Наталья Резанова

Рассказчица историй

Женщины желают во всем свободы, или, лучше сказать, своеволия… И теперь, неужели вы думаете, что с женщинами легче будет справиться, если вы позволите им нападать на отдельное постановление, силой добиваться прав и равняться, наконец, с мужами? Как только они сделаются равными, они тотчас станут выше нас.

Марк Порций Катон

ПРОЛОГ

Я не стала бы вспоминать об этом, если бы в приморский лагерь вчера не забрел рапсод. Как он попал сюда из земли Пелопа — не знаю. У него было плохо со зрением, как у большинства из них, и он не понимал, кому поет. Сообразил только, что здесь понимают по-ахейски. И речь он завел о конце Большой Осады.

Мы, конечно, и без него знали, что война давно кончилась, в долине Скамандра одни головешки, и ахейцы не знают, как расхлебать кашу, которую заварили. Но когда он запел о событиях, хорошо мне знакомых, я даже испугалась — а напугать меня, видит Богиня, нелегко. И не потому, что они там всех нас поубивали.

Кстати, в одной из песен рассказывалось, как меня хоронили с почестями. Спасибо. Но они спутали с Пентезилеей. Только когда дело коснулось смерти Ахилла, Пентезилеи и Париса… Они не знают даже, кто кого убил, не говоря уж о последовательности событий. Или знают?

Я не тронула рапсода — что взять со старого дурака? — но мне хотелось спросить: верит ли он сам в свое вранье? С него станется. Ахейцы по части вранья всегда отличались. Троянцы тоже. Но у ахейцев получается более вдохновенно и целеустремленно. Ох, возведут они это дело в ранг высокого искусства. В Темискире не врет никто. Но в Рассказчицы историй выбирают только ту, которая понимает, почему люди лгут. Хотя бы иногда. И, может, не случайно, что в этом походе Рассказчица историй и Военный Вождь оказались одним человеком. Мной. Значит, мы все погибли под Троей. А так могло бы быть, если б я настояла на своем. Я знала, что, в конце концов, ахейцы троянцев пересидят. Это они тоже умеют — брать числом. Но я хотела остаться. Даже после того, как Парис не вышел на мой вызов.

Мне не нравилась эта война, это был поход Пентезилеи, а не мой, но не дело бросать союзников, какими бы подлыми они ни были. Но Боевой Совет единогласно решил уйти. А я не собиралась ради троянцев ломать хребет новоизбравшему меня Боевому Совету. К тому же они у меня в печенках сидели, эти союзники, со своими интригами, мелочностью, лживостью, болтовней и прочими мужскими достоинствами.

Конечно, не все они были такими. Но на десятый год осады лучших, как правило, в живых уже не остается. Женщин и детей, конечно, было жаль. Я предлагала Этилле, Астиохе и Медесикасте уйти с нами, но они отказались. Кассандра бы, я думаю, пошла. Но она к тому времени уже была в заточении. Ничего не поделаешь.

И вот теперь я слышу все это вранье. Нет, решительно, ахейцы, хоть у них обман считается за доблесть, одни такую бездну вранья бы не подняли. Как ни рознятся они в обычаях с троянцами, ложь — это у них общее. Приходится признать, что имел место сговор. Может быть, ненамеренный. Но к взаимной выгоде.

Пентезилею убил Парис. Стрелой в спину. У меня нет доказательств и свидетелей. Но больше никто из них такого расстояния бы не осилил. Стрелять он умел хорошо. Это единственное, что он умел делать хорошо, шкура, а ближнего боя боялся хуже чумы. Я знаю, я его вызывала. Но он засел в царской цитадели, а нас попросили разорвать договор и убраться восвояси. Они боялись, что мы захватим город изнутри. Приам всячески пытался всучить нам отступного и никак не мог взять в толк, почему мы не берем. Тягостно видеть человека, на котором проклятие, но еще тягостнее видеть человека, который не понимает, что проклят, и все суетится, суетится… Все они теперь мертвы. И Парис тоже сдох. И меня утешает — все свидетельства сходятся на этом, — что сдох он в муках. В отличие от других, которые умерли быстро. Кто что заслужил. Каким бы подонком ни был Ахилл, храбрости у него не отнимешь. Хорошо, это их дела. Но после того обвала лжи, который вылился на меня вчера, я, стоя на борту своего корабля, раздумывала — может, мы были неправы, рассказывая истории только среди своих, отвратившись от внешнего мира? И пришла к выводу — нет, все верно. Говорить стоит только с такими же, как ты. Остальные тебя не услышат. Если мою историю не услышат, значит, таких больше нет. Ничего не поделаешь.

Эта история — о походе, предпринятом нами после Большой Осады. О нем во внешних странах, если не считать Архипелага, мало кто знает. Ведь поблизости не было ни одного рапсода, чтобы сложить звучную байку. Поэтому здесь я выполняю долг Рассказчицы историй. Но прежде надобно рассказать о событиях, имевших место раньше, а также кое-что о себе.

Я — Мирина, по избранию Военный Вождь Темискиры. В этом городе я выросла, но не родилась. Туда меня доставили в раннем детстве. Из какого я народа — не знаю. Помню только дымные костры, шатры, крытые кожами, табуны коней в степи, голых, грязных и белобрысых детей, из которых я одна плескалась в огромной реке, что могла быть Борис-феном или Танаисом, и особенно отчетливо — клубок змей на дне оврага, куда я свалилась. Когда меня нашли, я навертела себе этих змей на шею и руки. Мне было очень весело. Кажется, сразу после этого меня и отвезли в Темискиру. И с большой поспешностью. Что до всего остального, то среди многих скифов и сарматов, которых я убила, вполне могли оказаться мой отец или братья. Ничего не поделаешь. Теперь мой народ — здесь.

После обязательного обучения в Храме меня назвали Рассказчицей историй.

В Темискире нет своей письменности, хотя не возбраняется, в отличие от скифов, где за это дело отрубают руки и ноги, выучить чужую. И я, например, ко времени Большой Осады знала письмо ахейское и финикийское, но все хронологии и генеалогии записывать запрещено, они передаются только изустно. То же относится и к религиозным учениям. Наш народ поклоняется Деве, это всем известно, здесь я тайн не выдаю, а также чтит разные воплощения военных божеств.

Божеством же своей судьбы я считаю Дике Адрастею, а не Энио, как Пентезилея. Впрочем, теперь я стараюсь не смешивать войну с религией. Фракийцы поклоняются Богине, скифы, хоть и чтут Деву — мужским богам, прямой родне ахейских, а воевать Темискире постоянно приходится и с теми, и с другими. Однако троянцы обратились к нам за помощью, равно как и к фракийцам, именно потому, что они наши единоверцы. Правда, они чтут Богиню как Мать, а мы — как Деву (есть еще одна, но о ней лучше молчать).

В то время в нашей стране установился прочный мир — после всех поражений, которые наше войско нанесло соседним народам. На воротах Темискиры недаром изображена змея. Она, говорят, умирая, возрождается.

Сто лет назад, после объединенного похода ахейских племен, от Темискиры камня на камне не оставалось, а пару лет спустя наш народ уже штурмовал их Афины. Наш городвсегда возрождался. Но Пентезилее этого было недостаточно. Она была тогда царицей. И самой победоносной воительницей за долгие годы, дочерью Ареса, как называли ее соседние племена. Кроме того, хотя это к делу не относится, она была самой красивой женщиной, какую мне когда-либо приходилось видеть. Точеное лицо с тонким прямым носом, совершенно неподвижное, огромные черные глаза и золотая кожа. И черные волосы, как туча. Она уже десять лет стояла во главе войска и так замирила окрестные народы, что они не осмеливались даже подходить к валу, не то что переходить его.

Но я повторяю — Пентезилее этого было мало. Она считала, что должна восстановить в мире былую славу Богини, — не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы видеть, как слава эта падает. И тут подоспело посольство троянцев. В Боевой Совет меня ввели по указанию Пентезилеи. Я не знаю, почему она всегда меня выдвигала. Она была умна и знала, что я отличаюсь от нее, и далеко не во всем одобряю ее поступки. Хотя смешно говорить об этом сейчас, когда именно я сделала многое из того, что собиралась сотворить она. Но я всегда считала, что наше дело лучше всего вершить в здравом рассудке. Она же была подвержена безумию боя. Поэтому она, при всем своем презрительном отношении к мужским богам, не только признавала, но и почитала Ареса, брата Энио. Она лучше других знала то особое состояние духа, которым Арес наделяет своих избранных. Недаром его боевое имя означает «Бешеный». Этому состоянию можно и научиться, и вообще-то, мы все это умеем, но не все одинаково одарены. Я, например, обладаю ничтожной долей такого дара. Можно сказать, всем обязана обучению, и ничем — себе. Дар Пентезилеи был из величайших. И, может быть, она считала, что с таким даром ей полезны холодные, рассудительные штабные чиновницы. Вроде меня. Точно не знаю, она никому не доверяла сокровенных мыслей. Никто из нас не доверяет.

Итак, Пентезилея решила пойти на помощь Трое. Все произошло настолько быстро, насколько это возможно при маленькой армии. Я думаю, кое-кто сильно удивится, узнав, какая она была маленькая. Но так было всегда. Помню, как я смеялась, впервые услышав песню об «ордах диких амазонок». Меня вообще легко рассмешить, я вижу смешное там, где его не видят другие. Орды? Я бы сказала: «маленькие, хорошо организованные боевые отряды». Но люди не способны признаться, что десять женщин, штурмовали крепость, а полсотни прочесало царство.

Наша армия просто не может быть велика из-за того, что прирост населения в нашем государстве крайне ограничен. И, все, кто умеет хоть слегка трудиться головой, а не противоположным местом, представляют численность нашей армии.

Откуда же слава наших походов? А оттого, что мы никогда не могли навалиться на врага кучей и задушить его собственным весом, как это делают другие народы. Нам пришлось выработать такое мастерство в бою, какого никогда у тех, других, не было.

Сейчас искусство боя в мире вообще, не скажу, чтоб умирает, но покатилось куда-то не туда. Вместо, того, чтобы тренировать свое тело, принялись его защищать. Особенно ахейцы отличаются по этой части — навешивают на себя такое количество бронзовых, роговых и кожаных нахлобучек, что не повернешься, и еще свары с кровопролитием устраивают за обладание этим добром. Мужчины, конечно, что с них взять, но у скифов даже мужчины до такого не опускаются.

Но я отвлеклась. При Пентезилее у нас была огромная армия — восемьсот мечей, и, разумеется, не все они пошли под Трою. Примерно треть осталась охранять Темискиру. Рейд через Фракию был молниеносным. В иное время, конечно, если бы мы вступили на их территорию, нам, несмотря на перемирие, так легко бы это не сошло. Но сейчас — Другое дело. Союзник нашего союзника — наш союзник, верно? Они тоже посылали отряды под Трою. «Приам очень хорошо платит», — сказал их Полиместор. Так что, помимо двух-трех незначительных стычек, все прошло гладко. Кроме царской резиденции мы побывали еще в подземном святилище у Гебра, но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз.

В Трое мы пробыли несколько месяцев, поэтому я успела там осмотреться. За исключением первых и последних дней нашего пребывания там военные действия не были столь оживленными, как мы ожидали. Осада шла уже десятый год, все от нее устали, и велась она, надо сказать, из рук вон лениво. К тому же троянцы то и дело подкидывали взятки разным ахейским вождям, чтоб отвели свои отряды с поля боя, или вообще под каким-то предлогом отсиделись в лагере.

Особенно отличался по этой части Ахилл — а он был у них лучший боец, и многие глядели ему в рот. Трусом он ни в коем случае не был, просто жаден неописуемо, даже по ахейским меркам. Про их предводителя рассказывали еще худшее. Будто бы перед началом похода принес в жертву Деве родную дочь. Но одновременно ходили и другие слухи. Будто бы он зарезал на алтаре другую девочку, а свою дочь спрятал где-то.

Когда Кассандра рассказала мне это, я спросила — на что он рассчитывал: обмануть Богиню или оскорбить ее? В любом случае, неужели он думает, что ее месть его не достанет? При этом Кассандра вдруг упала, забилась, на губах у нее выступила пена — начался припадок священной болезни, которой она страдала. Прибежали прислужницы и унесли ее в задние комнаты храма, куда мне доступа не было.

Когда я опять пришла в храм, Кассандра была очень бледной, подавленной, и всячески допытывалась, что я чувствовала, когда произносила эти слова? Но я не могла ничего ей ответить. Я просто сказала, что думала. Это был последний раз, когда я видела Кассандру.

Но я опять забегаю вперед. К этому я еще вернусь, а пока, — чтобы закончить об ахейцах.

Встречаться с ними мне приходилось не только в бою. Несколько раз затевались переговоры, которые, как обычно бывает с переговорами, ничего не дали — так что нагляделась.

Они поклоняются мужским богам, но при этом боятся Богини, и словно бы желают дать ей взятку. Они не понимают, что это бесполезно. Жадны они беспредельно, тащат все, что под руку попадется. Особенно любят золото. Вот этого не понимаю я — ведь серебро гораздо красивее, а бронза полезнее, не говоря уж о железе. Правда, золото важно в магических ритуалах, но ахейцы не признают магии и страшатся ее. Женщин своих они считают способными только рожать, и сами плодятся как кролики. Их очень много.

Надо думать, именно поэтому воюют они плохо и неумело — сплошной расчет на подкрепление. Об их привычке прятаться в панцирь я уже упоминала. Ездить верхом совсем не умеют, и всадника с конем могут принять за какое-то диковинное животное. Ей-богиня, не вру. Об этих полуконях-полулюдях они насочиняли много всяческих баек. Впрочем, трусов среди них не больше, чем среди прочих народов. Они невероятно хвастливы, много бранятся, слов не ценят, клятв не держат никогда, а предательством даже похваляются. Вот все о них. Но они были нашими врагами, враги ничем нам не обязаны и не должны проявлять благородство. Иное дело союзники.

Мне тягостно говорить о троянцах. Ведь они, как-никак, призвали нас на помощь. С виду они были совсем другие, чем ахейцы. Более утонченные, более хитрые, более цивилизованные, как они выражались. Богатые. Даже на десятый год осады в этом городе никто не голодал. А это значит, что они умели очень хорошо вести хозяйство. А посмотришь пристальнее — все то же самое. Что из того, что тебя пытаются обмануть более утонченно, заморочить более развесисто, предать менее явно?

И еще они все время боялись. Причем привыкли к своему страху. Хвастать тоже умели. Заявляли, будто их городские стены построены богами. Ничего не скажешь, хорошие были стены. Однако я в первый же день заметила среди укреплений пару слабых мест. И ахейцы были либо законченными дураками, что не воспользовались, либо им за это хорошо платили. Вот это у троянцев главное — они верили, будто все можно купить. А тех, кто с этим не соглашался, считали дикарями. Нас в том числе, хотя Темискира старше Трои.

Храмов в городе было полным-полно, однако вера у троянцев запутанная и искаженная. Они почитали Великую Троицу, но не Трехликую Богиню, а Мать, Сына и Деву. Сын одновременно является мужем Матери и существует в двух ипостасях. Помимо известного нам Бешеного Убийцы, у него есть и светлый лик, которого мы не знаем. Все это мне объясняла Кассандра. Но я после долгих бесед так и не поняла, в чем суть этой светлой стороны. В этой ипостаси он тоже занимается в основном убийствами, и даже зовут его Губитель.

В общем, подобно тому, как ахейцы почитали мужских богов, но пытались дать взятку Богине, троянцы, народ Богини, пытались подкупить мужских богов.

Самое тягостное впечатление в городе у меня оставили женщины. Я никогда не пыталась и не пытаюсь понять мужчин. Они не такие, как мы, они по-другому устроены, и все тут. Но я к тому времени побывала во многих походах, видела разные царства, где люди живут не так, как мы, и мне казалось, что женщин я знаю. Но здесь я просто немела. Тупые, жадные, мелочные, обжорливые, болтливые, развратные — они совершенно омужчинились. Ничего не поделаешь.

Слушая рапсода, я была удивлена, что в этой компании кто-то вообще запомнил мое имя. Когда я сопровождала Пентезилею, все смотрели только на нее.

Оно и понятно. Пентезилея — истинная царица, а я — ее серая тень. Они смотрели на нее, а я смотрела на них и запоминала. Поэтому многих из царского дома я знала хотя бы в лицо.

Кого я не видела, так это их Елены, «Золотой Елены», как ее называли. Может быть, она сама устраивала так, чтобы не встречаться с нами. Но слышала я о ней много, и то, что я слышала, меня удивляло.

По здешним обычаям, у женщины должен быть только один муж, и измена ему считалась преступлением. И я не понимала, почему тогда, после всего, что она творит, ее попросту не выставят за ворота и не лишат ахейцев предлога вести осады.

И Кассандре пришлось долго объяснять мне, что пока Елена считается женой Париса, он имеет право на какие-то там ахейские города, где наследование все еще передается по женской линии. Вдобавок Елена у ахейцев считалась дочерью их главного бога, и не в переносном смысле, как Пентезилею называли дочерью Бешеного Убийцы, а в самом прямом.

Только ахейцы могут додуматься до такой глупости. А в целом все сводилось к тому же вопросу о взятках. От хижины водоноса до царского дворца — таков был стиль жизни.

Но во дворце я бывала редко. Пентезилее — той приходилось присутствовать на всех военных советах в царской цитадели.

Но я- то не царица. И ходила я в основном по храмам.

И в царской семье я свела знакомство лишь с теми женщинами, что служили жрицами.

Жрицей была и здешняя царица — Гекаба. Уже из имени видно, что служила она Гекате и знала магию и наложение проклятий.

Я посещала их ритуалы, куда она приглашала меня, по-моему, больше из желания удивить, чем поделиться знаниями. Удивить меня ей не удалось — я долго училась и посещала храмы в других царствах.

Кто меня удивил — так это Кассандра. Она служила Деве в той ипостаси, которую называют Афина.

При встрече она долго смотрела на меня, потом сказала:

— У тебя есть Дар. Но я не могу определить, какой.

Мне нечего было ей ответить. Я тогда над этим не задумывалась.

У нее самой Дар, безусловно, был, и в каком-нибудь правильном месте она бы заняла главенствующее положение. Но здесь, в этом городе с искаженной верой, ее только боялись.

С ней мы разговаривали о том, что ахейцы называют политикой. Я тогда ничего в этом не смыслила, и ей приходилось многое мне растолковывать. Но и мне, в свою очередь, приходилось объяснять не меньше. Еще никогда мне в качестве Рассказчицы историй не пришлось молотить языком, как в то время.

Причем сама Кассандра спрашивала мало. Задавали вопросы младшие жрицы — Этилла, Астиоха и Медесикаста. Они принадлежали к боковой ветви царского дома, и Кассандре приходились тетками, хотя и были моложе ее по годам.

Беседуя с ними, я впервые убедилась, насколько люди склонны верить самым нелепым сказкам, чем простым и очевидным вещам.

У них в Трое почему-то считали, что мы выжигаем себе одну грудь, чтобы удобнее было стрелять из лука. С чего они взяли?

Касательно прочих наших обычаев представления были такими же дурацкими. «Нет, — говорила я, — мы не ослепляем наших мужей и не ломаем им ноги. У нас вообще не бывает мужей, это запрещено…» Очень много спрашивали относительно деторождения и целомудрия.

Вообще я заметила: чем больше в стране обычаев мужских богов, тем больше люди озабочены такими делами.

Я говорила: «Если хочешь рожать — рожай, но оставить в Темискире можно только девочку, мальчика же с радостью примет любое племя, это большая честь». Целомудрие обязательно только для тех, кто принадлежит к жречеству, и Боевому Совету. Жрицы управляются с такими силами, где необходима полная сосредоточенность, а на войне…

Неужели это нужно объяснять?

Оказалось, нужно, и мы, кажется, так друг друга и не поняли.

А если рабы восстанут?

Я опять обомлела: «Богиня с вами, какие рабы? Ни мужья, ни рабы нам не нужны. Мы все делаем сами. А пленных мы не берем — что бы стало с быстротой нашего передвижения, если бы мы еще таскали за собой пленных?»

Здесь, наконец, вопрос задала Кассандра. Она спросила, приносим ли мы в жертву Богине жизни людей.

Я заметила, что это интересовало ее не из праздного любопытства. Кажется, она спросила это при разговоре о предводителе ахейцев и истории с его дочерью.

Я отвечала ей правдиво, что раньше так было, и на всем полуострове, но вот уже несколько поколений, как обычай этот отменен. Правда, отменен он только в Темискире, окружающие племена продолжают приносить кровавые жертвы по самым разным поводам.

Мы довольно долго говорили об этом и сошлись на том, что человеческие жертвы не нужны.

Хотя она отрицала жертвы, потому что они жестоки (я тогда совершенно не понимала смысла часто употребляемого ею слова «жестокость», да и сейчас, признаться, понимаю его с трудом), а я — потому что они бесполезны.

С Кассандрой мы по этому вопросу соглашались, а с Пентезилеей — нет. Я замечала, что с некоторых пор она замышляет вновь ввести человеческие жертвы, и по мере пребывания в Трое это стремление в ней росло.

Я вовсе не скрывала от нее своих соображений о никчемности жертв — ведь жизнь любой женщины слишком ценна для Богини, а жизнь мужчины вообще ничего не стоит.

Но она — не я. Она была царица, а царская власть, если она дана по праву, гораздо более сопричастна божественной, чем принято думать. И ей потребен был ужас из разряда сверхъестественного, чтобы имя Богини воссияло в той славе, в какой оно было пятьсот, тысячу лет назад. Если бы она могла добраться до бога ахейцев на той горе, где он, говорят, сидит, она бы сбросила его с трона.

Но были и другие причины, не столь величественные. Думаю, она не простила ахейцам оскорблений, которыми они осыпали ее, когда мы впервые пошли против них.

Я никогда не обижаюсь на ругань, это все равно, что сердиться на ворону, за то, что она каркает, когда хочется спать, но — еще раз: она была не я.

А бранились они, визжали и вопили достойно мужчин. Я не хочу повторять здесь всего, но то, что ее стащат за волосы с коня, изнасилуют скопом, а то, что останется, бросят в реку, чтобы знала свое место, — это, кажется, было самое мягкое.

Заткнулись они довольно быстро. Когда Пентезилея оказывалась на поле боя, другим там делать было нечего.

И вскоре те, кто орали громче всех, начали избегать поединков с ней. Разумеется, они во всеуслышание заявляли, что честь не позволяет им драться с женщиной. Но при этом голоса их прерывались от страха.

И существовала еще одна причина для гнева — у нее было слишком много сил, и ни одного достойного противника.

Ну, один-то противник нашелся. Достойный если не по благородству, то по силе. Но он предпочел держаться в стороне. Трусом он, как я уже говорила, не был, но только лучше других знал, что такое Царица в божественной ярости. Недаром мать его в своей стране была верховной жрицей Богини. Он знал. И не хотел связываться.

Когда она это поняла, то безумно обрадовалась. Именно Ахилл своей кровью и плотью должен был напитать Богиню. И Пентезилея вызвала его на поединок, вызвала так, что обладающий хоть малой толикой гордости не мог отказаться.

Гордость у него была, пусть и дикарская. Он вышел по той же причине, по какой отказались другие.

Это был превосходный бой, жаль только, что о нем никогда не будут петь, потому что мы не складываем песен, ахейцы же будут лгать о нем до скончания времен.

Образец этой лжи я вчера уже слышала. А дальше, думаю, будет еще хлеще.

Действительно, все зримые преимущества оказались на его стороне. Он был тяжеловооружен, у него был мощный доспех, а она даже шлема не надела, даже маленького круглого щита не взяла. Лишь царский топор в руках — знак ее ранга.

И дрались они пешими, как принято у ахейцев на поединках, в то время как нас они видели исключительно верхом, и считали, что именно так мы и сражаемся.

Однако в Темискире за тысячу лет выработались такие приемы боя, до которых ахейцам — как до неба, они все больше прут напролом, хотя, говорят, учатся довольно быстро.

Но этот еще недостаточно выучился, чтобы победить царицу Темискиры, которая в рукопашном бою была лучше всех нас. Вдобавок ему мешали доспехи, а ее движений ничто не стесняло.

И еще… Я говорила — она была очень красива. Ослепительно красива. И, если бы он меньше глазел на нее во время боя, может, у него и был бы шанс победить. Был, я обязана это признать. Но он глазел.

И она убила его, раздробила череп, выкликая имена Богини. Но этого ей показалось мало. Я видела — божественная ярость бушевала в ней и требовала выхода. Она сорвала с трупа его прославленные доспехи и швырнула их в грязь. А потом кликнула собак.

Я не упоминала — с нами тогда жили наши боевые псы. Здесь-то они давно все перемерли. А там они были в самой силе, злые и очень голодные. Она их нарочно несколько дней не кормила. Короче, там нечего было потом хоронить. Она добивалась именно этого.

Ахейцы пришли в ужас.

А я была очень недовольна. То есть убить его, конечно, стоило. Но не скармливать труп собакам.

У ахейцев надругательство над трупом врага — обычай почти обязательный, и покойник в нем особенно преуспел.

Мы в своем народе верим в перерождение души, и то, что происходит с телом после смерти, нас не волнует. Ахейцев же почему-то волнует, и очень сильно. Поэтому не стоило опускаться до их уровня.

Может, если бы она так не поступила, в дальнейшем все пошло бы по-другому. Но она поступила именно так. Впрочем, если бы я тогда высказала свои мысли вслух, никто бы ко мне не прислушался.

Троя ликовала. Он очень досадил троянцам, этот Ахилл, больше, чем все остальные. Он убил их главного полководца, человека, говорят, очень достойного, и многих других. Еще у многих знатных троянцев он вытянул отступного.

И теперь город охватила безумная радость. Народ пел и плясал на улицах, восхваляя Пентезилею. Если бы она пожелала им сейчас что-нибудь приказать, они бы пошли за ней, не задумываясь. И многие кричали, что царица — лучше царя, и если бы городом, как встарь, правила царица, ахейцев бы давно сбросили в море.

Кричали об этом громко, не скрываясь, и не сомневаюсь, что к этим словам есть кому прислушаться.

Никто из царской семьи не вышел встречать Пентезилею. Но нас это не насторожило. Да, Пентезилея могла бы в тот день взять власть в Трое, но она не хотела. Она ведь уже была царицей и желала усиления власти Богини, а не собственной.

Только в доме Приама так не считали. Сами склонные к предательству, они хотели видеть его и в остальных. И в тот вечер, когда все горожане, как безумные, носились, распевая, по улицам, в царском доме собрался совет.

Я не знаю, о чем там говорилось — никого из посторонних не допустили. Знаю лишь, что Кассандру после этого посадили в темницу, и больше я ее никогда не видела.

Исходя из этого, можно догадаться, что она им сказала.

Меня тогда ни это, ни шум на улицах, ни общее веселье не волновали. Я загоняла собак на псарню. А когда вернулась, Пентезилея сказала мне, что она проведет ночь в храме Богини, и никто не должен сопровождать ее.

Она была все еще в состоянии экстаза, душа ее требовала беседы с божеством наедине.

Я отправилась спать, а она — в храм.

Потом сказали, что ей следовало пройти очищение от пролитой крови. Мы не знаем такого понятия — «очищение от пролитой крови».

Наутро ее нашли во дворе храма со стрелой в спине. Стрела вонзилась так, что было понятно — стреляли сверху.

И жрец Губителя — одного из сыновей Приама — провозгласил, будто его бог, недаром именуемый стреловержцем, поразил Пен-тезилею своей стрелой за то, что она осмелилась войти в храм, не пройдя очищения.

Все испугались и притихли.

Я первая из нашего войска увидела ее там, во дворе.

Жрицы жались вдоль стен, она лежала ничком, подвернув голову, топор выпал из руки.

Мне сразу все стало ясно. Стреляли действительно сверху — храм Богини был обнесен высокими стенами.

Единственное здание поблизости — храм Губителя. Расстояние от его крыши до двора Богини немного больше полета стрелы, но хороший стрелок мог бы его преодолеть.

В Трое был только один такой стрелок.

Бывают люди, которых ненавидишь из-за одного их существования, и никакие доводы разума не могут здесь помочь. Возьмите все самое худшее от мужчины и от женщины, смешайте с грязью, потом вылепите из этой грязи человека. Получится Парис.

Я его редко видела, еще реже разговаривала с ним, но я знала, что он труслив, подл, тупоумно хитер и непомерно властолюбив. Не могу утверждать точно, но считаю, что он приложил руку к гибели своих старших братьев. Одна-другая взятка ахейским вождям — разве это трудно устроить?

И вот теперь, при малейшей угрозе его престолонаследию…

До сих пор не знаю, был ли причастен к этому Приам. Думаю, нет. Царское звание все же обязывает к соблюдению хоть какого-то достоинства. Но Парис мог прикрываться его именем. А жрецом Губителя был его родной — не просто единокровный — брат.

Все это я просчитала очень быстро. Недаром Пентезилея в минуты гнева говорила, что мне следовало бы заниматься подсчетом продовольствия в Темискире, а не судить о делах царей.

Я просчитала — и впала в бешенство. Но это была не божественная ярость Пентезилеи, а холодная злоба потрясенного человека. В божественной ярости человек не сознает и не помнит себя, я же прекрасно все сознавала.

Я подняла царский топор, которым вчера был убит Ахилл, и который у меня не было права носить, и, с топором в одной руке и скифским мечом в другой, двинулась ко дворцу, вызывая убийцу на поединок.

Заставы на подступах разбежались, потом говорили — при виде огромного змея, что полз предо мной, словно прокладывая путь.

Исходя из дальнейших событий, теперь я могу считать это правдой (тем более что в храме Богини держали змей и одну из них могли — случайно или намеренно — выпустить), но тогда я склонна была относить это на счет обычной троянской трусости.

Парис поступил как настоящий мужчина — забился в цитадель, укрывшись за прочные стены и засовы.

А я, стоя на площади, продолжала выкликать его. При других обстоятельствах я бы так не поступила. Так поступила бы Пентезилея. Поэтому позже и говорили, что в меня вошел ее дух. Но это неправда. Да, я поступила несвойственно моему характеру. Но не каждый день мою царицу предательски убивают выстрелом в спину!

Я с трудом могу воспроизвести в точности, что я говорила тогда — давно это было. Примерно то же, что Пентезилея говорила Ахиллу. Только Ахилл вышел на поединок, а Парис нет.

И напрасно орала я, что он навсегда потеряет лицо, что не только он, а весь род его навечно станет стыдом и посмешищем в глазах людей, что лучше ему быстро умереть от моей руки, чем ждать страшного гнева Богини, честила его трусом, мразью и так далее.

Не стоило этого делать. Я могла драть глотку до скончания времен. Когда я это поняла, то быстро унялась. Меня слышала вся стража, и если не весь город, то добрая его часть.

Все знают, что он струсил, и опозорен навеки, пусть доживает с этим. Так решила бы каждая из нас — для любой из нашего народа позор хуже смерти.

Я была тогда очень молода и, в конечном счете, хоть и почитала себя опытной и знающей жизнь, очень глупа. Теперь я понимаю, что далеко не всякий, кого мы считаем опозоренным, разделяет это мнение. И когда я уходила, Парис в действительности вовсе не раздумывал, как скрыться навек от глаз людских, а хихикал от облегчения.

Никто из нас этого не понял. Если бы мы поняли, может, и стали бы мстить. А может, и к лучшему, что мы этого не поняли. Если этот дом был проклят — а он был проклят — нечего нам примешиваться к его проклятию.

Как посмотришь на ахейцев с их тупостью и дикостью, а потом на троянцев с их трусостью и коварством…

Неужели на свете есть только две дороги? Нет. Пока жива хоть одна из нас; существует третья.

У меня было мерзко на душе. Так мерзко, что я не чувствовала горя.

Когда я вернулась к Боевому Совету, у меня была единственная мысль — отдать топор, и пусть все оставят меня в покое.

Но топор мне вернули, сказав: «Он твой. Военный Вождь носит царский топор во время похода. Дух Пентезилеи в тебе».

Мне и в голову не пришло возражать Совету, да и с чего возражать? Хотя и не согласна была с последней фразой.

Но в то мгновение я думала только о том, что, в отличие от Пентезилеи, никогда не умела в совершенстве управляться с боевым топором. Это царское оружие, а я не царица, моим излюбленным оружием с юности был скифский меч. Но это все равно, топор мой лишь до конца похода. Я приняла его. С того-то все и началось.

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ

САМОФРАКИЙСКАЯ ПОБЕДА

Сразу должна сказать, что топор в моих руках не остался всего лишь церемониальным оружием. Довольно скоро я обнаружила, что в бою в некоторых условиях им удобнее пользоваться, чем мечом.

Вручили мне и другой знак достоинства Темискиры — тонкий обруч из небесного железа с припаянным к нему серебряным серпом нарождающейся Луны. Военный Вождь носит этот обруч на шее, царица, передвинув застежку — на голове.

Я никогда не надевала его на голову. Даже теперь. Как бы меня здесь не называли.

Вся Троя притихла.

Если бы мы вышли на улицы и учинили резню, а именно этого от нас и ждали, мало кто, я думаю, стал бы сопротивляться. Мы этого не сделали по причинам, которые ясны тем, кто слушал меня внимательно.

После тризны я собрала Боевой Совет. Мне действительно нужен был совет. Я никогда неискала власти, меня вполне устраивало второстепенное место при Пентезилее. И если после ее смерти я была в состоянии что-то предполагать, я бы предположила, что Военным Вождем выберут более опытную — Антианиру (но она оставалась наместницей в Темискире), или Хтонию — но именно Хтония убедила всех, что в меня вселился дух Пентезилеи.

Довольно странное утверждение. Я уже говорила, что мы верим в переселение душ. Но дух умершей должен проявиться в новорожденном младенце, а не во взрослой женщине.

Кроме Хтонии в Совет входили: Аэлло, Мелайно, Киана, Никта, Анайя, Кирена и Аргира.

Хтония была старше других, ниже меня ростом, широкоскулая, коренастая, черноволосая, с кожей, от природы — не от загара — более темной, чем у многих. Она могла бы стать превосходным Военным Вождем — отважная, верная, хладнокровная…

Я говорю: «могла бы», потому что сейчас ее уже нет в живых.

Но она предпочитала оставаться просто советницей. В сущности, то же можно было сказать и об остальных.

Я иногда задаю себе вопрос — случайностью или волей Пентезилеи было то, что в Боевом Совете собирались люди, не рвущиеся к личной власти? Ведь не все же мы были таковы, и царицей по суду Богини становилась победительница турнира, а чтобы победить, надо этого хотеть.

И я не могу ответить.

Итак, я спросила советниц, что нам делать теперь?

Их мнение было единодушным — это место заражено, Богиня от него отвернулась, и нужно как можно скорее уходить отсюда, дабы не заразиться самим.

У меня на этот счет имелись сомнения, которые я изложила вначале, но они были не настолько сильны, чтобы я пошла одна против всех. Чтобы победить, нужно этого хотеть (правда, позже я убедилась, что это правило не всегда срабатывает и имеет оборотную сторону).

Я согласилась. И не стоит спрашивать, что было бы, если бы мы остались. За меня это сочиняли — уже сочинили — другие. За себя же скажу, что вполне способна защищать безнадежное дело. Но тогда этого не произошло. Ничего не поделаешь.

Как я уже упоминала, я нанесла прощальный визит Приаму. Никто больше из царской семьи не осмелился со мной встретиться. Даже Гекаба, а уж она была женщиной с сильным характером и жрицей Богини. Но, возможно, она боялась меня потому, что преступление совершилось на территории ее храма. А может быть, заключенная в крепость Кассандра наговорила такого, что ужаснуло ее… Кстати, Кассандру специальным царским указом объявили сумасшедшей. Это было что-то новое. Пророчицы и должны быть безумны, это все знают, и за то их во многих странах и почитают. Если бы они были разумны, это мешало бы вдохновленным Богиней видениям.

Говорю об этом не по опыту Темиксиры, где вообще нет пророчиц, но по памяти о пребывании во Фракии, где священное безумие в большой чести.

Но Кассандра, хоть и страдала священной болезнью, ни в коем случае безумна не была. Ее Дар — иного порядка.

Таким образом, царская семья сделала еще один шаг в трясину лжи, из которой никому из них не суждено было выбраться. Это не пророчество. Это было самоочевидно.

Еще пару часов я потратила на уговоры Этиллы, Астиохи и Медесикасты.

Они- то встретиться со мной не боялись. Но уговоры были напрасны. Самое удивительное — они не хуже меня знали, что ничего хорошего впереди их не ждет. По-моему, все троянцы, от царя до последнего нищего это знали, но в этих трех женщинах не было ничего от присущих остальным — тупой покорности судьбе, трусливой надежды, что все как-нибудь обойдется.

И тем не менее что-то мешало им покинуть родные стены Трои. Если город виновен в глазах Богини, говорили они, мы разделим его вину. Если он не виновен…

Ладно. Не мне их судить.

Больше не было основания задерживаться в этом зачумленном городе, бывшем когда-то местом поклонения Богине.

И на утро следующего дня мы выехали из Скейских врат.

Тишина сопровождала наш отъезд. Молчали и ахейцы, и троянцы, хотя и те, и другие были рады, правда, по разным причинам.

Со стороны ахейского лагеря не было предпринято никаких попыток напасть на нас. Правда, называть это место лагерем можно лишь условно. За девять лет осады самые великие лентяи, к тому же владеющие рабами, сподобились бы соорудить какой-никакой городишко — и они его соорудили.

От своих лазутчиков в Трое — а я не сомневаюсь, что при этом духе всеобщей продажности такие лазутчики существовали — они уже наверняка знали, что мы уезжаем навсегда, но, надо отдать им должное, не стали выражать ликование открыто. Назавтра они, может быть, плясали от радости. Теперь никто не мешал им врать, как они победили нас, как они стаскивали нас за волосы с коней, насиловали, убивали, а трупы бросали собакам (о, участь Ахилла…), и сочинять про это песни, и верить в них, и гордиться своими подвигами.

Оставим им эти маленькие мужские радости — у них ведь больше ничего нет. Кроме того, теперь они получат Трою. Я это знала точно. Получат Трою, и ее проклятье заодно. Решение Дике Адрастеи неотвратимо. Весь вопрос только во времени.

Как бы то ни было, они на нас не напали. Засады тоже не оказалось — наши псы предупредили бы нас.

Мы выехали из долины Скамандра и, обогнув расположение ахейцев и их обозы, через день выбрались на побережье. Теперь Нам предстояло проделать, уже знакомый путь, но в обратном направлении, — вдоль пролива и дальше, к Ситонийским берегам, на север, вдоль Кианейских скал, к Киммерии.

Два дня мы ехали вдоль береговой полосы, не торопясь, потому что торопиться было незачем.

Близилась осень, но в здешних местах она гораздо теплее, чем в наших краях, и не надо даже плаща.

Итак, мы ехали вдоль моря.

А на исходе второго дня увидели критские корабли, пришвартованные у берега. Их было два. Что они критские, было видно с первого взгляда, даже ночью для степного жителя. Ни одно государство, даже теперь, после падения Великой Критской Империи — талассократии, таких огромных кораблей из дуба и кедра не строит.

Мы ехали, не скрываясь. Кто мы такие, тоже было видно с первого взгляда, даже морякам, и они должны были трижды подумать, прежде чем нападать на нас. И они, безусловно, подумали. Поглазели на нас и остались при своих кораблях.

Первоначально мы насторожились. Всем известно, что критский царь Идоменей в этой войне был союзником ахейцев и как раз сейчас находился в лагере под Троей. И это могли быть его люди. Но с какой стати они оказались так далеко от Трои? Может быть, ушли в вольный набег? Хотя вид у этих кораблей, при всей их величине, был, прямо скажем, не царский. Однако враждебности эти люди не проявляли, и этого было достаточно.

Ночью мы стали лагерем. Высланные вперед охотницы заслужили милость Богини, и мы жарили мясо на углях. Я вспоминала, как малой ученицей меня приучали есть мясо прямо с лезвия. Это связано с каким-то обычаем, а каким, я уже не помню.

И когда мы сидели вокруг костра Совета и старалась припомнить, в чем именно состоял смысл этого обычая, залаяли собаки, а потом одна из часовых — Псамафа — подошла и сказала, что пришел критянин и просит встречи с Военным Вождем.

Мгновение я колебалась. Выйти к просителю — возможно, это уронит достоинство Военного Вождя. Но впустить его — словно приоткрыться в бою.

— Хтония — за старшую. Энно, Аргира — со мной. Псамафа, возьми огня! Мы двинулись к выходу из лагеря. Энно и Аргира шли рядом со мной, сзади Псамафа несла головню, выхваченную из костра.

Странно, но мне казалось, что будущей встрече должны быть свидетели.

Энно была почти ровесницей Хтонии, а казалась даже старше из-за странного лица, каким народы Пелопонесса наделяют своих каменных идолов — горбатый нос, узкие, длинные, глубоко сидящие глаза и неподвижная улыбка. У нее, несомненно, был Дар, в первую очередь, целительский. Но она умела лечить не только раны и порезы, как мы все, но и обычные хвори. Имела она и видения, о которых предпочитала умалчивать. Этот поход, по общему мнению, должен был стать для нее последним, после чего ей предстояло перейти в жрицы, и только общая приверженность нашего народа к войне помешала ей сделать это давно. До того, как войти в Совет, она родила нескольких дочерей во славу Темискиры.

Аргира, напротив, была самой молодой в Совете, маленькой и гибкой, как змея Темискиры. С черными кудрявыми волосами, лицом, формой напоминавшим Сердечко, и черными миндалевидными глазами, она принадлежала к тому типу женщин, что ценят в сопредельных с Черной Землей странах.

Не знаю, откуда она была родом, у нас не принято доискиваться происхождения друг друга. Пентезилея в свое время язвила по поводу людей, «умевших считать». Аргира «умела считать» даже лучше, чем я, но ее подводило то, что она по молодости лет постоянно увлекалась и отвлекалась.

Мы подошли к границе лагеря, где, переминаясь с ноги на ногу, стоял человек. Света от факела Псамафы недоставало, чтобы как следует разглядеть его, но было видно, что он невысок — ниже даже меня, но широк в плечах и жилист, черноволос, чернобород, и, по всей вероятности, средних лет.

— Хвала Богине, — хрипло приветствовал он нас.

Он был вежлив. Только дурак или ахеец будет грубить воительницам нашего народа, да еще при оружии, а он не казался ни тем, ни другим.

— И слава Ей, — отозвалась я.

— Приветствую царицу, — продолжал он.

— Здесь нет царицы. Я — Военный Вождь.

— Какая разница? — он говорил на морском жаргоне, составленном из смеси разных языков, но в основе имевшим критский.

Он быстро продолжал:

— Я, Акмон-критянин, вольный купец, пришел предложить тебе свои услуги.

— Какие услуги может оказать вольный купец Военному Вождю?

— А вот какие. Вы ведь разорвали договор с Троей и возвращаетесь назад, верно? Да, мы на побережье уже знаем. Новости среди купцов распространяются быстро. У меня два порожних корабля на берегу. За небольшую плату мы с моим компаньоном могли бы перевести вас через Проливы и Понт прямо на родину.

— Хочешь сказать, что твои корабли вместят и нас, и наших лошадей?

— О, да, и без всякой давки. Нигде не умеют строить, как на Крите.

Это правда, но вопрос, брошенный мной, был всего лишь пробным камнем.

— Почему я должна верить тебе? Может, тебя подослали эллины? Ведь Крит — союзник ахейцев.

— Да, к нашему великому стыду. Но, вернее сказать, союзник ахейцев — Идоменей, не Крит. Великая империя пала, когда заразилась от эллинов их верой. Но большинство из нас по-прежнему чтит Богиню. Мы — ваши единоверцы и на вашей стороне…

Он меня не убедил. Может, это звучит кощунственно, но я уже тогда успела удостовериться, что общая вера не объединяет, если не подкреплена оружием и законами.

Верно истолковав мое молчание, он продолжал уже не в столь возвышенных выражениях.

— Ну, и, кроме того, этот дурацкий пакт Идоменея уничтожил всю торговлю в здешних краях. Деловые люди на Крите просто разорены. Троя была отличным торговым партнером, а с этих ахейских варваров что возьмешь? Они предпочитают грабить, а не торговать. Большая Осада их самих дочиста разорила. Единственный город, где в закромах еще что-то осталось — это Микены, но там, в отсутствие царя, власть захватил, такой скользкий тип, что сдохнешь — ничего от него не добьешься. Я тебе после расскажу, если хочешь. Там история еще та…

Поскольку я ничего не переспросила, он завершил свою тираду следующими словами:

— Короче, последние рейсы не принесли нам никакой выгоды. Если вы нам заплатите за перевоз, будет обоюдная польза.

Я все еще молчала. Лучше помолчать, чтобы собеседник побольше выложился. И он выложился.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что у вас нет совсем никаких трофеев?

И тут я позволила себе спросить:

— А ты думаешь, в море эти трофеи у нас будет легко забрать?

Тут замолчал он. Потом выдавил:

— Нет. Я так не думаю.

Вся эта часть разговора звучала уже более убедительно. Разумеется, эти люди при случае не преминули бы нас ограбить. И кое-какие трофеи у нас были помимо оружия. Ахейцы обожают цеплять на себя и на свои доспехи разные блестящие золотые нашлепки. И мы, хотя не так уж ценим золото, эти нашлепки берем и переплавляем в слитки. А слитки иногда, во время перемирий, меняем у скифов на готовые изделия для храмов.

В Темискире развиты ремесла, но , не искусства. Скифы же — очень хорошие ювелиры, гораздо лучше троянцев. Они умеют делать воистину прекрасные вещи, и это весьма странно для народа, который жестоко казнит за учение и считает, будто не только их богам, но и Деве — в особенности Деве! — угодны кровавые жертвы.

Итак, мне было вроде бы все ясно, и все же, прежде чем ответить Акмону, мне хотелось, чтобы сперва высказались остальные. Однако я знала, что раз переговоры веду я, Энно и Аргира будут молчать.

Тем временем головня в руках Псамафы догорела, и она отшвырнула ее на песок. Мы остались в темноте. Дальше молчать было невозможно.

— Мы — конный народ, не морской, — сказала я.

— Знаю.

— Никогда служанки Девы не плавали по морю.

— Это отказ?

— Тот, кто жаждет выгоды, — почти по слогам произнесла я, — не должен ждать немедленного ответа. Я должна подумать.

— Верно. Но прими во внимание, Военный Вождь, — мореходный сезон близится к концу. Еще раз сменится луна — и задуют зимние ветра, губящие все корабли, даже критские. Так что не размышляй, ради Богини, слишком долго.

— В любом случае я не собираюсь думать до новолуния, Акмон-критянин. Мы поговорим завтра.

— Всех благ Военному Вождю.

— Во славу Богини.

Он исчез в темноте. Стало ясно, что такое ему не в диковинку. Мы же вернулись к костру. И. я произнесла одно слово:

— Совет.

Все повернулись ко мне, и, пока я рассказывала о предложении Акмона, взгляды не отрывались от меня.

О трех советницах я уже поведала, теперь, очевидно, следует описать остальных.

Кирена была широка костью и обильна телом, по виду — добродушная толстуха, не знающая, за какой конец держать меч. На деле же она была лучшей фехтовальщицей в Боевом Совете и, когда надо было, не ходила, а скользила. Что же до добродушия… Но об этом после. Волосы у нее были цвета пакли, и она их коротко стригла, хотя у нас это не в обычае.

Никта была примерно моя ровесница, с очень смуглой кожей, ярко-зелеными глазами и черными прямыми волосами. Никто не умел так верно рассчитать и нанести удар, как она — во всех отношениях. Для Рассказчицы историй не было и лучшей слушательницы.

Аэлло, с нежным, и одновременно словно из камня выточенным лицом, была подвержена безумию боя, как и Пентезилея. Но если Пентезилея умела мыслить и другими категориями, Аэлло жила только войной. Ни посещения храмов, ни древние повести, ни вино, ни любовная близость не вызывали в ней никакого трепета. Были люди — мужчины и женщины — которые не желали в это поверить. Мне их жаль.

Киана чем-то походила на меня, вероятно, была тех же кровей — широкоскулая, широколобая, с узкими глазами и ртом. Только волосы у нее были не светлые, как у меня, а рыжие, даже медно-красные. Она умела не просто драться, но предводительствовать боем, и делала это хорошо. Была она холодной насмешницей, и во мне ценила, кажется, не столько Военного Вождя, сколько Рассказчицу историй.

Мелайна была выше всех ростом, горбоносая и курчавая. Рядом с ней даже Хтония могла показаться многословной. И, как большинство молчаливых людей, она была непредсказуемо и опасно вспыльчива. У нее имелось два больших достоинства: великолепная память — с ней не надо было никакой карты, и непревзойденное умение побеждать в тайном бою Темискиры без оружия.

У Анайи тоже был Дар — разговаривать с большинством бессловесных тварей Богини, в особенности с лошадьми. Что до внешности, торчащими, как иглы у ежа, жесткими волосами, тупым носом и большими круглыми глазами, всегда полуприкрытыми тяжелыми веками.

И пока я говорила, то знала, о чем они думают — о главном доводе, который Акмон опустил. Сознательно, конечно. Он же не дурак. Не показывай злой собаке палку, если не хочешь, чтоб та зарычала.

Фракия! Через нее к Трое мы прошли, как нож сквозь масло. Нас даже принимали в царской крепости Эносс. Обратный путь будет иным. Может, там новости распространяются не так быстро, как на побережье, но то, что мы разорвали союз с Троей, все же станет известно. А фракийский Полиместор — к тому же еще и свойственник Приама, женат на одной его многочисленных то ли дочерей, то ли племянниц. И если с его предшественником Ээтионом еще можно было иметь дело, то от Полиместора можно ждать любой подлости. Ради самомалейшей выгоды продаст ахейцев троянцам, а троянцев — ахейцам, а тех и других оптом — хоть в Черную Землю. Причем, будучи дураком, прогадает на любой сделке. Во всяком случае, теперь у него есть формальный повод напасть на нас, а все прежние разговоры о единой вере — пустое сотрясение воздуха. Через Фракию придется пробиваться с боями, искать обходные пути не позволяет воинская честь. Вот в чем было дело, а вовсе не в Акмоне с его выгодными сделками. И я сказала:

— Говорите, советницы.

И Хтония тоже произнесла, как я и ожидала, единственное слово:

— Фракия.

Общее молчание означало согласие. А потом она добавила:

— Но никогда женщины Темискиры не плавали по морю. Это не наш Путь.

Энно, вторая по старшинству, возразила:

— Не уверена. Все принадлежит Богине, и море тоже. Не вижу в этом ничего дурного.

— Я тоже, — сказала Аргира. — И, кроме того — Фракия. Мы выйдем из драки без потерь, но не потеряв лицо. Это хороший ход. Я — за.

— Никогда дружина Темискиры не уклонится от боя! — бросила Аэлло. — Кто посмеет сказать нам, что мы испугались? А это слишком похоже на трусость. Даже если одна из нас будет против тысячи, она Должна пойти против тысячи, иначе это будет измена Темискире, Богине и нам самим. Я против.

Никта поморщилась.

— Ну, одна против тысячи, это, ты, прямо скажем, хватила… Но тем не менее я тоже против. Били мы этих фракийцев раньше, как-нибудь управимся и теперь. О чем речь? И нечего загрркать себе голову.

Это была первая неожиданность. Все другие советницы говорили примерно то, что я от них ожидала. Но я предполагала, что Никта будет «за». — Поддерживаю Никту, — сказала Кирена. — И правда, о чем речь? Они берут толпой, зато у нас выучка и головы на плечах. И вообще на воде меня укачивает…

— Я не верю этому человеку, — произнесла Мелайна. И напомнила поговорку: — Все критяне — лжецы.

Я была согласна с тем, что критяне — лжецы, но не любила, когда про какой-то народ говорили «все», независимо от того, присуще ли какое-то качество этим «всем» или нет.

— А я считаю, что это будет забавно, — медленно произнесла Киана. — Это будет шутка, которую запомнят накрепко. Что до критянина, врет он или нет — у нас есть мечи!

Анайя кивнула.

— Я — за, — сказала она и сделала жест, означающий, что воздерживается от объяснений.

И это была вторая неожиданность. Морской переход, если мы на него решимся, в первую очередь, скажется на лошадях, а именно они были всегда заботой Анайи.

— Итак, подведем итоги. — сказала Арги-ра. — Хтония, Аэлло, Никта, Мелайна, Кирена — против. Энно, Анайя, Аргира — за. Пять против четырех. Мирина не высказывалась.

— Вот именно, — сказала Хтония. — У Военного Вождя — решающий голос. Если ты присоединишься к тем четверым, счет будет равным. Если нет — и говорить не о чем.

— Так говори же, Военный Вождь! Кто из них это произнес?

Я снова обвела их взглядом. Никудышный я Военный Вождь. Нет у меня решимости. Мне бы выполнять приказы, а не отдавать их.

Я разлепила губы.

— Прошу у Боевого Совета время на размышление. Я дам ответ на рассвете.

Они восприняли это как должное и спокойно разошлись, как ни в чем ни бывало. А я осталась у костра. Но я недолго у него засиделась. Снова встала, миновала стражу и вышла на берег.

Ветер казался сырым и теплым дыханием моря. И шум этого дыхания — прибой.

Я стояла, словно вблизи живого существа, к которому меня неудержимо влекло.

Глупо все это, конечно. Я отчетливо сознавала, где я и что я, и в предрассветной мгле уже рисовались перед моими глазами критские корабли.

Разумеется, я бывала прежде у моря. Когда вся твоя жизнь проходит на полуострове и приходится часто ходить в походы, никуда от него не денешься. Большинство из нас относилось к морю, как к чему-то бесполезному: много воды, а пить нельзя, много места — а не проедешь.

И только сейчас у меня смутно забрезжила мысль — это нечто совсем иное. Если бы я немного подольше побыла Военным Вождем… Если бы я была прирожденной царицей… Но я лишь серая тень, случайно занявшая место героини. И еще не сознавала всей меры ответственности, упавшей на мои плечи. Я знала, что мое дело — с наименьшими потерями довести отряд до Темискиры, а там уж назначат состязания для выборов новой царицы и ритуальные поединки, в которых я, конечно, не приму участия, вновь став просто Рассказчицей историй.

А разве это не Путь — сократив дорогу, миновав враждебную Фракию, доставить отряд на родину морем?

Я не вспоминала ни о проницательной Энно, ни о расчетливой Аргире. Это было только мое решение.

И когда на рассвете советницы вновь собрались у выгоревшего кострища, я им его объявила. Так я совершила первую из своих великих ошибок — ту, что положила начало безумному походу и заложила камень в основание империи.

Хтония сказала, что берет переговоры с Акмоном на себя. Если бы она хоть словом возразила мне! Но нет. Она не обсуждала принятые решения. И считала, что благодаря своему опыту сможет сторговаться лучше. Мне же делать этого не подобает — торг роняет достоинство Военного Вождя.

Я хотела отправить с ней Аргиру, но решила, что с моей стороны это будет выражением недоверия. Но все же охранницу с ней послала — сильную воительницу, по имени Стеропа. Мало ли что…

И она с ним сторговалась. За пять слитков. Два сейчас и три по прибытии на полуостров. У него был еще напарник — капитан второго корабля, и Акмон должен был с ним делиться. Но тот, второй — подчиненный.

Кстати, мы могли отвалить им и пятьдесят слитков. Я уже говорила, что мы не ценим золото, как таковое, но большинство людей ценят его слишком сильно, поэтому не стоит показывать, что у нас его много.

— Нам нужно осмотреть корабли, прежде чем грузиться на них, — сказала я. — Уж это я тоже сделаю сама.

Хтония мрачно посмотрела на меня.

— Если там есть ловушка, они не должны захватить Военного Вождя.

На берег мы вышли вместе и с хорошим эскортом. Там нас дожидался Акмон и второй капитан, высокий, мрачный и волосатый, с перебитым носом. Он больше походил на финикийца, чем не критянина. Только финикийцы более болтливы, чем критяне, а за этого продолжал трепаться Акмон. Звали кормчего, однако, Киферон, а это имя чисто критское.

После обычных приветствий Акмон начал плести словеса насчет той платы, что была обещана вперед.

Я прервала его:

— Сперва она, — я кивнула на Хтонию, — осмотрит оба корабля. И трюмы тоже. Но учти, мы будем стоять на берегу, и если вздумаешь по-быстрому сняться с якоря, то вспомни, на какое расстояние бьют наши стрелы.

Что бы ни было у него на уме, он дал согласие.

Хтония и еще четверо отправились на корабли.

Солнце жгло уже вовсю, но я не уходила с солнцепека и не сводила глаз с кораблей. В те часы мои чувства как бы отключились, от ночного смятения не осталось и следа, я просто наблюдала и отмечала продвижение фигур по палубе.

В руках у остальных были луки со стрелами, у меня — ничего. Меч висел у бедра, топор за спиной.

Хтония. вернулась мрачная, но не более чем обычно.

Энно протянула ей флягу с водой.

Хтония отпила, вернула флягу и лишь потом заговорила.

— Он не врал. Трюмы у них пусты. И есть загородки для скота. Похоже, им и вправду не. дают ни торговать, ни пиратить по берегам.

— Люди?

— Довольно много воинов. Всякий сброд. Но все же есть несколько воинов. И недурно вооруженных.

— Сколько именно?

— Больше сотни на каждом корабле. С учетом тех, кто шляется по берегу — полторы сотни.

— А на веслах?

Хтония взглянула на меня с удивлением, а это чего-нибудь да стоило.

— Рабы, — произнесла она, как будто это подразумевалось само собой. — Рабы, прикованные к скамьям.

Я покачала головой, плотно сжав губы. Примерно триста человек разношерстной команды… На берегу не стоило даже принимать их в расчет, но в море они будут в привычной стихии, а мы нет. Да еще рабы… На чьей они стороне? Почему я оцениваю их как врагов?

Ведь решено же относиться к ним как к союзникам и никто моего решения не оспаривает. Потому что следует допускать любую возможность. Почему же мне просто сразу не отказаться от этой затеи? Потому что я так хочу.

Акмон приблизился ко мне.

— Дает ли Военный Вождь свое согласие?

Я сделала утвердительный жест.

Он вздохнул. До этого он пребывал в сильном напряжении.

— Когда начнем грузиться?

Я ответила не сразу. Кое-что надо было прикинуть и кое-что рассчитать.

— Завтра. — Добро. И как только поймаем ветер, отваливаем.

Грузиться раньше завтрашнего дня не имело смысла. Нужно было разобраться, как у нас с припасами — для наших животных и для себя. Кроме того, не худо напоследок устроить охоту и разжиться свежатиной. Пресная вода — забота Акмона. Так мы договорились.

Сама я, впрочем, на охоту не пошла, а провела вечер в расчетах и совещаниях с Хтонией, Энно, Анайей и Аргирой — теми, кто мог быть сейчас мне наиболее полезен.

Поутру, перед загрузкой, я снова созвала совет и обратилась к Хтонии:

— Мы должны разделиться.

Она была недовольна, хоть и не высказала этого вслух.

— Мы обязаны разделиться. Все мы на одном корабле, ясное дело, не поместимся. Ты знаешь, что я по праву должна быть Военным Вождем. И если что случится… Скажем, один из кораблей потонет… Я не хочу, чтобы отряд остался без предводителя. Она хмуро согласилась.

— То же относится и к Боевому Совету. Мы все должны разделиться.

— Бросим жребий? — прищурилась Никта.

— Нет, я уже все обдумала. Я, Энно, Ме-лайна, и Аргира — на корабле Акмона. Хтония, Кирена, Киана, Никта и Анайя — Киферона. И мы вместе решим, как разделиться остальным.

Я действительно много думала, как разделить Боевой Совет. И пришла к выводу, что выбирать нужно не из тех, кто голосовал за морской переход и против него, а исходя из личных качеств советниц.

Обладавшие более уравновешенным характером могли обойтись без моего присутствия. Те же, кто могли сорваться (кроме Энно), должны оставаться рядом со мной.

Так мы и сделали. И до следующего дня разобрались с провиантом. А потом погрузились и отплыли.

Почему я так кратко сообщаю об этом? Потому что очень плохо помню. Я, запомнившая в точности, кто именно какие слова произнес накануне. А здесь все смешалось в огромный пестрый и спутанный ком.

И все же кое-что я помню.

Удары барабана, задававшего ритм гребцам, отдавались у меня в голове. Ветер раздувал залатанный парус.

Рыжий парень, помощник Акмона (я еще подумала — первый раз вижу рыжего критянина) стоял у рулевого весла. Большинство наших сидели под навесом на корме, кое-кто был в трюме с лошадьми. А я безостановочно ходила по палубе. Вообще-то это не так уж просто — ходить по палубе корабля, но я как-то быстро приноровилась ко всему — качке, к ветру, к толчкам весел.

Рядом со мной кто-то закашлялся. Я обернулась. За моим плечом стоял Акмон. Он явно хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать.

— В чем дело, хозяин корабля?

— Я должен предупредить… — он морщился, губы его кривились в бороде. — Рабы… на веслах… Понимаешь, тут такое дело… Мы, свободные — другие, мы выходим на берег, бываем в разных местах, мы можем купить себе… — Он снова осекся. — А рабы все время прикованы, только иногда их переводят в крепость. И они уже давно без женщин. Даже не видели их. А тут их на корабле множество! Да знаю я, знаю, что ты скажешь! Но это могу понять я, свободный человек, хозяин корабля, а не они. И если ты будешь тут везде расхаживать, у них на виду, они просто взбесятся. Что такое бунт на корабле — не видала? Я, заметь, тебя не пугаю. Я вполне верю, что вы с ними справитесь. Ну, перебьете вы моих рабов, а кто будет грести? Вы?

Как все мужчины, он слишком много говорил, но в его речах был резон.

Рабы в Трое и гребцы на корабле отличались друг от друга. Слабосильные на веслах не выдержат. А чтобы держать сильных людей в смирении и повиновении… Да стоило лишь взглянуть на их спины! Одних цепей было явно недостаточно.

Я еще подумала, увидев их: «Если бы это был мой корабль, гребцами на нем стали бы свободные люди…» Это была просто мысль, никакое не предчувствие. Я медленно кивнула.

Но, похоже, это движение показалось Акмону двусмысленным, потому что он по-прежнему не сводил с меня испытующего взгляда.

— А что ты знаешь о морском деле? — спросил он.

— Ничего.

— Тогда, может быть, тебя развлечет, если ты посмотришь за моим рулевым. Гиагн его зовут…

— Фригийское имя, — заметила я.

— У нас здесь всякие есть… Так прошу тебя, Военный Вождь, если желаешь развлечь себя, подойди к рулевому… Только не расхаживай по кораблю!

Вместе с Акмоном мы подошли к рулевому. Акмон сказал ему, кто я, и Гиагн приветствовал нас щербатой улыбкой.

Акмон не сразу отошел, а довольно долго еще трепался о морских течениях, об анемах-ветрах, из которых главнейшими являются Борей и Зефир, которые финикийцы именуют Цафон и Гемал, о гаванях и заливах, о том, что я должна была помнить по рейду через Фракию — Финее и Фрике…

Он делал это, отвлекая мое внимание от чего-то другого, может быть, действительно, чтобы убрать, меня с глаз гребцов, но я все равно слушала.

Потом в разговор вступил Гиагн. Я слушала, а больше смотрела на его руки, на его стойку, на весло.

Акмон убрался. Я продолжала смотреть и слушать. Рулевой был польщен. Не знаю, сообразил ли он, что мое внимание вызвано отнюдь не его мужскими достоинствами, но был доволен в любом случае.

Я стояла рядом с ним до темноты. И знала, что назавтра приду опять. Так потянулись дни плавания. И ощущение повышенной яркости восприятия не прекращалось. Я чувствовала себя, как малолетняя ученица в храме. И не говорите мне про качку. Люди, с младенчества проводящие жизнь верхом на коне, как правило, не подвержены морской болезни. Про вонь, несущуюся из трюмов, особенно, когда помимо рабов на корабле есть и лошади — морской ветер стоил и того, и другого.

Мы отошли довольно далеко от береговой линии. И это подтверждало то, что я слышала. Критяне и финикийцы — единственные, кто осмеливается выходить в открытое море. Даже теперь, когда Великая Талассократия пала, и на островах полно пиратов.

А вот команда у Акмона состояла явно не из одних критян — я не о рабах говорю, а именно о свободных матросах. Несмотря на предупреждение Акмона, я могла предположить, что от них неприятностей дождешься скорее, чем от рабов. Но нет. Они не только не нарывались на столкновения с нами, они вообще держались в стороне. Судя по всему, Акмон запретил им с нами даже разговаривать.

Но глаза-то у меня были, и я замечала, что люди это разноплеменные. Однако вряд ли стоит ждать от морского народа, что он станет следовать тем же обычаям, что народы сухопутные.

Я ничего не сказала Акмону. Я просто смотрела. Как они управляются со снастями. Как ставят парус. И, конечно же, за рулевым. Иногда у рулевого весла стоял сам Акмон, но чаще его подменял Гиагн.

Этот оказался, запреты или не запреты — разговорчив. Сообщил, что и отец у него был моряк, и что родом он из портового города Мелии, и полюбопытствовал, приходилось ли мне там бывать. Услышав отрицательный ответ, долго об этом городе распространялся.

Я не мешала ему говорить. Не знаю, как он истолковывал мои ежедневные приходы. Но только однажды он предложил мне самой взяться за рулевое весло. И неважно, что сделал он это из хвастовства, или по каким-то причинам желая подольститься. Совсем неважно.

Некоторые женщины — не из наших — пытались объяснить мне, что такое любовь к мужчинам, к детям… В моей жизни ничего подобного не было. Но я могу понять, что это такое, потому что всходила на борт корабля и держала рулевое весло. Я не могла сказать, что люблю Темискиру, войну, верховую езду — все это просто была моя жизнь. А море и корабли ею не были. И это была любовь. Вот почему я говорю, что плохо помню первое время пребывания на корабле. Вернее, я слишком занята была самим кораблем, и мало обращала внимания на все остальное.

Просыпаться я начала после одного происшествия.

Корабль Киферона следовал в некотором отдалении от нас, но в поле зрения. Матросы с кораблей сообщались с помощью определенных сигналов, трубя в рог или отбивая ритм на барабане.

Акмон сказал мне, что, судя по этим сообщениям, у Киферона тоже все в порядке. Но я хотела убедиться в этом собственными глазами.

День был солнечный, но ветреный. Корабль Киферона оказался ближе к нам, чем прежде, и я попыталась рассмотреть, что там происходит.

Я стояла у борта, но мне показалось, что так смотреть неудобно. Я вскочила на борт, ухватившись за ванты одной рукой, а другой замахала, стараясь обратить на себя внимание.

На палубе второго корабля я увидела Хтонию и Киану. Я могла даже разглядеть их лица. У Хтонии был хмурый, как всегда, вид, Киана же, напротив, смеялась. Она помахала мне в ответ, а Хтония сделала условный жест на тайном языке, означающий — не тревожься, все спокойно.

И в это мгновение я услышала позади шум — топот и крики. Все еще держась за ванты, я повернулась, положив свободную руку на меч (мы носим их на поясе, а не у плеча, как эллины).

По направлению ко мне бежало что-то большое, голое, грязное и лохматое, а за ним со стуком волочилась позеленевшая цепь.

Если бы я не видала уже гребцов, я бы озадачилась — что это? Но добежать до меня он не успел. Взмахнул руками и ткнулся лицом в доски. Одновременно я увидела, и как он падает, и застывшего поодаль в характерной боевой стойке Акмона. Я вновь перевела взгляд на упавшего. Метательный нож вошел ему прямо под левую лопатку. Чувствовалась опытная рука.

Я спрыгнула на палубу. Свободные от вахты матросы столпились кругом. Зато мои по большей части оставались под навесом. Они увидели, что помощь мне не нужна, а остальное волновало их мало.

Акмон подошел ко мне. В этот миг стало ясно, что вся его купеческая учтивость и даже угодливость — лишь маска. Он был в бешенстве и сдерживал его огромным усилием.

— Я же говорил тебе — поменьше разгуливай по кораблю! — прорычал он. Затем схватил ртом воздух, выдохнул его, и, после паузы продолжал уже спокойнее: — Чего ты хочешь — это же скоты! А ты тут ходишь везде… С голыми ногами, в одной рубахе, словно на показ! Вот один и озверел совсем, вырвал цепь из крепления и — на палубу! Хорошо, я подоспел…

— Ты считаешь, я не могу себя защитить?

— Ты — моя гостья, — сказал он уже прежним тоном. — Я не могу допустить, чтобы тебя оскорбили.

Обернувшись к матросам, крикнул: — Вы, отродье ехидны! Выбросите эту падаль за борт! Только не забудьте сперва снять цепь!

Я вернулась под навес и задумалась. Поступок Акмона меня озадачил. Иное дело, если бы он был вождем или царем, хранящим честь своего дома. Но Акмон был купцом, а для купца — уж настолько-то я знала людей рабских государств! — раб являлся ценностью. Тем более — гребец на корабле в открытом море. И я — Акмон не мог не учитывать этого! — способна была просто оглушить Несчастного. Его совсем не требовалось убивать. Так с какой стати хозяин позволил себе уничтожить ценное имущество из-за того лишь, что на его гостью пытались напасть?

И кроме того… Надсмотрщик и два его помощника — здоровенные, лоснящиеся, с тупыми мордами, спустились вниз. С того места, где я сидела, было не слышно, что они там делают. Но слышать и не требовалось…А главное, этот раб и не собирался на меня нападать! За тот краткий миг, что я видела его живым, я успела увидеть и его глаза. Не было в них похоти. Никакой. И если он и обезумел, то вовсе не от жажды насилия. Похоже… Он просто собирался мне что-то сказать! Да, рот его открылся, пожалуй, раньше, чем Акмон бросил нож. И это «что-то» было очень важным, раз человек решился поставить на кон собственную жизнь…

А купец избавился от дорогой вещи… Если кто-то из гребцов посвящен в эту тайну, то теперь с ним так разберутся, что никто больше не вырвется и никогда не заговорит. Да и мне не дадут приблизиться к ним.

Собственно, для этого служило предупреждение Акмона. А вовсе не заботы о моей чести и безопасности. Слишком поздно?

Но, судя по всему, то, что знают рабы, обязаны знать и свободные. И в первую очередь, Акмон. Нужно наблюдать за ним… И за всеми остальными. Следует предупредить своих. Что я и сделала.

На следующий день ко мне подошла Энно. Вид у нее был озабоченный.

— Лошади начинают болеть, Военный Вождь. Я хороший конский лекарь и стараюсь, как могу, но, если так пойдет дальше, от моей помощи будет мало проку. Конечно, на том корабле то же самое. Там Анайя, она лучше меня, но… Море не место для боевых коней, Мирина.

Я вспомнила, что на совете перед отплытием Энно как раз была за морской переход. Но сейчас она, конечно, права. Наши лошади привычны к вольным степям, а не к тесным стойлам в трюмах. Это люди могут к такому привыкнуть. Кони — вряд ли.

Я отправилась разыскивать Акмона. На сей раз он сам правил кораблем. Но я уже знала, что он достаточно опытен и способен при этом разговаривать.

— Эй, кормчий! Я заплатила тебе золотом за перевоз и обещала добавить по прибытии. Но если среди лошадей начнется падеж, то как бы тебе самому не пришлось расплачиваться! Потому что наши кони стоят дороже золота.

Акмон криво усмехнулся.

— Я понимаю, Военный Вождь, я понимаю. Коням нужен выпас, нужна свежая вода… И если бы мы были вблизи от берега, я бы непременно сделал стоянку. Но оглянись кругом — увидишь ли, где берег?

В самом деле, берегов давно не было видно. И это странно. За то время, что мы были в море, мы должны были если не пройти Проливы, то идти по ним сейчас. А Проливы между Троянским морем и нашим, которое ахейцы чаще всего называют просто Понт, не так уж широки.

— Скажи мне, кормчий, — спокойно спросила я, — когда мы достигнем Проливов?

Акмон крепче налег на весло.

— Скоро, Военный Вождь, скоро. Собственно, мы уже должны были войти в них, но ты видела, какие были ветры? А они станут еще хуже. Ведь сейчас осень. Но, — теперь он смотрел мне прямо в глаза, — как только мы окажемся вблизи суши, клянусь тебе священными змеями Великой Богини, мы встанем на якорь! Даже если это будет самый суровый остров!

Я отошла. Потом подумала: «Что-то мне не приходилось слышать об островах в Проливах. Есть, правда, Белый остров, который ахейцы называют Левка, но это крохотный островок, да и находится он совсем недалеко от нашей цели». Но, конечно, Акмон знает море несравненно лучше меня…

Он накаркал — на следующий день погода начала ощутимо портиться. Небо затягивалось облаками, и, похоже, за ними должны были последовать грозовые тучи. Ветер крепчал, штормило.

У моих был не слишком бодрый вид — до сих пор им не приходилось переживать бурю на море. Как и мне, впрочем. Но я смотрела на Акмона — он не был особо взволнован, хотя шторм казался неминуемым. После вчерашнего происшествия спокойствие купца, не могло снять камень с моей души. Я все же спросила, что он думает о погоде.

— Ну, будет дождь, — он пожал плечами. — Может, поболтает малость. Но я что-то не видел, чтобы ты травила за борт. Тебя это всерьез беспокоит? Надеюсь, что к ночи мы завидим сушу. И ночевать будем на берегу.

Итак, он собирался причалить. Не означало ли это, что я напрасно забивала себе голову, и мы, наконец, достигли Проливов?

Я отправилась проторенным путем — к рулевому веслу.

Там находился Гиагн. Он тоже не казался испуганным. Может, моряки — вроде нас — не высказывают своих истинных чувств? Я припомнила, о чем распространялся вчера Акмон.

— Часто бывают такие ветра в это время года? — спросила я.

Гиагн углубился в описание различных рейсов, в которых ему приходилось бывать, и штормов, которые ему пришлось пережить. Тема его действительно увлекала, на сей раз он обходился без вранья, каким обожают уснащать свою речь моряки.

— Но северный ветер осенью — это проклятие. Особенно, когда бьет в лоб, как сейчас…

— В лоб? — перебила я его. — Но ведь притом направлении, что мы идем, Борей должен бить нам в спину? Или нет?

Лицо Гиагна перекосилось, рот приоткрылся. Он боялся… Нет, не меня.

Я мгновенно повернулась. За моей спиной стоял Акмон, и от разлюбезного купца в нем не осталось и следа.

— Проговорился, сволочь… — прошипел он и метнул в меня нож.

Он очень хорошо умел это делать. Но и я не замученный гребец. Я уклонилась от удара, и нож глубоко вошел в дерево весла. Мой же кулак хорошо вошел Акмону под дых.

Гиагн, наконец, нашел в себе силы выпустить весло и двинулся на меня, взмахнув короткой тяжелой дубинкой, которой были вооружены все моряки.

Медленно, по крайней мере, в два раза медленнее, чем было нужно. Подсечка — и он уже катится по палубе. Но Акмон усйел распрямиться и закричал:

— Эй, пора! Бейте шлюх! Гоните их в трюмы!

И, набычившись, бросился на меня. Я уже упоминала — мы были примерно одного роста, но он тяжелее.

Не знаю, почему мне тогда в голову не пришло вытащить оружие. Должно быть, хотела разобраться с ним голыми руками. Я уже давно не дралась, с того самого боя перед гибелью Пентезилеи, потом драться мне просто не давали, и это было — как глоток воды в пересохшую глотку.

Очевидно, он ожидал от меня ловкости, но не силы. Он ошибался. Несколькими ударами я подогнала его к борту, добавила, в солнечное сплетение и, когда он откинулся назад, подхватила за ногу и перевалила за борт. Как того гребца. Последнее, что я от него услышала, когда он летел в воду, было:

— Сука!

«Сука» — это у них такое ругательство. И только тогда я позволила себе заорать по-боевому:

— Народ! Кончайте всех!

Тут все и началось.

Они были, без сомнения, худшими бойцами, но в своей среде, а корабль, оставшийся без рулевого (я не помню, что стало с Гиагном, по-моему, его просто затоптали) мотало все сильнее.

Не могу сказать, чтобы я чувствовала себя оскорбленной или обманутой оттого, что меня заманили в ловушку. Я даже не была удивлена. Скорее, в душе я все время ждала чего-то подобного.

Сейчас многие утверждают, что я заранее все рассчитала или просто предвидела. Нет.

Единственное, что я знала — за свои прихоти неизбежно приходится платить. Ничего не поделаешь. А что касается обмана — кто станет ждать от мужчин честной игры?

— Аргира! — крикнула я, смазав очередного нападавшего рукояткой меча по уху. — Бронте! На мачту! Поднимите мой щит!

Он лежал под навесом. Сигнал Хтонии!

Хвала Богине, у нас тоже есть условные знаки. А названные мной девушки были достаточно ловки и гибки, чтобы влезть на мачту при качке.

На том корабле должны были уже разглядеть, что у нас творится. Оставалось уповать на опыт Хтонии.

По палубе клубились тела. Я не замечала, чтобы кто-нибудь из нашего народа был убит.

Я дралась, отмечая про себя, что, когда свыкаешься с качкой, подобный вид боя можно сделать таким же привычным, как обычные упражнения.

Но это было только одно соображение. Были и другие. Я сразу же погнала Энно и еще с десяток наших вниз. Ясно, что с усилением шторма кони начнут беситься. Собаки наверняка уже больны.

Мне подчинились неохотно, но подчинились. Энно должна быть в стойлах, на палубе мне нужны такие, как Аэлло.

Та — да, получала сейчас и отдавала полной мерой. И, пока она неистовствует в священном безумии, я могу заняться и другими делами.

Я подняла голову. И увидела: Аргира стояла в той корзине, в которой обычно несет вахту впередсмотрящий матрос, — они с Бронте, очевидно, выбросили его, — подняв над головой обеими руками круглый щит. Последние лучи уходящего солнца, прорвавшиеся сквозь пелену облаков, скользили по его бронзовой поверхности. И — среди облаков полыхнуло! Я не успела даже подумать о том, что будет, если молния ударит в щит. Поднявшаяся волна так швырнула корабль, что многие на палубе кувырнулись, а я рухнула на колени. Рядом со мной покатился щит.

Но молния не ударила. Это была еще не гроза, а ее предвестие.

Аргира, вышибленная толчком из корзины, успела зацепиться за перекладину, на которой крепился парус, и соскользнула на палубу рядом со мной. Я поднялась, а она, все еще стоя на коленях, протянула мне щит. Мокрые от пота кудрявые ее волосы прилипли ко лбу, она довольно ухмылялась.

— Прими щит, Военный Вождь.

— Оставь его… — я не успела договорить. Нас снова тряхнуло. Может, и к лучшему, потому что я собиралась выругать Аргиру за показную лихость, а на это не было времени.

Пора было заняться делом. Кораблем никто не правил, он болтался по волнам, как отравленная крыса. По борту я добралась до рулевого весла и ухватилась за него. Конечно, я ничего не смыслила в морском деле, но достаточно долго смотрела на действия Акмона и Гиагна, и надеялась, что тех немногих уроков хватит, чтобы справиться. Я налегла на весло, как уже делала раньше, хотя не при такой сильной волне. Но — что-то было не так. Чего-то не хватало. Грохота барабана надсмотрщика. Но был другой грохот. Грохот… Передо мной выросла Энно.

— Мирина! — Она обратилась ко мне по имени, не по званию, что было только в самых важных случаях… Неужели она растерялась? Неужели такое возможно?

— Гребцы… Они выламывают скамьи…

Так… Не зря, значит, Акмон предупреждал меня насчет бунта в открытом море. Надо думать, терять им нечего, надсмотрщиков они уже кончили и сейчас вырвутся на палубу. А смерти они не боятся, это мы уже видели.

— Готовьтесь к бою, — сказала я. — Управимся до шторма.

Надо было управиться. А потом самим браться за весла и снасти.

Энно — а остальные и подавно — растерялась не из-за того, что гребцы взбунтовались, а из-за того, что корабль потерял управление.

Они выметнулись, волоча цепи, готовые превратиться в кистени, вооруженные обломками скамей.

Мы, увидев противника воочию, приободрились. Их можно было просто расстрелять для скорости, хоть это неудобно при качке. Но приходилось к ней приноравливаться.

Они бежали — все, как тот, прежний — бежали, несмотря на качку.

Не знаю, почему я медлила с приказом. Я уже разлепила губы, когда тот, что бежал впереди, хрипло заорал по-ахейски:

— Нет! Нет! Мы за вас! Мы с вами!

Я огляделась.

— Прими весло, Аргира.

Сделав своим знак быть настороже, я дви-нулась вперед. В любом случае я успею выхватить меч быстрее, чем этот вожак — ударить цепью.

Он успел довольно далеко оторваться от остальных и не делал попыток напасть. Тяжело дышал, со свистом уперев кулак во впалую грудь. С трудом вымолвил:

— Это пираты… были, — добавил, покосившись на палубу. — Здесь поблизости остров… Их остров. Протесилай пытался вас предупредить… Не вышло. Когда мы услышали бой… и вот… ты…

— Я — Мирина. А ты?

— Меня зовут Келей, я раньше был кормчим.

Корабль вознесло на гребень волны и бросило. Мы оба едва удержались на ногах. Видимо, Аргира не удержала весло.

— Похоже, ты им и будешь.

Закинув голову к небу, он сипло хохотнул. Он был так грязен, так зарос, что разглядеть его лицо оказалось невозможно.

— Твои люди управятся со снастями?

— Еще бы — здесь все моряки.

— Тогда берись за весло и распорядись остальными. Мы должны подойти поближе к кораблю Киферона.

Он собрался что-то возразить и даже раскрыл рот, но передумал и просто кивнул.

Я двинулась к борту, силясь рассмотреть, что происходит на другом корабле.

За моей спиной Келей прокричал какую-то команду. Рабы зашлепали босыми ногами по палубе.

«Они устали, — отстраненно подумала я. — Их бы накормить, да позволить им отдохнуть…»

Но отдыхать нам всем нынче не придется. Или уж — вечный отдых.

Для удобства обзора я вновь вскочила на борт. Если они умудрятся всплыть — это их дело.

Цепляясь за снасти, я старалась увидеть Хтонию. Наконец, я рассмотрела ее мрачное лицо, залепленное черными волосами, повернутое в мою сторону. Она сделала знак «исполнено». Видимо, она ждала новых указаний.

Рядом раздался незнакомый голос. Один из гребцов, подскочив ко мне, пытался сообщить нечто важное. Но диалект, на котором он изъяснялся, был мне неизвестен. Отчетливо я разобрала только несколько раз повторенное слово «остров».

— Где остров? Далеко? — спросила я.

Он ткнул рукой в сторону, противоположную закату. Но я там ничего не увидела. Может быть, я неверно поняла. Или мой глаз недостаточно зорок. А…

— Рабы! — заорала я. — Освободите рабов! И следуйте за нами.

Гребец, перегнувшись через борт и сложив ладони у рта, что-то прокричал, очевидно, надеясь, что его услышат на корабле Киферона. Впрочем, Киферона там уже наверняка не было.

Повиснув на снастях, я силилась разглядеть остров там, где мне показали. Иногда мне казалось, что я различаю на горизонте темное пятнышко, но, может быть, мне просто мерещилось. Высоко взлетавшая пена оседала на моем лице и попадала в глаза.

Кровавое солнце тонуло в море, и только там, на западе, небо еще оставалось чистым. Над зелеными волнами бежала пелена черных и лиловых туч. И странен был светлый блик между темных валов.

Блик? Парус. Тяжело переваливаясь с волны на волну, шел еще один корабль.

— Айе! — На сей раз я узнала голос. Это был Келей.

Я спустилась на палубу. Рядом выросла Ар-гира и последовала за мной.

— Это их корабль, — сказал Келей с натугой, повернувшись ко мне. — Нынешний год на острове было четыре корабля. Это «Химера». Они ходили в Архипелаг за живой добычей. Тяжело идут, верно, хорошо загрузились…

Нет, он точно был многословен, как большинство мужчин. Но это свойство можно употребить с пользой…

— Они возвращаются на остров, — продолжал он. — Торопятся успеть до шторма.

— Не вернутся, — сказала я.

— Ты что, спятила? — зашипел он. — Что ты смыслишь в морских сражениях? Все наше спасение — удрать под покровом ночи, и то, если шторм нас не уничтожит…

— Тогда стоит ли бежать?

Он смолк, обдумывая мои слова.

Тем временем Аргира молча протянула мне рог, которым Акмон отдавал сигналы команде и Киферону. Должно быть, Акмон выронил его во время драки.

— А может быть, и да… — неуверенно произнес Келей. — Они же думают — здесь Акмон. — Он осклабился. — Тогда я тоже хочу драться.

Я кивнула. Безусловно, у него за время рабства много накипело. И не у него одного.

— У тебя есть, кого поставить к рулю?

Келей вместо ответа окликнул какого-то парня, и тот подбежал к нам.

— Часть людей должна вернуться к веслам. Остальные возьмут оружие команды. И… вот, — я передала Келею рог кормчего.

Он вцепился в рог так, будто от этого зависела его жизнь. Хотя и вправду зависела. Его глаза и зубы блестели на грязном заросшем лице.

— Собирай наших, — сказала я Аргире.

Если бы мы тогда не напали первыми… Если бы мы попытались уйти… Нет, я и теперь считаю, что выбора не было. Люди — и мои, и гребцы, — могли растеряться и раскиснуть. Единственный выход — указать на врага и бросить их в бой. Келей был не дурак, он это понял. Другие доводы — например, что мы должны были по возможности ослабить силы пиратов перед высадкой на остров, и так далее — столь очевидны, что я не считаю нужным их здесь излагать.

И все же морское сражение было для нас делом новым, и оставалось уповать на фактор внезапности.

Мне не хотелось втравлять сюда Хтонию. Бывшие рабы в драке не могли особо нам помочь — им приходилось управляться и с веслами, и с парусом.

Но Келей, после того как согласился с моим решением, явно приободрился. Может, ему стало легче оттого, что не надо было решать самому. В шлеме Акмона, с коротким мечом Акмона и сигнальным рогом Акмона он двигался так, словно все предшествующее время занимал место Акмона.

На «Химере» знали звук этого рога. Тем лучше. Но долго обман длиться не мог. Мы сближались.

Я уже говорила, что нос нашего корабля легко использовать как таран. Так мы его и использовали. Ударили их в корму и одновременно обстреляли. Стрелять приходилось только с близкого расстояния — иначе ветер не позволял.

Люди Келея с крючьями и веревками были наготове. И когда два корабля сошлись вплотную, мы перепрыгнули к ним на палубу.

Если пираты и растерялись, то ненадолго. В конце концов, именно из таких событий складывалась вся их жизнь. И они могли бы нас победить, если бы мы промешкали несколько мгновений и открылись для удара. Но мы не промедлили, и они упустили свой шанс.

Этот бой был хорош. Ведь то, что произошло на корабле Акмона, собственно, и боем назвать нельзя, слишком быстро все произошло, они почти не сопротивлялись.

Эти же сопротивлялись, и еще как! Мы сошлись в рукопашной, палуба плясала под ногами в темноте. Кто-то из них запалил факел, и в рыжем свете я увидела смерч, катившийся по палубе. Сердцем смерча была Аэлло. Так дерутся только в Темискире, когда не нужно оружие. Оружием становится все твое тело. Но убивают не руки, не ноги и даже не голова. Они лишь слуги, выполняющие приказы сердца. Сердце — Аэлло. Она была плясуньей на празднике смерти, молотильщицей ее урожая. На ее нежных розовых губах застыла улыбка.

Так же дрались и все остальные — кто отдавшись на волю священного безумия, кто просто по привычке.

Я же впервые обнажила царский топор Пентезилеи, обнаружив, что в подобной рубке им удобнее действовать, чем акинаком.

Келея я потеряла из виду, должно быть, он тоже был в глубине свалки. Его гребцы тем временем сбивали засовы на люках и приканчивали надсмотрщиков.

Мы не очень обращали на это внимание, пока рабы не вырвались на волю.

Тут- то из свалки выбрался Келей. Он разразился короткой речью, из которой я не поняла ни слова. Надо думать, это был какой-то морской жаргон, распространенный среди гребцов на Внутренних морях.

Толпа застыла. Я слышала их хриплое дыхание, стоны и всхлипы. Некоторые тряслись, но явно не от страха.

Келей оглянулся на меня. Я догадалась, о чем он подумал. И бросила своим:

— Расступитесь. Оставьте их… этим.

У нас хуже смерти не любят уступать своего противника. Но сейчас не возразил никто, признав, что.рабы имеют право расправы. Мои быстро отступили, и рабы с воем покатились на пиратов.

Среди рабов было довольно много женщин. О, Богиня, что бывает, когда из женщин сперва делают рабыню, а потом ей выпадет мгновение мести… Но я не вправе их осуждать, а пиратам так или иначе предстояло умереть. Их судьба и участь была уже решена — в тот самый миг, когда Акмон обманом решил заманить нас на остров. Они хотели сделать из нас таких же рабынь — силой или хитростью — неважно. Теперь они должны были за это платить, и какая разница, кто взымает плату? Получит ее все равно Богиня.

И, пока рабы на палубе «Химеры» рвали в клочья своих недавних хозяев, и мой корабль — не Акмона, мой, швыряло валами, и скрипели натянутые канаты, грянули первые раскаты грома. Молния огненной трещиной рассекла завесу туч, а потом потоки воды ударили с неба, смывая грязь, кровь и смертную блевотину. Началась буря.

— Убирай паруса! — кричал Келей. — И на весла…

Он что-то еще сказал, но мне тоже следовало заняться делами. «Химера» была подбита, людей требовалось перевести на мой корабль, оставить здесь только гребцов и не сколько наших, чтобы гребцы поняли, что их не бросают на произвол Богини, и освободить корабли.

Я не видела, что происходит у Хтонии, но предполагала, что там, как и здесь, есть моряки, способные справиться с кораблем в бурю. И я начала осуществлять свой план. Тем временем паруса были убраны, это придало кораблям устойчивость, но ненадолго. На «Химере» во главе своих я поставила Аргиру, которой это явно пришлось по душе. Возможно, она была здесь единственной, кому что-то сейчас по душе.

Переправив людей, я перебралась обратно сама. Сквозь шум дождя еле пробивалось пение рога. Слышит ли его Хтония? И услышит ли его Аргира?

Келей опустил руку с рогом.

— Все равно… конец, — безнадежно сказал он . — Ты все верно приказала… Только все едино утонем… Темно…

И словно в ответ на его слова ударила молния. И при этой мгновенной вспышке я, отводя с глаз налипшие мокрые волосы, увидела темную скалистую гряду.

— Остров! Правь к острову!

— Рехнулась! Там их крепость!

— Там мы сможем драться. А здесь потонем.

Я была очень зла, иначе не стала бы тратить столько слов. И выкрикнула:

— Мы идем к острову! Если надо, все возьмемся за весла. А там будем драться — и в этом наше спасение!

Они все смотрели на меня — бледные пятна лиц во мраке. И я не разбирала, кто вокруг. И чувствовала — они не сломаются, пока я не буду бояться.

Кто совсем не знает страха, просто глуп. Но до того дня, вернее, до той ночи, когда я впервые испугалась, должно было пройти еще порядочно времени. И оправданием моей глупости может служить только молодость.

А это была страшная ночь. Ночь Хаоса. Ночь творения…

Три корабля крутились, как щепки в кипящем котле. Одно время казалось, что взбесившиеся лошади разнесут трюм. На «Химере» рухнула мачта. Все сходили с ума — люди, звери, море, небо.

Но мне, по правде сказать, просто некогда было бояться. Слишком занята я была. Помогала Энно с лошадьми. И перехватила весло, когда Келея сбило волной, и держала весло, пока Келей не пришел в себя. И еще много что.

Я не знаю, сколько прошло времени. Время вытянулось в единую струну с моей душой, сплелось с моими мускулами, говорило моим голосом.

Когда прибрежный песок заскрипел о днище, я первой спрыгнула за борт, в прибой. Накатившая волна накрыла меня, ударила и откатилась. Я устояла, подняв над головой обе руки, в которых сжимала рукоятку топора. И только сейчас прислушалась к собственному голосу.

- Дике! — орала я. — Дике!

Этот остров назывался Самофракия. Обычных поселений там не было, только пиратский форт. Здесь они зимовали, сюда свозили перед продажей рабов, здесь делили добычу и чинили свои корабли.

Мы уничтожили их в ту же ночь. Единым ударом, как только выбрались на берег.

Я понимала, что это большой риск — люди сильно устали, среди недавних рабов мало настоящих бойцов — и все же, пока в них еще жив порыв, а пираты не успели занять круговую оборону, следовало действовать. Мы, гораздо более выносливые, сейчас могли сражаться лишь пешими и не рассчитывать на собак — ни они, ни лошади в таком состоянии ни на что не годились. Разумнее всего было бросить рабов на прорыв, чтобы они своей слепой яростью проложили нам дорогу, а самим собраться и… Правда, идти бы пришлось бы по их трупам. Они нам были не нужны, и на помощь мы их не звали…

Но я так не могла поступить. Просто такие могла. И поступила почти так.

Я выставила посты у кораблей, оставила кое-кого смотреть за лошадьми и собаками — это было необходимо. А сама встала впереди рабов и повела их.

Нашими командовала Хтония. Быть может, это была иная, высшая степень расчета.

Ну, мы их и вымели! В живых не оставили никого, кроме тех рабов, что оказались в форте. Они тоже поднялись и отчасти облегчили нам работу. Даже если бы не наш обычай, рабы все равно перебили бы пленных. И что бы мы стали делать с пленными?

После боя все эти рабы и гребцы — они были вымотаны до предела — повалились и уснули.

Но мне в ближайшие двое суток глаз сомкнуть не довелось. Большинству из Боевого Совета — тоже. С самого начала — ещё не успели добить всех побежденных — я осознавала, в каком положении мы оказались.

Кончалась осень, над нами стояла звезда Кесиль — вестница бурь, которую недаром называют звездой безрассудства или звездой глупцов, ибо только глупцы пускаются в море, следуя ее зову, — этого я наслушалась во время плавания.

Начинался сезон штормов, а корабли, кроме одного, вытащенного на берег для починки, разбиты. Следовательно, зимовать придется на острове.

А под моей рукой оказалось около тысячи человек, править которыми я вовсе не стремилась. Они были обузой, клянусь Богиней, они были подобно жернову, привязанному к ногам. Но мы сражались вместе, я командовала ими и привела к победе. Этого нельзя забывать. А потому я не могла отправить их вслед за пиратами. Но мало того, что большинство из них мужчины, с которыми мне отродясь нечего было делить — все они бывшие рабы. А на рабов я в Трое нагляделась и стала кое-что понимать. Все рабы рвутся к свободе и одновременно во всем полагаются на хозяев. И, свергнув одного хозяина, они либо принимаются искать другого, либо начинают крушить все подряд. Из чего вытекает, что, во избежание всеобщей резни, хозяйкой придется стать мне.

Пока эти люди спали, следовало занять арсенал и прибрать к рукам оружие, выставить стражу в стратегически важных точках. Корабли уже были под нашей охраной. В дальнейшем необходимо поставить на учет съестные припасы, а сейчас позаботиться о том, чтобы накормить людей, когда они проснутся.

Они проснулись, поели и выпили, но не перепились (это мне тоже пришлось предусмотреть), и я собрала их всех на горе у крепости.

Там я позаботилась сложить походный алтарь — пирамиду из камней, в которую воткнула меч. Здесь я сказала, что нужно вознести молитву Богине, пославшей нам победу, скорую, полную и без больших потерь. На счастье, мне пришла на память краткая молитва, бытовавшая у всех приморских народов известных мне стран и подходящая для любого случая.

Вот как она звучит:

Хорошо молиться тебе, как легко ты слышишь!

Видеть тебя — благо, воля твоя — светоч.

Помилуй меня, Богиня, надели долей.

Ласково взгляни, прими молитвы, выбери

Путь, укажи дорогу.

Лики твои я познала — одари благодатью!

Ярмо твое я влачила — заслужу ли отдых?

Велений я жду твоих — будь милосердна!

Блеск я твой охраняла — обласкай и помилуй!

Сиянья твоего искала — жду себе просветленья.

Всесилью молюсь твоему — да пребуду я в мире

Я молилась сама, и люди, глядя на меня, тоже — не знаю, все ли от чистого сердца, но возражать не посмел никто. Даже если кто-то из рабов происходил из племен, не признающих Богиню, они побоялись если не ее гнева, то своих сотоварищей.

Затем я произнесла первую в своей жизни речь. А это было сложно.

В Храме меня, конечно, научили, что играть можно не только оружием, но и словами. И язык у меня был хорошо подвешен, может быть, даже лучше всех в Темискире, коль скоро меня избрали Рассказчицей историй. Но одно дело — рассказывать истории, а речи произносить — совсем другое. Тем более что говорить мне предстояло не с воинами, как я привыкла.

Я сказала правду, что всем нам придется зимовать на острове, и у нас есть все, чтобы благополучно пережить эту зиму. По весне мы уйдем, и у остальных будет выбор — тоже уйти либо остаться на острове. Но для этого нужно починить корабли. Поэтому всем, кто смыслит в морском деле, придется этим заняться. На нас смогут напасть с моря, мы должны быть готовы отбивать нападение, поэтому все, кто не владеет оружием, обязаны научиться. Вообще, работать придется всем («нам всем», — сказала я), но не на господ, а на самих себя. У бывших рабов, сказала я, должны быть выборные, наиболее достойные, пусть они решают дела, которые их касаются. С тем же, что касается всех («всех нас», — сказала я), следует идти ко мне.

Еще я сказала, что каждый может следовать обычаям своей веры, кроме тех, что включают пытки и смертоубийства. (Это сейчас я могу сказать: «Молись кому хочешь, а повинуйся мне». Тогда для этого мне требовалось гораздо больше слов.) Вот что примерно я говорила, хотя куда дольше. Кроме того, я не была уверена, что они меня поняли.

Они расходились как во сне. Свобода ли подействовала на них, как конопляный дым на скифов, или просто сказывалась усталость — не знаю.

Мои воины были на местах и следили за порядком на случай, если кто-нибудь тронется рассудком и начнет буянить.

Я вытащила меч из жертвенника, бросила его в ножны и увидела, что ко мне идет женщина из бывших рабынь. Я не знала, откуда она взялась — с корабля или из крепости. Во время ночного боя было слишком темно, чтобы различать лица.

Она была страшно худа, гнилая ветошь прикрывала ее тело, патлы черных волос, сбившиеся в колтуны, падали на плечи. Но, несмотря на это, я видела, что она молода и, пожалуй, все еще сильна. Я посмотрела на ее руки. На них засохли бурые пятна. Она дралась безоружной. А у меня был меч. На меч она и смотрела.

— Это ваш обычай? — спросила она, указав на меч, а потом на жертвенник.

Говорила она по-ахейски, но не совсем так, как я привыкла слышать. Должно быть, так выговаривали слова в Архипелаге.

Почему-то меня ее вопрос не очень удивил, и я ответила просто:

— Скифы тоже так молятся — мечу, воткнутому в землю.

— Они у вас заимствовали этот обычай или вы у них? — не отступала она.

Это было уже интереснее.

— Неважно, кто у кого заимствует обычаи, главное, чтобы они были правильные.

Она смотрела на меня чрезвычайно внимательно. Может быть, ей казалось, что она меня не расслышала.

— Как ты сказала — правильные или праведные?

Она тщательно подбирала слова.

— А разве есть какая-нибудь разница? И тут на ее изможденном лице появилась улыбка.

Ну вот, с этого дня мы все вместе начали обустраивать свою жизнь на острове.

Сказать, конечно, не сделать… Иногда мне кажется, что та зима была равна многим годам. Еще раз повторю — взять с острова было, в общем, нечего. Здесь не существовало поселений даже до пиратов. То есть остров был обитаем и даже почитаем — так мне рассказали. Раньше здесь было святилище Богини, как матери, и Троицы, которая здесь считалась детьми Богини — назывались они Кабиры (к хабирам, воинственному племени пустынь, они не имели никакого отношения). А потом, когда пала Критская Талассократия и законы на море перестали соблюдаться, пришли пираты, разорили храм, убили его служителей, и на основе святилища построили свою крепость. А в остальном — остров был гол. Но. так или иначе, деваться нам с него было некуда.

Плеяды скрывались при закате Солнца, наступило время зимних бурь, и даже если бы наши корабли оказались в порядке, пройти в эту пору мимо Кианейских скал невозможно.

Но главная трудность таилась не в море и скалах. Главной трудностью стали люди.

Не стану скрывать — поначалу роптали именно среди моего народа. Роптали, несмотря на присущую нам дисциплину.

Я их понимала. Мало того, что здесь все время болтались мужчины, их еще приходилось учить! По большому счету, занятие бессмысленное. Ни один мужчина женщин понять не может. А ведь среди них попадались очень умные, честное слово!

Но так уж устроено Богиней.

Однако мне удалось убедить своих. Во-первых, говорила я, нам нечего с ними делить. («Опять она считает», — сказала бы Пентезилея.) Совершенно нечего. Во-вторых, никто не требует, чтобы тех учили тайному бою Темискиры. Даже если бы это не было запрещено обычаем, на это все равно ушли бы многие годы. Нет. Речь идет просто о боевых приемах, необходимых при обороне. И главное — мужчины сами могут научить нас тому, чего мы не знаем, а именно морскому делу.

И тут меня поддержали. Действительно, страсть к мореходству поселилась не только в моей душе, это оказалась сильная отрава.

Особенно горячо ратовала Аргира, а также Аэлло, Никта и Киана. Хтония, на которую я полагалась больше всех, этого пристрастия не разделяла, но зато с готовностью приняла на себя руководство строевыми занятиями, а с этим никто лучше нее справиться не мог.

В общем, все утряслось.

Другую трудность представляли собой освобожденные рабы. В бою все они были едины, но когда мрак рассеялся, оказалось, что все они принадлежат к разным народам. Кого здесь только не было!

Впрочем, кого здесь не было, сказать проще. Наших северян из-за Киммерийского перешейка — они редко сдаются в плен, им легче убить себя — бессов, саков, гелонов, халибов. Не было жителей Черной Земли — слишком сильное тогда было государство, пираты туда не совались, и Земли Жары — слишком далеко она находилась. Все остальные там наличествовали. Эдоны, киконы, гализоны, фригийцы, уроженцы Киликии, Меонии и Памфилии. Ахейцы — мы у себя на полуострове привыкли называть так всех жителей материковой Апии, но на самом деле на земле Пелопа полтора десятка народов. Люди со всех островов Архипелага. И многие другие. Даже критяне там были — ведь для пиратов не существует соотечественников. Они предавали их так же просто, как предали веру, уничтожив святилище Богини, именем которой клялись на каждом шагу.

И все эти народы, как правило, враждовали между собой, имели разные обычаи, зачастую взаимно исключавшие друг друга, поклонялись разным богам, забыв о Единой… Рабство примирило их друг с другом, но когда иго было сброшено, все старые дрязги могли ожить и в замкнутом пространстве острова, когда некуда деться друг от друга, запалить такое пламя, что не залить и всем ветрам морским. Поистине,, тяжкое бремя свобода.

И, наконец, женщины. Женщины из рабских государств по большей части всегда раздражали меня, даже если мужчины еще не окончательно превратили их в рабочую скотину, чего всегда добиваются. Они не понимают простых вещей, ведут себя, по меньшей мере, странно, и разговор с ними наводит тоску. Впрочем, это и разговором назвать нельзя, так, щебет какой-то, бормотание.

Но сейчас мне оставалось только благодарить Богиню за присутствие этих женщин. Иначе бы мой остров вскоре бы превратился в арену кровавых побоищ. Эти собачьи пляски, которые в рабских государствах называются «любовью», почему-то очень важны для мужчин. Мы без этого можем легко обойтись, а они не могут совсем. Они без этого звереют. Люди вообще сходятся, чтобы иметь детей, но мужчины, кажется, об этом совсем не думают. Оттого их женщины рожают без всякой меры и расчета, и в рабских государствах так много людей.

Некоторые даже пытались убедить меня, будто это угодно Богине. А голод, скажите на милость, ей тоже угоден?

Но, во всяком случае, я успела заметить, что почти во всех племенах есть обычай жить в браке. Поэтому сразу сказала, что не возражаю против браков на острове, если будет согласие обеих сторон. Действительно, к весне многие переженились. Ну, и, кроме того, этих женщин учили только вести хозяйство, и здесь они здорово освободили нам руки. Они готовили, стирали, штопали, латали, мыли, убирали. Мои прекрасно это делают для себя, но не стали бы делать для других, а уж для мужчин — тем более. Именно стараниями этих женщин загаженные свинарники, доставшиеся от пиратов, превратились во вполне благоустроенные жилища — настолько они их отскребли и благоустроили. (Мне было бы проще сжечь и построить все заново. Но я — не они, и дерева, вдобавок, не хватало.). Вот такие собрались здесь люди. Я много рассказала обо всех и о женщинах в особенности.

Что же касается мужчин, то я сразу запретила себе узнавать об их прошлом. Иначе мне пришлось бы признать собственную непоследовательность.

Я не оставила в живых никого из пиратов, и это правильно. Но среди бывших рабов тоже наверняка некоторые в прошлом были пиратами — какой моряк время от времени не пиратствует? Что же, их тоже надо было убивать? Это не прибавило бы согласия на острове. Не говоря уж о том, что моряки были нужны. А я всегда понимала, что работать надо с теми, кто у тебя есть.

Но трудность заключалась не в этом. Трудность была в том, что я собиралась ими править, и при этом не ломать ни их, ни себя. Твердая власть с наименьшими потерями для всех — вот что было мне нужно. Для меня это стало вроде воинского упражнения, которое когда-нибудь пригодится в настоящем бою.

Вспомним — среди этих людей были ахейцы, как те, с которыми мы бились под Троей (может быть, даже те самые), были критяне, как те, которых мы поубивали на кораблях. Меня это не волновало. Мы всегда воевали со всеми, для нас не существовало ни близких, ни враждебных народов — все одинаковы. Другое дело, что все они (или почти все) успели позабыть, что такое законная власть женщин, и поначалу могли взбунтоваться. Считают, что когда управляют они — это хорошо и прекрасно, а когда управляют ими — возмущаются. Смешно.

Как ни мало у меня было тогда опыта, я достаточно повидала мир и перевидела войн, чтобы усвоить, что существует исконно мужская неспособность понять, почему ограбленные не благодарят за то, что их ограбили, изнасилованные не радуются насилию, а униженные не воспринимают унижение, как награду. Уверенность в своей непогрешимости так велика, что зло, причиняемое ими, обязано восприниматься как благо, ибо идет во благо им самим. Изменить это невозможно, но возможно сделать другое. Изменить не природу мужчин (это не Путь), но внушить им свое представление о благе, причем так, чтоб они уверовали, будто сами до этого дошли, без всякой подсказки. И когда их эдак незаметно ставишь с ушей на ноги, они начинают защищать твое благо тем яростнее, чем больше считают его своим.

И, в конечном счете, это действительно становится их благом, а точнее, нашим общим благом, потому что я никогда не толкнула бы людей — неважно, женщин или мужчин, к тому, что им во вред.

И еще я заметила: кто особенно возмущается управлением явным, особенно легко ловится на управление скрытое.

Ей- Богиня, смешно. Я бы никогда не позволила управлять собой ни тайно, ни явно.

Я все делаю сознательно, либо не делаю. Поэтому я хорошо рассчитала первые шаги. Если бы я где-нибудь оступилась, могли бы возникнуть осложнения.

А когда пришла пора отдавать приказы, они успели вспомнить, что у них в народе была какая-нибудь великая царица, или могущественная жрица, или, скажем, пророчица, у которой даже имя напоминало мое. А на древнем языке, который повсеместно уже позабыли, это имя значит «Госпожа».

Ну, и был еще тот самый довод, что убедил и моих, только вывернутый наизнанку. Да, мы умели лучше воевать — в этом они успели убедиться. А они умели управляться с кораблями.

В общем, сочтите два и два, некогда мне повторяться. Среди них оказались кормчие, захваченные пиратами в плен — Лилай и Нерет, критяне, и уже упомянутый мною Келей — он был родом с Коса. Они учили нас и тех мужчин, что на море были новичками.

Среди нас далеко не все оказались способны к учению, но были и те, кто схватывал хорошо, особенно Аргира и Бронте — она тогда еще не входила в Боевой Совет.

Помимо трудностей с людьми, появились и затруднения иного порядка. Насмешки Пентезилеи насчет того, что мне надо было не воевать, а вести учет расхода провизии, оказались пророчеством. Именно это мне и приходилось делать. От пиратов нам остались довольно значительные припасы — ячмень, просо, сушеный горох и солонина. Но они рабов держали впроголодь, и у них никогда не было лошадей. Так что заметная доля ячменя на лошадей и пошла.

Поэтому, чтобы пополнить кладовые, каждый день приходилось посылать людей на охоту, благо на острове водилось достаточно диких коз, и на рыбную ловлю.

Калек я посылала на берег собирать мидий. Да, калеки там тоже нашлись. Кто-то был ранен в ночном бою, кто-то не успел помереть в погребах у пиратов, а там не принято, чтобы увечные кончали с собой, как у нас или у скифов. Видя, что их не убивают, не бьют и даже кормят, они охотно брались за разную подсобную работу и порывались помогать нам с собаками. Но мы не разрешали.

Как я уставала в ту зиму — не поддается описанию. Не потому, что мне позже приходилось работать меньше, а потому, что многое было внове. Везде надо бывать, чтобы знать, что там делается — и у кораблей, и на кораблях, и на плацу, и в мастерских… И все уметь, и все рассчитать. И еще разговаривать с людьми. О самых разных вещах.

Лилай однажды сказал мне: «Мы, когда сперва тебя увидели, решили, что ты баба страшно злобная, а теперь смотрим — в тебе зла и нет совсем».

Надо думать, это стоило расценивать, как похвалу. Не знаю.

Все мужчины, свободные от работ на кораблях, исключая совсем уж немощных калек, каждый день учились обращению с оружием.

Но среди женщин, которых мы освободили, почти никто для этого не годился, — всего трое-четверо.

Представьте себе, они просто боялись оружия — женщины! поверить невозможно! Еще одно свидетельство пагубности отхода от Пути. Тогда, в бою, сражались они все, потому что любая женщина, если ее Довести до крайности, может драться, как бешеный зверь, но сражаться сознательно и с умением — это не для всех.

Среди тех немногих женщин, что стали учиться военному искусству, сразу выделилась Митилена. Та самая, что заговорила со мной после первой молитвы. Она отмылась, причесалась, раздобыла чистую одежду, но я ее сразу узнала, когда она пришла на плац.

Я там тоже занималась каждый день, иначе нельзя. Тогда мы фехтовали с Аэлло, а это упражнение не для слабаков. Если бы это был не учебный бой, а настоящий, мне пришлось бы нелегко. То есть мне и так приходилось нелегко, но Аэлло не собиралась меня убивать, а в том, чтобы проиграть достойному противнику, позора нет. Ведь при этом всегда можно чему-нибудь научиться.

А та женщина стояла и смотрела. И я поняла, что она не просто глазеет, а учится и запоминает. Как я.

В этот раз она не сразу подошла ко мне. Вначале она направилась к Хтонии, получила учебное оружие и первоначальные указания.

Тем временем мы закончили поединок, отсалютовали друг другу, и я принялась обихаживать свой меч, взявшись за точильный камень.

Тут она передо мной и возникла, явно Сравнивая учебный меч и мой акинак.

— Откуда у тебя этот меч? — спросила она своим странным запинающимся голосом.

«Может быть, ее держали в ошейнике или в рогатках, и повредили горло», — подумала я.

— Из моего первого боя. Молодняк обязан сам добывать себе оружие. Тренируемся мы учебным — вот таким, как сейчас у тебя, но свое собственное должны добыть сами. И поэтому самые юные первыми идут в бой.

— Без оружия?

— Да.

— А те, кто не смогут добыть оружие?

— Они погибают. Она помолчала.

— Это очень жестокий обычай.

— Ничего не поделаешь.

Она кивнула и отошла.

И тут до меня дошло. Она решила, что я так же пошлю ее в бой добывать себе оружие, и согласилась с этим. Я хотела окликнуть ее и объяснить, что здесь совсем другое, и она ведь не из Темискиры, и не училась с детства… Но почему-то не стала этого делать.

Но с той поры мы с ней стали разговаривать. Не могу сказать, чтобы это всегда было легко. Нас часто называют мужененавистницами. И я уже устала, язык стерла объяснять, что это неверно, хотя, конечно, мужчины нам чужие.

Первую настоящую мужененавистницу я встретила на Самофракии, и это была Мити-лена. Выяснилось это не сразу. Началось как-то исподволь, с довольно обычных вопросов, бывают ли у нас дети.

— У многих есть. У Хтонии, у Кирены, у Энно… Да, Биа — дочь Энно, — припомнила я. — А у тебя?

— Нет.

— Ты не хочешь или не можешь иметь детей?

— Тебе так важно это знать?

— Нет.

Она отвела глаза.

— Неважно…

Она лгала. Ей было важно, чтобы я не хотела иметь детей, я это почувствовала. Дело было не в праздном любопытстве. Наверное, стоило завершить разговор замечанием, что я вполне здорова, но занята делом, и только по возвращении в Темискиру, когда я сложу звание Военного Вождя, у меня появится время подумать, чего я хочу.

Но я стала осторожно подводить ее к тому, чтобы она высказала свои мысли.

Она не могла понять, почему мы миримся с присутствием мужчин на острове, почему мы их просто не перебьем, как Акмона и его людей?

До меня вначале не доходила причина ее ярости — ведь мужчины на острове не сделали ей ничего дурного, — и в особенности, ее ненависти к Келею, которого она впервые увидела вместе со мной.

Келей попал в выборные от рабов и взял себе за правило неизменно советоваться со мной по разнообразным поводам, да и как кормчий он имел на это немало причин.

А Митилена хотела, даже требовала, чтобы я уничтожила его только на том основании, что он мужчина. Но я не собиралась этого делать. Келей был единственным из чужих, кто стоял рядом со мной, когда я решила напасть на остров, и принял мое решение. Он победил свой ужас. А после той бури он, по-моему, уже вообще ничего не боялся, истратив весь свой страх разом. И ведь наверняка он сознавал опасность лучше, чем я. Он был кормчим с опытом морских сражений. И поэтому был нужен людям на острове не меньше, чем я. А может, и больше. Пешком-то отсюда не уйдешь.

Но Митилена не желала ничего понимать. Келей был мужчиной и еще имел наглость что-то мне советовать — и этого достаточно.

Я пыталась объяснить ей, что ненависть к мужчинам — такая же глупость, как и все, что о нас рассказывают. Зачем их ненавидеть, они и так Богиней обижены. Их жалеть надо, умственно слепых, неспособных познать то, что знаем мы.

— Они тебя пожалеют? — процедила Митилена.

— Нет. Именно из-за своей слепоты и глухоты.

— В вашем народе я тоже не заметила особой склонности к жалости.

— Разве это теперь не твой народ?

Тогда, уставясь мне в лицо своими черными глазами, она начала говорить, почему она не будет жалеть мужчин и не хочет их жалеть. Она поведала обо всем, что творили с ней на острове. Она оказалась из тех, кого пираты держали для себя (что с ней было до Самофракии, она мне не открыла, это мне предстояло узнать позже).

Я не стану повторять ее рассказа, он не для всяких ушей. И если уж выслушать это было невыносимо тяжко, каково же было это пережить! И теперь я понимаю, почему Митилена не может без содрогания смотреть на мужчин — на всех мужчин, даже самых безобидных и дружелюбных.

И я поняла, что разубедить ее мне не удастся. Но и она больше не уговаривала меня перебить мужчин на острове. Хотя ненавидеть их не перестала.

Богиня, она их так ненавидела, что порой мне становилось не по себе, и приходилось напоминать себе, что она пережила.

Может, поэтому она с удесятеренной яростью бросилась в учение и делала успехи удивительно быстро. Она превзошла в боевом искусстве всех здешних женщин и многих мужчин, а это, вероятно, стало ее целью. Но спрашивать она не перестала.

Однако это были уже другие разговоры. К тому времени, когда нас выбросило на остров, Митилена почти утратила веру в справедливость. Но когда она увидела, как мы выбираемся из воды — женщины с мечами, побеждающие мужчин… И еще я кричала: «Неотвратимая справедливость!» Она думала тогда — это угроза, и только потом узнала, что это имя моей Богини. И она захотела узнать о ней больше.

Митилена, как я уже сказала, была родом с Архипелага, а вера жителей Архипелага, изначально схожая с нашей, искажена еще больше, чем у троянцев. Поэтому она думала, что богинь несколько, и одни из них добрые, а другие злые.

Я объяснила, что Богиня одна, но у нее три ипостаси и тысяча лиц, а имен сосчитать невозможно.

Добра и зла для нее не существует, это понятия, свойственные только нам, смертным. И также не важно для нее, добры мы или злы по своей природе, имеет значение лишь то, правильно ли мы поступаем или неправильно. Ибо существует Путь, по которому мы либо идем, либо сворачиваем с него. Тех, кто свернул с Пути, Богиня оставляет. Вином рождении человек может вернуться на Путь, а может уклониться с него еще больше, что сейчас и происходит. Однако в разных своих ипостасях Богиня может быть по-разному милостива. Поэтому можно выбрать для служения ей любой ее облик — Дике Адрастею, как я, или Родительницу, или Ту, кого не называют, или других, благо их не счесть.

Все это напоминало наши беседы с Кассандрой. Но Кассандра была царской дочерью и жрицей и имела Дар, какого нет у меня, хотя мне следовало за это благодарить Богиню.

Митилена же была недавней рабыней, и у нее не осталось ничего, кроме природного ума и желания отомстить миру. Во многих отношениях этого достаточно. Однако мои рассказы она усваивала избирательно.

Вспоминаю одну нашу беседу о природе добра и зла, и о Пути.

— Главное, — сказала я ей, — не то, что представляется нам дурным или хорошим, а соответствие Пути. Насколько ты и твои действия соответствуют Пути, они и хороши, а не с точки зрения добра и зла… Проявляться это может по-разному. Но здесь критерий просматривается ясно. Если ты примеряешь себя к Пути — это правильно. Если ты примеряешь окружающее к себе — это неправильно. Чем больше ты изменяешь мир, не изменяя себя, тем больше отходишь от Пути. И Путь жестоко мстит, но не тебе — ты не в счет, а окружающему миру.

— Я не понимаю.

— Все совершенно ясно. Женщины изменяют себя. Мужчины изменяют мир. Женщины верны Пути, следовательно…

— Ты все сводишь к одному.

— Потому что все к этому и сводится.

И она истово вознесла хвалу Богине, Хозяйке моря, Владычице зверей, Стреловержице и Подательнице смерти, Луне новорожденной и Луне убывающей, Той, что держит небо и землю.

Я заметила, что срединный образ Троицы она опустила. По-моему, понятия Пути и возрождения душ так и остались ей совершенно чужды. Но она была умна, а в остальном, я уже говорила, главное — выбрать. Ничего не поделаешь.

Кстати, Митилена сказала мне, что, несмотря на эту поговорку, я не произвожу впечатления женщины, пасующей перед судьбой. Я отвечала, что «ничего не поделаешь» означает не страх перед судьбой, а — если уж обстоятельства так сложились — нужно идти вперед и не оглядываться.

Но о таких вещах спрашивала лишь Митилена. Несмотря на то, что уродливая жизнь изуродовала порядком ее душу, ум ее оставался остер.

Для других же все мои истории напоминали сказку, примерно, такую:

«Иногда в обычной семье рождается девочка, не похожая на других. Обычно это видно сразу. Она сильнее других, более ловкая, быстрее думает и больше знает. Таких девочек убивают. Почти всегда, почти везде. Есть только один город, куда попадают эти девочки, от которых поспешили избавиться их родители — Темискира, город из светлого камня, с бронзовой змеей на воротах. Темискира, последний остров женской свободы. Если волны тьмы захлестнут его, значит, оставленный Богиней мир окончательно свернул с Пути».

Во всем этом ровно столько правды, сколько положено в любой сказке. Но мы сейчас были не в Темискире, а я всегда исхожу из того, что есть здесь и сейчас.

Здесь были остров, море, люди и корабли. Надо сказать, что на острове мы устроили кузнечную мастерскую. У многих народов мастерство кузнеца почитается, как близкое к магии. Только не у нас.

Издавна нашими соседями были халибы — Железные, которых считают родителями кузнечного и оружейного дела во всем известном мире. И ничего. Дерутся эти халибы не лучше и не хуже прочих племен. А мечи у них в самом деле хорошие, мы при каждом набеге стараемся захватить их как можно больше.

Так вот, среди освобожденных оказался Менипп, умелый мастер в обращении с молотом и горном. Я отдала кузню в его распоряжение и наведывалась туда не очень часто, покуда ко мне не явился Келей и не выложил следующее.

До этой поры он был занят непосредственно починкой кораблей, и в голове у него лишних мыслей не помещалось. Но теперь, говорил он, когда близится время нашего выхода в море, он все чаще вспоминает, как мы та ранили «Химеру». Тогда все удачно получилось, хвала Богине, но в следующий раз удача может отвернуться. И, наверное, стоит утяжелить нос, или сделать специальный бронзовый таран. Келей в точности не знает, как это делается, но видел на боевых критских кораблях из царского флота…

Мы вдвоем пошли к Мениппу и растолковали ему, что нам нужно. Я сказала, что оружия у нас достаточно, поэтому всю бронзу, которую пираты взяли как добычу, он может использовать для своих целей. Менипп тоже в точности не знал, как это делается, но сумел создать эти тараны — сам додумался, я же говорила, что среди мужчин попадаются очень толковые — и установить их, а уж помощников и помощниц ему нашелся не один десяток.

Наши суда были прекрасны. Очищенные от грязи рабства и просто от грязи, заново оснащенные, блещущие таранами и щитами для стрелков по бортам — ибо мы не собирались притворяться мирными купцами…

И тот голос в моей душе, что осенью толкнул меня к роковому решению принять предложение Акмона, вновь оживал… И я вспоминала, как сказала себе: «На моем корабле гребцами будут только свободные люди».

«Мы скоро выйдем в море», — говорил Келей.

Конечно, скоро мы выйдем в море, пора нам уходить с Самофракии, но что дальше?

Когда пал зимний ветер, несколько раз для пробы мы обошли остров. Нет слов передать, что чувствуешь, когда берешься за рулевое весло после долгого перерыва, и уже не так слепо, не ради спасения, а осознанно…

Все изменилось. Все полностью изменилось. Люди тоже стали другими. Не мои — они не меняются и не изменятся никогда, потому что сделали свой выбор.

Бывшие рабы… Я уже никогда не назвала бы их рабами, даже бывшими. И не было ни пафлагонцев, ни фригийцев, ни прочих, хотя все они ими остались. Но называли они себя самофракийцами. Они больше не косились друг на друга и на мой народ. Они привыкли к этим женщинам в кожаных рубахах и с мечами, к тому, что они на тренировках эти рубахи скидывают не потому, что хотят кого-то соблазнить, а потому, что так удобнее.

Нет, амазонки и самофракийцы не стали единым целым. Но они вполне могли действовать согласно. Ведь человеку нужны обе руки, верно?

И, когда зима перевалила на вторую половину, что-то переменилось. Когда научишься новому боевому приему, еле сдерживаешься, чтобы не попробовать его на деле. Тот, кто долго болел, а потом не только поправился, но и набрался новых сил, рвется в бой, на поединок, на охоту. Именно это и произошло с людьми.

Я это почувствовала. Может, это и был тот Дар, о котором говорила Кассандра — знать, чего хотят люди, прежде чем они сами это поняли. Они нарастили мускулы, они узнали много нового, они обзавелись оружием и кораблями. И у них был вождь. Военный Вождь. Я знала, что они придут ко мне. Я лишь не знала, что они так быстро придут к согласию по этому вопросу — мой Боевой Совет и выборные от самофракийцев. Им нужен был поход.

А собственно, почему я должна была возражать? Разве меня родили, воспитали и обучили не для войны? Разве победить и умереть в бою — не единственный известный мне жребий? Но дело было не только в этом. Они узнали новое, и этого оказалось мало. Они жаждали все время идти вперед, драться с неизвестными чудовищами и изведать, где предел мира и их собственных сил.

А я, полгода назад так спешившая в Темискиру… Да, да, да, я все время восхваляю Темискиру, я не знаю лучшего места для жизни, это единственное место для жизни…

Но со мной происходило то же, что и с остальными. И я ведь с самого начала знала, что Антианира управится в Темискире лучше, чем я. Я была не царица, и если кто-то на Самофракии пытался называть меня так, я это сразу пресекала, я была Военный Вождь, избранный на время похода.

А они хотели идти в поход.

Вот уже второй раз я подчинялась объединенной воле своих подчиненных и круто меняла их и свою судьбу. Куда же в таком случае подевалась моя собственная воля? Или я случайно кричала именно эти слова, выбираясь на берег: «Неотвратимая Справедливость!» Неотвратимая. И для меня тоже.

Было очевидно, что мы не станем искать удачи в Архипелаге и на побережье по обеим сторонам Проливов.

Большинство самофракийцев родом оттуда, и, войдя в мое войско, они не хотели навлекать беды на свои родные места.

Нашей целью должна была стать Земля Жары — столь же опасная, сколь неизведанная. И с этим все соглашались.

Пока мои люди мечтали о боях и победах, я должна была подумать о вещах более обыденных, хоть и необходимых. Это скучно, но что делать?

Я сама по себе, как предмет рассказа, скучна. Поэтому это история про поход, а не про меня. А если рассказывать историю о человеке, нужно выбирать Пентезилею. Или Митилену. Следовало решить, кто уйдет, а кто останется. Совершенно ясно, что мои уходят все.

С остальными такой ясности не было. Сразу отпадали калеки и беременные женщины, которых к этому времени на острове появилось немало. Но оставлять на Самофракии одно лишь небоеспособное население тоже совершенно невозможно. Крепость крепостью, но я сумела взять ее с первого штурма, а если здесь высадится кто-то с войском побольше моего? Пришлось долго вправлять мозги чрезмерно воинственным самофракийцам насчет необходимости оставить в крепости приличный гарнизон. В конце концов, они согласились.

Как говорил Лилай, я не принимаю хороших или плохих решений, а только правиль ные. Кстати, сам Лилай тоже решил остаться. Я назначила его своим наместником, точнее, он сам заявил, что будет править от моего имени. Я не возражала. Если это добавит ему авторитета — пожалуйста, хотя я не собиралась сюда возвращаться.

А вот Митилена меня удивила. Я думала, что после всех испытанных ею страданий она выберет спокойную жизнь на острове. Но она твердо решила отправиться со мной.

— Я, нужна тебе, — сказала она, — по одной простой причине. Ты не видишь в жизни зла и, следовательно, не можешь победить его, потому что не понимаешь, зачем оно нужно. А я понимаю.

Должно быть, у меня был удивленный вид, потому что она добавила:

— Ты вообще мало что понимаешь в жизни. Ты никогда не была рабыней, тебя никто не унижал, не ломал… Не имеет значения, что ты меньше всех ешь, больше всех трудишься, спишь на камнях и ходишь босиком. Ты всегда делала это добровольно. Тебя никто не заставлял. А без этого опыта…

Я не стала с ней спорить. Хотя не вижу, чем на моем месте был бы полезен опыт унижения.

Помимо гарнизона мы оставили на острове один корабль и достаточно лодок. На остальных трех планировалось разместить общим счетом тысячу человек, собак и лошадей. Это были большие суда, но для трех кораблей столько людей и животных — более чем достаточно.

Я разработала для Лилая несколько планов обороны крепости на случай нападения. Ведь связаться со мной он не смог бы. И на этом следовало ставить точку.

Я заметила — все, кто выжили в дальнейших походах, до сих пор вспоминают Самофракию с некоторым умилением, как райский уголок. Таким он не был, этот суровый остров, на котором в то время, кроме крепости, имелись только скалы, оливковые рощи и козы на скалах и в оливковых рощах.

Теперь там есть город и храм Богини. Я знаю, я там недавно побывала, когда приводила к покорности Архипелаг, но не задержалась.

И все же я тоже тепло вспоминаю этот остров. Вероятно, просиди мы чуть больше времени на этом ограниченном пространстве, начались бы непримиримые жестокие свары и кровавые драки. Но мы пробыли там ровно столько времени, чтобы хватило для добрых воспоминаний. Перед нашим уходом самофракийцы подняли над крепостью собственное знамя. Они сами решили, что изобразить на нем. Крылья.

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ

ЗМЕЯ ПОГЛОТИТ СОЛНЦЕ

Говорят, что Богине угодны безумцы. Иногда я готова в это поверить, потому что иначе как безумным этот поход назвать было нельзя, а Богиня ему покровительствовала. Иначе как объяснить, что ахейцы — опытные мореходы — возвращаясь из Трои, тучами гибли в море, пропадали без вести или блуждали вокруг своих островов, как пьяница вокруг собственного дома, не в силах нашарить дверь?

Мы же прошли почти втрое большее расстояние быстро и без особых происшествий. У нас, как было сказано, имелось три корабля. Флагманский корабль, на котором находилась я, назывался «Змея» по изображению на моем щите, второй — «Крылатая», по новоявленному гербу Самофракии, а третий — «Гриф».

Названия кораблям придумывали самофракийцы, так как они их в основном чинили и надстраивали. Поэтому я не стала возражать, хотя не вижу, почему корабль надо называть именем птицы — пожирателя падали.

Как ни нравилось мне стоять у рулевого весла, я понимала, что вести корабль должен тот, кто лучше разбирается в этом деле. Поэтому я разделила власть на кораблях на военную и морскую.

На моем корабле, понятно, командовала я, а кормчим был Келей. На «Крылатой» кормчим был Нерет, а командиром — Хтония. На «Грифе» командовала Аргира, а кормчим я назначила одного хиосца по имени Диокл.

Никому из самофракийского войска не хотелось идти в родные края завоевателями. И, кроме того, проливы, побережья — для меня это уже был пройденный отрезок пути.

Мы двинулись прямо на юг. Впрочем, «прямо» в этой каше из островов все равно не получилось бы. К тому же нам нужно было брать пресную воду и пополнять запасы провизии. Так что поначалу нам довольно часто приходилось приставать к берегу.

Местные жители, завидев нас, обычно разбегались. Но, поняв, что кроме еды и воды мы ничего не берем и не пытаемся никого уводить в рабство (а больше там, как правило, и поживиться было нечем), они либо мирно возвращались, либо тихо отсиживались по кустам до нашего отплытия.

Попытки напасть на нас были очень редки, да и что это были за попытки! Стычки бывали, и даже лучше, что они бывали.

В некоторых государствах существует такое понятие — «увеселительная прогулка». Я этого тогда не знала, мне потом объяснили. Вот что такое это было, а не поход.

Разумеется, меня не могла не занимать одна мысль. На суше мы весьма боеспособны, а вот выдержим ли мы полноценный морской бой? Так вот, в том походе нам так и не пришлось этого проверить. Богиня знает почему.

Я понимаю — города истощили свои флоты, выслав корабли на Большую Осаду, а потом постоянно доставляли туда подкрепления. Но куда подевались вольные пираты? Может, им кто-то напел, что по морям плывут три корабля сумасшедших, и они решили с такими не связываться?

Правда, оставался еще Крит. Идоменей был все еще под Троей, но, по моим сведениям, увел с собой не весь флот. К тому же, на Великом Острове теперь, во время длительного отсутствия правителя, имелись да и заново возникали пиратские гавани.

Вот этого я не собиралась выяснять. После того, как мы прошли Андрос, нашим кормчим пришлось поломать головы над прокладкой курса, и он получился уж вовсе не прям, а скорее, извилист.

Мы пересекли Киклады и приблизились к Апии (где мы могли бы здорово поразмяться — цари всех городов от Спарты до Пилоса пребывали в нетях — но мы ведь решили здесь ни на кого не нападать), прошли между Киферой и Антикиферой и обогнули Крит.

А дальше началось открытое море. Дважды с тех пор я проходила этим путем. К тому времени за моими плечами был опыт приобретенных сражений и поход к Столпам Богини.

Так что я действовала сознательно. Но тогда, тогда… Вот почему я настаиваю, говоря о милости Богини.

И кормчие были со мной согласны… У себя на островах они называют это воплощение Богини разными именами: Галеной — усмиряющей волны, или Алкионой, отводящей бури, защитницей моряков. Или просто Госпожой. Разве это важно? Такое расстояние, такое время, и ни единого мало-мальски заметного шторма, словно мы все получили вперед прошлой осенью. Конечно, следовало бы рассказать о протухшей воде, от которой многие заболели, и могли бы умереть, если бы среди нас не было хороших знахарок.

О том, как пришлось урезать пайки. Поначалу еды хватало, но ведь на свободных идет больше, чем на рабов, и даже у тех, кто не привык обжираться (а таких, кто привык, пожалуй, и вовсе не было), к концу плавания живот прилипал к спине.

Но вот кони — кони не так выносливы, как люди. Псы бесились, а кони просто умирали, и это было хуже всего.

С тех пор я больше никогда не брала лошадей в морские походы. Однако большая часть их выжила, и здесь у меня отличная конница. Но это уже другая история.

Итак, все это было — болезни, еда в обрез, падеж лошадей. И все равно получилась увеселительная прогулка. Дел у меня было не меньше чем на Самофракии. Надо сказать — я никогда не стремилась уметь делать все — и еще меньше хотела этого.

Богиня! Я всегда хотела очень немного — уметь править конем и кораблем, драться и побеждать, и слушать ученых жриц, и задавать вопросы — и мне этого хватало. Но когда я оказалась там, где этого оказалось недостаточно… Нет, если бы я попыталась овладеть всеми ремеслами, это было бы глупо. Всегда найдутся мастера в любом деле, рядом с которым самоучка смешон. Но приходилось знать, как эти ремесла делаются — хотя бы головой, а не руками.

И еще нужно было постоянно упражняться, чтобы не потерять сноровку в обращении с оружием. И еще — многие люди тосковали в открытом море. И не только самофракийцы, которые во многом слабее душой, но и мои тоже. Кажется, открытая опасность их бы просто обрадовала. К моему удивлению, среди них была и Хтония. Отчасти я объясняю это тем, что море ей никогда не нравилось вообще. А вот Митилена держалась отлично, да и чувствовала себя так же, если на то пошло.

Трижды умерла и родилась Луна, и, наконец, мы достигли берегов Земли Жары. И меня поразило, какие они голые и пустынные.

Впрочем, они не везде такие, есть покрытые зарослями, каких больше нигде нет, есть и гористые, но об этом я узнала потом.

Здесь все очень отличалось от Земли Пелопа, где побережья просто усеяны городами. Жители Жаркой Земли строят города обычно в глубине материка. Я этот обычай изменила, но к моей нынешней истории это не относится.

Мы выбрали бухту, достаточную для прохода наших кораблей, причем Келей обнаружил, что мы можем встать на якорь очень близко к берегу. После этого спустили канаты со своих кораблей («Не хватало еще, чтобы ты переломала ноги!» — в один голос заорали Келей и Мегакло) и высадились — сначала я, а потом другие из Боевого Совета.

Я почувствовала, что меня шатает. Не от прибоя, в котором я стояла, а от земли под ногами. Оказывается, я успела от нее отвыкнуть. Но это было все еще морское дно, хоть и у побережья.

Земля Жары была перед нами, неизведанная земля, откуда, говорят, пришла Богиня…

Первый шаг на материк был очень важен, и, будь я царицей, я бы, не задумываясь, сделала этот шаг. Но я царицей не была, и любая из нас имела на это права не меньше.

Я посмотрела на них — сумрачную невозмутимую Хтонию, гибкую, полную пружинистой силы Аргиру, Кирену с ее обманчивым Добродушием, на всех остальных, равно достойных, ничем не превосходящих одна другую.

— Ну, кто? — спросила я. — Кто первый ступит на землю?

Они также молчали и смотрели на меня. Казалось, до них с трудом доходило, что я этого делать не хочу. А остальные смотрели на нас, перевесившись за борта.

— Да бросьте вы жребий! — заорал Келей.

— И правда… — пробормотала Кирена.

Она улыбнулась своей широченной улыбкой, заложила руку за спину и спросила:

— Сколько пальцев?

Это самая что ни на есть детская игра, ее знают во многих царствах. Тот, кто водит, прячет руку с загнутыми пальцами, а остальные должны угадать, сколько он загнул. На «Змее» засмеялись. Не участвовали двое — я, потому что Кирена стояла спиной ко мне, и Хтония, потому что нрав у нее такой. Остальные с готовностью включились в игру.

— Три! — Пять! — Два! — Четыре!

Кирена смеялась и качала головой.

— О самом простом никто не думает, — она вытащила из-за спины руку с одним-единственным загнутым большим пальцем.

Ты выиграла, ты и ступай, — промолвила я, и Кирена шагнула вперед.

У самого берега волна чуть не сбила ее с ног, но она удержалась, и, все еще смеясь, ступила на мокрый песок.

Я сделала знак остальным, и они посыпались с бортов — кто по канатам, а кто и просто так. Кирена была первой, а я — последней.

Берег был по-прежнему пустынен, и я приказала становиться лагерем.

Келей, Нерет и Диокл, ясное дело, занялись кораблями, и сами выбрали для этого людей. Хтония распоряжалась охраной лагеря, лошадьми и собаками. Старшей над самим лагерем я поставила одну женщину из самофракиек по имени Мегакло.

По- моему, прежде я о ней не рассказывала. Это была вдова средних лет, показавшая отличные способности к управлению большим хозяйством. Причем дело не сводилось к приготовлению пищи, стирке, уборке и так далее. Она умела устроить так, что все оказывалось на своем месте и в нужное время. Мегакло могла бы прекрасно обосноваться на Самофракии, но предпочла отправиться с нами.

Как я уже говорила, никто из наших, даже те, кому приходилось плавать довольно далеко от Апии, никогда не бывал на Жаркой Земле.

Значит, первая задача — разведка на местности, и, этим, конечно, должна была заняться я сама. Да и большинство темискирского отряда, ступив с шаткой палубы на твердую землю, рвались проехаться на просторе.

Разумеется, я не могла взять всех — кому-то нужно укреплять лагерь, но с малыми силами исследовать неизведанные края тоже глупо. Я отобрала полсотни мечей, и с наступлением утра двинулась вперед.

Людей мы не встретили, зато наткнулись на стадо местных животных, похожих не то на крупных коз, не то на оленей — потом я узнала, что они называются антилопами. А мы так давно не охотились! Да и запасы уже подошли к концу Короче, увлеклись…

Ну, и пока мы стреляли антилоп, на лагерь напали. Как потом выяснилось, их было триста. Почему они решили напасть — неясно, ведь нас было гораздо больше, Но, должно быть, их ввело в заблуждение то, что в лагере много женщин.

И у остальных после долгого плавания вид был, скажем, не боеспособный.

А напавшие оказались очень хорошо вооружены — кривыми мечами и копьями, в доспехах, на колесницах. К тому же фактор внезапности…

Боюсь, что наши несколько размякли. Многие спали — сказалось утомление. Другие купались в море — было очень жарко, около полудня (я еще не знала тогда, что те избегают нападать ночью).

Цель их была ясна даже самым неопытным воинам — прорваться на колесницах к кораблям, запалить их, отрезав путь к отступлению, а дальше заняться людьми.

По счастью, Келей это тоже сообразил и завопил, чтобы корабли отводили в море (меня там еще не было, он мне потом рассказал). Купальщики, бултыхавшиеся в воде, взобрались на корабли и взялись за весла.

Но колесницы уже прорвали линию обороны.

Вот тут-то и появились мы со своей добычей. Собственно, охота, хоть и отвлекла нас от прямой задачи, сослужила нам хорошую службу. Если бы мы не были загружены дичиной, то проблуждали бы до вечера, и потерь с нашей стороны могло быть гораздо больше. Побросав туши на землю, мы клином врезались в колесничный строй.

Замешательство среди самофракийцев уже улеглось, они хватали лошадей под уздцы и пытались достать колесничных мечами или камнями из пращей, уворачиваясь одновременно от ударов копьеносцев. Надо сказать, это у них неплохо получалось — не зря Хтония учила их целую зиму.

Тем временем мы перегруппировались и взяли нападавших в клещи. Дальнейшее уже было вопросом времени. В этом бою я даже не доставала топора, рубясь привычным скифским мечом. И пока рука выполняла обычную работу, я сообразила, что пора остановится и разобраться, кто эти «они», напавшие на нас.

Совершенно очевидно по вооружению и по манере ведения боя, что это не просто береговые пираты или кочевники, а какой-то царский отряд. Нужно выяснить, с кем в соседстве нам придется обитать. Я оглянулась. Солнце передвинулось к западу. Точки кораблей чернели довольно далеко в море. Почему-то мне показалось, что их две, а не три. А кругом…

Похоже, я поздновато спохватилась. Самофракийцы пришли в сильную ярость, что обычно сменяет первоначальный испуг, и остановить их было довольно трудно. А мои вообще приучены убивать всех до последнего.

Сейчас уцелевшие из напавших окружили живым щитом и поставленными стоймя щитами колесницу, изукрашенную побогаче других. Я бы на месте осажденных постаралась прорваться. Но, видно, их учили по-другому.

— Взять живым! — крикнула я. — Предводителя взять!

— Моя работа! — откликнулась Хтония, прежде чем ее успели опередить другие.

Теперь можно было не беспокоиться — если она сказала, значит, сделает. Но как красиво! Стоило поглядеть.

Она сделала знак пращникам прекратить ломать щиты ограждения, и крикнула, вызывая человека в колеснице на бой.

Но он то ли не понял, то ли не снизошел, то ли у них вообще не было такого обычая.

Что ж, она и это принимала в расчет, и погнала коня вокруг живого кольца, все быстрее и быстрее.

Они швыряли свои тяжелые копья, каждое из которых могло пробить щит из семи кож, но каждый раз копье вонзалось в землю позади Хтонии.

Я с интересом наблюдала. Проведет ли Хтония свой коронный прием — прыжок о спины коня с копьем в качестве опоры? Но она, видимо, решила приберечь его для других случаев. Точно выбрав мгновение, когда внимание противника рассеялось, она направила коня прямо на строй. И прорвала его, смяв копытами одного из щитоносцев.

Миг спустя, когда щитоносцы начали разворачиваться, самофракийцы, не дожидаясь команды, ударили по ним из пращей и луков. Дальше можно было не смотреть.

Я бросила меч в ножны и вытащила топор. Вскинув коня на дыбы, высоко подняла топор над головой, так, чтобы косо падающие лучи солнца упали на его лезвие. На кораблях должны были увидеть мой сигнал.

Пришлось сразу же заняться делами. Собрать убитых. Подсчитать наши потери. Перетащить раненых в лагерь и приготовить еду. Хотя это можно было передоверить Мегакло. И, разумеется, допросить пленника.

Но прежде, чем я успела это сделать, корабли подгребли к берегу. Их действительно было два — «Змея» и «Крылатая». Зрение меня не обмануло.

Келей, съехав по веревке в прибой, бросился ко мне.

— Этот Диокл! — орал он. — Сын свиньи и прокаженного! Он испугался и удрал! Приказал поднимать паруса и уходить в море. Нужно было погнаться за ним, но мы не хотели бросать вас!

Нерет, тихо приплюхавший на берег вслед за ним, помалкивал. Среди самофракийцев поднялся возмущенный ропот. Они все еще были разгорячены боем и победой, и тем сильнее трусость оскорбляла их.

— В погоню! — крикнул чей-то молодой голос. — Вернуть предателя!

Остальные подхватили этот клич. И ведь погнались бы, несмотря на усталость и голод.

Я посмотрела на мрачное лицо Нерета. На солнце, уже касавшееся кромки воды. Я успела заметить, как быстро здесь наступает ночь. И сказала:

— Нет. Одумается — вернется. А не вернется — предатели нам ни к чему.

Считала ли я так на самом деле? Да, безусловно, но было кое-что еще. Самофракийцы были охвачены порывом, но надолго ли его хватит? А у кормчих порыва я не видела вовсе.

Я не ошиблась — страсти быстро улеглись. Все разбрелись заниматься насущными делами.

А кое-кто вернулся отчитываться — Анайя, Бронте, Мегакло и Геланор, еще один самофракиец.

Они сообщили, что все нападавшие, кроме предводителя, а с нашей стороны — двадцать самофракийцев — мужчин и женщин — убиты. Около семидесяти получили различные ранения. Потери могли быть меньше — при таком соотношении сил, но после самофракийской победы люди не имели боевого опыта и, вероятно, решили, что те стычки на островах и есть настоящие сражения.

Приходилось признать — Первое испытание боем мои самофракийцы прошли плохо. Очень плохо. Где-то я что-то просмотрела.

— Мирина, — сказал Геланор, — что будем делать с мертвыми? По-хорошему, их полагалось бы сжечь, а у нас дерева совсем нет, даже для кухонных надобностей, здесь кругом один кустарник…

— Для лагерных костров рубите все эти колесницы, только не забудьте ободрать с них бронзу, Она нам еще пригодится…

Геланор немного похлопал глазами. Он был родом из Аттики, из Пирея, сражаться верхом их там не учат, а к колесницам они относятся с каким-то благоговением, и его смущала необходимость так бесцеремонно обойтись с ними.

Потом он решил этот вопрос не обсуждать, и продолжил:

— Ладно. Дерево пойдет на кухню, наших похороним, а этих? Их слишком много. А оставлять так нельзя — при здешней жаре завтра же засмердят! Даже если мы завтра отсюда уйдем…

— Может, их утопить? — спросил Нерет. — Стащить в море и закидать камнями, благо берег здесь каменистый? Тоже похороны…

— Верно, — кивнула я. — Так и сделаем. Мегакло, займись ужином. И давайте сюда пленника.

Это было важно — предстоящая беседа (если мы, конечно, сумеем разобрать его язык). Ни гордости, ни радости из-за одержанной победы я не испытывала. Меня не оставляла тревожная мысль. Нас было гораздо больше, и при правильном раскладе мы могли бы не потерять вообще ни одного человека. Они напали на нас без предупреждения и без какого-либо повода, но, может быть, самим своим появлением мы нарушили какие-то важные запреты? Может, ступили на святую землю?

Я села на большой плоский камень. Вокруг меня разместились члены Боевого Совета, кроме Хтонии, расставлявшей часовых, Кирены и Никты, занимавшихся лошадьми. Также были здесь Митилена и Келей.

В лагере зажигали костры, их свет мешался с последними лучами солнца. Лаяли и рычали собаки, чуя сытный пир после долгого поста.

Подошли Хтония и двое самофракийцев, ведущих пленника. У него отобрали лишь оружие и доспехи (кроме шлема, который он, видно, потерял сам). Одежду и драгоценности, коих на нем оказалось предостаточно, оставили в неприкосновенности.

Это был первый человек чужого племени, которого я видела вблизи, поэтому я смотрела на него внимательно. Роста и сложения он был весьма среднего. Лет тридцати трех — тридцати пяти. Чисто выбрит, причем не только лицо, но и череп. Однако если судить по цвету бровей и ресниц, он родился таким же белобрысым, как я. Прямой нос, тонкие губы. Кожа красноватая, пористая и нечистая — такое случается с очень белокожими людьми, если им приходится много бывать на солнце.

Глаза светло-голубые. Страха в них не было никакого — одна надменность.

Я еще рта не успела раскрыть, как заговорил он сам. Причем не на каком-то непонятном языке, что я ожидала, а на критском. Впрочем, это не так уж невероятно — критский язык у морских и прибрежных народов, наряду с финикийским, наиболее употребителен. Говорил он с довольно странным акцентом, однако понять его было можно. Но что он сказал!

— Что это ты, парень, космы такие длинные отпустил, а? — издевательски спросил он.

Я чуть не вскочила. Всяко меня в жизни обзывали, но «парнем» — никогда! Я едва сдержалась, чтобы не ответить, как подобает.

Но тут он уставился в недоумении, и я поняла, что издевательством в его речи было не «парень», а «космы». Он поначалу принял меня за мужчину и только теперь сообразил, что ошибся. Впрочем, с растерянностью он быстро справился.

— Женщина! — он точно выплюнул это слово. — Значит, все-таки (тут он произнес что-то непонятное, вроде «гар-гар») призвали помощь, и помощь явилась!

Я понятия не имела, о чем он толкует. Зато заметила другое — он явно привык, что, когда говорит он, другие молчат.

— Имя, — сказала я.

— Что? — презрительно скривился он.

— Твое имя.

— Зачем тебе мое имя?

— Из учтивости, — сказала я. — В начале разговора положено называть имя. Меня, к примеру, зовут Мирина, я — Военный Вождь. Ты, я вижу, тоже был вождем. Поэтому, прежде чем спрашивать тебя о местоположении твоего города и численности его войск, я спрашиваю твое имя.

— С какой стати, женщина, ты решила, что я стану тебе отвечать?

— По праву победителя.

— Победитель — тот, за кем право!

— Не спорю.

Если он решил играть словами, имея за плечами триста убитых сотоварищей, крепкое же у него сердце.

— Вы победили благодаря случаю и численному перевесу! Но когда вы встретитесь с равным числом воинов, готовых к бою…

— По-моему, вы и сейчас были готовы к бою. Ведь это вы напали на нас.

— Вы высадились на нашу землю! Вы…

— Вот я и спрашиваю — чью землю? Чья это страна?

Он усмехнулся:

— Ты будешь притворяться, что не знаешь?

— Зачем бы я тогда стала тебя спрашивать?

Снова этот презрительный оскал.

— Скажем, из примитивного дикарского коварства. Из прирожденной лживости. Или из бабьей болтливости…

— И эта лысая тварь обвиняет в болтливости тебя?! — заметил Келей.

— Не суди его строго, Келей.

— Это почему же?

— Он иначе не может.

— С чего бы?

— Из животного страха перед нами. От стыда, что бездарно загубил свой отряд. Из мужской болтливости…

— Чтобы я испугался кучки грязных вопящих дикарей?!

— По-моему, единственный, кто здесь вопит, это ты! — снова встрял Келей.

Позади него несколько самофракийцев заржали.

— И чистотой тоже вроде бы не сияешь.

— С чего ты взяла, будто я вас боюсь?

На сей раз он адресовался непосредственно ко мне.

— Это заметно.

— Лжешь!

— Ты ведь считаешь себя благородно рожденным, верно?

— Я не считаю себя благородно рожденным! Я и есть благородно рожденный!

— Так вот. Благородно рожденный на вежливое обращение отвечает соответственно. Я тебе сразу представилась. Если не понял, или туг на ухо, могу повторить. Я — Мирина из Темискиры. Это — Келей с Коса. А ты либо не знаешь правил учтивости, либо так напуган, что не можешь выжать из себя — ни имени своего, ни страны.

Он ответил мне длинной фразой на неизвестном языке. Я приняла ее за ругательство, потому что в ней несколько раз повторялось слово, напоминавшее финикийское «атлот» — «мрак, тьма», правда, в его про изношении это больше походило на «атлат». Но, видимо, фраза содержала в себе еще какой-то смысл.

— Так я и думал, — сказал он. — Грязные дикари, даже не слыхавшие имени страны Солнца. Бродяги и мародеры, рабы женщин, достойные союзники… (снова непонятное слово).

— Ты, лысый, полегче! — Келей вытащил нож. — Нас рабами женщин ругает, а у самого морда, как у евнуха! Дай-ка я проверю, может, ты и в самом деле евнух?

Я не поняла, что Келей имеет в виду.

— А если нет, то это можно исправить…

Митилена бросила на Келея одобрительный взгляд — первый раз на моей памяти.

Я по- прежнему не понимала, что здесь замышляется, но мне это не понравилось.

— Стой! — я сделала запрещающий жест. Хотя бы потому, что пленник не боялся пыток. Похоже, он их от нас просто ждал. — Земля Солнца, ты сказал?

Он кивнул.

Земля Солнца… Атлат… Что-то очень старое и очень страшное слышалось в этих словах… Мутные обрывки преданий, слышанных в Темискире, во Фракии, в Трое… Земля, жители которой настолько извратили Путь, что Богиня не захотела терпеть самое ее существование. В чем заключалось это зло, так никто и не сумел объяснить мне внятно, но только земля Солнца ушла на дно моря.

— Я думала, вас уже не осталось.

Дикари они и есть дикари! Земля Солнна ушла в тень, но народ Солнца жив и по-прежнему в славе.

— И владеет этой страной? — уточнила я.

— Ты решила, что запутала меня своими вопросами, и я начну выдавать тайны своей страны? Нет ничего глупее бабьей хитрости и пошлее ее! А чтобы ты не обольщалась насчет моего страха перед вами, я назову тебе свое имя. Я — высокородный Аглибол, и это — последнее, что ты от меня узнала. Больше я ничего не скажу. Если хочешь, можешь пытать меня, и пусть твои рабы посмотрят, как умирают герои!

Вот тоже дурацкое слово. Не знала я, что оно проникло в критский язык. Я слышала его от ахейцев, и только такие невежественные люди, как они, могут употреблять его, не понимая смысла. Ведь это слово, в сущности, означает «избранник Богини». А как мужчина может быть избран Богиней?

— Мирина, этот лысый просто умоляет о пытке, — заметил Келей. — Может, исполним просьбу убогого?

— Придется ему обмануться в ожиданиях. Так… Проводить его на корабль. Накормить и содержать там под надежной охраной. Прочим — отдыхать. Да… Келей! Этот человек может нам пригодиться. И я не хочу, чтобы в темноте он случайно напоролся на нож.

Он посмотрел на меня несколько дольше, чем полагалось бы, затем ушел на «Змею». Туда же увели пленника.

Остальные разошлись, зато вернулась Хтония, и это было хорошо, потому что я соби ралась обсудить с ней несколько срочных дел. После этого я велела ей также отдыхать, тем более что она заслужила сегодня отдых, как никто. А потом, как всегда, отправилась в обход.

Уже совсем стемнело, ночь, как и вчера, наступила удивительно быстро. Вторая ночь на Земле Жары.

Я еще не знала, сколько лет мне предстоит здесь провести, и никаких предчувствий у меня не было. Я думала о своих людях.

Многие из них уже спали — слишком устали, и, вдобавок, впервые за долгое время поели досыта. Правда, Мегакло и ее команда следили, чтобы не обжирались, иначе не избежать болезней. Из-за этой усталости не было обычных песен и состязаний у костров, но лагерь жил своей жизнью. Те, кого еще не сморил сон, обсуждали сегодняшние события, хвастались собственной храбростью, жаловались на раны (все это, разумеется, относится к самофракийцам), кто-то храпел и стонал во сне. Слышались стоны и другого рода. Кое-кто уже занимался любовью под покровом ночи, ибо на иных сражения действуют крепче вина и сильней конской травы.

Перекликались часовые. Где-то вдали выли и тявкали волки, привлеченные запахом мяса. Я уже видела их днем, они не напоминали наших волков, их и волками-то с трудом можно было назвать, а из лагеря им отвечали рычанием наши псы.

Я подняла голову. Луна была огромна. Я подумала: не зря говорят, что Богиня пришла из этой земли. Оба ее лица — и дневное, и ночное, здесь таковы, как нигде…

Я должна получить больше знаний! Мы уже не в открытом море. Я не могу строить дальнейшие действия вслепую!

Растянувшись на прибрежных камнях, я уснула, не вспомнив, что так и не ела в тот день.

Утро началось с того, что вернулся Диокл. На рассвете его заметили часовые и подняли шум, так что к тому времени, как «Гриф» подгреб к берегу, весь лагерь проснулся.

Я, зевая, села на камень.

Диокл спрыгнул в воду и поплюхал к берегу, за ним — несколько человек из команды. На берегу их окружили другие самофракийцы — мужчины и женщины. Никто из амазонок даже не приблизился.

Я заметила, что, хотя Диокла осыпали бранью на всех употребляемых в моем войске языках, никто не сделал попытки ударить его или подтащить ко мне силой.

Оказавшись прямо передо мной, он остановился. Поза его была не слишком удобна — глядеть мне в глаза он избегал, а так как я сидела, а он стоял, то он рисковал свернуть себе шею.

— Ну? — спросила я.

Он с шумом втянул в себя воздух. Потом выдавил главное, что, очевидно, приберегал напоследок, но решил, чтобы не мучаться, высказать сразу.

— Я… я испугался.

— Дальше.

— Ну… я не понимал, что там, на берегу, и приказал уходить в море. Потом наступила ночь…

— А потом?

— Потом мне стало стыдно, — почти беззвучно ответил он. И, наконец, посмотрел на меня.

Я дотронулась до лунного полумесяца на шее.

— Ладно. Из-за того, что ты вчера сбежал, обстоятельства никак не изменились. Поэтому на сей раз я тебя прощаю. Но если что — пеняй на себя. Все! Судилище окончено.

После того я велела Мегакло, чтобы ее команда принималась кашеварить.

Люди стали разбредаться к кострам и котлам. Я и сама съела кусок вчерашнего холодного мяса. Дожевывая на ходу, вернулась на берег. И, не успев сосредоточиться, тут же услышала:

— Почему ты простила его?

Рядом со мной стояла Митилена. Я пожала плечами.

— Ты же слышала. Его бегство никак не повлияло на ход событий. Команды кораблей не принимали участия в сражении.

— Но он же струсил! Предал нас! Как можно такое прощать?!

Я повернулась к ней.

— Послушай, он всего лишь мужчина. Я не могу требовать от него, чтобы он вел себя, как мы.

— Вот именно! Мужчины! Господа! Ломающиеся при малейшем испытании, трусливые, подлые и лживые…

— Ничего не поделаешь. Это в их природе. Они и так взысканы Богиней, так что с них спрашивать?

— Твоя слепота ко злу — это преступление. А твоя снисходительность — хуже преступления. И если ты будешь жалеть их, если ты с ними свяжешься, я убью тебя! Ведь ты сама научила меня убивать!

Я смотрела на нее, ничего не понимая. Она была в ярости, я впервые видела ее такой. На лбу выступил пот, губы побелели. И все из-за такой мелочи, как бегство Диокла и его возвращение?

— Ненавижу! — продолжала она. — Когда рождается мальчик, с ним нянчатся, его холят, как будущего племенного жеребца. А дочерей они не хотят иметь. Женщина — не человек, девочка — не человеческое дитя. Новорожденных девочек зачастую просто выбрасывают. Подбирай, кому не лень, если свиньи не сожрут, бери ее любой — разбойник, сводник, работорговец! Правда, на нашем острове, в отличие от других, закон запрещает обращать в рабство найденных детей. Поэтому, хоть меня и выбросили, я выросла как свободнорожденная, пусть мне не уставали повторять, что я — найденыш. Но это не спасло меня от рабства… впоследствии. И когда я дралась там, на Самофракии, когда буря выбросила вас на берег, то, глядя на какую-нибудь бородатую рожу, я думала: «Этот мог быть моим отцом», и била по ней с особым удовольствием!

— Послушай, — я коснулась ее плеча.

Митилена вздрогнула, как вспугнутая лошадь.

— От нас всех отказались отцы, по тем или иным причинам. И, возможно, кто-то из нас — впоследствии — действительно убил своего отца. Ничего не поделаешь. Надо не терзать себя, а строить жизнь. И вообще, — я слегка изменила тон, видя, что она успокаивается, — все, что ты говоришь о мужчинах — верно. Но раз Богиня допустила их существование, значит, зачем-то это нужно? Допускает же она, чтобы в мире были чума, наводнения и землетрясения. А то, пожалуй, люди жили бы вечно, и не было бы перерождения душ.

— Сейчас начнется проповедь Пути, — буркнула она и отошла. Но ярость ее улеглась.

Потом я выслушала сообщение Хтонии. Беседовать с ней, может, было не так интересно, как с Митиленой — ведь ей с детства были известны все истины, о которых я толковала — но необходимо. Хотя бы потому, что она, как никто, разбиралась в насущных вопросах. Вообще-то было уже достаточно молотить языком, как мужчины. Но впереди у меня был еще один разговор — именно с мужчиной, и, увы, наверняка самый длинный из всех.

Я пошла по воде к «Змее», предварительно стянув сапоги. Становилось очень жарко, и по берегу ходить лучше обутой. Однако купаться никто не лез — все-таки вчера у берега захоронили три сотни мертвецов. И, хотя большинство самофракийцев не слишком брезгливы, да и камнями покойников завалили старательно, все же желающих плескаться в волнах не находилось.

С борта «Змеи» мне кинули веревку, и я подтянулась наверх. На корабле все было в порядке, вахтенные заняты делом. И я с удовольствием подумала, что Келей — человек на своем месте. Чем бы ни была «Змея» раньше — сейчас это чистый и свободный корабль. Но, к сожалению, придется сейчас отвлечь Келея от дела.

Он уже стоял радом со мной.

— Допрашивать пришла?

— Да. Веди его сюда. Можешь присутствовать.

Он не огорчился приказом. Напротив. Посмотрел на меня. И ухмылка прорезала его бороду. Стало быть, предположил, что пытки, запрещенные вчера, перенесены на сегодня.

«Митилену бы сюда, — подумала я. — Вот бы они, наконец, нашли общий язык».

Я уселась под навесом на бухте каната.

Вернулся Келей, подталкивая пленника. Несмотря на подобное обращение, никаких побоев на этом Аглиболе не было заметно.

— Развяжи ему руки.

— Ведь удрать попытается.

— Пусть пытается.

Келей достал нож, но веревку резать не стал, а ловко распутал сложный узел («Еще пригодится веревка-то», — сообщил он при этом) и нож демонстративно не убрал.

Аглибол брезгливо огляделся, посмотрел с отвращением на палубу (начисто отдраенную) и сел, не дожидаясь дозволения.

А я ничего другого и не ожидала.

— Ты его кормил? — обратилась я к Келею. И по выражению его лица поняла, что нет. — Слушай, я знаю, что ты умный, и, коли я велела его не резать, ты придумаешь взамен что-нибудь другое. Но не надо этого делать.

Келей фыркнул и распорядился, чтобы «этому уроду принесли пожрать».

Матрос принес плошку с тем, что осталось от вчерашнего пиршества, — не мякоть, конечно, но и не голые мослы.

Аглибол не выразил признаков голода и лишь презрительно покривился.

— Хочешь подкупить меня своими жалкими подачками?

— Вовсе нет. Просто мертвый — от ножа ли, от голода — ты мне бесполезен.

— Я тебе бесполезен в любом случае. Я тебе сказал и повторяю вновь — я тебе ничего не выдам.

— А я пока ни о чем тебя не спрашивала.

— Снова бабьи хитрости. Ты уверена, что сможешь меня обмануть. Потому что женщины не могут не обманывать и не лгать. Это в природе женщины, природе рабской и животной. Но лжет она так тупо, и нелепо, что обмануть никого не может. А потому в присутствии господина она должна молчать. Почему ты улыбаешься? Думаешь таким образом меня обольстить? Ошибаешься, с таким лицом и таким телом ты годишься только для рабов, вроде этого чернявого.

«Чернявым» он, вероятно, определил Келея. Это меня несколько удивило. Кормчий был волосом несколько потемнее, чем я, но вовсе не черным.

Сам же Келей отозвался следующим образом:

— Так же всегда говорят те, кому приходится довольствоваться рабынями. Потому что ни одна свободная не то что не попытается его никогда обольстить, но и не пойдет с ним по своей воле ни за какие подарки. А может, он из тех, кто предпочитает спать с мужчинами? Так на наших ему рассчитывать нечего. Они у нас разборчивые.

— Заткнись, раб!

— Мирина…

— Ничего. Дай ему поесть. А не то ослабеет, не дай, Богиня…

Аглибол, наконец, принялся за еду.

Не знаю, что его на это подтолкнуло. Но, несомненно, чтобы скрыть, как он проголодался, говорить он не перестал. Давясь, продолжал:

— Вот что происходит, когда рабыня забывает, кто ее господин, и перестает бояться. Ей надо напоминать об этом постоянно, потому что память у нее — у тебя — так же коротка, как ум. Плеть и раскаленное железо — вот единственный верный язык для разговора с ней. Если ты успела забыть, то вспомнить придется очень скоро. И нечего скалить зубы. Почему ты молчишь? Возразить нечего?

— Вот мужская непоследовательность — то «молчи», то «почему ты молчишь».

— Ты, кажется, подвергаешь сомнению мое мужество?

И тут меня прорвало. Как он сдерживал голод, так я сдерживала свою прирожденную смешливость. Но сейчас она взяла верх, и я расхохоталась. И, давясь, как он за едой, произнесла:

— Напротив, Аглибол из Атлат, я считаю тебя воплощением мужества…

— Не пытайся ко мне подольститься! — гордо произнес он.

Он принял это за лесть! Только великим усилием воли я заставила себя подавить новый приступ хохота. Нет, жаль, здесь не было Митилены — посмотреть на это представление. Или, скорее, хорошо, что ее здесь не было. Непривыкшая к Темискирской дисциплине, она способна была нарушить мой приказ и убить пленного. А это могло дать дурной пример.

— Теперь-то ты убедилась, Военный Вождь, что от этого болтуна нет никакой пользы? Позволь отправить его кормить рыб вслед за его солдатами!

— Нет, Келей. Ты верно заметил — он болтун, и презабавный, и способен нас развлечь. А рыбы могут подождать — ведь солдат было много…

— Если тебе угодно тратить время на этого пса…

— Никогда не называй человека псом, Келей. Пес — животное священное…

Не знаю, понял ли насмешку Аглибол, но Келей ее точно понял. И осклабился. Аглибол встал, гордо вскинув голову.

— Идем! Тебе приказывает благородный, ты, раб шлюхи! — И швырнул на палубу плошку с костями. — Подбери! И посмотрим, кто здесь пес.

Ухмылка Келея исчезла. Корабль был для него так же священен, как пес для служительниц Неназываемой. И он плохо переносил оскорбления, хотя после своего пребывания в рабстве должен был обращать на них внимания не больше чем я. Впрочем, его ведь никто этому не учил.

— Вечно одно и то же, — вздохнула я. — Великий критский язык, вероятно, значительно разнообразнее по части оскорблений. Будь здесь Лилай, он мог бы его поучить.

— Я тоже могу, — пообещал Келей.

Они ушли. Ладно, пусть себе изощряются в ругательствах.

На следующий день Келей устроил кормежку пленника до моего прихода. Могу себе представить, что там происходило. Но не хочу. Достаточно было фразы Келея, когда пленника вывели из трюма:

— На, принимай своего шута.

Аглибол не соизволил ничего ответить Келею. А мне сказал:

— Ты напрасно теряешь время. Я предупредил.

— А если я спрошу о том, что не причинит вреда ни твоей стране, ни твоему государству?

— Что это такое? — ощерился он.

— О вашей вере. Какая она? Схожая с критской? Или с той, что в Черной Земле?

По своей тупости ты даже не можешь себе представить что-нибудь отличное от своих дикарских верований. Критяне… Они со свойственной им жадностью и мелочностью прикрывают пышными ритуалами поклонение своей кукле с голыми грудями и змеями, в действительности ничем не отличающееся от кровожадных обрядов (опять что-то вроде «гар-гар») и твоих!

Я озадачилась. Меня смущало это постоянное «гар-гар», тем более что Аглибол явно был уверен, будто я знаю, что это такое. Вообще-то название «Гаргар» было мне известно. Это гора на Крите. И поскольку Аглибол бранил Крит и его обычаи… Но что здесь общего? К тому же он произносил это слово не совсем похоже. Еще есть созвучного названия озеро в Апии… Но я опять не могла обнаружить родства. К тому же не вполне понимала значение эпитета «кровожадный». В некоторых ритуалах Богини действительно используется кровь, но мы-то как раз к ним не прибегаем. И уж, конечно, мы ее не пьем, как наши соседи скифы.

— Что же до Черной Земли, — продолжал он, — то ее жители обязаны нам всем. Именно наши предки, народ Солнца, обучили их всему. Мы преподали им значение царской власти, отделение благородно рожденных от низких, правильного ведения войн, сбора податей и налогов. Мы научили их строить крепости и (непонятное слово по-атлантски). И они поступили с нами по обычаю всех (снова непонятное слово) народов. Рабски стараясь подражать нам во всем, они, однако, заявили, что истинное знание открыто только им, испоганив потом истинную веру, заполнив ее первозданную чистоту обожествлением змей, крокодилов, бегемотов, шакалов, голых шлюх и прочих лишенных разумения тварей!

— А настоящее божество?:

— Солнечный диск! Бог божественный, создавший себя сам, сотворивший по своей воле небо и землю!

Это богохульство он выпалил единым духом. Очевидно, оно было заучено с младенчества. Объяснять ему, что это всего лишь искаженный титул Богини, было бесполезно, поэтому я продолжала слушать.

— Как Солнце повелевает в небе, так царь повелевает на земле. Он связан с Солнцем необоримыми узами. Гибель царя способна погасить Солнце, ибо царь поддерживает его сияние, питая Солнце сердцами его врагов. Таков непреложный порядок вещей, вершина, которая достигнута и после которой начинается падение. Все другие пали, мы держимся тысячелетиями, потому что соблюдаем этот порядок. Ибо сказано: «Возвышай своих вельмож, продвигай вперед твоих воинов, увеличивай отряды телохранителей, снабженных списками, обеспеченных землей, одаренных стадами. Не убивай никого из тех, кто близок к тебе, если ты хвалил его. Подавляй толпу, уничтожь пламя, которое исходит от нее…»

— Выходит, ты не такой уж возвышенный? — перебил его Келей. — Вельможи не шляются по пустынным берегам с кучкой сол дат. Я бы сказал, что это действия заштатного офицера…

Несмотря на то, что я предпочла бы дослушать Аглибола, я не могла не признать замечание Келея дельным.

Несоответствие амбиций Аглибола с действиями позволяло догадаться, что он, несомненно, был аристократом по рождению, но, вероятно, пребывал в опале и был удален от двора.

Аглибол на сей раз снизошел до ответа Келею, хотя, конечно, не по существу дела.

— А тебе пора вспомнить, что ты мужчина, взять в руки плеть и показать этой шлюхе, кто здесь хозяин!

— Если я возьму в руки плеть, — оскалился Келей, — то, ясное дело, это докажу. Только вряд ли тебе, голая морда, это понравится.

Они явно ненавидели друг друга. Один открыто, другой — под личиной презрения.

И Аглибол допустил крупную промашку. Если он решил натравить на меня Келея (а для него это было самое понятное решение), то выбрал неправильный путь. Потому что есть области, в которых я с Келеем не могу не умею и не желаю соперничать. И Келей это знал. К тому же Аглибол с самого начала оскорбил достоинство Келея. Вернее, он даже не мог себе представить, что у кормчего имеется чувство собственного достоинства. После чего Аглибол наглухо отказался говорить — возможно, его недавний порыв уже казался ему чем-то непристойным. И я перенесла продолжение допроса на следующее утро.

Причем сразу же застала скандал. Я полюбопытствовала, что послужило причиной на сей раз. Оказалось, Аглибол затребовал вина, а не воды, которую подобает пить лишь скотине и рабам.

Беспрестанное употребление этого слова уже успело мне наскучить. И я сказала:

— Вина у нас нет. Но нет также и рабов. Ни одного. Пора бы усвоить, Аглибол из атлантов.

— Ни одного, — значит, все, — отпарировал он. — Кто же тогда вам служит?

— Мы сами.

Рабы, — с удовольствием подтвердил он. — Благородны лишь воины, а воины не могут опускаться до низменных работ. Только подвиги, только сражения, только утверждение силы достойны их. Для остального существуют рабы — те, кто рожден и предназначен для рабства. Слабые… Разумеется, слабые всегда лелеют мечту о мести и вечно ждут, когда смогут нанести удар в спину. Пусть. Благородные пренебрегают этим. В том и состоит их величие. Поступать по собственной прихоти, не бояться, не сомневаться, не знать стыда. Мы оставляем это вам, двуногим скотам. Ты мне смешна со своими жалкими притязаниями на господство. Другие женщины годятся хотя бы на то, чтобы вынашивать и выкармливать, младенцев — и больше ни на что, хотя с последним и козы справляются лучше, а ты и на это непригодна. И что бы ты ни строила из себя, ты даже не в силах побороть свой страх передо мной.

— Вот как?

— Ты побоялась даже пальцем притронуться ко мне. С низменным, истинно бабьим коварством ты решила, что уловкой мнимого милосердия ты сможешь вкрасться ко мне в доверие, и я проговорюсь тебе о местонахождении нашей столицы и наших укреплений. Ну, и чего ты добилась? Ничего! А теперь можешь пытать меня, как этого жаждет твой чернявый раб. Но вам будет легче вырвать сердце у меня из груди, чем место, где расположена моя крепость.

— Ошибаешься.

— В чем?

— Во всем. Я объясню, почему я до тебя не дотрагиваюсь. Ты мог бы догадаться, что это не трусость, а брезгливость. А насчет прочего… Видишь ли, мне нужны были от тебя совсем другие сведения. Я хотела понять, что вы за люди, атланты, как мыслите, во что верите, чего боитесь. И по этой части ты наболтал достаточно. Настолько, что я вижу — сколько бы ты ни твердил о подвигах — кто так рассуждает, тот никогда не действует. Либо доблесть, либо слова о доблести. А когда я слышу подобные разглагольствования, понимаю — вы уже созрели, чтобы брать вас, как есть. А что до расположения вашей крепости… Вы так наследили на берегу, что и слепой разберется, а у меня отличные разведчики и охотничьи псы. Убери его, Келей. Только не убивай покуда. Может, он еще на что сгодится…

Если бы не самодовольство, Аглибол мог и сам обо всем догадаться.

Разумеется, в первый же день я отправила по их следам Биа — одну из самых молодых среди нас, но прекрасно управлявшуюся с собаками, и охотника из материковых племен, подчиненных ахейцам, по имени Герион. Кроме того, за прошедшие дни стало ясно, что эта крепость не так близко отсюда, поскольку никто пока не разыскивал Аглибола и его отряд, но и не так далеко, поскольку этот отряд не производил впечатления измотанного долгим переходом.

Они вернулись на следующий день, ближе к вечеру. По их довольному виду ясно было, что задание они выполнили и рвались доложить. Но я велела им сперва перекусить (передав лошадей и собак конюхам и псарям), а сама кликнула Хтонию и Кирену.

— Мы нашли крепость! — сообщил Герион.

Биа была не очень разговорчива. Но я обратилась именно к ней.

— Расстояние?

— Два наших перехода. Для других будет больше.

— В глубине материка?

— Нет, — сказал Герион. — Там есть бухта, удобная для кораблей, а крепость — неподалеку.

— Сколько кораблей в бухте?

— Ни одного, — произнес Герион слегка озадаченно.

— И далеко крепость от бухты? Сколько стадий?

Но он не знал, что такое «стадия».

Я вновь вынуждена была обратиться к Биа, напомнив ей Трою и долину Скамандра. Она прикинула соотношение. Получалось, что стадиях в трех. Пентезилея, наверное, посмеялась бы над моей страстью к подсчетам. Но это было только начало.

— Вы видели крепость издалека?

— Нет, — сказал Герион. — Я подбирался довольно близко. Ночью это можно сделать.

— Опиши мне ее.

— Она большая… четыре угла… одни ворота в сторону моря…

— Угловые башни есть?

— Нет. Но внутри башня точно есть. А на ней такое полотнище, как наши вывесили на Самофракии.

— Знамя, — уточнила Биа.

— Угу. Голубое, на нем — Солнце.

— Большая, значит. Какая именно?

Опять-таки методом сравнений — здесь снова помогла Биа, удалось примерно определить размеры крепости. Стены ее выходили в двадцать локтей в высоту, включая бойницы, и не менее, а может, и более, тут Биа не могла определить точнее — пятидесяти саженей в длину каждая.

Я собрала гальку горстью и начала выкладывать из нее квадрат — камешек к камешку.

— Ты что, с ума спятила? — спросила Кирена.

— А гарнизон какой? — продолжала я.

Относительно гарнизона Герион, у которого со счетом было плохо, мог сказать только, что их вроде не меньше чем нас. На стенах — часовые. В стенах, как сказано — бойницы. Оборонительного рва нет.

— Какая местность кругом? — спросила молчавшая до сих пор Хтония.

Хороший вопрос. Мне бы тоже хотелось послушать об этом. Биа объяснила, что местность не столь однообразна, как казалось с моря. Это верно, берега здесь пустынные, но однократно перебиваются небольшими лесами. Судя по всему, есть здесь и болота, а вот дальше должна быть настоящая пустыня. Пока Герион подбирался к самой крепости, она провела более дальнюю разведку. Лес есть неподалеку от крепости, там они с Герионом и скрывались. В самой же крепости все спокойно.

Похоже, что отряд Аглибола не был послан против нас, а наткнулся на лагерь случайно.

Пока она рассказывала, я закончила свое сооружение из галечника.

— Похоже?

У Гериона на языке явно вертелся тот же самый вопрос, что задала мне Кирена, но он не рискнул его повторить.

Я уточнила:

— Представьте себе, что вы птицы и смотрите на крепость с высоты полета. Похоже?

Они задумались. Потом Биа придвинулась ближе и кое-что исправила. И острым камнем нарисовала очертания бухты.

Я посмотрела на то, что получилось. И, обращаясь к разведчикам, сказала:

— Идите отдыхайте. — И к советницам: — Будем решать.

Боевой Совет собрался в расширенном составе. То есть, помимо всех упомянутых ранее, пришли кормчие и представители самофракийцев.

Пока они собирались, я остановила Гериона и задала ему еще один вопрос. Тут он сумел ответить четко. Нет, никаких подвозов к крепости он не видел, должно быть, припасы у них внутри. Зато поутру выгоняли из ворот стадо, а к вечеру загоняли обратно. И пастухи были с оружием, то есть и пастухи были ненастоящие, — военная обслуга низшего ранга.

А потом они собрались, и Хтония изложила им то, что мы узнали.

Пока они слушали, я смотрела на них. Я знала, чего они хотят. Все совершенно ясно. То, ради чего затеян этот поход, начинало вырисовываться. Они рвались вперед, и Луна, которая вела их за собой, была растущей, не ущербной. Что ж, разве не ради этого они выбрали меня?

Я подняла галечник покрупнее и бросила на сложенную мною игрушечную крепость. Строение разлетелось по камешкам.

— Мы возьмем эту крепость, — сказала я. — Не могу оставлять своих людей жариться на таком солнцепеке.

Все они обратили взгляды на меня — одни спокойно, другие — ухмыляясь, все — с чувством полного довольства.

О да, они были готовы в бой хоть сейчас! Но я не могла делать ставку на порыв, как в ту ночь на Самофракии. Такое дважды не проходит.

— Мы должны действовать обдуманно. И если мы каждый раз будем терять столько людей при нападении противника, от нас через месяц никого не останется.

— Поэтому мы должны нападать, а не обороняться, — сказала Аэлло. — Верно. Но удар должен быть рассчитан. Мы не можем тратить на сидение у крепостных стен десять лет, как ахейцы.

— У тебя есть какой-то план? — спросил Нерет.

— Да. Мы разделим силы. Конница пойдет посуху. Все остальные отправятся морем.

— Я остаюсь на «Змее», — добавила я, предупреждая следующий вопрос.

Хтония повернулась ко мне. Я знала, что. она хочет сказать.

— Очень жаль, но ты понадобишься мне при кораблях. То же самое касается Анайи и Аргиры. Конный рейд возглавит Клана. С ней пойдут все амазонки. Самофракийцы переправятся морем. Будем готовить пешую атаку…

И кое-что еще.

Мы говорили долго. Нужно было согласовать действия, ведь до начала атаки мы уже не встретимся.

А к утру был дан приказ сворачивать лагерь. Думаю, мой план уже достаточно ясен из всего рассказанного выше. Поэтому я не стану описывать дальнейшие события во всех подробностях, а ограничусь кратким их изложением.

Атланты считали нас дикарями — тем лучше. А дикари приходят грабить. Они угоняют скот и скрываются, а не осаждают крепостей. Если гарнизон крепости запрется в стенах и приготовится к правильной осаде, это значительно усложнит нашу задачу. И совсем другое дело, если они выйдут в поле — наказать кучку грязных варваров-пиратов, явившихся, чтобы угнать их скотину. Отсутствие кораблей в хорошей природной гавани, знаете ли, наводит на определенные мысли. Правда, вероятно, что корабли к тому времени подойдут. Тогда будет хуже, гораздо хуже. Придется перестраивать весь ход сражения, что возможно, но нежелательно.

Но кораблей там не было, и все прошло, как я задумала.

Утром, когда мы встали в бухте, часть самофракийцев — «грязных варваров» — Герион и другие, совершили вылазку и угнали гарнизонный скот. Они сделали это очень ловко — надо думать, занимались таким и раньше.

Ворота крепости распахнулись, и выкатилась погоня — с десяток колесниц и полсотни копейщиков. Недорого же они нас расценили!…

И быстро поплатились за это. Разумеется, им выслали подмогу. У моих пехотинцев был строгий приказ — не подпускать атлантов к кораблям. Атланты, ясное дело, попытались бы их поджечь, а нам это без надобности. Завязалось довольно дельное сражение, мои люди на примере предыдущей стычки уже познакомились с тактикой боя атлантов, и это была для них хорошая школа.

Поняв, что так сразу с нами не справиться, атланты должны были либо бросить в бой основные силы, либо отступить и запереть ворота.

В любом случае здесь в игру вступал отряд Кианы. Они, конечно, прибыли раньше нас и до поры до времени скрывались в близлежащем лесу. Воспользовавшись замешательством, они окружили крепость, и теперь сражающиеся атланты очутились между самофракийцами и амазонками.

Я рассказываю быстро, а события заняли почти целый день. Это был хороший бой, может быть, недостаточно вдохновенный по вкусам Темискиры, излишне сухой и расчетливый, как я сама, но хороший. Загнанные в мешок атланты, как и в прошлый раз, не просили пощады, они оборонялись и гибли. И я уже знала про них две важные вещи: они придают необыкновенное значение воле своих благородно рожденных и не сражаются ночью.

Впрочем, осажденные всегда с наступлением темноты стремятся отступить и запереться. Поэтому я не сразу ввела в бой амазонок. Не будь их, ворота бы уже закрылись. Но тот, кто должен был отдать такой приказ — командир гарнизона, я определила его по доспехам, находился на берегу и был отрезан от крепости. Поэтому бой продолжался и в сумерках. Однако командование к этому времени приняли Хтония и Анайя.

Я уже приступила к следующему этапу, открывшему нам доступ в крепость, — вместе с небольшим отрядом, который подготовила вовремя морского перехода от временного лагеря. В него входили Аргира, Митилена и несколько самофракийцев из числа профессиональных моряков, поднаторевших в обращении со снастями.

Внимание атлантов было отвлечено, вдобавок стемнело. А моряки обязаны уметь лазать, да и мы по этой части неплохи. И я еще не встречала крепостей с идеально гладкими стенами. Вдобавок, наши веревки имели грузила и крючья.

Сначала нас вскарабкалось наверх пятеро. Пока мы с Аргирой снимали часовых, мужчины закрепляли веревки и помогали подняться остальным. Потом мы пробрались вниз и напали на атлантов с тыла.

Началась сильная суматоха. Обнаружив врага внутри крепости, атланты растерялись.

Как я уже знала, они были не трусы, но их воспитывали в строгом подчинении определенному порядку и убежденности, что все на свете должно быть объяснимо. То, что объяснению не поддавалось, выбивало их из колеи.

Воспользовавшись этим, Митилена и Менот-фригиец пробились к воротам и распахнули их настежь.

Я тем временем обнаружила пару бочек со смолой и подпалила их. Мои люди ворвались в крепость — как пешие самофракийцы, так и конные амазонки. Горящие бочки давали мало света, и было легко спутать своих с чужими.

Здесь Келей придумал следующий условный знак — в случае сомнения показать три пальца: большой, указательный и средний — я, мол с трех кораблей. (Теперь это общепринятый знак приветствия. Смысл его совершенно забыли, и его именуют «знаком Мирины». Но, повторяю, затея была не моя, а Келея.)

Здесь я должна сознаться в своем недосмотре. В пиратской крепости я сознательно приказала истребить всех ее защитников — там у нас просто не оставалось выбора. Здесь это было совсем необязательно. По традиции амазонок предписывается никогда не брать пленных. А для самофракийцев это была всего лишь вторая захваченная, крепость, и они поступили сообразно единственно известному им образцу. Атланты же могли сдаться только по приказу вышестоящих лиц. Которого они не получили.

Поэтому спохватилась я слишком поздно, когда в плен стало брать почти некого. Единицы. Потери же с нашей стороны оказались совсем невелики, хотя раненых — более чем достаточно.

Надо отметить, что в крепости не было женщин. Ни одной. И, разумеется, не было детей. Лишь взрослые мужчины. Гарнизон. И, конечно, там должна была быть обслуга, — но, увы, самофракийцы, увлекшись, порубили ее вместе с солдатами. Я решила впредь подобного избегать.

Замечаю, что скучно описываю сражения. У меня получается просто ход событий, а не прославление выдающихся подвигов — неважно, чьих.

Не далее, как нынче вечером, мне пришлось выслушать во всех подробностях, как кто кому Выдирал ноги, выпускал кишки и размазывал мозги по камням, плюс родословные убивающих и убиваемых вплоть до седьмого колена. И в такой манере повествуется не только о Большой Осаде, где за десять лет и впрямь было вырвано немало ног и выпущено кишок (насчет мозгов я сомневаюсь), но о любой пограничной стычке или набеге с целью угона скота.

Вероятно, такого же ждут и от меня. Но я ведь Рассказчица историй, а не ахейский рапсод.

К утру крепость перешла полностью в наши руки. Подоспели, по условному сигналу, те, кто оставался на кораблях — на случай возможного отступления, и женщины из самофракийцев, которые под руководством Мегакло развернули кухню. Лекарская и похоронная команды приступили к своим обязанностям. Остальным был дан приказ отдыхать, а я, в сопровождении Хтонии и Митилены, отправилась осматривать крепость.

Хорошая была крепость и содержалась, видимо, в порядке. Не исключительная, но хорошая. Со стенами, сложенными из ладно пригнанных каменных глыб. Единственная ее башня служила, судя по всему, местом жительства благородно рожденных, а в нижней ее части располагались арсенал и склады, где мы нашли запасы ячменя, проса и полбы, кувшины с растительным маслом, пивом и вином (в малом количестве). В самых нижних подвалах были темницы, ныне пустовавшие.

Обойдя башню, мы вышли во двор, квадратный, мощеный — что раньше я встречала только в Трое. Вдоль стен размещались деревянные постройки. Были здесь казармы для солдат и бараки для обслуги, небольшая кузница, конюшни, загородки для колесниц и загон для скота. Кроме кузницы я не увидела ни мастерских, ни того, что, с моей точки зрения, могло служить лечебницей. Это позволяло сделать определенные выводы.

Затем мы вернулись в башню, и нас проводили наверх, в жилище, которое, очевидно, занимал покойный комендант крепости. То есть в этой комнате он вряд ли жил, здесь он занимался делами… Оно и к лучшему.

Сразу же пришел Менот-фригиец, довольно шустрый малый. Он и при штурме был в самой заварухе, и после штурма явно не дремал.

— Келей спрашивает, что с пленными делать.

— И много их там?

— Штук пять. — Это говорил человек, сам недавно бывший рабом. — И еще тот… тварь белесая.

— Вроде меня?

Он поперхнулся. Я махнула рукой.

— Ладно. Давай их сюда. И пусть Келей сам приходит. Посмотрим, что за товар.

Товар был неважный. Пленных солдат оказалось четверо — Менот проявил небрежность или излишнее презрение — еще не оправились от горячки боя и поражения. Вдобавок, прежде чем самофракийцы сообразили их не резать, они успели их слегка побить. А может, это было уже после того, как их решили не резать.

Покрытые грязью, в синяках и ссадинах, с налитыми кровью глазами, они двигались как во сне, и, казалось, плохо соображали, что происходит.

Аглибол, все предыдущие дни заключенный на корабле, разумеется, не был так измучен, как остальные. Зато он успел слегка заволосатеть — череп у него покрылся редкой русой щетиной, на лице образовалась жидкая, но явственная бороденка, и, по-моему, это его злило почти так же, как падение крепости.

В обители коменданта со мной находились, помимо Хтонии с Митиленой, Никта и подоспевший Келей. С ним вместе от кораблей пришла Биа, но она осталась за дверью.

— Будешь со своими присными нас пытать? — с ненавистью спросил Аглибол.

Никак не мог он отказаться от обязательности пыток. Решил, что мы должны его пытать, и все. И то, что этого не происходило, выводило его из себя. Смешно. А может, Келей прав, и он действительно на них напрашивался? Зря.

— Ну, зачем же? Просто хотим поглядеть на непобедимых воинов, достигших вершины, истинных детей Солнца…

— Твои издевки достойны рабыни из воровской шайки.

— Рабы ли мы, воры, а крепость у нас в руках. И без особых усилий. Благодаря тебе.

— Это только одна крепость! А их еще много, сука!

— Верно. Их еще много. И я возьму их все.

— Врешь! Дикарям может повезти в начале их набега, но потом их снова отбрасывают в навоз, откуда они выползли.

— Как благородно выражается этот благородно рожденный, — с нехорошей улыбкой сказала Митилена.

— Он нам теперь бесполезен, — вмешался Келей. — Мирина, можно, я им займусь?

— Да! — Аглибол оскалился. — Ты достаточно наигралась в великодушие. Можешь сейчас показаться во всей красе. Благородный не боится пыток, не боится смерти…

Все это время я следила за лицами прочих пленных. Потом спросила, обращаясь к ним:

— А вы что скажете?

Они даже не сразу сообразили, что вопрос задан им. Затем один что-то пробормотал. Звучание слов было незнакомо, но фраза «не понимаю», похоже, на всех языках произносится с одинаковым выражением.

Аглибол торжествующе расхохотался.

— Ты промахнулась, женщина! Это простые солдаты, они не знают критского. А Высокий язык тебе недоступен. Даже если бы они захотели предать Солнечное царство, они не смогут этого сделать. Режь их на куски — они ничего тебе не расскажут!

— А ты, значит, тоже ничего не расскажешь? Не откроешь место своей столицы?

— Нет!

— Даже если я буду резать тебя на куски?

— Режь, и ты увидишь превосходство истинной расы над скопищем баб и рабов!

— Ясно. Тогда ты взаправду бесполезен. Так же, как эти твои недотепы. А я не держу у себя бесполезных людей.

Келей блаженно улыбался.

— Поэтому я решила отпустить вас. Биа! — Девушка выглянула из-за двери. — Проводи этих. Мегакло, проследи, чтобы им дали что-нибудь поесть. А после выпроводи их за ворота.

Вид у Аглибола и Келея был одинаково ошарашенный. Хтония и Никта отнеслись к моему решению совершенно безразлично. У Митилены было каменное лицо.

— Пошли вон! — сказала я, не дожидаясь, пока Аглибол не разразится очередной тирадой о превосходстве расы героев.

Едва лишь они вышли, Келей, доселе сдерживающий ярость, вскипел.

— Я понимаю, что ты хочешь убить его великодушием! Но нет ничего хуже для Военного Вождя, чем доброта! И всякому великодушию бывает предел!

— Вот именно. Поэтому я лишаю его возможности умереть, наслаждаясь собственным величием. Но моя забота, конечно, не о том, чтобы Аглибол потерял лицо, а чтобы выяснить, где город атлантов. Где не сработал допрос, сработает слежка.

Сообразив, к чему я веду, Келей так и залился.

— А я-то думал, ты у нас вдруг добрая стала! — он хохотал и бил себя по колену кулаком от удовольствия.

— Вот за это ты сам за ним вслед и отправишься. Возьмешь еще двоих — кого, сам решай. И еще. Я уверена, что город не на материке. А они все — явно не моряки. Они будут искать способ переправиться. Если сможешь укрыть лодку на берегу — возьми на корабле полегче. Не обязательно следовать за ними до самого конца, достаточно найти верное направление. Ясно?

Он кивнул и тут же вышел, погрузившись мыслью в поставленную задачу.

Митилена посмотрела на меня. Ее лицо перестало быть страшной каменной маской, напротив, в нем читалось несомненное удовольствие.

— Помнишь, я тебе говорила насчет «опыта унижения»? Ты, кажется, начала кое-что в этом понимать.

— Не думаю, — искренне ответила я.

После этого явилась Мегакло и довольно сварливо объявила, что все уже набили брюхо, даже атлантские свиньи являются нас обжирать, и только Мирина, раз ее не убили в сражении, решила умереть голодной смертью.

Я взяла кусок жареного мяса и горячую лепешку (несомненно, из запасов крепости, у нас хлеб давно кончился), которые она принесла, и, жуя на ходу, вышла проверить, ушел ли Келей.

Он взял с собой Гериона, уже доказавшего свою полезность в подобных поручениях, и еще одного финикийца с «Крылатой». Я была уверена, что Аглибол постарается предупредить своих соплеменников, и что город их находится где-то на острове, в некотором отдалении от побережья. Оставалось надеяться на ум и ловкость лазутчиков.

Затем я вернулась в жилище коменданта. Ночевать я там не собиралась, но хотела кое-что осмотреть. Я все же очень мало знала об атлантах… Вдруг я найду то, что поможет мне узнать… какие-то записи?

Я их нашла. То есть вначале я не поняла, что это записи.

В углублении стены стоял лубяной короб, я его вытащила, крышка съехала, и на меня посыпался ворох папирусов.

Я видела папирус в Трое. Поскольку его приходилось ввозить издалека, там он считался предметом роскоши. Здесь, видимо, нет, раз я нахожу его в какой-то пограничной крепости довольно небрежно хранящимся.

Свитки были покрыты значками. Сначала я решила, что это какие-то рисунки. В те времена я еще ни разу не видела письмен Черной Земли, но, как уже говорила, грамоту финикийскую и ахейскую знала.

То, что я увидела здесь, было на нее ничуть не похоже. Вообще ни на что не похоже. Значки располагались не строчками и не столбцами, а по кругу. Все же я заметила, что некоторые значки часто повторяются. На разных свитках мне встречались одни и те же символы, но расположенные в разном порядке. Нет, это были, не рисунки, а какая-то неизвестнаямне письменность. И я ни с чем не могла ее сравнить, хоть и вглядывалась в свитки до рези в глазах.

Аглибол, как ни крути, прав. Я не знала их языка. И не смогу выучить его самостоятельно. Впрочем, я слишком много хотела от первого дня в крепости. Все узнать, все разведать, все устроить. Хотя, конечно, я все равно это сделаю. Уже совершенно ясно, что рано или поздно атланты нанесут ответный удар. А у меня нет никакого желания оказаться в положении обороняющейся стороны. Если же придется, мы должны как можно лучше к этому подготовиться.

Я убрала папирусы в короб и отправилась на стены — проверить часовых. И только после этого уснула.

Весь день ушел на установление порядков в крепости и подсчеты продовольствия — они оказались обширны.

Мегакло ликовала — народ соскучился по хлебу. Ей вызвался помогать Менот — никто, мол, лучше фригийцев не понимает в хлебе, а что до коров и коз в хлевах, на которые уже ножи заточили, так мы не дорийцы какие-нибудь дикие, чтобы черную похлебку жрать. Зато почти полное отсутствие вина вызвало у того же Менота приступ разочарования. Потом Диокл, Нерет и Аргира, замещавшая Келея, отчитались в корабельных делах.

В общем, все шло своим чередом — здесь была не Самофракия, люди успели притереться друг к другу. Мы установили порядок несения стражи и корабельных вахт, воинских упражнений и охоты так, чтобы никто не надорвался, но и не бегал от дела.

Энно пользовала раненых, Анайя занималась лошадьми, как пойманными, так и захваченными.

Аэлло с Киреной разбирались в арсенале с помощью Мениппа. Там имелись в основном копья, большие щиты, мечи — короткие, прямые и с кривыми клинками, несколько напоминавшие серпы, луки со стрелами. Из защитного вооружения нашлись островерхие шлемы, чешуйчатые панцири и панцири кожаные, подбитые мягкой тканью. Все это было из бронзы, но среди трофеев оказалось оружие и латы из железа, несомненно, достояние благородно рожденных.

Кстати, никому не пришло в голову снять с башни голубое атлантское знамя с изображением солнца. Я всегда была равнодушна к подобного рода символам, а остальные, видимо, просто забыли, да и недосуг. На следующий день мы отправились в конный разъезд впятером: я, Хтония, Кирена, и еще две молодых всадницы — Бронте и Меланиппа.

Мы ехали шагом. Через несколько часов мы миновали плодородную полосу, окружавшую крепость. В зелень вклинивались белые языки песка. Солнце пекло. Впрочем, бывало нам и жарче. Я осматривалась, запоминая черты местности.

— Что-то есть непонятное в этой стране, — нарушила молчание Кирена. — Что-то неправильное. То лес, то пустыня. Жара, и вдруг сыростью веет, будто поблизости озеро или болото. И эта крепость на берегу, и ни единого корабля…

Она была права. Но еще более странно было слышать эти речи от Кирены.

— Что ж, — отвечала я, — это теперь твоя страна, ты ее выиграла, ты с ней и разбирайся.

Я приподнялась. Впереди тянулись песчаные дюны. Высокие холмы мешали разглядеть окрестности.

— Едем дальше, — предложила я.

Хтония кивнула и заметила:

— Но не стоит излишне углубляться в пустыню.

Мы перевалили через бархан. Дул опаляющий ветер. Я первый раз видела такой белый песок. Он был жесткий и крупный, и копыта лошадей хрустели по нему, словно дробя кости. Может быть, однообразие пустыни притупило внимание. Или мы размякли от жары. Во всяком случае, мы пропустили мгновение, когда на белом песке появилось черное пятно.

Она уже спустилась с дюны, когда мы ее увидели — фигура в черной бесформенной хламиде от шеи до пят, с высоким посохом, конец которого был изогнут, как змеиный хвост. А на лице… Почему-то, увидев ее, я сразу успокоилась, хотя эта личина предназначалась для того, чтобы пугать. Кожаная маска с устрашающей харей (в ярком солнечном свете она казалась грубо намалеванной), изо рта торчали заостренные клыки какого-то хищника. Ветер носил и трепал закрепленные полосы тонкой кожи, они шелестели и свивались в клубки.

А успокоилась я потому, что поняла, наконец, каких таких «гар-гар» имел в виду Аглибол.

Горгоны или гарпии — древние жрицы Богини в ее темной ипостаси. Когда-то они главенствовали в Алии, тогда еще не звавшейся Землей Пелопа, но когда ахейцы принесли туда власть мужских богов, их всех истребили. Это было почти полтысячелетия назад, и во внешних странах о горгонах-гарпиях сохранились одни лишь страшные сказки.

Да, много страшных слухов о них доходило до меня во время походов. Например, будто они одним взглядом превращали человека в камень. Может быть, какие-нибудь простаки, завидев такую личину, каменели от страха? И все. И потом, разве убийцы, особенно если это мужчины, не пытаются всегда опорочить убитых, особенно если это женщины? Собственную грязь и низость приписать жертвам, дабы оправдаться и возвыситься?

Нет, я не могла поверить тому, что рассказывали о горгонах. Но так или иначе, я их никогда не видела. Жили только легенды о них. А в Земле Жары, выходит, горгоны все еще сохранились…

— Приветствую служанку Богини! — резким, каркающим голосом произнесла горгона. Говорила она на храмовом языке, в столь древней его форме, что он почти повсеместно вышел из употребления. Но в Темискире его еще помнили.

Мои спутницы, возможно, несколько хуже, но тоже поняли.

— Хвала и слава Ей! — ответила я.

— Мы ждали тебя давно, служанка Богини, служанка, чье имя означает «Госпожа».

— Откуда вы знали, что я появлюсь?

— Змеиное Болото знает все! — я вспомнила, что в легендах жилищем древних жриц также назывались болота. — Ты должна была прийти и втоптать в грязь солнцепоклонников!

— Они — ваши враги?

— Они — враги Богини. Мы изгнали их с плодородных земель и озер, но они укрылись в море, а их прибрежные крепости оскверняют Ее владения.

Голос ее ломался и падал, но лицо оставалось скрытым от нас под неподвижными чертами маски. Рука, вцепившаяся в посох, худая, с длинными ногтями, принадлежала старухе.

— Вернись на побережье, служанка Госпожи и госпожа слуг. Принеси в полночь у воды жертву Семи духам бездны, и громко выкрикни имя врага!

— Что все это значит? — вмешалась Кирена.

С ее трезвым взглядом на вещи горгона, вероятно, казалась просто помешанной. Но взгляд из-под маски по-прежнему был обращен на меня.

— Слушай голос Богини! Слушай голос Болота! — Она уже говорила, ритмически раскачиваясь и выпевая слова, словно закли ная. — С посрамления гордых Обновлением крови Обновленьем Богини. Раз сочти и еще половину — Змея поглотит Солнце!

С последними словами она швырнула посох оземь, и он тут же превратился в змею. Извиваясь и шипя, черный аспид заструился по песку и исчез между барханами.

Кони захрапели и рванулись так, что мы их с трудом удержали. А когда справились, Горгоны не было и следа.

Я посмотрела на лица моих спутниц и объяснила:

— Старый восточный трюк для отвлечения внимания. Я слышала о нем в Трое. Это умеют хабири, и в Черной Земле его знают…

— Что же ты собираешься теперь делать? — спросила Хтония.

— То же, что и раньше.

— Ты что-нибудь поняла из этого бреда? — полюбопытствовала Кирена, когда мы поворачивали назад.

— Только то, что они не собираются нам мешать. Атланты — их противники, а к нам они не враждебны.

— Но, несомненно, эти люди со… Змеиного Болота следят за нами, — сухо заметила Хтония.

— Это нетрудно. Мы не скрывались. И при штурме крепости шума было предостаточно.

— Однако они не стали и помогать нам.

— Что ж, будем поступать так, как будто ее не было, — рассудила Кирена. — Я не очень верю в предсказания чужих жриц, даже если они клянутся именем Богини. — Она пожала плечами. — И что же будет со змеей, если она проглотит Солнце? Солнце сожжет змею.

Через пять дней вернулся Келей с лазутчиками. Приплыл на лодке и высадился в бухте у крепости. Их сразу же препроводили ко мне, и я распорядилась о еде и питье. Келей с наслаждением вылакал кратер охлажденного пива, который ему преподнесла Мегакло, и приготовился рассказывать.

— Чтоб долго не трепаться! Все было, как ты предвидела. Они добрались до рощи и начали рубить плот. Командовал этот подонок Аглибол. Говорили они на своей тарабарщине, поэтому ни я, ни парни мои их не поняли. Но, глядя на них, языков знать не надобно. Значит, возились они целые сутки, веревок у них не было, оплетали бревна обрывками располосованной одежды, ветками и лианами. А мы на них любовались. Дали отвалить от берега, отплыть подальше, а потом подались вслед на лодке. Не знаю, видели ли они нас, думаю, что нет — волна была довольно сильна. Им больше заботиться надо было, как на плаву удержаться, чем по сторонам головами вертеть. И длилось это без малого три дня, хорошо, что мы мехи с водой прихватили, иначе бы росу утреннюю пришлось сосать. А на третий день ветер стих… — Он сделал паузу.

— И вы увидели остров.

Точно, — он, похоже, ничуть не обиделся, что я лишила его возможности красиво кончить фразу. Напротив, обрадовался, что я так быстро его поняла. — Погода была ясная, и мы увидели его у самого горизонта. Остров довольно большой. Посредине вроде бы гора, а вокруг — какие-то здания. В бухте, несомненно, есть корабли. Больше мы ничего не могли рассмотреть. И погребли назад — не хотели, чтоб нас заметили..

— Вы правильно сделали. Как ты расцениваешь расстояние до острова?

— Думаю, при попутном ветре дня за два дойти можно.

— Значит, не исключено, что они скоро явятся к нам в гости?

— Так зачем, убей меня Богиня, ты их отпустила? Все равно, рано или поздно, мы нашли бы этот остров! Ведь не из жалости же!

— Скажем, чтобы не томить себя ожиданием.

Он приоткрыл рот, явно желая сказать какую-то резкость, но затем решил попридержать язык при подчиненных и махнул рукой.

Я кивнула.

— Теперь вы можете отдыхать. Сегодня вас никто не будет тревожить… Если, конечно, атланты не нападут.

Они только посмеялись, рассматривая атлантов как довольно неповоротливого противника..

Я вышла вслед за ними и уже во дворе остановила Келея.

— А теперь скажи мне то, что не решился говорить при остальных.

Он обернулся, дернул себя за бороду.

— Знаешь что? При всей своей удачливости ты — не более чем девчонка, играющая в войну. И за эти игры тебя не мешало бы высечь.

Я усмехнулась.

— Пойди, скажи это Митилене. По-моему вы с ней скоро споетесь.

Что- то пробурчав, он отправился на «Змею».

Я смотрела на море, видное сквозь открывшиеся для него ворота.

Где- то там, за лазурной волной, лежал остров, последний осколок проклятой и безумной Атлантиды. Успеют ли оттуда нанести удар, или мы упредим его?

Потом я подошла к лестнице, ведущей на стену. И тут до меня донесся гомон голосов.

Я обернулась. Ко мне бежал Архилох, один из самых молодых самофракийцев, почти мальчишка — о нем еще будет упомянуто в этой истории.

— Военный Вождь! Атланты!…

Но ведь море только что было чистым… И неужели я недооценила атлантов, и они успели так быстро собрать свои силы?

Однако следующие слова Архилоха все прояснили.

— Вернулись конные разведчики… К побережью приближается отряд… Такой же, как тот, первый…

— Далеко они?

— Половина перехода…

На сей раз я посмотрела наверх. Там, на башне все еще полоскался забытый всеми голубой атлантский флаг с солнцем.

— Догони Келея, — сказала я Архилоху, — и позови остальных кормчих.

И оказавшейся рядом Псамафе я велела созывать советниц.

Вы, конечно, уже поняли мой замысел. Теперь я решила обойтись без ненужной драки, предположив, что патрульный отряд атлантов еще не знает о падении крепости.

Мои люди уже отмечали, что разведка у них плоха, а горгоны вряд ли делились с атлантами своими наблюдениями.

Поскольку нам не было известно, каковы корабли атлантов, мы просто отвели свои от берега. Стражу на стенах переодели в доспехи из арсенала (длинноволосые надели шлемы, бородатых убрали с поля зрения). Штандарт, забытый нами с попущения Богини, был на месте.

И атлантский отряд, промаршировавший прямо в открытые ворота, тут же взяли в кольцо.

После двух столкновений с атлантами, когда они предпочитали смерть капитуляции, я считала, что и эти попытаются сопротивляться. Однако новый командир, угодивший в мою ловушку, оказался благоразумнее предыдущих. (Из чего вовсе не следует, что он был старше. Наоборот, он был намного моложе Аглибола, почти мой ровесник.) И поначалу, поняв, что его обложили, тоже настроился на безнадежное сопротивление.

Но когда он увидел меня, то как-то странно сразу успокоился (как я при виде горгоны). Словно встретился с кем-то давным-давно знакомым. И приказал своим людям сложить оружие. После того, как атлантов разоружили, их по моему приказу перегнали в одну из казарм. Я не хотела помещать их в темницу, мне это было не по душе. У нас в Темискире нет не только темниц, но даже обозначающего такое понятие слова. Я его выучила в Трое. Да, но у нас и некого сажать в темницу.

Я же говорила — мы никогда не берем пленных. Поэтому и советницы, и некоторые другие из моего народа были озадачены моими действиями.

А защитником их неожиданно выступил Келей, вернувшийся со «Змеи».

— Эй, женщины! Вы разве до сих пор не заметили, что милосердие Мирины — всегда начало какой-то новой хитрости? — заявил он.

Митилена с неохотой признала его правоту. Остальные промолчали, кроме Мегакло, которая вызывающе спросила, что будем есть мы сами, ежели я намерена кормить всю эту ораву? Возмущалась она, правда, больше для вида, потому что в припасах пока недостатка не замечалось.

Привели атлантского офицера. Помимо советниц, присутствовали Келей, Герион и Менипп. Они были нужны не в качестве переводчиков — офицер, как и Аглибол, понимал по-критски. Просто я решила попробовать новую линию поведения.

Этот человек был явно той же крови, что Аглибол — так же сухощав, светлоглаз, с красноватой кожей, какая бывает от загара у людей изначально беловолосых и светлокожих, с горбатым костистым носом и выцветшими бровями и ресницами. А отличался от Аглибола он, помимо возраста, тем, что был выше, крепче сложен и с лица поприятнее. Звали его, как он сказал, Ихи.

— Это что еще за имя такое? — вопросил Келей, но ответа не получил.

— А я — Мирина, Военный Вождь, — с наибольшим дружелюбием сказала я. — Это мои люди, у меня от них нет секретов. Мы не хотим вас убивать. Было бы разумно, если бы ты рассказал нам о своем народе и своей столице.

Он промолчал.

— Тем более, — продолжала я, — мне и так уж многое известно. Вы — народ Солнца из утонувшей Атлантиды. На побережье у вас есть цепь укреплений, а столица ваша на острове, в двух днях пути морем отсюда…

На сей раз промолчать хватило ума у Келея.

И тогда Ихи заговорил. Он многое рассказал мне и в последующие дни.

Меня поначалу это удивляло и в глубине души несколько коробило. Ведь он не производил впечатления человека, склонного к предательству. Впрочем, можно ли было назвать это предательством? Мне предстояло впоследствии осознать, что у большинства атлантов в крови заложено стремление к порядку. Кто-то решает за тебя, а ты подчиняешься, и все в порядке.

Ихи признал меня своим командиром, а остального не брал в голову. Тем более что причин для кровной вражды у нас не было — никого из его людей не убили и обращались с ними хорошо. А что он попался в ловушку — так надо быть умнее, это он соображал.

В сущности, он и вправду не рассказал мне ничего нового по сравнению с тем, что я уже знала от Аглибола и разведчиков.

Их остров назывался Керне. Он был форпостом первых атлантских колонистов, а теперь оставался их главной твердыней. Когда-то владения Керне простирались далеко вглубь материка вплоть до плодородных земель вокруг озера, которое называлось не то Трития, не то Тритония. Именно к этому времени относились тесные связи Керне с Черной Землей.

Подробностей Ихи не знал, как и всего того, что касалось истории — просто он кое-что смутно слышал.

Но затем местные племена атлантов оттуда вытеснили. Теперь атланты удерживали только узкую полоску земли вдоль побережья, которую на востоке ограничивали от земли Великие Мели. По ее протяженности располагались крепости. Их количество он мне не назвал, а я не стала давить, потому что это могли выяснить и мои разведчики.

Эта крепость называлась Элле. Пространство между ними патрулировалось военными отрядами, что мы и так уже знали. На Керне располагалась столица и окружавшие ее угодья пахотной земли. Правили в Керне цари, что нам тоже уже было известно. Нынешнего царя звали Хепри, Граждане Керне делились на благородных и низко рожденных. Обязанностью благородных становилась военная служба и служение Солнцу в храмах, низко рожденные делали все остальное — занимались ремеслами, земледелием и торговлей. Торговля, говорят, когда-то процветала, но, сколько помнил Ихи, она всегда была в упадке. Флот тоже был в упадке, хотя Ихи этого мне не сказал.

Благородные во флоте не служили. Служили они в гвардии, никогда не покидавшей царский остров, и в армейских гарнизонах на материке. Ихи сразу попал на материк. Моего знакомца Аглибола он тоже знал, похоже, недолюбливал, и слышал — правильно угадал Келей, — что тот попал сюда из царской гвардии за какую-то провинность, видимо, незначительную, поскольку жизни он не лишился.

Разумеется, были на Керне и рабы, но с ними никто не считался, так же, как и с женщинами. Даже с благородными. Даже со жрицами.

Кстати, родная сестра Ихи, от которой он, очевидно, и набрался знаний, тоже была жрицей.

Изначально атланты были народом светлокожим, светлоглазым и светловолосым. Теперь это считалось отличительным признаком благородно рожденных.

Это отчасти объясняло, почему Аглибол относился ко мне так злобно, а Ихи — наоборот. Я казалась им соотечественницей, предавшей свою касту.

Чтобы сохранить чистоту крови, атлантские аристократы не должны были смешиваться ни с простонародьем, ни с иноплеменниками.

В действительности же, как обиняками дал понять Ихи, дела не всегда обстояли именно так, и не все благородные соответствовали предписанному внешнему канону (может, поэтому они и брили головы — чтобы скрыть, что не все они такие уж белокурые).

Как уже говорилось, в давние времена Керне поддерживал тесные отношения с Черной Землей. Потом они прервались — по вине Черной Земли, в один голос утверждали Аглибол и столь отличавшийся от него манерой разговора Ихи.

В Черной Земле, возможно, сказали бы иное.

До недавнего времени у Керне были торговые связи с Критом, тамошние купцы имели в столице свой квартал. Но лет пятнадцать назад Хепри приказал этот квартал разгромить, купцов перебить, а корабли реквизировать. Объяснялось это религиозными причинами — ведь критяне преимущественно чтили Богиню, что казалось мерзостью верующим атлантам. Но, думаю, Хепри на истинную веру было наплевать.

Как сказал Ихи, Хепри почему-то упорно считал критского Идоменея своим личным врагом. К тому же критские купцы были богаты…

Крит уже перестал быть империей, способной послать карательную экспедицию, дабы отомстить за своих подданных. Теперь же Идоменею, увязшему под Троей, было и вовсе не до какого-то островка По соседству с Землей Жары. (Это уже исходя из моих све дений. Ихи слыхом не слыхал о Большой Осаде.)

Так или иначе, ни один корабль из внешних стран уже долгие годы не появлялся у берегов Керне. Пираты, видимо, предпочитали действовать в Архипелаге.

Я попросила Ихи поподробнее рассказать о Хепри.

Он замялся и сказал, что при дворе никогда не служил, царя видел лишь издали на религиозных церемониях и вообще… Но, можно сказать, что правит он круто, многие из его окружения открыли свои сердца Солнцу…

Я спросила, кто будет наследовать Хепри.

— У него нет наследников, — ответил Ихи. — Его сестра не родила ему детей, а близких родственниц у него не осталось.

— При чем тут сестры и родственницы, у вас же наследуют по мужской линии?

— В царском роду, — пояснил он, — принято жениться на родственницах. Лучше всего на сестрах. Чистота крови, понимаешь ли… И в Черной Земле такой обычай.

Об этом я знала. И не только про Черную Землю. Служители Благого Помысла, добирающиеся в наши края через скифов, проповедуют тот же обычай, как самый благочестивый и угодный богам.

— И вообще он не любит женщин, — добавил Ихи, не углубляясь в подробности, хотя гарнизонные сплетни на этот счет, несомненно, были ему известны.

— А если он умрет бездетным?

— Ну… не знаю. С чего бы ему умирать? Он еще не старик.

— А что у вас вообще бывает, если царь умирает бездетным? Кто выбирает ему преемника? Или он сам его назначает?

— Не знаю… — он совсем растерялся. — Да был ли вообще такой случай? Жрецы, наверное, в курсе. Но я не жрец…

Более охотно рассказывал Ихи о Керне.

По его словам, это был большой красивый город. Стены замыкали его в правильный круг. Множество прямых ровных улиц вели к Большой Пирамиде — главному храму, возвышавшемуся над всем городом (это ее Келей издалека принял за гору).

Другим выдающимся строением был Царский Дом. Он только назывался домом, на самом деле это целый квартал, обнесенный высокими стенами и рвом. Внутри ограды, помимо царского дворца, располагались Храм Царского Величия, который не мог посещать никто, кроме членов правящего рода, а также казармы гвардии.

Были в Керне и другие храмы, так или иначе относящиеся к почитанию Солнца, и Дворец Справедливости, почему-то не входящий в дворцовый комплекс.

Словоохотливость Ихи в данном случае объяснялась уверенностью, что, сколько он бы ни рассказал о своем городе, это не может последнему повредить. Керне, по его мнению, нельзя взять штурмом. Просто невозможно.

— Вы, наверное, храбрые воины, — вежливо говорил он, — и хитроумные тоже, но есть вещи, которые вы просто не можете понять. И никто не сможет. Например, «кровь огня»… И другое. На Керне есть такое оружие, перед которым не устоят целые армии. Гораздо больше вашей.

Он меня не запугивал. Он определенно был в этом убежден.

— Из самой старой Атлантиды? — уточнила я.

— Да, оттуда…

Больше я не стала задавать вопросов на этот счет. Никакое могущественное оружие не спасло Атлантиду от ее участи. Пусть себе считают свой город неприступным.

Пока что я, руководствуясь рассказами Ихи, а также покопавшись в папирусах прежнего коменданта — а там оказались не только записи, а схематические рисунки тоже, надо было лишь уметь их распознавать, начала набрасывать план города. Я не знала еще, как именно мне это пригодится, но верила, что пригодится.

Наши с Ихи беседы далеко не всегда проходили наедине. Обычно присутствовали Хтония, Келей и Митилена. Если первые двое слушали крайне внимательно, то у Митилены вид был крайне мрачный и подозрительный. Однако соображения свои она держала при себе. Лишь однажды высказалась, что Ихи, мол, гораздо хуже Аглибола — Аглибол хоть не прикидывался хорошим.

Все это сочеталось с другими заботами. Конечно, я отправила новых разведчиков — вдоль по побережью. Нерет первым из кормчих явился жаловаться на то, что корабли в плохом состоянии. Днища заросли за время перехода, и, пока у нас стоянка, надо чистить. Он был прав.

Самое время дать о себе знать горгонам, но от них ни слуху ни духу. Несколько раз я сама выезжала с разъездами, однако никаких следов горгон не обнаружила. Не знаю, как они умели сражаться, но прятались отлично.

Кроме того, я стала учиться у Ихи разговорному атлантскому, поскольку совершенно очевидно, что при дальнейшем развитии событий одним критским не обойтись.

И снова до ломоты в затылке пыталась разобраться в папирусах коменданта, и снова чертила план города и острова.

Пару раз я даже засыпала, уткнувшись носом в эти папирусы.

Мегакло расталкивала меня то с кружкой пива в руках, то умоляя попробовать какое-то исключительно вкусное блюдо из дичины.

Это действительно было вкусно, и я похвалила ее.

— Да не я готовила, — отмахнулась она. — Это Менот-фригиец.

— Да уж, что мужчины умеют делать, так эго готовить. Нельзя не признать.

— Некоторые мужчины, — уточнила она.

Я не стала вдаваться в рассуждения, какому полу больше присуще обращение с котлами и сковородками, а направилась на плац, где шли обычные утренние занятия.

Миновала лучников, упражнявшихся в стрельбе по мишеням, и присоединилась к фехтовальщикам. И через некоторое время заметила, что за мной наблюдает Келей. Я бросила меч в ножны и подошла к нему.

— У тебя есть ко мне дело?

— Никакого. Я только хотел сказать — зачем ты все время так напрягаешься? Расслабься!

Я не поняла значения последнего слова.

— Что значит «расслабься»?

Он вроде бы несколько озадачился.

— Ну, как тебе объяснить… Чтобы выстрелить из лука, что с тетивой нужно сделать?

— Натянуть, конечно.

— Верно. Но если тетиву натянуть слишком сильно, она ведь лопнет, да? — Очевидно, соседство со стрелками вдохновило его на это сравнение. — Поэтому тетиву надо время от времени ослаблять.

— Нет, Келей. Эта притча не про меня. Тетива не лопнет, скорее, лук переломится пополам, и обломки могут ударить стрелка.

Ему такое толкование не понравилось. Он отошел, бормоча: «Ты об этом с Митиленой толкуй…» и напустился на Архилоха, который мазал по мишени раз за разом.

— Ну, малый! Такому, как ты, остается совершить вещь невиданную — застрелиться из лука. А что? Если натягивать тетиву ногами… Впрочем, все равно промахнешься…

Почему-то я была уверена, что Келей этой своей затеи не оставит. И будет искать поддержки среди моих советниц. Разумеется, не у Митилены. Она хоть и терпит Келея, но ее ненависть к мужчинам вообще, кажется, не уменьшилась. Надо думать, он попробует переговорить с Хтонией, Киреной или Энно. Скорее всего, это будет Кирена, хотя не обязательно.

А как «расслабляются» другие, если применить слово Келея? В Темискире для этого существуют турниры, охота и выслушивание историй от Рассказчицы.

Кстати, я в звании Военного Вождя совершенно забросила свое основное занятие. Вот вернемся в Темискиру — наверстаю.

Что же до остального моего войска, то тут существуют разные средства. В первую очередь, еда. Причем кто-то будет есть, а кто-то, как Менот, готовить. Игры — кости и петейя.

Для некоторых, как я заметила, занятия ремеслами — тоже отдых.

И, наконец, любовь. Может, кто-то поставил бы ее в начале списка, ноя — в конец, хотя не вычеркиваю совсем.

Перебрав мысленно все способы «расслабления», я пришла к выводу, что правильно ответила Келею. Некогда мне расслабляться. Вот вернемся в Темискиру…

Я побывала на берегу, посмотрела, как идут дела на кораблях. Побывала в бараке у пленных. Я замечала, что самофракийцы в последнее время стали относиться к ним с меньшей враждебностью. Кто-то наладился болтать, и даже каким-то образом в кости режутся.

Я велела часовым не вмешиваться, но самим участия не принимать. И подумала, что если так пойдет дальше, можно будет разрешить им передвижение по крепости — Ихи ведь уже разрешено.

На следующее утро я поднялась на стену, туда, где наилучший вид на бухту. Я смотрела на наши корабли.

Люди Нерета постарались за эти дни, корабли можно хоть сейчас на воду…

Я заслышала шаги. Обернулась. И снова перевела взгляд на море. Я рассчитала не совсем верно. Келей вернулся вместе с Хтонией.

— Военный Вождь, — сказала Хтония.

С тех пор, как меня избрали, она редко обращалась ко мне первой. Только в самых крайних случаях. Ну, если и она начнет уговаривать меня «расслабиться», я, ей-Богиня, брошусь головой вниз с этой самой стены.

— Мы оба — я и Келей — смотрим за тобой. И видим одно и то же. Но он хуже тебя знает и неверно понял. Я ему объяснила. Да, так и должно быть.

Но ради одного этого они не стали бы приходить вместе. Что еще?

— Ты все время ждешь нападения атлантского флота и думаешь, как его отразить. Но я бы посоветовала нанести удар первой. Это ты не можешь расслабиться, другие ведь могут. Люди привыкают жить хорошо и безопасно, к твоей заботе, они перестают быть ударной силой…

Это было непохоже на Хтонию — такая длинная речь. Я внимательно слушала.

— И потом… Судя по тому, что мы слышали во время допросов, на Керне правит глупый и жестокий царь с плохой армией и слабым флотом. Все эти разговоры об «огненной крови» и «оружии древних» годятся лишь на то, чтобы отпугивать слабоверных…

— Они прогнили изнутри, — перебил ее Келей, — и готовы пасть к твоим ногам как перезрелый плод, стоит только разок тряхнуть их!

Я смотрела на море. Хтония и Келей встали рядом со мной. Они были как правая и левая рука, и мне не нравилась ни мысль эта, ни сравнение, хотя именно оно пришло мне в голову, когда мы уходили с Самофракии.

— Стащи с трона за бороду этого атлантского царька! — продолжал Келей.

Мне это неприятно кое-что напомнило. Хотя Келей был здесь ни при чем.

— Атланты не носят бород. Ты мог бы это заметить.

— Да, они скользкие парни, — рассмеялся он. — Но, когда нельзя отхватить бороду, можно оттяпать голову!

Я напомнила себе, что, если я не в духе, это не должно сказываться на принимаемых решениях. И все равно…

Я смотрела на корабли, на крепость, на плац, на казармы. Я слишком четко чувствовала, что от меня нужно. Что только от меня и нужно.

Хтония, конечно, знала меня гораздо лучше, чем Келей, но недостаточно.

— Завтра с рассвета — общий Совет, — сказала я и повторила: — Общий.

Так оно и было, однако накануне я успела побеседовать с Неретом и Киреной, чтобы не было излишнего изумления, по крайней мере, с одной стороны.

Назавтра я собрала полностью Боевой Совет, а также всех корабельщиков, Мегакло, Гериона, Митилену и Мениппа. Привели также Ихи. И все воззрились на меня.

— У нас сложилось неестественное положение, — начала я. — Не скажу, что опасное, но глупое. В крепости более двух сотен атлантеких пленников, которые ничего не делают, и с которыми ничего не делаем мы. Есть три возможности: оставить все как есть, перебить пленных или отпустить с миром.

— У тебя ведь уже начала складываться привычка отпускать пленных, так что же ты раздумываешь? — ядовито заметила Митилена.

Мегакло фыркнула:

— Если всех тут кормить, то скоро на даровые харчи вся Жаркая Земля сюда сбежится.

Нерет возразил:

— Так-то оно так, но мне не нравится рубить безоружных. Или не рубить, а скажем, топить…

— Мне тоже, — вставил Менипп. Разговор велся по-ахейски. Ихи понимал с пятого на десятое (у самофракийцев нахватался) и сидел, сжав кулаки. Если бы он только знал!

Диокл пожал плечами.

— Если бы мы могли их кому-нибудь продать… Но до Черной Земли далеко, а тащить на архипелаг — дело не окупится. У нас и так скученность на кораблях.

— Что скажет Боевой Совет? — спросила я.

— Вопрос о пленных Военный Вождь может решать единолично, — высказалась за всех Хтония.

— Так вот что я решила, — медленно начала я. — Помимо перечисленных вариантов есть еще один. Он ближе всего к предложению Диокла. Речь не о том, чтобы продать пленных, а чтобы их вернуть.

— Не понял, — сказал Келей.

— В непосредственной близости находится государство, с которым нам рано или поздно придется столкнуться, — терпеливо разъяснила я, — То есть мы уже с ним столкнулись. Но настоящей войны еще не было. Не лучше ли начать переговоры? Иными словами — мы сажаем пленных на корабль и в качестве жеста доброй воли передаем их этому Хепри. А дальше начинаем выставлять условия.

— Ну, знаешь! — возмутился Келей. — Когда я говорил, что пора начинать действовать, я вовсе не это имел в виду! Мы сразу выкажем этим нашу слабость!

— Или силу, — тихо сказала Энно.

Менипп кивнул.

— Он же сумасшедший головоруб! Ты забыла, что рассказывал Ихи? Тебя сразу прикончат вместо переговоров!

— Я что-то не припомню, чтобы Мирина говорила, будто сама собирается договариваться с Хепри, — усмехнулась Киана.

— А кто? Может, ты?

— Если Военный Вождь прикажет, то и я.

— Нет, — сказала я. — Не ты. Кирена! За ней, если ты помнишь, преимущественные права на эту землю.

— К тому же, — Кирена была не прочь потягаться в остроумии с Кианой, — мое имя звучит почти как название острова. В этом виден перст Богини.

— Условия наши будут такие — права на владение приморской полосой и прибрежную торговлю. Взамен мы беремся защищать их от горгон. — Или…

— Или мы возьмем все сами.

— А как Военный Вождь узнает ответ, если тебя… — Келей провел ребром ладони по шее.

— Она узнает его просто — вернусь я в срок или нет. Расстояние до Керна нам известно.

— Пойдешь на «Крылатой» с Неретом…

— Почему не со мной? — Келей возмутился. — Раз я против этих дурацких переговоров, так вы уж решили, что я струсил?

— Потому что ты мне нужен здесь, и потому что «Змея» — флагманский корабль. Нерет, на сей раз скученности у тебя не будет — вместо лошадей погрузишь пленных. Кирена, тебе, несомненно, понадобится военный эскорт. На твое усмотрение. Ихи, ступай к своим людям и объясни им, что их везут не на бойню и не в рабство, а домой. Потому что, если они не поймут и начнут сопротивляться, это отнимет слишком много времени.

Ихи встал, прижав все еще стиснутые кулаки к груди.

— Я никогда не забуду.

— Знаешь что, парень? — буркнул молчавший все утро Герион. — Тебе, по-моему, лучше остаться здесь.

Когда погрузка шла полным ходом, я послала Геланора за Келеем, который с кем-то бранился в бухте.

Он вернулся злой и еще больше разозлился, увидев вокруг меня весь Боевой Совет, за исключением Кирены.

— Что? Выставила меня дураком, а теперь еще будешь хлестать принародно?

— Келей, — мягко сказала я, — тебе объяснили, почему тебя задержали. Нерету путь покажет Ихи, а ты сам видел Керне. К тому же мы пойдем не прямо. Предполагается, что в ближайшие дни будет сильный туман…

У кормчего отвисла челюсть.

— Это значит…

— Это значит, что лук сломался, — сказала Хтония, — и обломки ударили.

Очевидно, он передал советницам наш прежний разговор.

— Обломки называются «Змея» и «Гриф», — пояснила Аргира.

Я думала, Келей кинется на меня с кулаками.

— Что ж ты меня раньше не предупредила?

— А чтобы ты шумел и орал погромче…;

Он сначала обиделся, но потом ему хватило ума сообразить, что раз он так любит нахваливать мою хитрость, не стоит дуться, когда эта хитрость оборачивается против него самого.

Он расхохотался.

— Каждый раз я напоминаю себе, что нельзя попадаться на приманку твоей пресловутой «доброты», и вот опять поймался на нее! Но, если пораскинуть мозгами — это красивое решение. Избавиться от них, и с выгодой. Может, твоей Митилене было бы и в радость порубить в куски этих бедолаг, но мне чего-то их жалко. И тем не менее — цели своей они послужат. Неплохая приманка! Точнее, предлог, чтобы выманить если не самого царя, то хотя бы его людишек из каменной скорлупы. И возможно, мы подоспеем достаточно быстро, чтобы выручить наших, и Нерету с Киреной не придется губить себя ради твоих придуманных переговоров.

— Ты снова ничего не понял, Келей. Я действительно собираюсь провести переговоры. На тех условиях, что я выставила. Но надо быть готовыми ко всему. И из вышеприведенного рассказа мой план, думается, вам уже ясен, и я не считаю нужным входить в подробности.

Я была уверена, что появление моего корабля у берегов Керне ускорит желание Хеп-ри ударить по нам. Удивительно, что он до сих пор не ударил. А в упадке его флот или не в упадке… Все равно два корабля могут не выстоять против него. Поэтому я решила увести корабли. А вот осаду — тут уж я на свой народ полагалась — крепость выдержит, по крайней мере, пока я не разберусь с делами на Керне. Поэтому мы вновь разделились.

Силы на берегу возглавила Киана, в помощь ей я оставила Никту. Из самофракийцев — Мегакло, Гериона и Менота, ну, и многих других, конечно.

На Керне отправились только отборные силы. Лошадей — как можно меньше. Никаких собак. И — вперед.

Мы отплыли на следующий день за «Крылатой», но дали ей два дня форы. Поэтому Келей повел корабли кружным путем.

В те дни, как и предсказывали корабельщики, держался прочный туман, но и Келей, и Диокл — оба показали свое умение. Хорошо, что за прошедший месяц они успели исследовать прибрежные воды.

Мели здесь были, как уверял Ихи, не только к северу, но и к югу, и как мы узнали впоследствии — весьма коварные. Но это в будущем…

Мы прошли вдоль берега к северу и свернули с противоположной стороны, откуда нас могли ожидать после появления «Крылатой».

На самом деле все получилось еще удачнее, чем я рассчитала. Я же говорила — у меня нет дара предвидения. Я прикинула, что Хепри пошлет свои корабли на нас после появления «Крылатой».

Так вот, он послал их за день до этого. Атлантские корабли тяжелые, и они прошли в тумане, чудом Богини разминувшись с «Крылатой». И уж конечно, не заметили нас, когда мы совершали свой простейший обходной маневр.

Атланты высадились в бухте у крепости и застряли там до той поры, пока я снова не сочту нужным о них упомянуть. Потом все это отнесли на счет моего гениального военного предвидения. На деле — чистое везение. Или, если угодно — еще одно звено в цепи случайностей.

Итак, царской флотилии в гавани не было. Лишь рыболовные лодки и суденышки. «Крылатая» на приколе выделялась среди них, как коршун среди воробьиной стаи.

— Вижу Нерета на корабле! — крикнула Аргира из смотрового гнезда.

Через секунду я его тоже увидела. Он махал нам рукой. Рядом с ним стояла Кирена.

— Они живы и вроде бы свободны, — сообщил Келей.

Я кивнула.

Как все мужчины, Келей обожал указывать на то, что и так очевидно.

— Труби: «Мы идем с миром».

Ихи не очень разбирался в атлантских морских сигналах. Но некоторые из его людей разбирались. А мои люди не зря точили с ними лясы и резались в кости.

— Какой-то странный ветер, — добавил Келей, пока наши гребцы входили в гавань. — Если будет гроза, то хорошо бы драка происходила на суше.

Он почему-то не сомневался, что драка будет.

А вот насчет погоды — это он был прав. Вдруг резко похолодало для этого времени суток. Хотя солнце светило необычайно ярко.

По мере приближения к причалу мы увидели еще кое-что. «Крылатая» была прочно прикована к причалу тяжелой цепью. Кажется, даже не бронзовой, а железной. У Менип-па, вечно жаловавшегося на нехватку металлов для своих поделок, сейчас бы разгорелись на нее глаза.

— Что я говорил… — процедил Келей сквозь зубы.

— Приготовьтесь к бою, — сказала я Мелайне, стоявшей у меня за спиной. — И просигнальте то же Хтонии.

С борта «Крылатой» спустили шлюпку, и Нерет с Киреной, а также двое гребцов съехали туда по канату.

Стало быть, они свободны в своих передвижениях. И все же, почему они так торопятся?

— Жулье, ворье и трусы! — завопил Нерет, едва его втянули на «Змею».

Причем, очевидно, он имел в виду не команду флагмана.

— А что у тебя украли? — ехидно осведомился Келей. Следом за Неретом через борт перевалилась Кирена. Когда она хотела, то вид имела чрезвычайно неуклюжий. Просто напрашивалась на обман.

Она отсалютовала мне. Келей и тут влез вперед.

— Переговоры были?

— Смотря что считать переговорами, — ответила она.

Я оглядела ее. Когда она вела себя эдак лениво-добродушно, значит, дело неважно. Может, даже хуже, чем я ожидала.

— С одной стороны, на нас не напали, не разоружили и подсылают к нам различных чинов. С другой — царя мы не видели, в город нас не впустили и держат здесь неотлучно, как приманку для вас.

— А наша приманка? Освобождение пленных?

— Приманка оказалась еще та! — Нерет сплюнул за борт. — Ее приняли, разжевали и проглотили. Они высадились в первый же день… А что было потом, мы узнали от того чина, который к нам приходит. Звать Непери, говорит через губу, и башка гладкая, как задница.

— Видишь ли, наш приятель Аглибол снова занял место в царской гвардии, — объяснила Кирена.

— Он здесь всем в уши надул, какой он храбрец, — опять вмешался Нерет, — и как он отважно бежал из варварского плена, уложив кучу злобных врагов…

— И тут совершенно не ко времени возвращается Ихи, — продолжала Кирена, — не потеряв ни одного человека, и начинает расписывать, какие мы хорошие и благородные. Разумеется, собирается суд скорый и несправедливый, и на следующее утро Аглибол обвиняет Ихи в измене, взяточничестве и трусости и уж не помню в чем…

— А солдаты?

— Ну, солдаты… Они же низкорожденные. Кто с ними будет разбираться? Солдат — в рабство, без суда. Судят одного Ихи.

— Каков приговор?

— Мы еще не знаем. Но ясно, что защищать его никто не будет. Нам, правда, сказали, что сестра его, жрица, пытается ему помочь, но женщин здесь никто не слушает.

— Когда вам это сказали?

— Вчера.

— Так… — Я обвела всех взглядом. — Высаживаемся на берег.

— Безнадежно, — сказал Нерет. — Ты знаешь, как она вчера лаялась с этой сворой?

— Было дело, — неохотно подтвердила Кирена. — Уж очень мерзко! И этот Непери выставляет свое превосходство. Мы, значит, грязные дикари, мразь болотная, змеепоклонники — а они великие и светлые, истинные сыны Солнца. Так я им и сказала: «Змея поглотит Солнце!»

— Высаживаемся на берег, — повторила я.

Да, такого я еще не видела. Я, конечно, догадывалась — по рассказам Ихи, по папирусам коменданта. Но догадываться — это одно, а увидеть…

Ни разу не видела вымощенной пристани. То есть я не так уж много к тому времени пристаней и повидала, но предполагала, что мощеных еще меньше. Если вообще есть. А эта была вымощена не булыжниками, а плитами, такими гладкими и ладно пригнанными друг к дружке, что это напоминало мне даже не двор крепости, а пол в каком-нибудь царском дворце. Убей меня Богиня! Да во фракийском Эноссе пол во дворце был гораздо хуже. С выложенной плитами пристани уходили вниз каменные молы-волнорезы, подобных которым я также еще не видала. Общим числом одиннадцать.

Величественное зрелище, особенно по сравнению с жалким состоянием флота. А пристань — или ее лучше назвать площадью? — тянулась до самых городских стен.

А стены! Сложенные из мощных каменных блоков, они превосходили «божественные» стены Трои, и на фоне небесной синевы казались ослепительно белыми.

Против нас возвышались могучие ворота. Они были покрыты сплошной каменной резьбой, довольно плохо сохранившейся.

Я уже привыкла по найденным рисункам к манере атлантов изображать предметы (совершенно отличной от фракийской и критской) и смутно разбирала среди этой резьбы очертания человека в пышной одежде, сидящего на троне, солнечных дисков и плывущих по волнам кораблей.

Тем временем в одной из створок ворот приоткрылась небольшая дверь, и оттуда выбралось несколько человек. Возглавлявшая их персона вполне соответствовала данному Неретом описанию. Только на голове у него был полотняный платок. Прежде виденные мной атланты на свои бритые головы надевали лишь шлемы.

— Непери и есть, — подтвердил Нерет. — А ворота они при нас полностью ни разу не открывали.

— Вообще-то это, должно быть, нелегко, — сказала я.

— Я поговорю с ними, — сказала Кирена.

— Хорошо.

Пока она направлялась к делегации атлантов, мои приближенные сгруппировались за моими плечами. Они шли навстречу друг другу. По странному совпадению обоих никак нельзя было назвать худыми. Но меня всегда поражала легкость походки у столь толстой женщины, как Кирена, как сон, как пузырек на воде. Как ни любила она прикидываться неуклюжей, но эта походка появлялась у нее в момент полнейшей собранности. Как сейчас.

На миг широкую физиономию Непери перекосило изумление. Видимо, прежде Кирена появлялась перед ним пыхтя и переваливаясь, как он сам. Затем он овладел собой. Заговорил брюзгливо и брезгливо, негромко, словно не особенно заботясь, услышат ли его.

Рядом стоял невысокий бледный человечек, не столь бледный, как чиновник, и не столь преисполненный достоинства — несомненно, переводчик.

Непери разыгрывал такое же гордое и богоподобное превосходство представителя высшей расы перед рабами и дикарями, что и Аглибол.

Правда, у тощего и малорослого офицера это получалось удачнее, чем у толстомордого чиновника. Хотя результат тот же самый.

Кирена отвечала ему благодушнейшей из своих улыбок — улыбкой для тех, кто не знал, что в бою она пострашнее волчьего оскала. Я мельком взглянула на своих. Что им атлантова спесь! Для Хтонии, Энно, Аэлло и прочих Непери значил то же, что таракан под копытом коня. А для самофракийцев происходящее было чем-то вроде ритуаль ной перебранки перед боем. Неприкрытая ненависть горела только на лице Митилены. Кирена вернулась к нам. Она по-прежнему улыбалась, показывая все зубы, но в глазах ее не осталось и тени смеха.

— Они отказываются вести переговоры с тобой, пока не казнят изменника. Говорят — это недолго. Вот подымется Солнце в зенит и напьется его крови…

— Подожди! Они сегодня казнят Ихи?

— Да. И его сестру.

— Сестра-то здесь при чем? — буркнул Келей.

— Обычай у них такой, — охотно пояснила Кирена. — Можно добровольно пойти на казнь вместе с осужденным. Вот она и вызвалась.

Митилена процедила сквозь зубы:

— Это вечное… женское… рабское желание принести себя в жертву за кого-то… Или хотя бы вместе с кем-то… В этом отношении мужчины умнее. Можешь себе представить, чтобы кто-нибудь из них отдал жизнь за нас?

Я не слушала ее. Я уже знала от Ихи, что такое «напоить своей кровью солнце», и как это делается. И еще вспомнилась мне Троя, где я в одиночку дошла до царской цитадели, и никто не встал у меня на пути.

— Стоять! — крикнула я по-атлантски. Удалявшийся к воротам вместе со своим выводком Непери медленно обернулся и застыл. Я направилась к нему. Впервые я услышала, как отдаются шаги моих сапог по каменным плитам Керне. Я знала, что мои люди вытягивают мечи из ножен и расчехляют луки. Но я до своего оружия даже не дотронулась.

— Слушай, раб! — продолжала я по-критски. — Передай своему хозяину, что я, Мирина, Военный Вождь по воле Дике Адрастеи, жду его здесь с любым оружием. Ставка — жизнь воина Ихи и его сестры, которых я беру под свою защиту. В случае предательства пусть пеняет на себя. И никакая кровь огня ему не поможет!

Голубые глаза чиновника не отрывались от моего лица.

— Я непонятно выразилась? — и медленно, но внятно повторила то же по-атлантски и добавила: — Пошел, раб!

Я вообще-то никогда не называю рабом свободного человека. И даже раба — рабом. Но это был еще тот случай… Непери повернулся и поспешил, переваливаясь, к воротам. Его жирные бока колыхались при ходьбе.

Кто- то из самофракийцев засвистел ему вслед, а Кирена крикнула на ломаном атлантском:

— Змея поглотит солнце!

Я досадливо мотнула головой. Что она привязалась к этой фразе? Не очень величественная получилась картина. И я не очень верила, что атланты выдадут мне Ихи или царь выйдет сражаться со мной. Но кто-то против меня да выйдет. А мне любопытно было, каким оружием этот (или эти) «кто-то» станет сражаться. И еще кое-что…

— Где у них портовая стража? — спросила я, вернувшись к своим людям. — Неужели все отсиживаются за стенами?

— Нет, — отвечал Нерет. — Они укрылись за молом. И ждут сигнала из башни ворот.

— Вы тоже ждите сигнала. Нерет, Келей, в любом случае со своими командами защищайте корабли. То же и Диоклу. Энно, готовь лошадей, Аэлло, Мелайна — помните, что я вам объясняла на корабле.

— Неужели ты будешь драться за этого Ихи? — спросила Митилена. — Он мог бы сам догадаться, что ждет его в родимом городе по возвращении. А теперь из-за его глупости ты ставишь на кон жизни преданных тебе людей!

Она была умная. Но ей еще многому предстояло учиться.

— Я буду драться за него. И еще мне нужно, чтобы открыли ворота. Ведь разбить их мы не сможем.

Время тянулось медленно, и мне казалось, что солнце совсем не движется по небу. Может, оно и в самом деле замедлило свой ход?

А Ихи и его сестру, должно быть, уже вели по ступеням Большой Пирамиды к плоскому жертвенному камню, с четырех сторон украшенному золотыми дисками с расходящимися лучами.

Наконец, ворота открылись…

Дальше начинается самая безумная часть этой истории. До сих пор, хоть она и полна всяческих случайностей и несуразностей, ее события укладываются в какие-то рамки. Но все случившееся в день высадки на Керне после того, как открылись ворота, превосходит самые дикие вымыслы ахейских рапсодов. Поневоле начинаешь думать, что где-то глубоко под этими выдумками погребена правда.

Итак, ворота медленно и тяжело открылись, и через них вылезло… выползло, выкатилось…

Я поначалу не могла подобрать слова. Я ожидала чего угодно — отряда тяжеловооруженных солдат, обученных хищников, обитых бронзой и войлоком колесниц… Но только не этого. Хотя колесница — это было ближе всего. Правда, колес у этого не было. Вместо колес… Нет, я не знаю подходящего слова, а слов, как вы успели заметить, я знаю много… Похоже на колеса, но не круглые, а какие-то бесформенные и словно рифленые. И это ползло на меня как жук, и спереди у него торчала труба, как жало у жука, хотя не бывает жуков величиной с холм! Или шатер… Но металлических шатров не делают. И окружено все это было снизу рядом беспрерывно крутящихся изогнутых клинков, как на мидийских боевых колесницах, да к Мидии все это не имело никакого отношения. От него несло раскаленным металлом, маслом и еще чем-то омерзительным. Оно было живое. И оно ползло на нас.

Талос. Медный великан. Вот что это было Такое.

И вот о чем не хотел рассказывать мне Ихи, так что понапрасну ему сегодня собирались вырезать сердце. О Талосах мы много слышали от критян, но недаром говорят «все критяне — лжецы». Никто из нас не верил, что такое может существовать на самом деле. Если это пришло из Атлантиды и если это был их Путь, то немудрено, что Богиня утратила терпение и обрушила море на их землю. Было в этом какое-то извращение, оскорбление самой жизни.

Оно ползло на нас. Медленно и неотвратимо.

Я повернулась к Хтонии, передала ей топор и взяла из ее рук копье.

— Я одна буду драться с Талосом, — сказала я. — Одна.

Никто из них не решился противоречить мне. Так бы поступила и Пентезилея — вышла бы на поединок с Талосом один на один, не колеблясь ни мгновения. Ее гордость, ее отвага и ее боевая ярость требовали этого. Но я — не Пентезилея. И я выходила на бой одна по другим причинам. Совсем по другим.

Я иду на Талоса с копьем в руках. Мой меч по-прежнему в ножнах — здесь с ним делать нечего. Мне не подобраться к нему близко — мешают крутящиеся лезвия. Я и не пытаюсь подобраться. Я испытываю его. Как только я оказываюсь на достаточном расстоянии, жало, или клюв, или хобот Талоса плюет в меня огнем.

Но я ожидала подобного и успеваю метнуться в сторону. В воздухе — отвратительная вонь, совсем непохожая на дым настоящего, честного огня. Снова огненный плевок. И снова я отворачиваюсь и отбегаю в сторону.

Талос тяжело разворачивается и ползет за мной. Со стороны это, должно быть, похоже на игру. Это и есть игра.

Я бегаю туда-сюда по портовой площади, а Талос бьет по мне огнем. Мне наплевать, что это некрасиво и негероично. Я должна выяснить боевые качества противника. И я должна увести Талоса от моих людей и моих кораблей.

Совершенно очевидно, что Талое действует не вслепую. Как он определяет мое местонахождение — зрительно, по звуку, по запаху? Я не знаю, есть ли внутри Талоса человек, который приводит его в движение, или это делается каким-то неизвестным мне магическим способом, на расстоянии. Это неважно. Важно сейчас другое — способна ли поворачиваться верхняя часть Талоса, где закреплен бронзовый клюв, или Талое может разворачиваться лишь целиком?

Да. Последнее. Вот почему площадь так гладко вымощена — так удобнее.

Я бегаю и бегаю. Исчерпаем ли запас огненных зарядов в брюхе Талоса?

Единственное, чего ему пока удалось добиться — это поджечь рыбачий баркас, вытащенный на пристань для починки.

Но Талосу не обязательно сжигать меня, он может меня просто раздавить.

Ах ты, медный великан, страж ворот! Твои хозяева, верно, считают — или ты сам считаешь — что сможешь заставить меня бегать до изнеможения?

Я мечусь и мечусь — по крайней мере, так должно показаться наблюдателю. На самом деле я целеустремленно веду Талоса в одном направлении. Потому что эта штука умеет считать только… как бы это выразиться — на одном уровне. А я — на нескольких.

Я зажата между Талосом и высокой стеной мола. Чтобы остаться в живых, вырваться из того угла, куда он меня загнал, я должна снова свернуть в сторону. Теперь я уверена, что внутри Талоса нет человека. Человек мог бы догадаться, что я задумала, но медный великан валит напрямую. Его клюв нацелен на меня.

Разумеется, это не удалось бы мне, если бы меня не тренировали с малолетства. Особенно Хтония. Я уже говорила — у нее это был коронный прием. И я не случайно взяла именно ее копье.

Прежде, чем Талос успевает ударить, я, оттолкнувшись копьем, как шестом, взлетаю на стену. А Талос не в состоянии остановиться и врезается в стену мола. Звон, лязг, бронзовый клюв — в сторону, часть лезвий, сверкая на солнце, разлетается по площади.

Прекрасно! Камни мола рушатся, но я успеваю перескочить на голову Талоса. На его вершину.

Со стороны кораблей до меня доносятся торжествующие вопли. Тоже оценили мою уловку.

Но Талое, звеня и скрежеща, начинает отползать назад! Чудовище изуродовано, но не убито.

Я копьем бью по башне, ищу уязвимые места, пытаюсь сдвинуть панцирь. Тщетно. Я сломала Талосу клюв, я неуязвима, но бессильна.

А Талос вновь ползет туда, где столпились мои люди.

Сверху я вижу береговую охрану у стены. Они не двигаются. Уверены, что Талос способен покончить с нами в одиночку.

Я вспоминаю смутную историю, как одна жрица Гекаты, родом из краев по соседству с нашими, убила Талоса.

Конечно, эта история тоже прошла через критян. У него, говорилось в той истории, вроде бы лишь одна жила, наполненная… критяне называют это «кровью богов», но, без сомнения, речь шла все о той же «крови огня». И жрица вырвала заклепку, которой эта жила крепилась.

А что такое «кровь огня», я уже давно догадалась. Гиркане это знают. И некоторые другие племена. Только никак не используют.

Но легенда рассказывала, что жрица ударила Талоса по левой лодыжке. Но у Талоса нет ног, а значит, нет и лодыжек. Но у него есть эти… колеса… Богиня их знает, как называть!

Я пригляделась повнимательнее и увидела узкую медную трубку, тянувшуюся от башни к левому колесу. Она была одного цвета с панцирем Талоса, поэтому я ее не сразу заметила. Слабое место должно быть внизу.

К счастью, в том месте над колесами вертящиеся лезвия частично обломились.

Я съехала прямо по этой трубке, ободрав ладони и колени. Подсунула копье под трубку и, действуя им как рычагом, попыталась ее сломать.

Не вышло. Этот способ не подходил. Тогда я вытащила меч и принялась рубить по соединению трубки с телом Талоса, уповая на то, что меч у меня достаточно острый, а удар достаточно сильный.

И это сработало.

Черная густая вонючая кровь Талоса брызнула фонтаном и залепила мне лицо. Я ухватилась за верхнюю часть трубки, чтобы не свалиться, но, видно, от моего удара там что-то ослабло, и трубка переломилась еще в одном месте. Тут уж кровь хлынула потоком, заливая меня с ног до головы, и я, скользя в этой черной жиже, все-таки шлепнулась со своей кромки, и, если бы остальные лезвия продолжали вращаться, меня бы мигом изрубило в куски.

Но они не вращались. Они замерли, беспомощно растопырясь. Остановился и сам Талос. Медный великан стоял, истекая кровью.

Я поднялась и пошла по площади. Мой люд, а точнее, самофракийцы, кричали и махали руками. Поток черной крови струился по мостовой.

Но я не была уверена, убит ли Талос. Поэтому вновь свернула и побежала туда, где догорал сожженный Талосом баркас. По пути я расстегивала перевязь меча. Затем стянула через голову рубаху и, подцепив ее копьем, сунула в огонь. Пропитанная черной кровью рубаха вспыхнула, как сухой, хворост. Я выудила ее и, снова отбежав, метнула на конце копья в черный поток, изливавшийся из Талоса. «Кровь огня» мгновенно занялась, и пламя побежало назад, к ране, откуда изливался поток.

Я отвернулась и пошла к воде. Мне не нужно видеть, что будет. Мне хотелось сейчас одного: немедленно смыть с себя черную кровь, покрывавшую все мое тело. Я была вся грязная, липкая, и смердело от меня хуже, чем от покойника.

Сзади раздался страшный грохот и треск, я услышала звон обломков металла, рушащихся на каменные плиты.

Но я не обернулась. Мне следовало попросить прощения у Хтонии за то, что загубила ее копье, но я ничего ей не сказала. Думаю, она меня поняла.

Люди кричали. Я подошла к причалу. Вода, как и во всяком порту, была не слишком чистой, но даже она лучше, чем черная кровь. Не выпуская из рук перевязи с мечом, я набрала в легкие побольше воздуха и прыгнула в воду.

Я уходила все глубже и глубже, вода обмывала тело, возвращала силы. Я перевернулась и пошла головой вниз, чтобы промылись волосы, не беспокоясь потерять сапоги, которые не успела стащить. Я коснулась песчаного дна. Оттолкнулась и ушла вверх.

Когда я вынырнула, Солнца не было. Стояла полная тьма, озаряемая лишь огромным костром на месте кровяного потока и обломков Талоса. И я еще хвасталась своим умением считать! От основания Темискиры не было такой глупой женщины, как я!

Ведь горгона мне все рассказала, все объяснила, все было указано в ее пророчестве, все сроки!… «Обновлением крови, обновленье Богини…» Ну и так далее.

Сегодня был сорок второй день с падения прибрежной крепости! Мне назвали точную дату полного солнечного затмения. Исходя из этого, я должна была строить всю свою стратегию. Я же пропустила все указания мимо ушей и положилась на собственные силы, и только чудом…

А, некогда! Пора ловить остатки удачи, пока она не ускользнула.

Я выбралась на берег.

— Корабельные команды — в порту! Остальные — за мной! Факелы! Макайте их в «кровь огня», пока не вся прогорела! И — вперед, пока не опомнились и не закрыли ворота!

Мне подвели коня. Хтония уже подавала мне топор. Я перекинула его ремень через плечо и вскочила в седло. Одеваться было некогда.

Пока мои люди вооружались факелами, я поскакала вперед, чтобы помешать страже закрыть ворота. Впрочем, меня скоро догнали.

То, что произошло за воротами, нельзя было назвать даже стычкой. Мы их просто стоптали. Они были слишком растеряны.

Угроза, что змея поглотит Солнце, превратилось в жуткое пророчество. О жрицах Богини часто говорят, что они и Солнце могут све сти с небес. Вообще-то это лишь поговорка, но многие в это верят. Может быть, верили и здесь. А Солнце — не забудьте — было их Божеством! И если на берегу все еще пылал костер, то в городе тьму разгоняли только наши факелы.

За воротами Керне мы разделились.

Я недаром столько времени рисовала план Керне и потом заставляла вникать в него Мелайну и Аэлло. Отряд Мелайны я отправила ко Дворцу Справедливости. Отряд Аэлло — к армейским казармам.

Сама поскакала вперед, по прямой, как стрела, главной улице Керне. На ней я бы не затерялась и без факелов. Мы гнали к Большой Пирамиде. Со мной были Хтония, Аргира, Митилена и большинство самофракийцев.

Мы гнали…

О, как мы гнали! В дне без солнца и в ночи среди дня…

Впрочем, зачем мне уклоняться в высокий стиль, это уже давно сделали атланты. Они превратили ту скачку по погруженному во мрак городу в песню, в сказку, в легенду о том, как огонь небесный покинул свои пути и превратился в женщину, чье тело источало свет, в руке она держала молнию, и звезды летели из-под копыт ее коня.

Совсем иначе звучит, чем: «На лошади ехала голая девка с мокрыми волосами». Но в песнях не упоминаются мои люди. А они выглядели похлеще меня со своими факелами, пропитанными «кровью огня», факелами, отбиравшими у ночи ее власть.

На самом деле почти никто из тех, кто складывал эти песни, видел, как мы скакали к главной пирамиде.

Атланты спрятались в своих каменных домах. Они боялись мрака, ночи, боялись всего, что нарушает привычный ход событий. И, как обычно бывает с людьми, они претворили свой ужас в поэтический вымысел.

Я мало могу сказать, что чувствовала, когда летела к Большой Пирамиде. Была некая доля злорадства. Атланты считали нас голыми и грязными варварами — и что они теперь перед этими варварами? (Правда, что до меня, я оказалась не столько грязной, сколько мокрой.) И одновременно я была довольна тем, что атланты отсиживаются в домах.

Мне не хотелось вести бой в стенах города. Погибло бы слишком много постороннего народа.

Когда я была в Трое, то прикидывала, как это могло бы быть. Получалась настоящая бойня. И тогда я решила по возможности избегать этого…

И все же оставалось смутное недовольство тем, что никто не выходит к нам навстречу, что не с кем обменяться ударами и отвести душу… Но все это было как-то побоку. Потому что основное дело — Большая Пирамида. Остальное не имело значения.

Она выросла перед нами потому, что так замыслили неизвестные строители. Тьма во тьме, но наверху горели факелы — единственные, какие я увидела в городе. Ступенчатая гора, уступы из тесаного камня, четыре лестницы, ведущие во все стороны света…

Я уже знала, как она выглядит. На вершине — каменная платформа с жертвенником, под ней — внутренний храм. Вдоль лестницы тянулись желоба, по ним, вероятно, могли бы лить в целях обороны горящую «кровь огня», но, верно, сверху им показалось, что нас слишком мало, и этого не понадобится.

Какие-то люди — храмовая стража, надо полагать — бросились на нас у низкого заграждения.

Мои самофракийцы радостно завопили, увидев, что дело не ограничится столкновением у ворот.

Я спрыгнула на землю. Кто-то тут же сунулся под мою руку, размахивая чем-то вроде молота. Он не успел увернуться. После Талоса человеческая плоть казалась странно податливой.

И все же я предпочла бы достойного противника в человеческом облике, а не медного великана. Но мне было некогда. Я раскидала каких-то, подвернувшихся на дороге, и предоставила разбираться с ними своим людям.

Времени не оставалось. Я побежала вверх по лестнице. Не знаю, с какой целью ступени сделали такими высокими, на высоте бедра. Каково шагать по ним коротконогим? И было их по девяносто одной с каждой стороны. Это я тоже знала.

Я бежала по этим ступеням. И не подозревала, что так тороплюсь. Что-то хрустело и ломалось под моими подошвами — кажется, ступени были посыпаны раковинами. Хорошо, что я не сняла сапоги, хотя в них и хлюпала вода.

Некто с криком бросился на меня сверху, но прыгнул так неудачно, что мой меч без всяких усилий оказался прямо у него в животе. На нем не было лат, мельком отметила я, выдергивая меч. Потому что мне было некогда.

И снова я бежала по этим безумным ступеням, не приспособленным, чтобы по ним ходили люди. Только жертвы. А я жертвой не бывала сроду. Потом ступени кончились.

Человека на краю, который пытался ударить меня факелом, я просто схватила за длинную хламиду и спустила вниз по лестнице. Не разобьется — пусть благодарит Богиню.

Другому врезала сапогом под дых, он покатился мне под ноги, я перескочила через него и оказалась на середине платформы.

И, наконец… Я не сразу поняла, что это они. Показалось, какие-то эфиопы или другие люди Земли Жары. Потом вспомнила, что тела жертв покрывают священной лазурной краской. Сейчас, в темноте, она казалась черной.

Двое людей, мужчина и женщина, распластанные на жертвеннике, руки и ноги прикручены сыромятными ремнями к укрепленным в камне бронзовым кольцам. Эти люди были еще более голыми, чем я.

На мне, по крайней мере, имелись сапоги, перевязь и шейный обруч.

И эти люди были живы.

Вскочив на жертвенник, я разрубила ремни и, подцепив мечом бронзовые кольца, вырвала их из гнезд — это оказалось совсем нетрудно — и бросила вниз. Они, звеня, поскакали по ступеням пирамиды. А потом я воткнула меч в щель между плитами, как подобает при поклонении Богине — меч на жертвеннике рукояткой вниз. И Солнце вернулось на свое место.

Главный покой внутреннего храма, располагавшийся под жертвенной платформой, оказался совсем небольшим. Мы все в нем едва помещались.

Это была квадратная полутемная комната, стены покрыты барельефами. Какие-то совершенно незнакомые мне звери и птицы, жуткие оскаленные морды и, разумеется, повторяющееся изображение солнечного диска.

Ихи с проклятиями (я еще недостаточно знала атлантский язык, но не сомневалась, что это были именно проклятия) плескался в бадье с водой — смывал жертвенную краску. Его сестра молча сидела в углу, кутаясь в шафранную занавесь, содранную со стены.

Я в это время слушала сообщения вестовых — Биа и Геланора, прибывших от Аэлло и Мелайны.

Кто-то из советниц, поднявшись, перебросил мне чистую рубаху — у Хтонии, видимо, оказалась в седельной сумке. Сама Хтония находилась наверху, наблюдая за городом с вершины пирамиды.

С лестницы, которая вела на жертвенную платформу, пробивался солнечный свет, и это было сейчас в храме единственное освещение.

Геланор сообщил, что Дворец Справедливости захвачен без сопротивления. Местные чиновники сдались на милость победителя, поскольку за мной, мол, несомненно, силы Неба и Солнца. Что же касается казарм, осажденных Аэлло, то часть солдат уже сложила оружие, другие продолжают сопротивляться, но довольно вяло.

— Биа, скачи обратно к Аэлло и передай — тем, кто сложит оружие, будет предоставлена свобода без условий и ограничений. — Краем глаза я заметила, как нахмурилась Митилена. — Геланор, передай Мелайне…

— В городе пожар! — послышался сверху голос Хтонии.

— Я пойду, посмотрю, — Ихи побрел наверх, отряхиваясь, как искупавшийся пес. Он довольно быстро оправился для человека, только что избежавшего мучительной казни.

Через мгновение он показался над лестницей.

— Так я и думал! Они подожгли рвы вокруг царской цитадели. «Кровь огня»…

«Они» — это были явно не мои люди.

— Геланор, передай Мелайне, чтобы оставила несколько воинов для охраны и шла к царской цитадели. Думаю, дорогу она найдет, особенно если рвы горят. Еще передай, что я подошлю подкрепление и скоро буду сама.

Ихи спустился вниз.

— Я хотел сказать… — начал он и смолк. Я посмотрела на него.

— Чиновники не умеют драться. А солдаты не станут отдавать свою жизнь за Хепри, если им не прикажут командиры. Но гвардия… царская гвардия — это совсем другое цело.

— Мирина одна убила Талоса, — фыркнула Аргира. — Неужели мы все не справимся с гвардией?

— Ты убила Талоса?! — Ихи понадобилось время, чтобы проглотить это известие. Но он его проглотил. — Даже если так, царская цитадель все равно окажется вам не по зубам. Это не то, что здесь. Это город в городе. Там самые мощные укрепления в Керне. И, вдобавок, сейчас они окружили себя огненной стеной. Нет, дворец штурмом не взять. И, в любом случае, вас слишком мало.

— Пусть даже нельзя захватить цитадель штурмом, — проговорила я, — но штурмовать ее нужно. Мы обязаны сегодня же взять дворец, не тратя времени на осаду. Иначе мы сами окажемся осажденными — внутри города. Этого нельзя допустить. Я обращалась к советницам, но отвечал мне Ихи.

— Если ты поведешь людей на приступ, то это будет самоубийство. Нужен какой-то другой выход. Говорят, под городом существует сеть подземных ходов, соединяющих главные храмы с цитаделью. Но нам, армейским офицерам, таких тайн не доверяют.

Поначалу мне казалось, что он отговаривает меня штурмовать цитадель ради своего города и своего царя. Мне все это представляюсь как-то дико, но я уже понимала отчасти его характер. Если я его командир, то, естественно, прихожу ему на помощь, а он, естественно, подчиняется мне. Нет, он не чувствовал себя предателем.

— Я знаю, где находятся храмовые подземелья, — неожиданно сказала девушка, до этого бессловесно сидевшая в углу. — И могу показать.

Она произнесла это по-атлантски, хотя весь разговор до этого велся на критском языке.

Я впервые посмотрела на нее. Она так и не смыла лазурь с лица, но потеки пота, а может быть, и слез, прошедшие по краске, превратили его в странную пугающую маску. Однако на лицо, которое эта маска скрывала, стоило посмотреть.

— Они хотели показать наши сердца Солнцу, — Ихет перешла на критский. Говорила она на этом языке хуже, чем брат. — Но Солнца не было.

— Ты знала, что будет затмение и о том, что казнь придется отложить?

— Просчитала по солнечным таблицам. И они могли бы знать, если бы не были так ленивы и тупы.

Значит, она тоже умела считать. И все-таки не могла быть уверена, что я успею их спасти или вообще решусь на это. Но легла на жертвенный камень. Добровольно. Расчет и самопожертвование… Удачное сочетание. На мой взгляд.

— Так, где начинаются подземелья?

В разных местах. Но главное — прямо здесь. Под Большой Пирамидой. Я приподняла лезвием ножа защелку решетки и отодвинула ее. Работала я, упираясь ногами в одну стенку колодца, и спиной — в другую. Затем, подтянувшись, откинула саму решетку (Железную! Богато они тут живут…) и вылезла наружу.

Ихи я отправила к Аэлло — убеждать солдат в казармах сложить оружие. В царской цитадели он бывал так же часто, как я, и ничем не мог мне там помочь.

Митилена, Хтония и часть моих людей должны были присоединиться к Мелайне у стен цитадели. Митилена казалась недовольной. Она сказала, что я отвожу им незавидную роль — отвлекать гвардию от внутренних покоев дворца, в то время, как настоящая драка произойдет именно там. Хтония не сказала ничего. Для самофракийцев, не успевших еще освоиться с нашими обычаями, особо было оговорено, что грабить дома по пути следования запрещается.

Ихет не солгала, что подземный ход, ведущий к цитадели, начинался прямо под Большой Пирамидой. По пути она рассказала мне, что некоторые подробности ей сообщили о подземельях в коллегии жриц, а остальное она выведала сама, копаясь в старых записях.

Мы сразу спустились вниз по лестнице, более удобной, чем та, что вела к вершине пирамиды, но и более запущенной. Вероятно, ею редко пользовались. И получилось, что города Керне в тот самый день, когда я его захватила, я так и не увидела, Вначале было темно, а потом мы шли под землей. Снова пришлось запалить факелы.

На стенах коридора были какие-то изображения — лица (или морды); полулюди-полузвери, кто-то кого-то убивал и ел. Но мне некогда было все это рассматривать.

Мы двигались быстро, почти бегом, наконец, мы дошли до развилки коридора.

Ихет сказала, что мы уже в пределах стен цитадели. Правый коридор, более широкий, ведет к Храму Царского Величия, соединенному напрямую с дворцом крытым переходом. Вообще-то посещать этот храм и совершать там богослужения право имеет только царь. Однако наличие подземного хода доказывает, что цари имели обыкновение тайно советоваться там со жрецами (а может, и развлекаться со жрицами, подумала я). Левый коридор, очевидно, ведет прямо во дворец, и для чего он сделан, Ихет не знала.

Я решила, что прежние жрецы тоже имели кое-какие привычки. И если лень и апатия, захватившая, по уверению Ихет, жречество Керне, докатилась и сюда… И если Хепри, которому наверняка известно о тайных ходах, не удосужился послать сюда гвардейцев…

Ихет я велела дожидаться у развилки, всем своим загасить факелы и пошла вперед.

Ход кончался квадратной площадкой. Из нее вела невысокая шахта, прикрытая решеткой. Мимо нее с равномерными промежутками взад-вперед проходил часовой. Я просчитала, что за время одного из этих промежутков успею решетку вскрыть. Так и случилось. Мы выбрались наверх в одном из внутренних двориков в южной части дворца, фасад которого выходил на север. Чисто сняли охрану и ворвались внутрь.

Большая часть гвардейцев находилась на стенах, а те, что встретились нам на пути…

Я уже сказала, что не умею описывать сражений.

Ихи утверждал, что гвардейцы сдаваться не будут. Они и не сдавались.

А мои люди скучали по настоящей драке. Ведь драться с утра приходилось в основном мне одной.

Так что же тут описывать? Разве что сам дворец. Он, честно говоря, доставил мне больше беспокойства, чем гвардейцы. К такому я готова не была. По-моему, дворец строили в состоянии пьяного бреда или надышавшись какого-нибудь дурмана. Я не хочу сказать, что построен он был небрежно или непрочно. Просто вызывал сходные ощущения.

Не знаю, чем руководствовались зодчие этого сооружения или те, кто приказывал зодчим. И все время, пока я рубила, колола, наносила и отражала удары, и отшвыривала тела с дороги, я не могла избавиться от мысли: «Зачем?» Зачем эти башни шире наверху, чем у основания, двери слишком большие или слишком маленькие для человеческого роста, и то же самое относилось к лестницам… А слишком узкие или слишком высокие залы, и навесные мосты без перил?

Я не могла представить цели, ради которой подобное нагромождалось в одном месте. Укреплению обороны это явно не служило. Да и для того, чтобы запутать посетителя, как это рассказывают, — вряд ли. Хотя, возможно, я ошибалась, и именно с последней целью все и было задумано. Просто у меня хорошая зрительная память.

Нет, ведь этот дворец до нас еще никто не захватывал. Может быть, это просто нужно… чтобы подавлять? Да, там еще оказалось много золота. Золото на стенах, на колоннах, на балюстрадах. Я предпочла бы, чтобы там было побольше прорубленных окон. Должно быть, золото ярко сверкало, когда зажигали все светильники, спущенные сверху на цепях, и факелы на кольцах (тоже золотых), вделанных в стены. Но сейчас они, эти золотые плиты, щиты и пластины казались просто тускло-желтыми.

Мы могли, бы столкнуться лицом к лицу. Они вышли из противоположной двери зала, в который мы как раз ворвались. Наверное, они хотели присоединиться к гвардейцам. А может, удрать через подземелья. Этого уже не узнать никогда.

Мои люди сообразили быстрей. Если раньше они дрались врукопашную, то сейчас взялись за луки, изготовившись к стрельбе.

Я сделала знак «обождать».

— На колени перед царем Керне! — закричал один из людей с той стороны, и я засмеялась. Потом бросила меч в ножны и перехватила топор.

Я сразу поняла, кто из них царь. И не потому, что на нем блестело больше золота. Просто судя по тому, что о нем рассказывали.

Это был человек, когда-то мощный и кряжистый, а теперь непомерно растолстевший и заплывший розовым жиром поверх мышц. Хотя эти люди называли себя потомками Солнца, кожа у Хепри была такой, словно на солнечный свет он никогда не выходил. Более всего в нем потрясала нижняя челюсть, мощная, совершенно квадратная, способная смолоть что угодно, и шириной своей соперничающая со столь же мощной шеей, которую ни перерубить, ни сломать почти не представлялось возможным. Из-под нависшего лба почти не видны узкие глаза. Волосы он брил не столь тщательно, как его офицеры, и они стояли на черепе короткой щеткой, более темной, чем позволяли их каноны, почти коричневой.

Я видела фракийского и троянского царей, я видела множество ахейских царей, царьков и вождей, но ни один из них не производил на меня столь сильного впечатления, как Хепри. Настолько сильного, что оставалось благодарить Богиню за крепкий желудок.

— Слишком молода, — сказал он. — Лицо, на которое второй раз не взглянешь. Много силы и много удачи. Мускулы, как бруски, и ни единой царапины. Ее еще ни разу не ранили.

Это он меня, стало быть, описывал своим приближенным. Как будто они были слепые. Голос у него оказался высоким и резким. И он совсем не был испуган.

Я подумала, что все решится быстро, и улыбнулась. Я ошибалась.

— Я предлагаю тебе поединок.

— А я предлагаю тебе поговорить.

— Ты опоздал, царь Хепри. Говорить тебе уже предлагали. Три дня подряд. Теперь поздно.

— Нет. Я выиграл три дня. Возможно, в эти самые мгновения мои корабли штурмуют захваченную тобой крепость.

— Возможно. Но я выиграла Керне.

— Это еще не доказано.

— Порт, казармы, Большая Пирамида. И убитый Талос…

— Ах, да, Талос… — поморщился он. — Вы, женщины, всегда ненавидели достижения науки… Но ты слишком самоуверенна. Твои варвары целятся в меня из дверей, а мои гвардейцы в тебя — с балкона.

— Да, но не забывай, что и в стенах, и за стенами дворца — мои люди. Так что моя смерть ничего не изменит. Участь города тебя, конечно, мало заботит, но…

— Что же я выиграю в результате поединка?

— Жизнь. Или чистую смерть, в зависимости от исхода.

— «Чистая смерть» — какое дикарское выражение…

— Потомок Солнца не снизойдет до поединка с дикой безродной шлюхой!

Знакомый голос. Оказывается, здесь был Аглибол. Он умылся, побрился, переоделся и стал неотличим от других гвардейцев. Однако Хепри не понравилось, что его перебивают.

— Заткнись! — сказал он и добавил неизвестное мне атлантское слово, о смысле которого я догадывалась.

— Но и ты должна понять его, — обратился он ко мне. — После пыток и издевательств, которым вы его подвергли…

— Что ж, если пытками и издевательствами называются учтивое обращение, обильная кормежка и разрешение вернутся восвояси…

— Не исключаю, — сказал он, а потом спросил: — А если я откажусь от поединка? Просто сдамся?

— Тогда ты потеряешь лицо.

— «Потеряешь лицо» — еще одно дикарское выражение. До чего вы все, низкорожден-ные, одинаковы…

— Но твоя судьба в руках моего народа.

— Вы — не народ! — Впервые он показал себя не таким уж обходительным. — Вас, как народа, не существует! Народ — это мы, потомки Солнца! А вы — плевок преисподней в лицо Солнцу!

— Но если вы поклоняетесь лишь Солнцу, зачем тогда нужны подземелья?

— Подземелья? Ты знаешь о них?

— А как ты думаешь мы сюда попали?

— Предательство… — Вдруг какая-то мысль оживила это ожиревшее лицо. — Ты признаешь предательство?

— Я признаю целесообразность.

— Раз так, нам нужно поговорить. По-царски.

— Я не царь.

— Зато я царь! — заорал он.

— Ладно, говори, только недолго. И здесь. И если у тебя наготове какой-нибудь подарок, учти — план подземных ловушек, и колодцев мне тоже известен…

Это я соврала. Я была, наверное, единственным человеком в Темискире, сумевшим это сделать. Потому что я была Рассказчицей историй и слишком много их знала. А истории подсказывали мне, что ловушки здесь обязаны быть.

Он сделал знак своим людям, чтобы отошли в сторону. И, не дожидаясь, пока они удалятся, спросил:

— Чего ты, собственно, добиваешься? — Этот вопрос можно было задать до захвата города, но продолжение было интереснее: — Ведь все равно вы обречены.

— Мы?

— Вы, женщины. Большинство в твоей армии составляют женщины, Не так ли?

Вот завел вечную песню, с тоской заметила я, и он, должно быть, заметил это по моему лицу и быстро продолжал:

— О, я много знаю о ваших женских божествах, обычаях, обрядах, гораздо больше, чем ты предполагаешь. Войны с Горгонами, критяне — это научит… И я сумел сделать выводы. Эти болота… эти подземные капища… пресмыкающиеся гады… барахтанье в грязи…судороги плоти… внизу… под чем-то… под кем-то — предопределяет подчиненность… Ты вообще-то знаешь, что на самом деле означает символ вашей богини — меч, воткнутый в землю?

— Знаю. И это тоже — означает. Ну и что?

— А вот что! Вы, созданные, чтобы подчиняться, замечательно умеете приспосабливаться к обстоятельствам. Просто гениально! Это единственное, к чему у вас есть дар. И сколь много он осложняет… Потому что в ином случае нас можно было бы вытерпеть. Если бы |Ы шали свое место. Но вы ведь ни за что не хотите его знать, вам обязательно нужно переходить границы. Лучше бы, конечно, вас вообще не было. Насколько стало бы все проще… и насколько чище. Ведь вы — грязь, а мужчины чисты! А поскольку вы есть, лучше бы вас, конечно, уничтожить. Всех! И я думал, как разрешить это с помощью достижений атлантской науки… Ты спросишь — а чем плохи старые, проверенные способы?… Я пробовал разные методы — на изменниках, на пленных… Они действенны, но как-то уж слишком неаккуратны. А я люблю чистоту и порядок. К тому же эти методы ненадежны. Всегда есть возможность кому-нибудь ускользнуть…

И тогда я поняла, что если другие благородно рожденные атланты, с коими мне приходилось сталкиваться, — просто напыщенные дураки, то этот безумен. Совершенно. И я даже не могла его в этом винить. Люди, живущие в таких дворцах, обязательно становятся злыми безумцами. Но сказала я только:

— Если ты царь, то тебе не подобает повторять своих, подданных. А я такое уже слышала.

— От Аглибола? Не стоит обращать на него внимания. Глупец, слишком возомнивший о себе. Не я повторяю его, а он — меня.

— Ну, хорошо… А как бы ты тогда продолжал свой род? И другие мужчины?

— Так это было бы уже после меня. Не все ли равно?

— Да, — усмехнулась я. — Стоило прийти на Керне хотя бы для того, чтобы узнать истинные мотивы твоего царственного правления. Расширить свои знания…

— А, ты ищешь знаний? Ты их получишь.

— Я получу их в любом случае, и без достижений атлантской науки.

— Снова голос дикарки… Ничего, дикость — это даже хорошо, немного дикости нам не повредит. Напротив, будет полезно. У меня достаточно приближенных, но все они скучные дураки… А у тебя, кажется, довольно широкий взгляд на вещи, судя по тому, что ты сказала о целесообразности, и не возмутилась моим словам… Ты многое понимаешь. С тобой может быть интересно.

— Это ты к чему?

До сих пор тебя несло наверх чистое везение. Но когда-нибудь оно кончится. Тебе нужна прочная основа для власти. Как и мне. Поэтому нам лучше быть вместе. И ради этого я постараюсь преодолеть свое отвращение к женщинам, а ты попытайся преодолеть свое отвращение к мужчинам.

— Я не испытываю отвращения к мужчинам.

— Ты хочешь сказать, что не считаешь меня мужчиной?

— Я сказала то, что сказала. Не более.

— Но…

— Хватит! Ты хитрый человек, Хепри, ты просчитал все возможности. Можно было испугать меня, оскорбить, убедить или купить. Ты перешагнул через первую и перепробовал все остальные. Но для меня существует лишь одна возможность.

Я подняла топор.

— Так! Ты, считающая себя умной, упустила еще один шанс с моей стороны. Я убедил тебя в том, что жирный болван умеет работать только языком. Мое оружие!

Один из офицеров подбежал и подал ему тяжелую шипастую булаву. Хепри легко подхватил ее, будто тростинку, и вскинул над головой.

— Оружие Солнца против оружия Тьмы! Все пошли прочь! — Он крутил и крутил булаву над головой, как Талое свои лопасти. — Все пошли прочь! Один на один! Поединок предводителей!

Темискирский топор — оружие Луны, а не Тьмы, но я не стала уточнять. Просто сказала своим:

— Делайте свое дело.

Несмотря на свои жиры, он оказался, сильным противником. Я и не ожидала, что он будет слабым.

Удар у него был мощный, сильнее моего, и мне давно не приходилось прилагать усилий, чтобы такие удары отражать. Кроме того, мне было интересно, топор против булавы — такого в моем боевом опыте еще не встречалось. Всегда полезно научиться чему-нибудь новому. Хотя здесь, как выяснилось, особо учиться нечему. За ним — мощь удара и тяжесть оружия. За мной — быстрота передвижения и техника боя. В этом я оказалась, несомненно, сильнее. И наверняка он тренировался не так много, как я. Да и опыта настоящей войны у него не было. Поэтому довольно скоро он начал отступать.

Я загнала его к маленькой арке, и он снова отступил.

Мы вошли в следующий зал, еще более высокий и длинный, чем предыдущий. Здесь тоже было пусто. Хепри по-прежнему отступал, теперь уже он отражал мои удары, а не я — его.

Что- то мне во всем этом не нравилось. Как будто поединок Пентезилеи и Ахилла повторяется в странно искаженном виде. Только из Хепри такой же Ахилл, как из меня — Пентезилея.

Может быть, он не отступает, а нарочно ведет меня к определенному месту? Ведь дотянуться до него, несмотря на ослабленную защиту, я по-прежнему не могу.

Не знаю, что было в начале — оглянулась я или краем глаза отметила глубокую нишу в боковой стене по правую руку от Хепри…

Оно летело вниз, скользя на тяжелой цепи, подобно тем, что я замечала в других залах — огромное ядро, утыканное металлическими шипами. Многократно увеличенный близнец вершины палицы Хепри. Уклониться с пути его полета было невозможно.

Зал не случайно такой узкий — почти коридор, если бы не высокий свод. Разве что уйти в стену — для того и ниша, к которой отступал Хепри. Он все-таки заманил меня в ловушку. С самого начала. Ведь для того, чтобы запустить эту махину, нужно было время. Для того он и задерживал меня. А словеса насчет «один на один» и «поединок предводителей» оставались лишь словесами. Достойно мужчины.

Когда надо, я умею думать очень быстро. А действовать еще быстрее. И все дальнейшее произошло гораздо быстрее, чем я об этом рассказываю.

Проведя обманный прием, я рубанула Хепри топором по ногам. Не уверена, что я их перерубила, учитывая их толщину, но кости сломала точно. Это был нечестный удар, подлый, но разве он поступил со мной честно? А затем прыжком влетела в нишу, которую Хепри планировал для себя. Теперь он не мог к ней даже доползти.

Думаю, что краткость ужаса, который Хепри испытал в последние мгновения своей жизни, вполне возмещалась его силой.

За нишей обнаружилась дверь. Я толкнула ее — она не была заперта. За дверью — прорубленная в стене лестница.

Рассудив, что делать мне здесь больше нечего, я стала подниматься наверх. И одолев крутой, но на сей раз вполне предназначенный для человеческих ног подъем, я выбралась на стену цитадели.

Поначалу мне показалось, что вновь наступило затмение. Потом я поняла, что это просто вечер — всего лишь вечер так давно начавшегося дня.

Мглу усугубляли клубы дыма, поднимавшегося над рвами. Ужасно воняло «кровью огня».

Нагнувшись над парапетом, я увидела, что от дворцовых ворот — одних из множества — надо рвом переброшен мост. Мои люди сумели как-то затушить огонь, или «кровь огня» просто выгорела. Стало быть, отряды отвлечения уже в цитадели. И дело близится к развязке.

Я прислушалась к доносившимся из глубины дворца звукам. Это были не только звуки боя. Ясное дело, раз я не разрешила самофракийцам грабить город, они могли отвести душу во дворце. Тем более что жалеть это сооружение у меня не было никакой причины. Внезапно я почувствовала, как сильно устала за этот день, и прислонилась к стене, ощущая, как тяжелеют руки и ноги, и как налипает к телу рубаха, еще недавно свежая.

Но колебание воздуха уловила и вяло отодвинулась в сторону. Дротик пролетел мимо и звякнул о плиты.

— А теперь достань меня, если можешь! — раздался сорванный голос.

Я с трудом повернула голову (мышцы болели, как проклятые). Передо мной высилась башенка, слишком узкая для того, чтобы там мог поместиться хоть один стрелок. Я сказала Хепри, что признаю целесообразность, но в этом дворце никакой целесообразности не было. Локтях в пятидесяти от меня красовалась точно такая же башенка, между ними горбатился мостик, на нем стоял Аглибол с еще отведенной для броска рукой.

— А, это ты, — без любопытства сказала я. — Ступай, отскреби от стены своего царя.

— Ну, попробуй, убей меня! — кричал он. — Достань меня! Иди сюда! Последний гвардеец последнего царя не сдается без боя! Вы, поганые рабы, уничтожили все, что было светлого в этом мире, так уничтожь и меня!

Я утомленно махнула рукой.

— Шел бы ты отсюда. Ты мне надоел.

Но он не уходил. Наверное, мечтал о поединке на горбатом мосту над горящим рвом, о поединке замечательно красивом и благородном… Звенящие клинки и рыжее пламя во тьме, последний гвардеец последнего царя убивает "гнусную варварку и гибнет сам…

А может, он просто был уверен, что я не смогу до него добраться. Ведь я не знала, как перебраться через эту дурацкую башенку.

Позади меня раздался топот. Я обернулась. Это был юный Архилох, о котором мне уже приходилось упоминать.

— Военный Вождь! — выдохнул он. — Дворец полностью захвачен! Гвардия побеждена! Но Хтония передает, что нужно уходить, потому что огонь из рвов уже перекинулся на внутренние постройки.

— Убей меня! — надрывался Аглибол.

Он надоел мне окончательно. И почему-то вспомнился мне Парис. Перевертыши. Насмешка…

— Много тебе чести умереть от женской руки! Застрели его, Архилох.

Юноша с готовностью извлек лук, достал стрелу из колчана, прицелился и выстрелил. Но стрелок он был хотя и старательный, да неважный. Стрела попала Аглиболу не в сердце, как положено, а в левое плечо.

Кажется, он совершенно не ожидал от меня подобного приказа, потому что перестал кричать, а замер, ошеломленно уставясь на стрелу, торчавшую в его теле.

— Ну, кто же так стреляет? — я зашла Архилоху за спину, чтобы поправить ему стойку. — Вспомни, как тебя учили. Позиция наискось. Направление ветра учел? Значит, целься левее. Теперь проверь натяжение. Стой, куда ты тетиву до плеча тянешь? И грудь зачем выпятил? Левое предплечье не сгибать. И голову на плечо не укладывай. Стрела — на уровне глаз, вправо от лука. Где у тебя право? А теперь — тетиву на полную длину стрелы — до мочки уха…

Аглибол поднял голову, и я впервые увидела ужас на его лице.

Я собиралась всего-навсего поучить парня стрелять. Но Аглибол явно решил, что я нарочно отдаю его неумелому стрелку, чтобы поразвлечься его, Аглибол а, мучениями. Наверное, такие развлечения дворцовой гвардии были здесь привычны. Иначе я не могу объяснить себе, почему Аглибол, все время, что яего знала, настроенный на красивую и славную смерть и готовый встретить ее лицом к лицу, дрогнул и побежал. Побежал, спотыкаясь, по мосту.

Все быстрее темнело, а мост был горбат и без перил. Человеку при таких обстоятельствах, особенно если он ранен, даже легко, надо соблюдать большую осторожность.

Не знаю, помнил ли об осторожности Аг-либол. Не знаю, помнил ли он вообще о чем-либо.

И он споткнулся и полетел вниз, туда, где за клубами черного вонючего дыма пылала «кровь огня», а точнее — черная, вязкая тягучая кровь земли, которую людям в здравом уме никогда не надо у земли забирать.

Таким образом, что бы там впоследствии ни говорили, на самом деле я не убивала ни Хепри, ни Аглибол а. Но их смерть была гораздо мучительнее той, которой я собиралась их предать.

ИСТОРИЯ, КОТОРАЯ ОСТАЛАСЬ НЕРАСКАЗАННОЙ.

ЕЛЕНА-МЛАДШАЯ

Хороший рапсод прекратил бы петь, во всех красках представив гибель царя. Он собрал бы выручку и удалился. Хороший рассказчик историй умолк бы, сообщив о решении отправиться на Змеиное болото, и ушел промочить горло, оставив слушателей пораз мыслить, что к чему. Потому что рапсоду важны победы и поражения, а рассказчику — причины и следствия.

Но есть те, о ком не поют и не рассказывают. Вовсе не по злому умыслу. И не потому, что петь и говорить не о чем — хотя кое-кто считает иначе. О них просто забыли. И в Промежутке, пока рапсод и рассказчик выпивают, приберегая про запас рыдания и насмешки, хвалу и хулу, в недолгой тишине пусть прозвучит детский голос.

Меня зовут Елена. Это в честь моей тети. Она — самая красивая женщина в мире. Так все говорят. Я ее никогда не видела, но все твердят, что моя тетя — как богиня. А когда при этом вспоминают про меня, то мама удивляется: «И этого поскребыша я назвала Еленой?»

А отец молчит, лишь смеется, когда пьяный. Моя мать — царица, мой отец — царь, значит, я — царевна, но меня так никто не зовет.

Правда, Эли тоже никто не зовет царевной. Одну Хрису. И она живет во дворце, а Эли — нет, только приходит и всегда ругается с мамой.

Эли и Хриса — мои сестры. Они уже совсем большие, не то что я. И отец у них другой, не мой.

Еще у меня есть брат, но об этом нельзя говорить.

Хриса красивая и добрая, а Эли — некрасивая и злая. Она ходит вся в черном и волосы стрижет под самый корень. И на всех кри чит, и со мной не говорит никогда, но бывает, когда видит меня, шипит разные слова, которых я не понимаю.

Хриса не хочет мне их объяснить, лишь гладит по голове и плачет. Я не знаю, отчего она плачет.

Может, потому, что отец у нее умер? Но ведь это было давно, и он оказался плохим человеком. Он стал вторым мужем мамы.

А раньше, совсем давно, у нее был другой муж, и она была царицей в другой стране. А тот, плохой, пришел и убил маминого мужа и их маленького ребеночка. Взял в руки и ударил головой о стену. Мне мама никогда об этом не рассказывала, но я слышала, как она сказала Эли, когда та кричала на нее.

Они не видели, что я прячусь в углу. Когда я узнала, как убили ребеночка, я всю ночь плакала.

Нянька Килисса позвала маму. Та пришла и сердилась из-за того, что я не сплю. А я не могла сказать, я боялась сознаться, что подслушивала. И она еще больше сердилась и называла меня плаксой и заморышем.

Мама никогда не плачет. Она большая, красивая и вся в золоте, даже глаза подведены золотым порошком (может, потому и не плачет) и волосы им посыпаны. Ее все боятся, и я тоже.

Но я рада, что тот человек умер. А если бы он и меня захотел ударить о стену, потому что я маленькая? А мамина сестра, в честь которой меня назвали, вышла замуж за брата того плохого человека. Но потом от него убежала. Если он был такой же злой, как брат, я бы тоже убежала.

Я не знаю, все люди такие злые, или только эти братья. Я еще много чего не знаю, и мне никто ничего не объясняет. И отец тоже. Я не люблю своего отца. Это плохо, да? Он все время кричит, что с ним никто не считается. А смеется, только когда пьяный.

А Эли смеется, лишь когда говорит, что вернется Орест. Это мой брат, который здесь не живет. Она говорит, что, когда Орест вернется, все будет хорошо, по справедливости, и всем воздастся.

Это красивое слово — «воздастся», и Эли перестает быть некрасивой, когда говорит его.

А остальные не хотят рассказать про брата и запрещают спрашивать.

Один раз я слышала, как отец с матерью шептались, а потом отец как закричит: «Тебе он ничего не сделает, побоится гнева Эриний, а со мной что будет?»

Я испугалась и убежала, а потом спросила у Хрисы, что такое Эринии. Она тоже испугалась и спросила, где я про это слышала. Я сказала. Она ответила, что Эринии — это Ночные, а остальное она объяснит после. Но не объяснила. Я ничего не понимаю.

Ночные пугают злых людей, а Орест хороший, правда? Правда?

Мне так надоело прятаться по темным углам, бегать по коридорам, а когда поймают, сидеть одной в темноте! Мне так страшно одной!

Братец Орест, приди и забери меня отсюда!

Сегодня они с утра оставили меня одну. Даже Хрисы нет.

А отец вчера снова напился и плясал во дворе.

Очень хочется есть, но я боюсь выходить. Люди бегают по двору туда-сюда. Как мыши. Только они не мыши, они тяжело топают и громко дышат.

А еще говорят, что есть Мышиный Бог, может, это он так ходит?

Мне страшно. Я хочу, чтоб все забыли про меня, и боюсь, что все забудут про меня.

Опять побежали. Я узнала шаги. Это шаркает нянька Килисса, а за ней — Эли, и еще два человека, я их не знаю.

Звон, словно бы щиты попадали со стен в зале пиров…

Кто это кричит так страшно?…

А это кричит мама: «Орест! Орест!» И Эли смеется, смеется, и тоже кричит: «Орест!»

Как хорошо… Значит, мой брат пришел. Теперь не надо бояться! Я расскажу ему, как его ждала, и он выведет меня отсюда на солнце. И все перестанут злиться…

Я бы кинулась ему навстречу, но у меня дрожат ноги, и спина занемела от холода каменной стены…

И — свет за дверями! Он — там…

Братец Орест, какой ты красивый!

Он протягивает ко мне руки, большие и сильные. Я бросаюсь к нему, и он хватает меня и поднимает, как отец никогда не поднимал. И говорит слово, что всегда говорила Эли при встрече со мной. Только он не смеется. Он поднимает меня… Братец Орест, что у тебя на руках?

Братец Орест, не надо! Мама!…

И даже Эринии не вспомнили о ней.

ЭПИЛОГ

Я сидела в своей комнате во Дворце Справедливости и скучала. А чтобы заставить меня скучать, надо потрудиться. Царский дворец порядком выгорел, но при желании можно было найти там помещение. И уже через пару дней после штурма Ихи спросил у меня разрешения послать строителей на ремонтные работы. Разрешение я дала, но в царский дворец въезжать не пожелала. Помимо прочего, это означало бы, что я провозглашаю себя преемницей Хепри, а я и не собиралась этого делать.

После захвата Керне прошло двадцать дней. В первые из них была масса хлопот, и я ожидала, что повторится история с Самофракией.

Мы взяли под контроль порт и все возможные пристани острова.

Собственно, с этой задачей прекрасно справились мои кормчие, а я осуществляла только общее руководство. Разумеется, я объездила весь остров в сопровождении советниц и, конечно, Ихи.

Тут надо отметить обстоятельство, до которого мне было недосуг при штурме и Затмении.

Керне оказался необычайно красивым городом, оказавшим на меня сильное впечатление. Я таких еще не видела.

Троянцы утверждали, будто их город строили боги, но у атлантов для подобного утверждения было гораздо больше оснований. Необыкновенно прямые и широкие улицы, как и портовая площадь, мощенные гладкими плитами. С военной точки зрения не слишком разумно и отражает высокомерие правителей, не способных представить собственное поражение, но в обиходе чрезвычайно удобно и глазу приятно. И белый-белый камень, из которого выстроено большинство зданий.

Это напомнило мне Темискиру, хотя между Керне и Темискирой не было ничего общего.

А самым красивым, хотя и несколько обветшалым зданием в Керне оказался Дворец Справедливости, хотя, ясное дело, это не главная причина, по какой я выбрала его своей резиденцией. В это белое с колоннадой здание на холме, по которому спускалась широкая лестница, по давнему обычаю мог прийти любой житель Керне. («Любой» — не совсем точное слово. Лишь мужчина, свободный и способный представить двух поручителей.)

При последних царях этот обычай тихо сошел на нет, потому дворец и обветшал.

Я решила возобновить обычай, хотя не думала, что это сразу принесет плоды.

Откровенно говоря, думала я совсем обратное. Я ожидала волнений на Керне. Все-таки это была не какая-то пиратская крепость, где после штурма просто не оставалось пленных, а довольно густонаселенный остров. И сведения, полученные мной при знакомстве с Аг-либолом, надежды не вселяли. Жители должны были нас здорово возненавидеть.

Полагаю, не стоит объяснять, почему. Я бы, например, возненавидела.

Но ничего подобного!

Чуть ли не на следующий день крестьяне и ремесленники принялись за работу, отрываясь от нее, только чтобы низко поклониться нам, когда мы проезжали мимо.

А во дворец являлось множество посетителей. Присягать мне. В основном из военного и жреческого сословия. Из-за этого держалась я все время настороже. Думала, что присяга — это предлог для возможного покушения.

Что касается родственников покойного царя, то Хепри сам избавил меня от этой головной боли, прикончив всех своих родичей собственноручно. Его сестра-супруга тоже давно умерла, и, похоже, не своей смертью. Значительная часть его гвардейцев и приближенных погибли при пожаре дворца.

Но в целом потери атлантов были не так велики, и я могла ожидать возмущения в любой час.

Так вот — ни возмущений, ни покушений не последовало. А публика, являвшаяся во Дворец Справедливости, хотела именно того, о чем заявляла — присягнуть мне.

Меня это озадачивало чрезвычайно. Ладно — Ихи, я как-никак спасла ему жизнь, но остальные мне ничем не обязаны. Правда, мне повезло, что Хепри, совершенствуя, видимо, свои методы уничтожения, а может, из чистой подозрительности — это, сказали мне, с ним часто случалось — недавно отправил на жертвенный камень несколько высших офицеров, чем, кстати, сильно облегчил мне захват города.

А жречество? Ведь я, мягко говоря, первым делом, ворвавшись в город, помешала свершиться священному обряду. Я не собиралась глубоко влезать в их религиозные дела, но человеческие жертвоприношения запретила сразу. А это должно было крайне им не понравиться.

Вообще-то при ближайшем рассмотрении эти служители Солнца мало походили на любителей кровавых жертв — тихие приличные люди с бритыми головами и в голубых одеждах — цвет, почитавшийся у греческого сословия священным.

Верховный жрец Керне отдал концы во время затмения от удара — он был очень стар, а его помощник и налетел на мой меч у подножия пирамиды.

Удачное совпадение — я не хотела устраивать казней. Кстати, хотя на Керне Солнце считалось воплощением мужского начала, здесь имелась и коллегия жриц, в которую входила Ихет.

Она почти постоянно присутствовала во дворце, отчасти из благодарности, отчасти потому, что я вменила ей в обязанность вводить меня в курс местных дел. Как и ее брата. И она действительно очень мне помогла. На Ихи она не слишком походила — не лицом, а характером. Она была явно умнее. И гораздо сдержаннее. В ней было нечто общее с некоторыми женщинами царских домов, которых мне приходилось встречать — но значительно более выраженное. Холодность. Мне это нравилось.

Она и объяснила мне, что жречество Керне не едино.

Между различными коллегиями шла непрекращающаяся борьба, и от благосклонности нового правителя многое зависело.

Перед Ихет, считая ее особо приближенной, они, вероятно, крутились еще больше, чем передо мной. Тем и объяснялось почти постоянное презрительное выражение ее лица.

Что до ее личных соображений по поводу возможных изменений в религиозной жизни острова, то она сказала мне следующее:

— То, что мы привыкли слышать о вере в Богиню и о том, что ей сопутствует — кровавых оргиях, детоубийстве, людоедстве, скотоложестве, полном безвластии, дикости и безумии — естественно, не может не внушать ничего, кроме отвращения. И большинство людей этому верят. Но в храмовых архивах я нашла некоторые записи по Криту, относящиеся ко времени, когда отношения между островами еще не были прерваны. И, насколько я поняла, никакой дикости и безвластия там нет. А ведь там исконно чтили Богиню — не знаю, как сейчас…

В ответ я процитировала ей отрывок одного из канонов Богини:

«Я — владычица всякой земли.

Я изобрела письмо.

Я дала людям закон.

Я отделила землю от неба.

Я указала путь звездам.

Я установила движение Солнца и Луны.

Я изобрела морское дело.

Я утвердила силу справедливости.

Я положила конец людоедству.

Я прекратила власть тиранов.

Я распоряжаюсь молнией.

Я побеждаю судьбу».

Она молча кивнула.

Я, кажется, не упоминала, что делали мои приближенные и что они думали обо всем случившимся. Впрочем, я бы не сказала, что Кирена или Келей о чем-либо задумывались. Они принимали происходящее как данность и не рассуждали.

Те, кого интересовала добыча, получили ее. Мы взяли личную казну Хепри, и в разграблении города не нуждались.

У всех было много дел.

Келей занимался флотом, к которому прибавились атлантские корабли, отозванные с побережья, Кирена — арсеналом. В помощь ей я дала наиболее толковых самофракийцев.

Кстати, тот Талос, которого выпустили, оказался единственным к тому времени исправным. Остальные стояли в арсеналах и не работали. Возможно, атланты могли бы их починить. Но я этого не желала. Все эти «медные великаны» должны были пойти в переплавку.

Кернийских ремесленников это только обрадовало, — они поняли, что при нас без работы не останутся. При этом моих людей поразило количество железных деталей в «медных великанах».

Менипп, возглавлявший весь этот отряд, явился ко мне, сияя воодушевлением, и предложил вещь невиданную — отковать для меня железные доспехи, единственные в Ойкумене. Таких и под Троей ни у кого из десятков царей не было.

Пришлось его разочаровать. Я сказала, что отродясь не носила доспехов и не собираюсь впредь. Пусть из железа делают мечи, а не доспехи.

Разумеется, я видела каждого из своих людей, занятых важными поручениями, постоянно. Или я к ним наезжала, или они являлись во дворец. Некоторые и находились во дворце в качестве охраны, которой руководила Митилена.

Вот с ней было не все гладко. Ей не нравился остров, не нравился дворец, не нравилось, что я принимаю здесь атлантов. Никому из них она не доверяла и с особым подозрением относилась к Ихи и Ихет. Причем, с братом держалась даже несколько лучше, чем с сестрой.

Меня это удивляло, поскольку мне известна была глубина ее враждебности к мужчинам.

Общество некоторых самофракийцев, — Келея, например, она за минувший год научилась терпеть. Однако Ихи к таким не относился. И, однако, Митилена как-то прощала ему то, что он существует. А вот Ихет она просто ненавидела. И я никак не могла понять, за что. Ведь год назад я спасла ее от нелепой смерти точно так же, как Ихет. Может быть, из-за того, что у Ихет, несмотря на то, что она побывала на жертвенном камне, не было — как выражалась Митилена — «опыта унижения»? (Как и у меня, но ведь ко мне она не испытывала ненависти?) А может, просто не могла понять, что Ихет от меня и от тех нас надо. Как Хепри не мог понять, что нам всем нужно от него. (Странно. С чего бы по мне вспомнился Хепри?)

Я уже говорила, что Ихет напоминала некоторых знатных троянок — Поликсену, например. Но это не значит, что те женщины, па которых она была похожа, водили со мной компанию. Водили как раз те, на которых она похожа не была. Ну, там все казалось ясным. Они — особы царского дома, а я — чужеземная наемница. Здесь же роли переменились.

И все же я — и Митилена — чувствовали, что Ихет ходит сюда не только из-за благодарности за свое и брата спасение.

Здесь прятался какой-то личный интерес. Я не пыталась узнать, какой.

В остальном все катилось, как Талос по прибрежной площади, хоть мне и не нравилось такое сравнение.

После того, как я с помощью Ихет и некоторых местных чиновников, владевших критским, вникла в свод кернийских законов, то не сочла нужным коренным образом его менять. Слегка поправить — это да, но не ломать. Собственно говоря, все неудачи последних лет правления Хепри происходили именно из-за того, что законы не соблюдались. Нужно было их выполнять — и все.

Постепенно обнаружилось, что у меня остается много свободного времени, которое надо чем-то занять. Правда, оставались еще хроники и архивы — то, что меня всегда влекло. Но это вам не свод законов, здесь нужно знать язык. А я, хоть уже более-менее освоила местную разговорную речь, убедилась, что письменность у атлантов чрезвычайно трудна, и на ее изучение уйдут многие месяцы. Читать хроники в переводе я не хотела. Оставалось по-прежнему полагаться на Ихет и присягнувших мне жрецов. А они ведь не рукописи, не всегда будут под рукой.

Так что я скучала. Даже хуже. Было мне до крайности тошно. И я только смутно догадывалась, почему.

Потом начали появляться посетители.

Пришел Келей с комендантом порта, Сокар его звали. Деловой мужик, хоть и часто кланялся, и не бритый, как местные аристократы, а лысый. Именно эта лысая башка удумала, как при помощи условных морских сообщений, посланных с курьерским корабликом, отозвать суда, мыкающиеся под стенами прибрежной крепости.

Когда они вернулись, им приказано было — устами присягнувших высокородных атлантов — сдаваться, и они сдались без лишнего шума.

За ними подоспели Ихи с Ихет. Явилась и молча уселась в углу Митилена. Причем видно было, что дело есть только у Келея с Сокаром. Брат и сестра пришли просто поговорить, а Митилена — потому что здесь были атланты, за которыми нужен глаз да глаз.

Поэтому я начала с тех, для кого разговор был важнее. Речь шла О захиревшей в последние десятилетия торговле с Критом. Хепри, как известно, в свое время ознаменовал восшествие на престол резней критских купцов и разграблением их подворья. После чего ни один критский корабль в гавань Керне уже не заходил.

Теперь обстоятельства изменились с обеих сторон. Я понимала, что независимо от исхода Большой Осады и того, вернется ли на свой престол Идоменей, Крит будет истощен и заинтересован в торговле не меньше Керне. Поэтому мы можем начать с выгодных позиций и выдвигать свои условия.

Я высказала свои соображения на этот счет, Сокар — свои. При этом я заметила, что из всех присутствующих, кроме Келея, внимательно слушает нас одна Ихет. Ихи не перебивал из вежливости, но скучал. Ему подобные материи были чужды.

Митилену, сидящую за колонной, было не видно и не слышно. Сокар же говорил дельно, хотя и вставлял «Дочь Света» после каждого третьего слова.

Так что мы разобрались довольно быстро. Сокар вновь поклонился, сверкнув лысиной, заявил, что все распоряжения Дочери Света будут незамедлительно выполнены, и они с Келеем удалились. Прочие остались. Это хорошо, что они остались. Нужно было проверить, верны ли мои соображения.

Но вместо этого я спросила:

— И что это за выражение такое — «Дочь Света»? Что вы так к нему привязались?

Ответила Ихет:

— Это вопрос, относящийся в равной мере как к титулованию, так и к религии. Как тебе хорошо известно, наши верования основаны на почитании Солнца. Все наши храмы, наши обряды, наши пирамиды (она произнесла это, не запнувшись) — посвящены Солнцу. Но вот приходишь ты. Приходишь с победой. А ты носишь двойной знак Луны, на шее и вот на этом — она указала на царский топор с его серповидным лезвием, стоявший за креслом. — Объяснить народу, что Луна оказалась сильнее Солнца? Это было бы полным ниспровержением всех святынь. Сделать вид, что ничего подобного не было — означало бы полную глупость. Однако и Солнце, и Луна — источники света. Если подчеркнуть их родство, а не различие, это может послужить спокойствию умов. А также праву. Поскольку ты отказываешься от титула царицы…

— Вы что же, эту кличку навечно на меня налепили?

Поскольку титул утвержден на общем заседании жреческих коллегий, можешь считать его официальным. Высокое положение правителя Керне должно быть очевидно. А сейчас Керне, несомненно, правишь ты.

— Вот этого я и не понимаю! Почему я правлю Керне? Ответьте вы оба. Почему вы сразу мне подчинились? Я понимаю — самофракийцы, я их не завоевывала, но вы! Я убивала ваших воинов, я опозорила ваших вождей, я поломала вашу гордость! А вы не сопротивляетесь и ведете себя так, как будто все правильно — все вы!

— Но почему бы и нет? — удивление Ихи, кажется, было искренним. — Твоя победа означает, что царь и его вожди оказались плохи. Но это не значит, что были плохи законы нашей жизни…

— Людям легче принять тебя и систему своих ценностей, чем менять обычаи, — вставила Ихет.

Я услышала, как презрительно усмехнулась в углу Митилена.

.- Все равно! Если бы мою страну захватили, я дралась бы до последней капли крови!

— Но наши люди больше, чем захватчиков, боятся беспорядков, — сказал Ихи. — Как только они убедились, что беспорядков не будет, они явились к тебе.

— Раболепствуя, — заметила Митилена.

Она впервые подала голос.

— Что касается рабства, — заметила Ихет, — то мы предпочитаем, по большей части, использовать труд свободных ремесленников и крестьян. Он выгоднее.

— Разумеется, — сказала я. — В Темискире и вовсе нет рабов.

Но про себя отметила, что это был хоть и вежливый, но укол в сторону ахейских и ост ровных государств, и Митилене нечего ответить. Тем более что она сама побывала в рабстве, о чем Ихет не знала.

— Ладно, кончим с этим. — Я повернулась к Ихи. — Расскажи мне лучше о горгонах. Я сама удивилась, почему задала этот вопрос. Не говоря уж о том, как был удивлен Ихи. Однако ответил незамедлительно, хоть и не очень уверенно.

— Это племя, с которым мы воюем уже много десятилетий, если не больше. Крепости на побережье — в основном для защиты от них. Они были построены, когда мы еще имели поселения на материке… Это кочевники, довольно храбрые, но не знающие правильного ведения войны и осады. Мы оттеснили их с побережья вглубь материка, но они не оставляют своих набегов.

Об этом говорить ему было значительно легче, здесь он был среди знакомых понятий, но все же что-то его смущало. Может быть, нелогичность — зачем держать крепости и гарнизоны на материке, если атланты там уже не живут? Хотя это вполне в духе Хепри. Кроме того, и крепостей-то всего три. Прежде Ихи от меня это тщательно скрывал, но теперь я знала. Или он не вполне точно излагает последовательность событий. Ведь Горгона говорила нечто прямо противоположное. Нет, это в порядке вещей, противники склонны все перетолковывать в свою пользу. Что-то другое…

— Но правят у них женщины?

Ну… вроде бы да. Но они не воюют, — быстро добавил он. — Во всяком случае, среди их воинов женщин я никогда не видел.

— Тогда с чего ты взял, что они правят?

Ихи посмотрел на сестру, как будто ожидая, что ответит она. Но Ихет промолчала, и Ихи пришлось отвечать самому.

— Есть у них такое место… священное. Называется Змеиное Болото. Там живут их жрицы. Говорят, что их повеления обязаны выполнять все вожди горгон.

— Это еще не значит, что они правят. У скифов воюют мужчины, правда, у некоторых племен это и женщинам не запрещено, а женщины возносят жертвы богам. Но власть принадлежит мужчинам. И правят цари.

При этой реплике Митилена вышла из-за колонны. Она заинтересовалась не меньше меня.

Обнаружить здесь, на Жаркой Земле, государство, управляемое женщинами — может быть, последнее из оставшихся, не считая Темискиры…

— Нет, здесь совсем другое, — сказал Ихи. — Судя по тому, что я слышал…

— Если пересказывать все сказки, что плетут о Змеином Болоте, — сухо оборвала его сестра, — не хватит и этого дня, и следующего.

— О чем же эти сказки, если свести их смысл воедино?

— Об их кровожадности.

Мне непонятен смысл, который вы, атланты, вкладываете в это слово. Аглибол называл кровожадными и нас, и горгон. Но мы вовсе не пьем ничьей крови, если это имеется в виду, хотя мне известны народы, которые ее пьют — те же скифы, например. Или речь идет о вызывании Сил путем пролития крови?

— Можно сказать и так.

— Тогда не вижу разницы с вашими жертвоприношениями Солнцу.

Они не ответили. Митилена улыбалась.

— Значит, точно об этом святилище, именуемым Змеиным Болотом, вам ничего не известно?

— Говорят, что оно совершенно недоступно непосвященным, и находится под землей. Якобы там, во мраке, происходят скрытые мистерии, позволяющие колдовать и проникать за завесу будущего. Говорят, что один взгляд посвященной жрицы может заставить человека окаменеть…

— Говорят, говорят, говорят…

— Одно могу сказать точно, — заверил Ихи, — по донесениям разведчиков ты можешь убедиться — болото там есть. И в змеях тоже нет недостатка.

— В змеях? Я посмотрела на свой щит, прислоненный к стене.

И все остальные тоже посмотрели на него. Вернее, на изображение змеи на щите. Горгона, повстречавшаяся нам в пустыне за побережьем, была в маске, украшенной змеями. Змея, издревле сопутствующая мистериям Богини…

Был еще какой-то оттенок у этой мысли, очень важный, но ускользающий от меня. Я взглянула на груду записей на столе, дощечки со счетами и планами, подумала о заботах, которые изо дня в день заполняют жизнь этого острова — суд, ремесла, делопроизводство… Неужели Пентезилея была права, и мой удел, мое прямое призвание — вести счета при каком-нибудь храме?

— Ты сумеешь пойти к Змеиному Болоту, и твоя змея послужит тебе пропуском, — произнесла Митилена.

Я кивнула.

— Я с тобой!

— Нет. Талос этого острова, который я завела, может работать дальше и без меня, но за ним нужно будет присматривать. Вы все останетесь. Я пойду одна. Я не хотела говорить об этом, но горгона, приходившая к нам, была ведь одна! И она предсказала нам победу.

Митилена должна была это понять. И, вероятно, поняла. Ихет встала:

— Не ходи на Змеиное Болото, Дочь Света. Зачем тебе стучать в ворота чужого храма, когда всегда есть распахнутые двери? Ты нужна на Керне. И теперь твой народ — здесь.

Впервые она осмелилась открыто возражать мне и в упор смотрела на меня светлыми глазами.

Говорил ли в ней вековой страх? Ведь аристократы Керне — я это прекрасно чувствовала-с презрением отзывались о ведьмах с болота и в глубине души их боялись. И в этих суевериях я узнавала отголосок клеветы, сопутствующей нам и окутывающей нас. Или Ихет действительно понимала что-то недоступное мне?

Сказала я, впрочем, нечто совсем другое. — Я свободна, Ихет.

— Так! И все же не ходи туда. Нет ничего хуже, чем идти за недостижимой мечтой. Это губительно для всех. Неужели ты не предчувствуешь?

Я довольно резко ответила:

— У меня никогда не бывает не предвидений, ни видений. Я не Кассандра и не Пентезилея. Я умею только считать.

Теперь я знаю, что Ихет была права, а я — нет. А может быть, и не так. Ничего не поделаешь.

Content

Наталья Резанова
Рассказчица историй

ПРОЛОГ

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ САМОФРАКИЙСКАЯ ПОБЕДА

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ ЗМЕЯ ПОГЛОТИТ СОЛНЦЕ

ИСТОРИЯ, КОТОРАЯ ОСТАЛАСЬ НЕРАСКАЗАННОЙ. ЕЛЕНА-МЛАДШАЯ

ЭПИЛОГ