узнать, что тому нужно, но, увидев Патрика, громко расхохоталась.

— Это не судья, — смеялась она, — это Патрик Спаркс-Келли, мой друг. — И потом добавила, чтобы объяснить Алексис, откуда она его так хорошо знает:

— Он кузен Чарльза.

— Но я думала… вы сказали…

Алексис выглядела, как девчонка: вульгарная косметика смыта, волосы гладко причесаны, хотя в Париже она бог знает что с ними сделала. И теперь, преображенная, юная и ангельски красивая, Алексис с улыбкой слушала Эдвину, объяснявшую, что Патрик просто притворился судьей, чтобы испугать Малкольма.

— На всякий случай, чтобы ваш друг не причинял нам хлопот, — сказал Патрик. Потом он сообщил Эдвине, что паспорт для Алексис уже готов, и, понизив голос, добавил:

— Леди Фицджеральд ждет вас в одиннадцать.

— Она удивилась, что я здесь? — Эдвине не хотелось ее слишком волновать, она подсчитала, что леди Фицджеральд уже за семьдесят.

Но Патрик покачал головой:

— Я думаю, ее больше удивило, что мы знакомы.

— А как ты это объяснил? — тревожно спросила Эдвина. Им столько приходится скрывать, особенно от проницательной Алексис.

— Я просто сказал, что мы познакомились на корабле, — улыбнулся он, — счастливое совпадение… для меня…

— Как ты думаешь, она не очень расстроится от встречи со мной?

— Совсем нет. Мне кажется, она давно уже примирилась с потерей, гораздо раньше тебя.

Вскоре Эдвина сама убедилась, что так оно и есть. Леди Фицджеральд сердечно встретила ее, и они долго сидели и разговаривали, пока Патрик с Алексис гуляли по прекрасному саду.

— Я всегда надеялась, что ты когда-нибудь выйдешь замуж, — печально сказала мать Чарльза, глядя на Эдвину. Ведь Эдвина была такой красивой девушкой и сейчас еще очень хороша собой. — Но я полагаю, что ты не могла из-за детей. Как ужасно, что твои родители погибли! Как чудовищно… так много жизней… такие потери, и все из-за того, что компания была слишком самонадеянна, чтобы позаботиться о достаточном количестве спасательных шлюпок… Капитан оказался слишком упрям, чтобы послушаться предупреждения о возможном столкновении с айсбергом… а ближайший пароход отключил связь.;. Мне было трудно пережить это, но потом я решила, что Чарльзу судьбой назначено утонуть. Понимаешь, моя дорогая, это судьба. Ты должна быть благодарна, что спаслась, и радоваться жизни каждую секунду.

Эдвина улыбнулась ей, борясь со слезами, вспоминая, как они в первый раз встретились, как она прислала свадебную фату, которую Эдвина так и не надела. Эдвина снова поблагодарила ее, и леди Фицджеральд объяснила, почему она послала фату:

— Мне казалось не правильным держать ее у себя. И хотя я знала, как ты расстроишься, я решила, что она все-таки должна быть у тебя.

— Невеста моего брата надевала ее в прошлом месяце и выглядела в ней потрясающе.

Эдвина пообещала прислать фотографию, и пожилая женщина устало улыбнулась. Ее муж умер год назад, и сама она неважно себя чувствовала, но приход Эдвины согрел ей сердце.

— Твоя младшая сестренка — прелестная девочка. Совсем как ты в ее возрасте, только, конечно, волосы у нее гораздо светлее.

— Надеюсь, я не была такой же глупенькой, — улыбнулась Эдвина, польщенная, что ее сравнили с Алексис.

— Ты вовсе не была глупенькой. Ты вела себя очень храбро… очень… Может быть, тебе улыбнется счастье теперь, и ты найдешь человека, который полюбит тебя. — Эдвина со слезами на глазах кивнула. — Ты должна освободиться от прошлого, — прошептала мать Чарльза, нежно целуя Эдвину в щеку, — он счастлив теперь, где бы он ни был, и твои родители тоже. И ты тоже должна быть счастливой, Эдвина. Они все желали бы этого.

— Я счастлива, — закивала Эдвина, сморкаясь в платок Патрика.

Она подумала, не заметила ли это леди Фицджеральд, но та была слишком стара, чтобы обращать внимание на такие мелочи и любопытствовать, почему платок с гербом Спаркс-Келли оказался у Эдвины.

— Я счастливо жила с детьми все эти годы.

— Этого недостаточно, и ты сама это знаешь. Ты когда-нибудь еще вернешься в Англию?

Они встали и медленно вышли в сад. Эдвина расстроилась, погрузившись в воспоминания, но была рада, что пришла сюда. Она понимала, что леди Фицджеральд права. Нельзя больше цепляться за воспоминания, Патрик доказал ей это. А теперь ей придется расстаться и с ним. Ей казалось, что вся ее жизнь состоит из одних расставаний.

Эдвина поцеловала на прощание леди Фицджеральд с новым ощущением покоя и умиротворения.

За ленчем она рассказала, какая чудесная женщина мать Чарльза, и Патрик с Алексис согласились с ней. Потом они взяли билеты на «Олимпик» и отправились за паспортом для Алексис. Им повезло, сказали в агентстве: «Олимпик» отправляется на следующее утро.

Эдвину охватила паника при мысли о расставании с Патриком. Она взглянула на него, он ободряюще кивнул, и Эдвина заказала две смежные каюты первого класса для себя и Алексис.

Алексис, очень повзрослевшая за последнее время, поспешила оставить их вдвоем, заявив, что страшно устала.

— Ты не боишься, что она опять исчезнет, а? — обеспокоенно спросил Патрик, когда они с Эдвиной отправились на обед.

Но Эдвина лишь улыбнулась и заверила его, что Алексис навсегда запомнит этот урок.

И снова вечер пролетел слишком быстро. Они вернулись в «Кларидж», но там, конечно, нельзя было найти такого уединения, как в Ирландии. Эдвина хотела всегда быть с ним рядом и с ужасом думала о предстоящем прощании.

— Как я могу расстаться с тобой, Патрик? Я же только что нашла тебя.

Ей понадобилось одиннадцать лет, чтобы проститься с Чарльзом, а теперь она должна разлучиться с его двоюродным братом.

— Ты завтра поедешь в Саутгемптон с нами? Но он печально покачал головой.

— Это будет слишком тяжело для нас обоих, правда? Да и Алексис может догадаться.

— Мне кажется, она и так обо всем знает.

— Тогда домой поплывут две таинственные женщины. — Он нежно поцеловал ее.

Их связывало светлое, красивое чувство, и в глубине души Эдвина была бесконечно благодарна Патрику, что он освободил ее от груза прошлого.

— Я увижу тебя снова? — спросила она, когда они выходили из «Клариджа».

— Может быть. Если приедешь сюда. Или если я приеду туда. Я никогда не был в Калифорнии.

Но Эдвина сомневалась, что это когда-нибудь произойдет. Патрик ведь так ей и сказал: они должны быть свободными, как птицы. Эдвина дотрагивалась до подаренного им браслета, и у нее ныло сердце. Но она навсегда сохранит счастливые воспоминания о нескольких неделях, проведенных с ним, освободивших ее от цепей, так долго сковывающих ее.

— Я люблю тебя, — прошептал он, прежде чем уйти, — я ужасно люблю тебя… и всегда буду любить… и я буду улыбаться всякий раз, когда подумаю о тебе… я улыбнусь, как и ты, когда вспомню Ирландию.

Патрик в последний раз поцеловал ее, сел в машину и уехал, не оглянувшись на плачущую Эдвину.

Она долго-долго стояла и смотрела вслед машине, а потом медленно вернулась в «Кларидж».

Глава 39

Они выехали в Саутгемптон в восемь утра, как много лет назад, но на этот раз они были только вдвоем. Две сестры, две подруги.

Алексис молчала, подозревая, что Эдвина в мыслях далеко от нее, и Эдвина не произнесла ни слова, всю дорогу глядя в окно.

Они поднялись на палубу «Олимпика» и направились к своим каютам. Эдвина удивила Алексис, сказав, что пойдет на палубу посмотреть, как они отплывают. Она пошла одна, потому что Алексис сильно нервничала и не хотела покидать уютную каюту.

Когда корабль уже отчалил, Эдвина увидела Патрика. Он стоял у пирса и махал ей. Она послала ему поцелуй, коснувшись рукой сердца, а он приложил руку к своему. Эдвина смотрела на него, пока могла разглядеть, и понимала, что всегда будет его помнить.

Она довольно долго простояла на палубе, вдыхая полной грудью свежий морской воздух.

Когда Эдвина спустилась в каюту, Алексис уже спала.

Для них обеих путешествие оказалось нелегким. В первый день их учили правильно обращаться со спасательными шлюпками, а Эдвина могла думать только о Патрике, об их прогулках по палубе, о танцах ночью, в чужом платье…

Она улыбнулась, заметив пролетавшую мимо птичку, и вспомнила слова Патрика о свободе. Неважно, что произойдет между ними в дальнейшем, она благодарна ему за то, что было. У каждого из них свой мир, своя жизнь, и они не смогут быть вместе. Но Эдвина сильно изменилась, когда почувствовала, что любима и может любить сама. Даже Алексис это заметила.

— Ты влюбилась в него, да? — спросила она сестру на второй день их плавания.

Эдвина долго смотрела на море и не отвечала.

— Он двоюродный брат Чарльза.

Это был не ответ на вопрос, но Алексис понимала теперь, что на некоторые вопросы лучше не ждать ответа.

— Как ты думаешь, Джордж узнает… ну, о Малкольме?

Алексис очень переживала, и Эдвина, видя это, сказала:

— Может, и нет, если ты будешь осторожна и Фанни с Тедди не проговорятся.

— А если проговорятся не они, а кто-нибудь другой?

— А что, ты думаешь, он сделает? — спросила Эдвина, в первый раз обращаясь к ней как к взрослой. — Ведь беда случилась с тобой. Надеюсь, ты сможешь справиться с ней. Ты нелегкой ценой приобретаешь жизненный опыт. И что ты извлечешь из этих уроков, касается только тебя. Остальное — ерунда.

Алексис с облегчением улыбнулась и поцеловала ее.

— Спасибо, что вытащила меня. Но Эдвина тоже получила хороший жизненный урок и многому научилась за это время.

— Пожалуйста, всегда готова. Она улыбнулась, откинулась в шезлонге и закрыла глаза, потом быстро поправила себя:

— Нет, я сказала не то. Пусть такое больше не повторится.

— Обещаю, — засмеялась Алексис. Они почти все время проводили в каюте, читали, играли в карты, спали, болтали, обсуждали планы на будущее. Алексис заявила, что серьезно думает о работе в кино, Эдвина советовала ей подождать хотя бы до восемнадцати и все как следует обдумать. Алексис согласилась. После общения с Малкольмом она боялась наткнуться на мужчину такого же сорта и теперь хотела, чтобы рядом всегда была Эдвина.

Хотелось надеяться, что в следующий раз все сложится иначе, но Алексис не была в этом особенно уверена и даже говорила, что завидует Фанни, которой ничего не нужно, кроме дома и детей, и что самое интересное занятие для нее — приготовление вкусного обеда.

— Большие устремления не для каждого — только для очень немногих, — сказала Эдвина.

И вот они приплыли в Нью-Йорк. Тяжелые воспоминания живучи, и Эдвина с Алексис понимали, что пройдет время, прежде чем жизнь вернется в прежнюю колею. Эдвина сильно тосковала по Патрику. Он прислал ей цветы на пароход, в них лежала записка: «Я люблю тебя. П.».

В нью-йоркском отеле ее тоже ждали цветы, на карточке надпись: «Je t aime… Adieu»[2] . Эдвина посмотрела на них, коснулась браслета на руке, потом положила записку в бумажник.

Они провели в Нью-Йорке лишь одну ночь, позвонили Фанни и Тедди, узнали, что два раза звонил Джордж и Фанни оба раза простодушно отвечала, что Алексис нет дома, а у Эдвины страшно болит горло. Сэм Горовиц также звонил и услышал в ответ то же самое. Дети очень переживали за Алексис и были рады, что все позади и сестры вернулись из Европы.

Через четыре дня Эдвина и Алексис уже были дома; перемежая слезы, объятия и поцелуи, Алексис поклялась, что никогда больше никуда не уедет, даже в Голливуд, а Эдвина только смеялась, слушая ее заверения.

— Я тебе припомню эти слова в один прекрасный день, — поддразнила она Алексис, и в этот момент зазвонил телефон.

Это был Джордж; они вернулись в Голливуд после чудесного медового месяца, потом трубку взяла Хелен и смущенно призналась Эдвине, что она, наверное, беременна.

— Да что ты! Как замечательно! — Эдвина удивилась самой себе, почувствовав вдруг острую зависть. Хелен на десять лет моложе, только что вернулась после медового месяца, у нее прекрасный муж, скоро, возможно, будет ребенок, а у Эдвины нет ничего. Она опять одна и должна заботиться о детях.

Потом трубку снова взял Джордж и заботливо спросил:

— Как твое горло, кстати?

— Отлично, а что? — Потом она вспомнила слова Фанни. — О… сейчас все хорошо, но я так простудилась! Я боялась, как бы не начался грипп или воспаление легких, но все обошлось.

— Я рад. Мне тут как-то приснился про тебя очень странный сон.

Он не стал рассказывать Эдвине, что она приснилась ему плывущей на пароходе, потому что не хотел расстраивать ее, но сам он тогда почему-то так разнервничался, что разбудил Хелен.

— Во всяком случае я рад, что ты выздоровела. Когда вы к нам приедете?

Эдвину ужасала сама мысль о любой поездке. Она только что вернулась после такого утомительного путешествия, но, правда, Джордж-то об этом даже не догадывался.

— Вы приедете домой на День Благодарения? — спросила она, но у Джорджа были другие планы.

— Сэм считает, что мы должны отмечать праздник у каждого из нас по очереди. В этом году у него, а в следующем — у тебя. — Джордж сказал Хелен, что решать будет Эдвина, и если она захочет отмечать праздник, как всегда, у себя, то они приедут в Сан-Франциско.

Эдвина не сразу ответила, размышляя, как лучше поступить, но в конце концов согласилась.

— Хорошо, сделаем так, для разнообразия. Хотя Фанни, как мне кажется, расстроится — она собиралась приготовить индейку как-то по-особому.

— Она сделает ее и у Сэма, — улыбнулся Джордж и обнял стоящую рядом Хелен. — А Хелен тоже хочет помочь с готовкой, правда ведь, дорогая? — поддразнил он жену, и она страдальчески поморщилась. Хелен и кухня — две вещи абсолютно несовместимые.

— Я думаю, Сэм поэтому нам и звонил, — задумчиво произнесла Эдвина. Она еще не разговаривала с ним после возвращения.

— Наверное, — согласился Джордж, — ну, значит, через пару недель увидимся.

Эдвина сказала детям, что они поедут на День Благодарения в Лос-Анджелес отмечать праздник вместе с Сэмом, Хелен и Джорджем, и все обрадовались, даже Алексис.

— Я думала, вы меня никогда не выпустите из этого дома.

Эдвина и Алексис сблизились после их приключения, но это не отразилось на остальных членах семьи.

Фанни и Тедди всегда были почти как близнецы, и Эдвине, когда она вернулась домой, показалось, что они за время ее отсутствия заметно повзрослели.

Уже засыпая, Эдвина думала о Патрике. Ей теперь все казалось сном: и пароход, и поезд, и поездка в Ирландию, и встреча с Малкольмом… бриллиантовый браслет, шампанское, леди Фицджеральд.

И по дороге в Лос-Анджелес она все продолжала вспоминать…

Когда в день праздника собралась вся семья, Хелен поведала всем, что беременна. Сэм был в восторге и требовал от дочери только внука. Фанни угостила всех «особой» индейкой. Она предложила приехать к Хелен в Голливуд на несколько месяцев и помочь нянчить ребенка. Он должен родиться в июне, у Фанни как раз будут каникулы.

— А мне, интересно, что делать все лето, пока ты будешь менять пеленки, Фан? — запротестовал Тедди, но Джордж быстро вмешался:

— Я думаю, ты мог бы поработать на студии, например, ассистентом оператора.

Тедди замычал от восторга, потому что рот его был набит испеченным Фанни тыквенным пирогом Она замечательно готовила, и Сэм не уставал ее хвалить, что очень трогало Эдвину. Он был так добр со всеми, как будто они стали и его семьей, и она высоко это ценила. Она собиралась поблагодарить Сэма за все, когда он предложил прогуляться по саду.

Алексис оживленно обсуждала с Джорджем проект нового фильма, Фанни, Тедди и Хелен играли в карты, а Эдвина с Сэмом вдвоем вышли из дому.

— Спасибо вам, что вы так добры с детьми. Это много для меня значит, — улыбнулась она.

— Вы так долго во всем себе отказывали ради них. Но они стали хорошими людьми, и вы вправе гордиться ими. — Он взглянул на нее своими мудрыми глазами. — Что вы станете делать, когда они выпорхнут из родного гнезда, Эдвина?

— То же, что и вы с Хелен.

Эдвине казалось, что они с Сэмом одного поколения. Но это было не так. Ей тридцать два, а Сэму Горовицу пятьдесят семь.

— Вы ждете внуков, я — племянников и племянниц, что в общем-то одно и то же. — Она мягко улыбнулась, но Сэм покачал головой.

— Нет, не одно и то же, — тихо сказал он. Они медленно прогуливались по ночному саду, и Эдвине было так легко с Сэмом, словно они были старыми друзьями и могли говорить обо всем. Ей всегда нравился Сэм, так же, как и Хелен.

— Я когда-то жил полной жизнью с женщиной, которую любил, но она больно обидела меня, а у вас в жизни почти ничего не было, кроме детей, которым вы отдали все. Но когда же у вас будут свои дети? Когда же настанет ваша очередь? Что будет, когда они все определятся? Вот что я имею в виду… Племянников и племянниц недостаточно., вам нужно гораздо больше. Вам нужны собственные дети. — Он говорил очень серьезно, и Эдвина улыбнулась его словам.

— Почему мне все об этом говорят? — Патрик… леди Фицджеральд… теперь Сэм. — Ведь я вырастила пятерых детей, как будто они были моими. Вам не кажется, что я сделала достаточно в этой жизни?

— Возможно, но это разные вещи. По крайней мере я так думаю.

— А я думаю: права я, — серьезно сказала Эдвина, — я люблю братьев и сестер как своих собственных детей. — Она поколебалась и добавила:

— Мне даже кажется, что я люблю их больше, чем моя мама… — Та не любила их настолько, чтобы остаться жить ради них, остаться ради детей мужа… Но теперь, думая об этом, Эдвина уже не сердилась. Она решила расспросить Сэма подробнее, раз уж они так открыто друг с другом разговаривают. — Почему вы сказали, что жена вас обидела? Я думала, она умерла.

— Так и есть. — Он печально посмотрел на Эдвину, но глаза его оставались удивительно добрыми. — Она сбежала с другим мужчиной и погибла в железнодорожной катастрофе. Хелен тогда было всего девять месяцев, и она ничего об этом не знает.

Эдвина застыла на мгновение.

— Как это было тяжело для вас! — сказала она, пораженная, что Сэм ничего не сказал дочери. Он очень добрый и благородный человек, и это только малая доля всех его достоинств. Эдвина восхищалась им, и уважала его, и очень ценила его дружбу.

— Да, это было ужасно. Я долго жил с ненавистью в сердце, — продолжал Сэм, — я хранил это в себе, гнев и боль уничтожали меня. Но однажды я решил, что вокруг и так достаточно горя, и сказал себе «стоп». Она оставила мне Хелен, и, может быть, этого вполне хватит. Теперь я знаю, что это так.

Но Эдвине было грустно, что он так и не женился вновь. Двадцать один год одиночества — долгий срок.

Она знала, что время от времени в Голливуде его встречали с некоторыми известными актрисами, но о серьезных отношениях речи не было. И Джордж ни о чем таком не слышал. Сэм Горовиц жил ради своего дела и ради своей дочери. Вдруг он ошеломил Эдвину вопросом;

— Как там, кстати, в Европе?

Она остановилась и изумленно посмотрела на него.

— Почему вы решили, что я была в Европе? Фанни ведь говорила, что ответила ему по телефону, как и Джорджу, что у Эдвины больное горло.

— Я звонил пару раз, узнать, как у вас дела.

Вы были так милы с Хелен на свадьбе, и я хотел поблагодарить вас. А крошка Фанни рассказывала мне сказки, как вы ужасно простыли, как не можете говорить и как у вас болит горло…

Он очень здорово изобразил голосок Фанни, и Эдвина, смеясь, взглянула на его словно высеченное из мрамора лицо и как будто в первый раз увидела, что он очень привлекательный мужчина.

— Во всяком случае я заподозрил неладное и кое-что проверил. Оказалось, что из города исчез не только Малкольм Стоун, но и мисс Алексис, и я сообразил, куда вы отправились. Я хотел было поехать за вами, но потом решил, что если понадоблюсь, то вы позвоните мне. Ну, я на это надеялся по крайней мере. Мне хочется думать, что мы друзья. — Сэм вопросительно взглянул на Эдвину. — Я был немного разочарован, когда вы не позвонили. — А потом мягко спросил:

— Вы плыли на корабле, да? — Эдвина кивнула, а он продолжал:

— Это потребовало большого мужества. Где она была?

— В Лондоне. — Эдвина улыбнулась, вспомнив ту сцену в отеле и «судью» Патрика.

— Она была со Стоуном? Эдвина, поколебавшись, кивнула.

— Но Джордж не знает, и я обещала ей не говорить ему.

Она обеспокоенно взглянула на Сэма, и он сочувственно покачал головой. Эдвину приятно удивило, что он все знал, но никому ничего не сказал. Он был очень умный, сдержанный и удивительно заботливый.

— Не мое дело сообщать моему зятю и партнеру то, что касается его сестры. Я уважаю ваше право самостоятельно контролировать ситуацию. А где, кстати, сейчас Стоун?

— Я думаю, остался в Лондоне. Мне кажется, назад, в Голливуд, он не будет спешить: слишком боится Джорджа.

— Ловкий парень. Не сомневаюсь, ваш брат убил бы его, если бы узнал. Моя покойная жена научила меня кое-чему, поэтому я и заподозрил, что Алексис уехала из города. Но сегодня мне показалось, что она стала серьезнее.

— Да, и она хочет вернуться в Голливуд весной, когда ей исполнится восемнадцать, и сняться в другом фильме. Я думаю, Джордж позволит ей, если она не передумает к тому времени. — Эдвина была уверена, что Алексис не передумает.

Она только и говорила что о своей актерской карьере.

— А вы? — настойчиво спросил Сэм. — Что вы собираетесь делать? — Он встретился с ней глазами и долго не отводил взгляд. Он о многом хотел ее спросить, о многом хотел сказать ей сам.

— Не знаю, Сэм, — вздохнула Эдвина. — Я буду делать то, что будет нужно им, буду дома. — Дальнейшее ее сейчас не беспокоило. Одиннадцать лет она посвятила своим братьям и сестрам и не думала, что может делать еще.

Однако Сэм хотел поговорить о другом, но не знал, как начать. Он думал об этом ухе давно, но сейчас не мог решиться.

Они остановились, и Сэм опять посмотрел на Эдвину. Ее голубые глаза сияли в лунном свете, а кожа казалась снежно-белой и мерцала во мраке.

— Эдвина, когда вы подумаете о себе? У каждого из ваших сестер и братьев своя жизнь, они почти все выросли, а вы этого даже не заметили. Знаете, когда я понял, что Хелен уже не со мной? В день, когда она выходила замуж за Джорджа. Я сам вручил ее мужу. Я выстроил империю для нее, а она ушла. Но знаете, что я еще понял в тот день, когда вы хлопотали вокруг нее и расправляли фату… фату, которую надели бы сами, если бы не погиб ваш жених.

Я обнаружил, что создал эту империю и для себя, но мне не с кем поделиться. После стольких лет работы, любви, которую я изливал на Хелен, а перед этим на ее мать… я вдруг остался один. Конечно, появятся внуки, и Хелен будет поблизости, но это не одно и то же. Никого нет подле меня, некому позаботиться обо мне, и нет никого, о ком бы я мог заботиться. Я наблюдал за вами в тот день, — сказал он нежно, взяв ее руку в свою, — и все время думал о вас…

Эдвина видела то, что ей понравилось в нем с самого начала. Его мягкость, силу, его мудрость и доброту. Он был похож на ее отца, сразу вызывал симпатию, с ним можно было говорить обо всем на свете, смеяться и грустить. Эдвина вдруг подумала, что этот мужчина очень дорог ей.

— Знаешь, чего я хочу? Я хочу жить для тебя, — продолжил Сэм, и в его голосе зазвучали страстные нотки, — держать твою руку в своей, утешать тебя, если ты заплачешь, и смеяться вместе с тобой, когда тебе будет весело. И мне бы хотелось, чтобы ты была рядом, когда мне вдруг понадобится твоя помощь. Мы имеем на это право. — Он улыбнулся ей с легкой грустью. — И у нас никогда такого не было.

Эдвина долго молчала, не зная, что ответить. Он не такой, как Патрик или Чарльз, он немолод, но и она уже не юная девочка. Она не могла разобраться в собственных чувствах.

Неужели она любит его? О таком мужчине она мечтала долгие годы, сама не сознавая этого. О мужчине, которого она может любить и уважать, о котором хочет заботиться, с которым может прожить всю оставшуюся жизнь. И Эдвина вдруг поняла еще одно: рядом с ним она готова пережить все — горе и радость, хорошее и плохое, пока не…

Эдвина наконец поняла, что же почувствовала ее мама. Она погибла вместе с мужем, потому что большей любви нет… большей любви не бывает… большей, чем та, какой она любила его…

Эдвина верила, что у них с Сэмом будет такая же любовь, как и у ее родителей. Любовь, ради которой стоит жить… И даже умереть.

— Я не знаю, что сказать… — Она застенчиво улыбнулась.

Она не думала о чем-то подобном. Раньше она видела в нем лишь отца Хелен… Но память подсказала ей, как в трудную минуту она обратилась к нему, когда пропала Алексис… как она всегда знала, что может положиться на него, если будет нужно. Он сразу стал ее другом. Ей все в нем нравилось.

— А что подумает Хелен?.. И Джордж… и все… Но она не сомневалась, что все они будут очень рады их союзу.

— Хелен, наверное, решит, что мне чертовски повезло, и мне так тоже кажется. — Он сжал ее руку. — Эдвина… не говори ничего, мое объяснение для тебя неожиданность. Я просто хочу знать, можно ли мне надеяться или ты думаешь, что я спятил? — Он с тревогой смотрел на нее, и Эдвина рассмеялась.

— Я думаю, мы оба сумасшедшие, Сэм, но мне это, кажется, нравится.

Она обвила руками его шею, он улыбнулся, крепко прижал ее к себе и поцеловал.

Примечания

1

Устройство для наблюдений с самой высокой точки корабля.

2

«Люблю… Прощай» (фр.).

Content

Даниэла Стил
Большей любви не бывает

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Примечания