Эрл Стенли Гарднер

«Дело сердитой плакальщицы»

Предисловие

Не так давно один человек, ехавший на автомобиле по скоростной дороге в Массачусетсе, увидел — или ему это показалось, — как другая машина несколько впереди него неожиданно свернула с дороги и исчезла.

Это было одно из тех мимолетных впечатлений, которые могут оказаться иллюзией; но на водителя это так сильно подействовало, что он остановил свой автомобиль в том месте и обнаружил, что травянистый берег резко обрывался у глубокой реки.

Он подошел к берегу и, действительно, глубоко в воде увидел красный отсвет задних фар автомобиля.

Была вызвана полиция, и с помощью крана автомобиль подняли на поверхность. Внутри его оказалось тело мужчины, водителя.

Доктор Ричард Форд, заведующий гарвардской школой судебной медицины и медицинский эксперт по бостонскому округу, провел вскрытие. Человек умер, захлебнувшись в воде, и внешне какие-либо другие причины отсутствовали. Не было никаких признаков сердечного приступа или чего-то другого, что могло бы вынудить водителя свернуть с дороги. Были, однако, косвенные указания на то, что водитель задумал самоубийство при обстоятельствах, которые создавали бы картину смерти «в результате несчастного случая», давая его наследникам право на двойное страховое вознаграждение.

Доктор Форд отверг версию самоубийства, несмотря на еще одну косвенную улику, говорившую в пользу этой версии, и полное отсутствие указаний на другие причины смерти. В тормозной системе автомобиля не было обнаружено никаких неполадок, способных объяснить этот неожиданный прыжок водителя в вечность.

Сторонники версии самоубийства раскритиковали доктора Форда за то, что ему не удалось, таким образом, установить причину смерти.

Доктор Форд, однако, будучи настоящим ученым, совершенно равнодушен как к похвалам, так и к критике со стороны общественности. Он руководствуется лишь собственной совестью, и совсем не важно, что могут сказать или подумать люди.

Итак, доктор Форд спокойно оставался верен себе.

Месяцев шесть спустя, ночью, другой водитель на том же участке дороги заметил, как ехавшая впереди машина неожиданно резко вильнула вправо, упала в реку и исчезла.

Вновь об этом было сообщено властям, вновь кран извлек на поверхность автомашину в прекрасном техническом состоянии, внутри которой был утонувший водитель без каких-либо других признаков насильственной смерти.

Затем провели тщательное расследование и установили, что в силу стечения обстоятельств, когда ехавший в перекрестном направлении автомобилист срезал свой путь по незаметной дороге среди снопов сена, приближавшийся по главной дороге водитель, увидев яркий свет передних фар, естественно, резко сворачивал вправо, думая, что выехал на встречную полосу. Скользкий травянистый склон, круто спускавшийся к глубокой реке, довершал трагедию.

В результате расследования доктора Форда на том месте был установлен предохранительный барьер, что позволило предупредить новые несчастные случаи.

Думаю, этот эпизод может служить типичным примером работы доктора Форда.

Если возможно говорить о существовании американской интеллектуальной аристократии, то доктор Форд несомненно является членом этой избранной группы.

Его отец — один из наиболее широко эрудированных людей, каких я когда-либо встречал. В нем нет никакой чванливости. Это практичный, твердо стоящий ногами на земле, симпатичный человек, в совершенстве владеющий самыми разнообразными и глубокими знаниями, какие может вместить человеческий мозг. Его мать — леди из Новой Англии, а для тех, кто знает Новую Англию, это исчерпывающая характеристика.

Доктор Ричард Форд — ученый, мыслитель и один из наиболее опытных патологоанатомов в стране. Собратья по профессии, которых я просил высказаться о его характере, выделяли верность этого человека — верность друзьям, верность профессии и науке.

Для меня было честью встретиться с ним на одном из семинаров по расследованиям убийств в Гарварде под руководством капитана Франс Г. Ли, замечательной женщины, чей вклад в судебную медицину и криминальные расследования только сейчас начинает приносить плоды признания и еще долго сохранит свое значение.

Наблюдать за доктором Фордом, проводящим вскрытие, — подлинное откровение. Его руки, столь искусные, что кажутся скорее частью мозга, чем тела, движутся с проворством, представляющим квинтэссенцию прикладного мастерства. Он знает, что искать, где искать и как оценивать то, что он находит. Это, без сомнения, один из самых ясных умов в сегодняшней судебной медицине.

Лично я считаю одной из его самых значительных заслуг собираемую им великолепную картотеку цветных слайдов. Он пользуется ими, когда его приглашают консультировать в различных концах страны.

Если обвинитель пожелает узнать, не производит ли контактная рана определенного эффекта вследствие расширения газов, то доктор Форд может выложить великое множество слайдов, точно воспроизводящих тип контактной раны, о какой идет речь. Если человека интересует, сколько внешних и внутренних улик оставляет в разных частях тела рана от небольшого колющего предмета, например приспособления для колки льда, доктор Форд тут же покажет цветные слайды, иллюстрирующие все разновидности такого повреждения.

Это обычные слайды, которые может оценить непрофессионал. Обвинителю же, который, быть может, хочет посмотреть на некоторые изменения в клеточной структуре почек вследствие присутствия сулемы либо установить, не вводился ли цианистый калий в виде облатки, доктор Форд продемонстрирует соответствующие слайды.

Как правило, книги по судебной медицине не принимаются в качестве подтверждения улик, но слайды, иллюстрирующие типичные случаи, обычно принимаются. Поэтому собираемую доктором Фордом слайдотеку трудно переоценить.

В «Деле сердитой плакальщицы» я веду речь о косвенных уликах, которые весьма непопулярны, но тем не менее представляют собой один из математически наиболее точных методов доказательства, известных человеческому разуму.

Косвенная улика безошибочна, если она полностью действительна. А плохую репутацию косвенной улике приносит неправильное ее толкование.

Это ошибочное толкование объясняется частично небрежностью следователей. Это также результат неумения некоторых следователей каталогизировать и сохранять все существенные элементы косвенной улики.

Слишком часто детектив на месте преступления делает вывод и затем лишь ищет улики в подтверждение этого вывода, предавая забвению действительно значительные элементы ценной улики.

Правосудие основывается на доказательствах, доказательства основываются на фактах. Работа, проводимая доктором Фордом, имеет такое большое значение, что я написал это предисловие как свидетельство уважения к нему как к гражданину, и я посвящаю эту книгу ему как другу.

Ричарду Форду, медику, директору школы судебной медицины Гарвардского университета, главному медицинскому эксперту графства Саффолк, Массачусетс.

Эрл Стэнли Гарднер

Глава 1

Белл Эдриан проснулась с чувством, что что-то явно не в порядке.

Свет полной луны струился через окно спальни, отбрасывая продолговатое золотое пятно на ковер, расплескиваясь у ног кровати. По положению теней миссис Эдриан догадывалась, что время далеко за полночь.

Она повернулась, постаралась взять себя в руки и заснуть, но ее мысли возвращались к Карлотте.

Напрасно ее разум боролся с неожиданным мрачным предчувствием. Карлотте был двадцать один год, достаточный возраст для горьких обид на любую попытку материнской опеки; к тому же Карлотта была либо дома, в постели, либо всего в четверти мили от него, в коттедже Артура Б. Кашинга.

Миссис Эдриан боролась с желанием заглянуть в спальню Карлотты. Если Карлотта проснется, это уязвит ее гордость, по молодости ей покажется, что с ней обращаются как с ребенком. И все же вот уже более трех лет Белл Эдриан вела битву с самой собой. Ее чувство материнской защиты попросту отказывалось сдаваться.

В семнадцать лет Карлотта была послушно внимательной, в девятнадцать — доброжелательно терпимой, в двадцать — нетерпеливой.

Сейчас, в двадцать один год, Карлотта хотела, чтобы все понимали реальность и определенность ее независимости. Она выросла. Ее мать была другом, товарищем, но уже не воспитателем и не сопровождающей компаньонкой.

Как ни старалась, Белл Эдриан не могла принять всем сердцем эту перемену. Она могла контролировать какие-то внешние проявления, но в глубине души оставалась, как всегда, покровительницей. Карлотта, даже совершеннолетняя, была все еще ее ребенком, нуждающимся в защите.

Белл Эдриан захотела узнать точное время, подумала вновь о Карлотте — и вдруг ее осенило. Она могла все выяснить, просто заглянув в гараж.

Она выскользнула из постели, накинула халат и мягкие тапочки, тихонько вышла через заднюю дверь к проезду для машины.

Дверь пустого гаража была открыта. Он неясно просматривался изнутри подобно черной, пустой пещере.

Миссис Эдриан взглянула на часы при свете луны. Как только она поняла, насколько было поздно, тревога охватила ее, а черные тени пустого гаража приобрели какое-то дополнительное значение.

Она медленно обошла дом сзади, в сторону северного крыла. С этой удобной точки был виден через бухточку озера коттедж, в котором Артур Кашинг проводил последнюю неделю своего отпуска. Сломанная лодыжка, удерживавшая его дома, была результатом несчастного случая десятью днями ранее, когда Карлотта и богатый молодой холостяк носились сломя голову на лыжах по крутым склонам Медвежьей горы. Поэтому Карлотта чувствовала за собой определенную ответственность и была в последнее время частой посетительницей в коттедже Кашинга.

Теперь, когда Артур Кашинг собирался возвращаться в город, было вполне естественно, что он мог пригласить Карлотту поужинать и посмотреть снятый им цветной фильм, полученный в тот вечер из города после проявки.

Миссис Эдриан убеждала себя, что, по современным понятиям, и время-то было не столь позднее. Она пыталась посмеяться над тревогой, с которой проснулась, над отчетливым недобрым предчувствием, от которого не могла отделаться.

Мерцающая вода озера, холодно сиявшая при лунном свете, отражала свет из окон коттеджа Кашинга. Этот свет казался теплым и ободряющим. Конечно же, все в порядке, и вот-вот фары автомобиля Карлотты пробьются через темноту по дороге к дому.

Миссис Эдриан поежилась от холода и от нервозного состояния. Она решила, что вернется сейчас в постель и вновь заснет. В конце концов, Карлотта уже не ребенок. Белл Эдриан должна лишь научиться самодисциплине и…

Откуда-то из-за озера вдруг раздался тонкий женский крик. Он был ослаблен расстоянием, но тем не менее нес в себе нотки отчетливого ужаса. Это был протяжный, высокий крик.

Миссис Эдриан подождала всего секунду, не повторится ли этот крик. Затем бросилась в свою спальню, скользнула в твидовую юбку, накинула жакет и, не потрудившись даже надеть чулки, сунув ноги в первые попавшиеся туфли, выскочила из дома.

Между ней и коттеджем Кашинга лежал рукав озера. Идя не по дороге, а по тропке вдоль озера, Белл Эдриан смогла существенно сократить путь.

Коттеджи стояли вдоль берега озера, который в свое время использовался лишь под фермы, но теперь все более становился известен как место зимнего отдыха. Попозже, когда на озере станет лед, здесь появятся конькобежцы и костры с котелками дымящегося кофе; пока же, в начале зимы, здесь катались на лыжах.

Здесь, на высоте более мили над уровнем моря, миссис Эдриан было трудно сохранять быстрый ритм, но она продвигалась вперед, полная решимости разобраться с этим криком, не важно, что подумает Карлотта. Кажется, он донесся со стороны коттеджа Кашинга, как раз через рукав озера. Звук был ослаблен расстоянием, но все же был тревожно отчетлив в холодной безветренной ночи.

Мороз расстелил под луной белое покрывало. Покрытая инеем растительность хлестала по голым ногам Белл Эдриан, спешащей по узкой тропинке. Запыхавшись, она дошла до коттеджа Кашинга.

Декстер К. Кашинг, банкир, держал этот коттедж как место для отдыха в течение всего года, хотя сын Артур пользовался им значительно чаще отца. Постройка была расположена в лучшем месте на выступающем в озеро полуострове. Док для моторной лодки, который использовался в летнее время, отбрасывал черную тень. Там же были площадка для пикника на кромке воды и обширное место для парковки машин перед гаражом в северной части.

Белл Эдриан заметила, что на окнах фасада занавески были опущены. Только боковые окна были незашторены. Огни изнутри дома бросали золотые блики на полузамороженную почву, а тени от рождественских гирлянд показались черными овалами внутри этих пятен.

Она взбежала по ступеням парадного крыльца и позвонила. Затем что-то внезапно ее остановило. Какую историю она придумает, когда дверь откроется? Надо ли говорить о крике? Каком крике? Откуда она знает, что крик доносился из этого коттеджа?

Картина того, что могло произойти, возникла в ее воображении. Она представила удивленное лицо Кашинга и выглядывающее из-за его плеча лицо Карлотты со сверкающими гневом глазами. Артур Кашинг мог и не заметить ее беспорядочного гардероба, но Карлотта заметит наверняка.

Весь тепло освещенный дом так и излучал привычную безопасность, как бы говорил о современных мужчине и женщине, дружески сидящих у камина. Вторжение растрепанной, встревоженной матери будет выглядеть так старомодно, так смешно.

Белл Эдриан решила искать спасения в бегстве. Она обошла дом, старательно держась в тени, надеясь, что Артур Кашинг примет звонок в дверь за шутку какого-нибудь бродяги либо за обман слуха.

Несколько бесконечных секунд миссис Эдриан пряталась за домом, ожидая, что послышатся шаги и на звонок откроют.

Но никаких шагов слышно не было.

Быстро переоценив ситуацию, она осторожно обогнула дом, выискивая глазами и не находя машину Карлотты.

Но она обнаружила что-то такое, что немедленно воскресило все ее страхи и опасения. Из освещенного окна северного крыла коттеджа падало на землю яркое золотое пятно. Двор был покрыт инеем, придававшим земле холодный, металлический отблеск. Но поблескивал не только иней. В свете от окна блестели осколки стекла. На белой заиндевелой земле виднелись два длинных черных следа от автомобильных шин. Видимо, недавно автомобиль выехал со двора. Следы от шин начинались с темного участка почвы, где запаркованный автомобиль не дал образоваться инею.

Миссис Эдриан осторожно прокралась вперед, чтобы разобраться, в чем дело.

Осколки стекла, лежавшие на земле, были словно оправленные в серебро зазубренные щепки, скорее всего куски толстого зеркала, разбитого вдребезги об оконную раму.

Само окно было также разбито, и осколки тонкого оконного стекла перемешивались с толстыми, серебряными осколками зеркала.

Миссис Эдриан не могла заглянуть в комнату, но зияющее отверстие разбитого окна, серебряные осколки зеркала на земле говорили сами за себя, и, охваченная мгновенной паникой, миссис Эдриан громко спросила:

— Что-нибудь случилось?

Ее голос отозвался холодным эхом.

Она вновь обежала дом в направлении парадной двери, лихорадочно надавила кнопку звонка, потрясла дверную ручку, заколотила в дверь, затем ударила своими слабыми кулаками по стенным панелям.

Пружинная задвижка замка прочно держала дверь закрытой изнутри.

Белл Эдриан вернулась к задней двери и, не переставая стучать, подергала ручку. Через секунду незапертая дверь вдруг распахнулась на хорошо смазанных петлях.

— Карлотта! — позвала она. — Артур… Мистер Кашинг!

Поскольку ответа не последовало, она прошла через кухню, открывая двери с панической поспешностью, которая уступила место леденящему ужасу, когда она оказалась на пороге комнаты, служившей, очевидно, кабинетом и спальней одновременно.

Там были лыжи, призы и трофеи, висевшие на крюках ружья, сабли и пистолеты, коллекция фотографий в рамках с автографами, кровать, а в центре комнаты — кресло на колесах.

Пол вокруг кресла был усыпан битым стеклом. Картина в рамке, превращенная в обломки, украшала оконный проем.

В кресле, нелепо осев, лежал мертвый Артур Б. Кашинг. Красная струйка образовывала зловещее пятно на шелковой рубашке мужчины, из темного круглого отверстия на груди кровь стекала на пол. У ног мертвого человека лежала открытая пудреница с разбитым зеркальцем и рассыпанной пудрой.

Белл Эдриан узнала эту пудреницу, даже не глядя на надпись, выгравированную на золотой поверхности. Эту пудреницу Артур Кашинг подарил Карлотте в день ее рождения.

Казалось, вечность стояла Белл Эдриан, глядя на неподвижное, с отвисшей челюстью тело в кресле, на разбитое окно и сломанную пудреницу.

Затем она принялась за работу.

Тщательно и спокойно, будто убирая кухню после обеда, она начала уничтожать все улики, которые могли бы связывать Карлотту со смертью Артура Кашинга.

Глава 2

Сэм Баррис снова и снова пытался разбудить свою жену.

— Ты слышала? — настойчиво спрашивал он. Она тихо похрапывала. Сэм Баррис взял ее за плечи и встряхнул.

Отличаясь крепким сном, жена что-то неразборчиво пробормотала. Сэм встряхнул вновь, и глаза ее раскрылись.

— В чем дело? — спросила она заплетающимся языком.

— Ты не слышала всего этого шума?

— Нет, — ответила та и тут же закрыла глаза. Баррис встряхнул ее.

— Что-то стряслось. Я слышал звон разбитого стекла и выстрел.

Миссис Баррис, всегда такая жадная до сплетен об отдыхающих на озере, начала с трудом приводить себя в сидячее положение.

— Откуда это доносилось?

— Вроде бы из коттеджа Кашинга, да и свет только там горит. Я выглянул в окно, но не видел, чтобы кто-нибудь там ходил.

Теперь миссис Баррис полностью проснулась.

— Подай мне халат, Сэм.

Сэм, стройный, гибкий, подвижный мужчина, подал жене тяжелый стеганый халат с кровати, а сам тут же свернулся клубком под теплым одеялом. Миссис Баррис надела халат и спустилась с кровати под скрип пружин. В этот момент послышался женский крик, протяжный и пронзительный, доносившийся, по всей видимости, из коттеджа Кашинга.

— Эти Кашинги, — проворчал Баррис. — Век бы их не видел.

Будучи когда-то владельцем всего берега озера, он поддался в свое время уговорам старшего Кашинга и продал тому две сотни акров.

— Они заплатили столько, сколько ты просил, — колко заметила жена. — Твоя ошибка, что ты не запросил больше. Как ты думаешь, что там происходит?

— Вероятно, то же, что и всегда. Откуда мне было знать, что он пожелает соорудить тут роскошный курорт? Я запросил в четыре раза больше стоимости участка. С фермера я бы столько не взял.

— И оставил сам себя в дураках, — сказала она. — С тех пор люди над тобой смеются. Как бы там ни было, теперь он наш сосед, и мы могли бы как-то ладить.

— У нас больше нет соседей, — проворчал Сэм, — только люди, владеющие собственностью по соседству.

— Сам виноват… Сэм, я видела свет в том домике через озеро, где живет женщина с дочерью.

— Миссис Эдриан? — спросил Баррис, в голосе которого на смену ворчливости появились нотки неожиданного интереса. — Подзорная труба у окна. Взгляни-ка.

Жена достала трубу с полки над окном.

— Интересно, миссис Эдриан слышала этот крик?

— Может быть. Холодно. Забирайся-ка в кровать. Жена приложила подзорную трубу к глазу, не обращая внимания на его слова. Как только она почувствовала запах скандала, никакая сила на земле не смогла бы оторвать ее от окна и от трубы.

— Да, большая суматоха на озере в эти дни, — фыркнула она. — Этот парень, Кашинг, принимает там женщин среди ночи. Ухаживания, конечно, изменились с тех пор, как ты катал меня на зеленой лодке твоего отца.

— Сейчас это уже не называется ухаживанием, — заметил Сэм. — А та чертова лодка постоянно протекала, — усмехнулся он. — Я таскал поэтому с собой банку из-под томатов, и к тому времени, как я занялся бы ухаживанием, лодку залило бы… Ради Бога, Бетси, возвращайся в постель.

Жена вновь проигнорировала призыв, оставшись сидеть у окна с трубой у глаза. Прошло минут пятнадцать.

— Кажется, Сэм, там окно разбито, и кто-то только что двигался. А ты-то что слышал?

Сэм Баррис зевнул и сонно произнес:

— Да ничего особенного. Я от этого проснулся — вроде выстрела, может, и выхлоп автомобиля, когда он не сразу заводится.

Миссис Баррис, большая любительница поговорить, начала беглый словесный огонь:

— Помнишь, как мы отправились на рыбалку в той лодке и нас застала гроза? Мы укрылись на старом сеновале, и ты забыл перевернуть лодку вверх дном.

— Я не забыл, — возразил сонно Баррис. — Просто она была чертовски тяжелая. И я не думал, что дождь будет такой сильный.

— Да, это был дождь так дождь. Сэм, ты все это забыл?

Ответом был тихий храп.

— Сэм! — позвала она. — Сэм! Проснись-ка и посмотри!

Это было сказано властным тоном, и Сэм послушно выбрался из кровати и подошел к окну.

— Взгляни-ка туда, — скомандовала она.

Они стояли вместе и смотрели через трехсотфутовый рукав озера, отделявший их спальню от освещенного окна в доме Кашинга.

— Кто-то действительно двигается, — сказал Сэм. — Ну и что?

Миссис Баррис вновь подняла трубу.

— Белл Эдриан, мать Карлотты. Ты не думаешь, что женщина в ее возрасте могла бы найти более разумное занятие, чем расхаживать в такой час по квартире холостяка? Можешь себе представить? Артур Кашинг встречался с Карлоттой, и вот теперь ее мать…

Сэм Баррис резко потянулся за трубой.

— Эй, да ты уверена? Жена оттолкнула его руку.

— Конечно, уверена. Думаешь, я не могу ее узнать? Я ее вижу ясно, как днем… Да, окно там разбито… Больше я никого не вижу. Она все еще ходит…

Он бесцеремонно выхватил трубу из рук жены.

— Сэм Баррис! — воскликнула она, отнюдь не лишившись от этого дара слова. — Что это ты так хватаешь вещи, да еще…

В голосе мужа появилась вдруг новая, резкая, властная нотка.

— Замолчи. Это может быть что-то серьезное. Дай, я посмотрю.

— Это мне нравится! Так вырывать вещи! Да кто ты такой?

Баррис ничего на это не ответил, сообщая лишь, что он видел:

— Ты права. Я не думал, что это возможно, и если бы ты меня не позвала…

Это смягчило ее.

— Конечно, я была права. Я вижу так же хорошо, как и всегда. Ну что там?

— Миссис Эдриан ходит там кругом, как будто что-то собирает… Как ты думаешь, почему окно разбито? Артура Кашинга нет и следа… Видимо, его нет поблизости и… Слушай, лучше мне сходить туда и посмотреть, все ли в порядке… Сколько сейчас времени?

— Откуда мне знать? Часы на кухне. Если хочешь, пойди и посмотри.

— А ты можешь взглянуть? Я занят, наблюдаю.

— Сходи ты, а я буду наблюдать. Сэм Баррис уступил трубу.

— Мне кажется, нужно что-то предпринять. Видимо, там что-то случилось.

Он начал одеваться.

— Может быть, одна из этих девушек дала ему по заслугам, — предположила миссис Баррис.

— Давно пора.

— Не говори так, Сэм. Ты идешь туда?

— Думаю, мне надо сходить.

— Кашингу это вряд ли понравится.

— Меня это не волнует. Это разбитое окно и этот женский крик…

— Это Белл Эдриан кричала, Сэм.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, я думаю, это именно так… Сэм, по ее поведению видно же, что она всем этим испугана.

— Да нет. Я думаю, кричала дочь, а она хочет теперь прикрыть ее.

— Пойди взгляни, который час. Я хочу знать.

Он взял фонарик, прошел через столовую в кухню, вернулся и сообщил:

— Половина третьего. Я пошел туда.

— Да, тебе лучше сходить.

— Никому не рассказывай, что видела миссис Эдриан там.

— А почему бы и нет?

— Потому что они хорошие люди. Чуть раньше ее дочь была там, и если что-то случилось… В общем, ты много болтаешь.

— Вот тебе раз! Кто ты такой, чтобы приказывать? Мне кажется, что если эта женщина крутится там с мужчиной десятью годами моложе, значит она пытается обойти свою дочь, и я имею право высказать свое суждение после того, как видела все собственными глазами.

— Ты только успокойся, — сказал он. — Сплетни разлетаются здесь слишком быстро.

— Сэм Баррис, да ты понимаешь, с кем ты говоришь или что ты говоришь?

— Эти Эдрианы — хорошие люди, — настойчиво повторил он.

— Но, Сэм, ты говорил, что слышал выстрел.

— Я слышал какой-то грохот. Думаешь, будь это действительно выстрел, расхаживала бы миссис Эдриан так спокойно?

— Это не спокойствие, Сэм Баррис, и если ее дочь была с Артуром Кашингом, зная то, что мы о нем знаем…

— Давай оставим их обеих в покое. Зная все это об Артуре Кашинге, мы понимаем, что пора было бы кому-нибудь что-нибудь сделать.

— Пойди посмотри, что случилось, Сэм. Может быть, она застала его с его троглодитскими приставаниями к ее дочери, и тогда, действительно, случилось что-то плохое. Явно нехотя Сэм Баррис пошел в чулан, надел теплое пальто, шапку и наушники.

— Можешь больше не топтаться на месте, Сэм, — едко сказала миссис Баррис. — Она ушла.

Глава 3

Миссис Эдриан, сердце которой все еще возбужденно колотилось от событий последних часов, дошла до пересечения тропинки с дорогой и повернула в свой двор.

Гараж был все еще пуст.

На секунду это озадачило ее, поскольку она думала, что Карлотта, видимо, покинула коттедж Кашинга сразу после того, как крик ужаса распорол холодное безмолвие ночи. На месте дочери она поставила бы машину в гараж, закрыла бы дверь и отправилась спать.

Сейчас же зияющая пустота гаража могла означать лишь одно: Карлотта решила искать спасение в бегстве. Это был самый бессмысленный, глупый поступок, какой она могла предпринять.

Ее же бегство было уликой. Бегство неизбежно укажет перстом подозрения прямо на Карлотту. Полиция узнает, что Артур Кашинг пригласил Карлотту на ужин, захочет побеседовать с ней и, обнаружив ее отъезд, тут же посчитает ее подозреваемой номер один. После этого самый искушенный адвокат вряд ли придумает версию, которую принял бы суд.

Миссис Эдриан задержалась ровно настолько, чтобы быстро оценить ситуацию. Бегство Карлотты можно было прикрыть, представить его как нормальный поступок, запланированный за несколько дней до этого, скажем, как поездку в город за покупками.

Это означало, что миссис Эдриан нужно было сделать две вещи. Она должна найти Карлотту до того, как полиция начнет разыскивать гостью Артура Кашинга, а еще нужно собрать чемодан дочери. По крайней мере, сумку с вещами на одну ночь, которая сняла бы с поспешного отъезда Карлотты подозрение в бегстве.

Миссис Эдриан влетела в спальню Карлотты, кинулась к шкафу и внезапно остановилась в удивлении, заметив какое-то движение на кровати Карлотты, освещенной лунной дорожкой, пробивающейся сквозь шторы.

Карлотта вскрикнула.

— Что такое, мамочка! Что случилось? — спросила она.

— Ты! — воскликнула миссис Эдриан.

Уже полностью проснувшись, Карлотта спокойно сказала:

— Естественно. А ты кого ожидала увидеть?

— Я… Ты давно уже дома?

— Боже мой, я не знаю. Уже порядком. А что?

— Машины нет в гараже.

— Я проколола колесо на полпути домой, поэтому оставила машину и дошла пешком. А теперь, ради всего святого, не говори мне, что ты беспокоилась, искала повсюду и…

— Карлотта, я никого не выслеживала.

— Я не говорила «выслеживала», мама, я сказала «искала».

— Ну, это ведь одно и то же. Карлотта сказала спокойно:

— Не будь старомодной, мама, и не надо защищаться. В конце концов, думаю, нелегко для матери осознавать, что ее ребенок уже вырос.

Миссис Эдриан включила свет.

— У тебя… У тебя ничего не случилось, Карлотта?

— Дорогая, прошу, не будем сейчас об этом. Миссис Эдриан подошла к стулу, на который дочь бросила свою яркую блузку. Мать взяла ее со стула, рассматривая разорванную ткань на груди. Карлотта вспыхнула:

— Мама, теперь-то ты выслеживаешь!

— Карлотта, я… я должна знать, что случилось.

— Хорошо, мамочка, ты сама об этом просишь… Я выросла. У меня красивые формы, и мужчины это замечают. Они предпринимают кое-какие шаги, в этом их натура. Боюсь, нам не удастся изменить их. Разорванная блузка может сама по себе быть ответом. Твоя материнская обеспокоенность была бы более к месту, если бы блузку не порвали.

— Я не об этом, Карлотта. Я хочу знать, что… что сделала ты.

Девушка ответила утомленно:

— Я сказала ему спокойно «нет» несколько раз. Я ясно дала ему понять, что действительно не желаю быть с ним. Затем, когда он стал серьезно настаивать, я показала ему хороший «свинг» и пошла домой.

— Ты дала ему пощечину?

— Черта с два, пощечину! — воскликнула Карлотта. — Я заехала ему по челюсти своей правой. Откровенно говоря, я ничего не имею против каких-то шагов со стороны мужчин. Мне это нравится. Мне нравятся также мужчины, способные оценить ответ «нет». Ладно, теперь ты достаточно осведомлена о моих личных делах, нам нужно расстаться ненадолго и постараться немного поспать, хотя я не думаю, что мне это сейчас удастся.

Миссис Эдриан опустила руку в карман своего твидового пальто и спокойно сказала:

— Вот разбитая пудреница, которую ты оставила. Голые ноги Карлотты мелькнули, когда она откинула одеяло и спрыгнула с кровати, дотягиваясь до халата.

— Где ты это взяла?

— В коттедже Артура Кашинга.

Лицо Карлотты потеряло всякое выражение.

— Боже, мама, ты была там? Миссис Эдриан кивнула. Карлотта, сжав губы, произнесла:

— Извини, но все это заходит уже слишком далеко, даже для матери.

— Так вот, — продолжала миссис Эдриан, — я обнаружила его сидящим в кресле на колесах с пулевым отверстием в груди, с твоей пудреницей на полу, с разбитым окном…

— Пулевое отверстие!

— Да.

— Ты хочешь сказать, что он…

— Да, он мертв.

— И что ты сделала?

— Я убрала все улики твоего присутствия там, по крайней мере я надеюсь.

— О Господи! — воскликнула Карлотта. — Выключи этот свет, — скомандовала она. — Не будем же мы всем показывать, что мы не спим. Ложись ко мне на кровать и давай все обсудим.

Глава 4

Холодный дневной свет поднимался серым покрывалом над озером. Первый слабый просвет на небе обозначил изломанный силуэт гор на металлическом серо-зеленом фоне.

Звонок у двери коттеджа миссис Эдриан неожиданно прозвенел длинно и пронзительно.

Мать и дочь при свете карманного фонарика, закрытого ладонями, испуганно поглядели друг на друга.

— Это, наверное, полиция, Карлотта, — прошептала мать. — Я думала… Я надеялась, что мы успеем собрать тебя и отправить. Ах, почему у нас не оказалось еще немного времени!

— Черт бы побрал этот прокол, — ответила Карлотта. — Если бы не это…

— Теперь запомни, — перебила миссис Эдриан. — Вы поругались с Артуром почти сразу же после ухода прислуги. Ты ушла домой, оставив его сидящим в кресле. Он даже не проводил тебя до двери. Он остался в угрюмом настроении. Ты поехала на машине и проколола колесо, поэтому оставила автомобиль и пришла домой. Ты планировала поехать…

— Но, мамочка, — перебила Карлотта, — они уже здесь. Не лучше ли вести себя так, будто я не собиралась никуда ехать?

— Дорогая, ты забыла об упакованных чемоданах.

— Поставим их в чулан.

— Они могут сделать обыск.

Звонок продолжал настойчиво звонить.

— Только бы Харви ничего об этом не узнал, — прошептала Карлотта.

— Но он адвокат, дорогая. Он мог бы помочь.

— Я не хочу помощи такой ценой, мамочка. У Харви честные, но отдаленные намерения… Я люблю его. Артур Кашинг был плэйбоем. Его намерения были нечестные и неотдаленные. Кажется, мне нравилось играть с огнем. Мамочка, тебе надо раздеться. Мы не можем больше не реагировать на этот звонок.

Белл Эдриан сняла туфли и осторожно прошла босиком.

— Иди ложись, дорогая, — сказала она, а затем, стараясь говорить сонным голосом, спросила: — Кто там?

Единственным ответом был настойчивый, прерывистый звонок.

— Секунду, — утомленно произнесла Белл Эдриан. — Сейчас накину что-нибудь.

Она постояла у кровати, лихорадочно освобождаясь от верхней одежды, затем набросила на себя халат и пошла к двери зажечь свет на крыльце.

Она увидела Сэма Барриса терпеливо стоящим на свету с покрасневшими от холода носом и ушами.

Миссис Эдриан, зевая, открыла дверь и спросила:

— Что… А, это вы, мистер Баррис! Что случилось?

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал Сэм.

— Как, в такой ранний час…

— Это очень важно.

— Ну ради Бога. У нас здесь беспорядок, но входите. Пройдите в ту комнату. Вам нужно обождать, пока я оденусь.

Сэм, казалось, чувствовал себя виноватым, когда усаживался на указанный миссис Эдриан стул.

— Так в чем же дело? — спросила она.

— Не знаю, как и начать, — произнес он, уставившись в пол.

— Видите ли, мистер Баррис, я думаю, что в такую рань у вас что-то действительно ужасно важное…

— Да. Вы знаете, у нас домик там, где…

— Да, я знаю, где у вас домик.

— И окна нашей спальни так расположены, что мы можем смотреть прямо в кабинет Артура Кашинга в его коттедже.

— Смотреть прямо в кабинет! — воскликнула она.

— Да вы находитесь на расстоянии городского квартала. Вы…

— Верно, мэм, где-то около ста ярдов. Но видно достаточно хорошо ночью, когда комната освещена, шторы не опущены, и слышно ночью хорошо и отчетливо.

— К чему это вы клоните?

— Артур Кашинг, — сказал он. — В общем, я не хотел бы, чтобы моя дочь что-то имела с Артуром Кашингом.

— Большое спасибо, — язвительно отозвалась миссис Эдриан. — Но, во-первых, современные дочери предпочитают жить собственной жизнью. А во-вторых, мне действительно не нравится, когда меня будят от крепкого сна, чтобы предупредить насчет друзей моей дочери. Ведь вы, как вижу, к этому ведете.

— Не только к этому, мэм. Видите ли, Артур Кашинг мертв.

— Мертв! — воскликнула она. — Артур Кашинг мертв?

Он утвердительно кивнул.

Секунду она не знала, что сказать, только встревоженно смотрела на него, думая, что же ему известно, стремясь подтолкнуть его в разговоре до той точки, когда сможет вытянуть из него все сведения. Но сделать это нужно так умело, чтобы он и не представлял, что из него это вытягивают, и не замечал у нее никакого интереса.

— Да-а, — протянула она. — Это крайне трагично. Это так неожиданно. Моя дочь, кажется, ужинала у него прошлым вечером. Они смотрели фильмы, так как из-за ноги Артура Кашинга не могли никуда выйти. Она рано вернулась домой и…

— Вам не нужно мне это объяснять, мэм. Вот что я пытаюсь вам втолковать.

— Может быть, вам лучше продолжать и все рассказать? Не волнуйтесь, говорите все прямо, мистер Бар-рис. В чем дело?

— Артуру Кашингу нравилось быть богатым джентльменом, когда он мог получить таким образом то, что хотел. Но когда ему это не удавалось, он показывал ужасный нрав и… Ну, он становился грубым.

Миссис Эдриан, сохранявшая полный самоконтроль, сидела абсолютно спокойно, ничего не говоря.

— Моя жена и я многое там повидали, — продолжал Сэм Баррис. — Мы слышали и разозленные голоса, иногда мы слышали и женские крики и… В общем, Артур никогда не затруднялся опускать штору в своем кабинете. Он наверняка думал, что на таком расстоянии никто ничего не увидит.

Миссис Эдриан все молчала.

— Но, — продолжал Сэм Баррис, — видите ли, мы давно живем на озере, и у нас есть отличная подзорная труба тридцатикратного увеличения, и видно очень хорошо.

— Подзорная труба! — отозвалась миссис Эдриан, стараясь скрыть испуг в своем голосе.

Он кивнул и затем продолжал:

— Пожалуйста, не думайте, что мы подглядываем, как это называют — «чрезмерно любопытствуем». Но, в конце концов, если слышишь женский крик поздно ночью и, выглянув в окно, видишь двух борющихся людей, ты должен убедиться, что все в порядке, перед тем как идти спать.

Сжав губы, она кивнула.

— У меня очень чуткий сон, — сказал Сэм Баррис. — А моя жена спит ужасно крепко. Нужно колотить ее, чтобы разбудить. Она похожа на многих здешних женщин. Они много болтают, поэтому я не рассказываю ей всего, что вижу. В первый раз, когда нечто подобное случилось, я разбудил ее, и она какое-то время думала, что нам надо бы вмещаться. А потом оказалось, что в этом не было никакой нужды.

— Что вы хотите этим сказать?

— Девушка вполне смогла постоять за себя, — сказал Сэм Баррис. — Поверьте, она влепила ему и вышла.

— Это было… какое-то время тому назад?

— Два или три месяца.

— Д-а, — произнесла она и рассердилась сама на себя за столь заметную нотку облегчения в собственном голосе.

— Затем, во второй раз, — продолжал Баррис, — все было иначе.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, девушка опять сопротивлялась. Я оделся. У нас нет телефона, и я собирался пойти позвать шерифа, а затем… в общем, кажется, ей это понравилось. Первое, что мы увидели, было то, что они целовались прямо перед окном. Мне как-то нехорошо было от мысли, что девушки могут на это клюнуть.

— Некоторые женщины — да, — заметила миссис Эдриан. — Может быть, она только играла. Вы… вы ее узнали?

— Я видел ее в трубу ясно, как днем, — сказал Бар-рис. — С тех пор она частенько возвращалась. Очень привлекательная девушка. Не знаю ее имени. Черные волосы и серо-голубые глаза… но… В общем, не думайте, что мы намеренно шпионим за людьми… Просто мне не нравится, что в округе есть такие люди, как Артур Кашинг.

— Это вы пустили его сюда, не так ли? То есть, простите, я хотела сказать, это вы продали ему землю.

— Я сам себя одурачил, — признал Баррис. — Конечно, я сделал глупость. У них был агент по недвижимости, который наврал мне с три короба. Этот парень толковал мне, что один человек хочет купить земли под сельское хозяйство; не какое-то большое хозяйство, а под ферму, в которую он хочет вложить деньжат и получить за это налоговые льготы. Ну, я и подумал, что у человека лишние деньги и что надо ему помочь. Я запросил за пару сотен акров цену, которая раза в четыре превышала настоящую стоимость, а затем уступил на будущее право купить остальную землю из такого же расчета — под сельское хозяйство.

— А потом оказалось, что покупателем в переговорах был Декстер Кашинг?

— Точно. И он не собирался заниматься сельским хозяйством. Он хотел строить курорт… Я думаю, это Артур навел пчелу на мед. В общем, они построили там коттедж, а затем объявили о своем плане насчет большого курорта. Поставили меня вот в такую ситуацию.

— Но разве ваша земля не вырастет в цене?

— Да, для налогов. От налогов мне не отделаться; они имеют теперь право купить, когда захотят. Но не будем терять времени на это. Вы говорили, что я их сюда пустил. И мне захотелось рассказать все, как было. А теперь я хочу сказать, что мы вас видели там сегодня ночью.

Миссис Эдриан сидела на стуле совершенно прямо.

— Видели меня? — переспросила она, как надеялась, с холодным недоверием в голосе.

— Мэм, пожалуйста, не поймите меня неправильно. Мы… ну, в общем, мы знаем, что вы очень хорошие люди, вы и ваша дочь Карлотта, самые хорошие люди, которые здесь появлялись.

— Спасибо, — поблагодарила она ледяным тоном.

— И… В общем, я знал, что должно было случиться. Я знал, что Артур Кашинг попытается, и… я думал зайти к вам и кое-что рассказать. Я решил это сделать, если будет нужда.

— Это было очень мило с вашей стороны, но я все еще не понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите, что видели меня в коттедже Кашинга. Да, Карлотта была там и…

— Мы видели Карлотту, — сказал Сэм Баррис, — потом мы пошли спать… Я вновь проснулся первым, когда услышал звон стекла и выстрел, затем женский крик… Ну, мы поднялись посмотреть, в чем дело.

— Если что-то не так, то ваш долг пойти к полицейским и…

— Я был у полицейских, — терпеливо объяснил он. — Поэтому я не мог прийти раньше.

— А-а, — слабо сказала она.

— А сейчас, мэм, пожалуйста, выслушайте и позвольте мне объяснить. У нас, может быть, немного времени, и я хотел бы, чтобы вы поняли.

— Хорошо, давайте объясняйте.

— Нелегко для мужчины вроде меня говорить с такой женщиной, как вы, и говорить то, что я должен сказать, — выпалил Баррис, — но я знаю, почему вы так против. Ваша дочь убила Артура Кашинга, и он, конечно, этого заслуживал. Вы слышали ее крик и выстрел и пошли выяснить, что происходит. Затем вы постарались прикрыть свою дочь. Теперь, конечно, я не знаю, какие улики может обнаружить шериф, но что касается моей жены и меня, мы ни слова не скажем. Карлотта хорошая девушка; Артур Кашинг был подонком. В общем, я хотел, чтобы вы знали, что мы хотим поступить по-соседски и…

— Мистер Баррис, вы глубоко ошибаетесь. Карлотта вернулась рано вечером…

— Вы не должны мне этого объяснять, мэм. Я просто стараюсь рассказать, что мне известно, как было дело. Газеты любят набрасываться на такое, и, если девушка попадет в подобную ситуацию, она меченая на всю жизнь. Я знаю, что действительно произошло. Я знаю, что звон разбитого стекла, и выстрел, и женский крик раздались задолго до того, как вы пошли разобраться. Моя жена не всегда хорошо держит язык за зубами, как мне хотелось бы. Но на этот раз я топнул ногой и велел ей помалкивать обо всем этом.

— Вы… вы не разговаривали с шерифом?..

— Конечно, я говорил с шерифом, — сказал Баррис. — Шериф задал мне массу вопросов. Он спрашивал, не видел ли я кого-либо выходящим оттуда, и я сказал, что не видел. И это была правда, потому что я действительно не видел. Потом я сказал, что услышал сначала звон стекла, затем выстрел; именно тогда было совершено убийство, предположил я; что некоторое время спустя раздался женский крик; что я поднялся немного позже, после того как услышал звон стекла и выстрел, взглянул, в чем дело, и ничего не увидел. Я позвал жену, и где-то в это время мы услышали женский крик, но ни моя жена, ни я ничего не увидели, выглянув в окно. В общем, я не сказал ему, что после мы видели вас из своего окна, потому что считаю, что его это не касается.

Она сказала со всей решительностью:

— Карлотта была дома в постели задолго до полуночи…

— Вам не нужно ни в чем убеждать меня, мэм. Я лишь пытаюсь доказать, что мы хотим вести себя по-соседски…

— Я знаю, — произнесла она с отчаянием. — Вы пытаетесь вести себя как добрый сосед, но в глубине души вы думаете, что это моя дочь убила Артура Кашинга.

Он сказал спокойно:

— И вы тоже так думаете.

Это заявление было столь неожиданным, столь искренним, что Белл Эдриан не смогла поднять глаз. Сэм Баррис встал.

— Я просто думал, что нужно вас предупредить, миссис Эдриан. Сейчас, видимо, шериф собирается прийти поговорить с вашей дочерью. Вы можете сказать ему, что ваша дочь вернулась домой до полуночи, а также, что я был здесь и сказал вам…

— Да, но я не должна ему об этом говорить!

— Нет, должны. Если вы попытаетесь выглядеть удивленной, то вы переиграете, как и со мной, когда я сообщил вам, что Артур Кашинг мертв. Вы чуть-чуть переиграли… С людьми, живущими в деревне, не бывает проблем, когда случается с ними разговаривать, но когда они наблюдают — это другое дело. Я не мог бы сказать вам, что вы сделали не так, да и шериф, видимо, не скажет, но вы все же что-то сделали не так. На такие вещи у нашего шерифа острый глаз. Ему нравится загонять людей в угол и усаживать в ловушку. Поэтому расскажите ему, что я зашел просто по-соседски и сообщил, что Артура Кашинга застрелили.

— Так рано? — возразила она. — Наверняка его заинтересует, почему…

— Потому, — продолжал настойчиво Баррис, — что я знал, что Карлотта ужинала у него прошлым вечером и я сам для себя хотел выяснить, когда Карлотта вернулась домой. Думаю, это будет хорошая идея, если вы будете как бы рассержены всем этим — тем, что я так рано вас разбудил. Мы здесь немного отличаемся от горожан. Вы можете сказать ему, что меня вроде как распирало от новостей и мне надо было ими поделиться. Думаю, это будет лучший выход: вам не нужно будет изображать удивление или еще что-то, и вы не окажетесь в ловушке. — Он резко поднялся и направился к двери. — Думаю, я сказал все, — заключил он.

Она молча протянула ему руку.

Баррис секунду подержал ее руку в своей мозолистой ладони.

— Вы знаете, — проговорил он, — я всегда хотел быть, что называется, джентльменом, которому на язык приходят правильные слова, чтобы выразить любую мысль. Мне пришлось бросить школу после четырех лет учебы, и с тех пор я должен был постоянно работать… Мы перевидали здесь много городских жителей и можем поэтому отличить настоящее от фальшивого. Большинство из них фальшивы, но когда иногда нам встречаются настоящие люди, мы… Ну, это как бы вдохновляет нас. Вы и ваша дочь именно такие люди. Мне хотелось бы это высказать, но я не умею.

— Думаю, вы очень хорошо это сделали, — мягко сказала она.

— Думаю, вам было бы хорошо обзавестись адвокатом. Не надо говорить об этом шерифу, но…

— Перри Мейсон, — сказала она, — знаменитый адвокат, проводит здесь отпуск. Я думаю, что могла бы…

— Я тоже было о нем подумал, — подхватил Сэм Бар-рис. — Конечно, стоит он дорого.

— У меня есть деньги, — просто сказала она.

— Хорошо. Думаю, что это надо обязательно сделать. Он хороший адвокат. В любом случае, я думаю, что шериф не будет задавать слишком много вопросов. Он знает, что вы за люди…

— Я не знала, что мы так популярны, — заметила миссис Эдриан.

— Да, вас это удивило бы. Мы, которые жили здесь и работали на земле еще до того, как было решено строить здесь курорт, можем отличить настоящих людей от фальшивых. Вас бы удивило, как много молвы ходит вокруг людей, которые здесь появляются, как местные тщательно их оценивают… Успеха вам, миссис Эдриан, и если я могу чем-нибудь помочь, что-то сделать для вас, можете на меня положиться.

Сэм Баррис неловко двинулся к двери, затем задержался в проеме и сказал:

— Ваша дочь убила его, и у нее была чертовски веская причина это сделать. Не задавайте ей слишком много вопросов и не давайте адвокату слишком давить на нее, чтобы он не припер Карлотту к стенке. Вы знаете то, что вы знаете, а я знаю то, что я знаю… И мы оба знаем, что ваша дочь — соль земли, хорошая, славная девушка. Это так же верно, как то, что они придут. Давайте оставим ее в покое.

С этим Баррис вышел в холодный свет серого утра.

Когда он ушел, миссис Эдриан постояла несколько мгновений в задумчивости в центре комнаты, затем двинулась к двери комнаты Карлотты.

— Что он сказал, мамочка?

— Ничего особенного. Он сказал, что Артур Кашинг мертв.

— Откуда он узнал?

— Он слышал выстрел и звон стекла.

— Слышал? Когда?

— Когда это случилось. Думаю, около двух часов ночи.

— Мамочка, а он… Он выглядывал в окно? Видел ли он кого-нибудь?

Миссис Эдриан засмеялась:

— Их дом в трехстах ярдах от дома Кашингов. На лице Карлотты было явное облегчение.

— Да, правда, — сказала она. — Ведь ты бы никого не узнала на таком расстоянии, мамочка?

— Конечно нет, — ответила та и затем ободряюще добавила: — Не то чтобы это что-то меняло, но я хочу повидаться с Перри Мейсоном, адвокатом.

Глава 5

Перри Мейсон, лежавший под теплыми одеялами в нетопленой спальне домика в горах, заметил, что уже достаточно светло, он даже мог видеть пар от своего дыхания в холодном воздухе.

Дом принадлежал одному его клиенту, и Мейсон согласился им воспользоваться для столь нужного отдыха. Только что он обнаружил, к своей досаде, что после четырех-пяти часов сна он полностью бодрствует, его мозг работает на высоких оборотах над проблемами его клиентов, которые он постарался на время позабыть.

Днем Перри Мейсон так активно занимался физическими упражнениями, лыжами, пешей ходьбой, верховой ездой, что к наступлению ночи он настолько физически уставал, что был рад свалиться в постель уже в девять часов в расчете на длинную ночь счастливого забвения. Однако к полуночи, отдохнув, он просыпался, надевал халат и тапочки и переходил из холодной спальни в теплую уютную гостиную, где масляный нагреватель поддерживал постоянную температуру в семьдесят три градуса по Фаренгейту.

Здесь адвокат располагался в глубоком кресле, брал стопку приговоров и решений Верховного суда и окружных апелляционных судов и начинал изучать решения, внимательно отмечая, какой судья писал заключение. Иногда он одобрительно кивал, иногда хмурился и отрицательно тряс головой, когда не соглашался с заключениями суда.

Затем, через два-три часа, вновь почувствовав сонливость, он возвращался в холодную, нетопленую спальню, забирался под одеяла, погружался в сон и отмечал недовольно, что к рассвету сон вновь как рукой снимало.

Адвокату слишком хорошо были известны эти симптомы. Он был настолько погружен в дела своих клиентов, что его подсознание гнало отдых, который он хотел себе дать. Делла Стрит, пользующаяся полным доверием секретарша, получила инструкцию не беспокоить шефа, за исключением чего-то экстраординарного, и вот уже в течение четырех дней она тщательно воздерживалась даже от телефонных звонков ему.

Было воскресенье, и Делла должна была приехать утром с портфелем важных дел, требующих его личного участия.

Лежа в этот холодный рассветный час и наблюдая, как пар от его дыхания поднимается к потолку и растворяется, Мейсон принял решение. Он вернется домой сегодня вечером вместе с Деллой Стрит. Лучше снова впрягаться в упряжку, в которой он мог напрямую решать все проблемы. Приучив свой мозг работать с молниеносной скоростью, Мейсон теперь мучался оттого, что сам так наладил мозговой механизм, который требовал постоянного стимула и который, будучи лишен работы, уже не мог расслабиться и отдыхать.

Он потянулся и зевнул, надел халат, тапочки и уже направлялся в душ, когда услышал быстрые, почти бегущие легкие шаги, затем раздалось нервное постукивание в дверь.

Нахмурившись, Мейсон пересек большую гостиную, покрытую индейскими ковриками, с низкими креслами и общей приятной загородной атмосферой, открыл переднюю дверь и увидел встревоженную женщину лет сорока пяти.

Миссис Эдриан окинула взглядом высокорослого адвоката, его густые взъерошенные волосы, гранитные черты лица, прямые, изучающие глаза; увидела халат, тапочки, выглядывающие из-под халата ноги в пижамных штанах.

— Извините, — сказала она, — мне ужасно неловко будить вас, но… я… мне просто необходима ваша помощь…

— В чем же дело? — спросил Мейсон.

— Я миссис Белл Эдриан, — сказала она. — Мы в каком-то смысле соседи. Я знаю о вас все, мистер Мейсон, хотя вы, вероятно, никогда о нас не слышали. У нас коттедж там, у залива, и у меня беда, ужасная беда.

Мейсон поднял брови, запустил пальцы левой руки в свою шевелюру.

— Что за беда? — спросил он. Миссис Эдриан начала лихорадочно:

— Я знаю, что у вас очень высокие гонорары, мистер Мейсон, но я отнюдь не бедна. Я знаю также, что вы приехали сюда, чтобы отдохнуть, что ужасно переутомлены, что вы стараетесь держаться особняком и не общаться здесь ни с кем, что вы можете отказаться даже выслушать это дело, и все же я… я должна поговорить с вами… Счастье моей дочери… Все зависит от вас.

— Что это за дело? — спросил Мейсон.

— Убийство.

Лицо адвоката смягчилось.

— Вот теперь мы начинаем приближаться. Входите.

— О, мне так неудобно, мистер Мейсон.

— Входите, входите, — гостеприимно сказал Мейсон. — Садитесь. Вы пока располагайтесь здесь, а я тем временем приму душ, побреюсь, оденусь и смогу, по крайней мере, выслушать вас…

— Боюсь, на это не будет времени, — сказала она. — У меня сейчас каждая минута на счету. Я… я бежала сюда всю дорогу.

Мейсон указал на стул.

— Садитесь. Хотите сигарету?

Она отрицательно покачала головой.

Мейсон достал себе сигарету, убедился, что ей удобно сидеть, и сам расположился в кресле, натянув на себя халат, глубоко затягиваясь и поглядывая на нее сквозь облачка дыма поблескивающими глазами.

— Продолжайте, — сказал он. — Рассказывайте.

— Я вдова, мистер Мейсон. Я живу со своей дочерью, Карлоттой. Мы живем здесь, у озера, в коттедже. Это наша собственность. Моей дочери двадцать один год. Ее отец умер, когда ей было шестнадцать. Я старалась быть ей хорошей матерью. Я…

— Вы хотели рассказать мне об убийстве, — резко перебил Мейсон, — и вы сказали, что времени мало.

— Да, да, я знаю. Я хочу, чтобы вы поняли все о Карлотте. Она хорошая девушка.

Мейсон отозвался на это сообщение простым отрывистым кивком.

— У нее есть приятель в городе, который очень ею увлечен. Он молодой адвокат в начале своей карьеры. Он был бы то, что надо… Я думаю, он очень ее любит.

— А убийство? — поторопил Мейсон. — Кого убили?

— Артура Кашинга.

Мейсон поднял брови:

— Вы имеете в виду сына банкира, который собирается строить курорт?

— Да, это он.

— И что же случилось?

— Моя дочь обычно каталась с Артуром Кашингом на лыжах. Ничего серьезного. Это была для нее просто мужская компания. Но я думаю, что он-то был очень увлечен Карлоттой, но… но не в том смысле, как тот, другой мужчина.

— В каком смысле? — спросил Мейсон. Она взглянула ему в глаза и сказала:

— Ну, можете назвать это биологической потребностью, если хотите. Артур Кашинг был из таких людей.

О нем здесь ходит много слухов, которые нельзя оставлять без внимания. Это профессиональный волк, использующий свое положение, деньги, власть, чтобы добиться того, чего он хочет. Если он может заполучить свое, он берет без всяких угрызений совести, или… Мейсон заметил:

— Вы смотрите на животное под названием «мужчина» с точки зрения матери, у которой дочь на выданье. Ведь все мужчины более или менее…

— Нет, пожалуйста, мистер Мейсон, поймите меня правильно. Я широко смотрю на вещи. Я не ханжа. Я знаю, что реальная жизнь не всегда совпадает с теорией, но Артур Кашинг был… животным.

— И все же вы позволяли Карлотте общаться с ним?

— Да нет, мистер Мейсон… О, вы делаете все это ужасно трудным для меня.

— Вы сами все усложняете, — заметил Мейсон.

— Вам никогда не понять, мистер Мейсон, чувства матери, видящей, как ее ребенок вдруг становится взрослым. За ними нужно постоянно следить в тот период, когда они достигают физической зрелости, а затем вдруг приходит духовная зрелость и… и вы уже не осмеливаетесь следить за ними. Если вы это делаете, то вы разбиваете свое и их сердце или же вынуждаете их действовать самостоятельно.

Девушка, конечно, должна кое-чему научиться сама. Она должна приспосабливаться к жизни, расстаться с детством, становясь молодой женщиной. И если в этот период жизни она чувствует, что за нею следят, опекают и расспрашивают, у вас мало что получится, и вы можете нанести дочери непоправимый вред. Ведь так легко безнадежно испортить отношения между матерью и дочерью. Вы можете полностью уничтожить привязанность. Вы можете сохранять какую-то видимость уважения, но любовь убита.

— Хорошо. Вы говорите, а время идет. Я понял то, о чем вы говорите.

— Вы можете знать это, — возразила она, — но вы никогда этого не поймете, не будучи матерью.

— Для пользы дела, — сказал Мейсон, — признаем, что это так. Вы правы, я никогда не смогу стать матерью. Так что же случилось?

— Карлотта знала все о репутации Артура Кашинга. Несмотря на его «успехи» у девиц определенного толка, он предпринимал определенные шаги в отношении Карлотты и… — тут миссис Эдриан гордо выпрямилась, — ничего не добился. Но ей нравилось давать отпор, а он представлял собой опасный вид мужского динамита, с которым ей хотелось поиграть.

— Я слышал, что Кашинг сломал лодыжку.

— Да, он сломал лодыжку, и она была у него в гипсе. Он мог передвигаться на костылях или в кресле на колесах… У него была кинокамера, он снимал фильм во время катания с Карлоттой. И вчера вечером он пригласил ее поужинать с ним и посмотреть этот фильм.

— А вы что на это сказали?

— Мистер Мейсон, это была для меня самая трудная вещь в жизни, но я не сказала ничего, ни слова. Я старалась вести себя абсолютно естественно, но я, конечно, знала, что должно было случиться. Он был настоящим джентльменом до тех пор, пока ужин не был накрыт и прислуга не ушла. Затем он стал настойчивым, и когда ему все равно не удалось задуманное, то он… ну, он подтвердил свою репутацию.

— И что же случилось?

— Я не знаю подробностей, мистер Мейсон. Я не спрашивала Карлотту. Может быть, вам она скажет. А я не хочу спрашивать. Я знаю лишь, что она вернулась домой, одежда на ней была порвана, и она была очень разозлена. Возможно, она дала ему пощечину — и сильную.

— Продолжайте.

— Слава Богу, у нас с Карлоттой нормальная, цивилизованная дружба. Она рассказала мне о случившемся, и мы обе постарались увидеть смешную сторону этого дела. Это было неприятное приключение, но нам удалось придать ему комический оборот, в духе Красной Шапочки и Серого Волка.

Потом мы выпили и легли спать, но я видела, что Карлотте не по себе, и я пошла спать к ней. Глаза Мейсона слегка сузились.

— Потом, около двух часов ночи, я услышала женский крик, соскочила с кровати и попыталась установить, откуда идет крик. Кажется, это был дом Артура Кашин-га, и я видела, что там горит свет.

— А Карлотта? — спросил Мейсон.

— Карлотта мирно спала. Когда мы только легли, она нервничала и беспокоилась, но когда я услышала крик, она уже спала мертвым сном, и я посчитала глупым ее будить. Я снова легла и заснула.

— И совершенно очевидно, — сказал Мейсон, — вы недолго спали и…

— Вы знаете Сэма Барриса?

Мейсон покачал головой.

— В свое время Сэму Баррису принадлежали почти все земли на северо-западном берегу озера. Он один из местных старожилов, фермерствовал здесь много лет и…

— А какое отношение имеет ко всему Сэм Баррис?

— Мистер Баррис проснулся от того же ужасного крика, что и я, но он еще слышал звон стекла и выстрел. Он отправился посмотреть, в чем дело, и обнаружил Артура Кашинга в кресле мертвым.

— Убитым?

Она кивнула.

— Револьверная пуля в груди. Он сообщил шерифу, а затем зашел рассказать мне.

— В такую рань?

— Да, рассвет только занимался.

— Почему?

— Разве вы не понимаете? Он знал, что Карлотта ужинает с Артуром Кашингом. Прислуга знала об этом. Шериф расследует сейчас это дело и с минуты на минуту может захотеть услышать от Карлотты ее версию. А Сэм Баррис знает, что за дрянь Артур Кашинг, вернее — был дрянью.

— Ну а почему бы вашей дочери просто не рассказать шерифу все, как было?

— Понимаете ли, мистер Мейсон… в общем, здесь нужно все сделать осторожно. Если делу будет дана огласка и все такое… Если приятель Карлотты в городе прочитает обо всем в газетах…

Мейсон нетерпеливо тряхнул головой.

— Я не смогу все это утаить от прессы.

— Но я подумала, что если бы у нас был адвокат, кто-то, кто защищал бы наши интересы, если бы…

— Как я понимаю, — сказал Мейсон, в голосе которого слышалось некоторое разочарование, — нет даже слабой возможности того, что имя вашей дочери будет каким-то образом связано с убийством.

— Конечно нет.

— Поэтому я ничего не смогу здесь сделать. Ваша дочь должна лишь рассказать простую, голую правду. И поверьте мне, — добавил он, со значением глядя на миссис Эдриан, — любая попытка что-либо скрыть может иметь самые плачевные последствия.

— Да, я понимаю, — сказала она, избегая его взгляда. Мейсон глядел на нее пристально.

— А ну-ка, говорите ли вы мне всю правду?

— Да, да, конечно.

— Судя по всему, Артур Кашинг, разочаровавшись в своей попытке легко завоевать вашу дочь, позвонил какой-то другой женщине, которую он лучше знал и которая, по его мнению, могла быть более покладистой.

Из показаний ваших и вашей дочери будет следовать, что Карлотта была дома. Показания Сэма Барриса зафиксируют время преступления. Вы можете подтвердить его свидетельство по этому пункту. Вот и все.

— Думаю, что да. Однако… Не знаю, достаточно ли опытен местный шериф. Ведь всего несколько лет назад здесь селились только фермеры и…

— Продолжайте, — сказал Мейсон. — Выкладывайте все. В чем загвоздка?

— Я думала, что, может быть, вам лучше знать, как приступить к делу. Прежде всего необходимо выяснить, мне кажется, кто эта другая девушка, которая кричала и стреляла.

— Сам по себе факт, что она кричала, не обязательно означает, что это она стреляла, — заметил Мейсон.

— Нет, нет, я понимаю. Это ваша логика юриста. Это не доказательство того, что она стреляла. Однако когда ее личность будет установлена, она, естественно, станет подозреваемым лицом. Шериф примется разрабатывать эту версию, все это попадет в газеты… Ну а имя Карлотты вряд ли и упомянут.

Мейсон кивнул.

— Я думала, вы знаете толк в этих вещах, — сказала она, — и что вы могли бы кое-что расследовать…

Мейсон ответил с сомнением:

— Боюсь, шериф не оценит мою помощь в расследовании убийства. И вообще, я адвокат, а не детектив. К тому же, я обычно не в ладах с полицией.

— Боюсь, вы сами не представляете, какую репутацию себе создали, мистер Мейсон. Вы и адвокат, и детектив.

— Я нанимаю сыскное агентство для такой работы. Пол Дрейк из Детективного агентства Дрейка работает со мной не один год. Мы можем позвонить ему и попросить прислать сюда своих людей, но даже если бы они воспользовались самолетом, они были бы здесь и могли приступить к работе не раньше чем через пару часов. Потом, им нужно…

— Но сегодня воскресенье, — в отчаянии сказала Белл Эдриан. — Если бы мы… Видите ли, у нас целый день. Если бы нам удалось найти ту девушку к ночи, это не было бы слишком поздно.

— А какую историю собирается тем временем рассказывать Карлотта? — спросил Мейсон.

— Правду.

— Хорошо, — сказал Мейсон. Он поколебался секунду, затем отправился к телефону. — Устраивайтесь поудобнее, миссис Эдриан, там на столике есть журналы.

— Спасибо, я не могу читать, я слишком нервничаю. Мейсон набрал междугородный код, затем прямой номер Пола Дрейка, не значившийся в телефонной книге.

— Ваша дочь знает, что вы здесь? — спросил он, держа трубку возле уха.

Она кивнула.

— Это не очень хорошо.

— Почему же?

— Предположим, шериф спросит Карлотту, что случилось этой ночью и где она была, когда Кашинга застрелили. Она ответит, что была в постели и что вы можете это подтвердить. Они спрашивают, где вы, а вы пошли ко мне. Это…

— Конечно, — перебила она. — Я об этом и говорила, вот почему я так спешу. Я должна вернуться к приходу шерифа. Я хочу, чтобы никому не было известно, что я была здесь.

— Тогда вам лучше возвращаться. Кажется, все обстоятельства мне понятны. Я… Минутку.

Он услышал голос в трубке и сказал:

— Хэлло, Пол… Нет, я все еще в горах, где предполагал отдохнуть… Пол, для тебя есть работа… Да, да, я знаю, что Делла Стрит едет сейчас сюда. Она будет здесь рано утром, но это экстренная работа… Речь идет об убийстве. Слушай, Пол, я хотел бы, чтобы ты прислал сюда пару человек самолетом. Если можешь, приезжай сам. Мне нужны здесь опытные детективы, и как можно скорее. По телефону я не могу больше ничего объяснить. Я хотел бы, чтобы ты расследовал случай убийства. Нет, это другое дело. Просто здесь есть шериф, который может наделать ошибок. Нам нужны подлинные факты. Мы хотим помочь властям… Нет, они не просили о содействии. Возможно, они этого и не хотят. Нам нужно действовать тактично… Присылай людей, а я объясню. Сам можешь приехать?

Мейсон слушал, затем удовлетворенно кивнул.

— Звони в аэропорт, пусть разогревают самолет. Погода здесь хорошая, видимость отличная. Холодно, морозно и ясно, в горах ни облачка. Вы можете долететь за час, а твои люди смогут быть в аэропорту через тридцать — сорок пять минут… Давай выезжай… Что? К черту завтрак. Да, это очень важно.

Он повесил трубку и сказал миссис Эдриан:

— Ну вот, я думаю, мы сделали все, что сейчас можем сделать. Возвращайтесь пока…

Вдруг он повернул голову, прислушиваясь, затем подошел к окну и поглядел сквозь жалюзи.

— Боюсь, я не оценил всей срочности дела с самого начала. Наверное, я слишком долго вас расспрашивал.

— Что вы имеете в виду?

— Машина шерифа, — сообщил Мейсон. — Шериф и три его помощника, все выглядят довольно мрачными…

Раздался шум шагов на крыльце и затем повелительный стук в дверь.

У Белл Эдриан побелели губы.

Глава 6

Стоявший в дверях человек чувствовал себя явно неловко, но одновременно в нем ощущалась какая-то решимость. Было видно, что продвигаться к поставленной цели он будет осторожно, но при этом не отступит ни на шаг.

За его спиной стояли группкой три человека, чей вид показывал, что они здесь для поддержки шерифа и полностью подчиняются ему.

— Вы мистер Мейсон, — сказал шериф. — Перри Мейсон, знаменитый адвокат. Я Берт Элмор, шериф этого графства. Не думаю, что вам много обо мне известно, но я столько слышал о вас.

Перри Мейсон пожал ему руку.

— Теперь и я вас знаю, шериф, и мне очень приятно встретиться с вами. Чем могу быть вам полезен?

— Мы хотели бы войти, — сказал шериф.

— Мне жаль, — ответил Мейсон, — но сейчас я занят.

— Хорошо, — заметил шериф, — но то, чем вы заняты, и является, как я думаю, целью моего визита.

Мейсон поднял брови.

— Миссис Эдриан у вас, не так ли.

Мейсон кивнул.

— Мы хотели бы задать ей несколько вопросов.

— Миссис Эдриан и я сейчас беседовали, и я хотел бы завершить беседу до того, как нас прервут. Однако, — мягко добавил он, заметив выражение упорства на лице шерифа, — я буду очень рад, если вы войдете и зададите свои вопросы, разумеется, учитывая, что мне, может быть, понадобится закончить беседу с моим клиентом по ходу того, как вы будете задавать вопросы. Входите же… А эти джентльмены?

— Это мои помощники, — сообщил шериф.

— Заходите, — гостеприимно пригласил Мейсон. — Для вас тоже есть стулья, ребята.

Все четверо вошли в дом.

Шериф, крепко сбитый человек лет пятидесяти-шестидесяти, снял свою черную широкополую шляпу и сказал:

— Доброе утро, миссис Эдриан.

— Доброе утро, шериф.

Он пододвинул к себе стул и сел. Трое его помощников выстроились вдоль дальней стены комнаты.

— Джентльмены, не хотите ли сесть? — пригласил Мейсон.

— Все в порядке, — ответил один из них. — Мы здесь постоим.

Шериф, не обращая на них внимания, не сводил глаз с миссис Эдриан.

— Я должен задать вам несколько вопросов, миссис Эдриан, хотя мне очень не хочется этого делать. Думаю, вы понимаете.

Поджав губы, она утвердительно кивнула.

— Сейчас мы были у вас дома и говорили с мисс Карлоттой, вашей дочерью. Она сказала, что Сэм Баррис был у вас и рассказал, что случилось этой ночью.

Миссис Эдриан вновь кивнула.

— Он не должен был этого делать, — заявил шериф.

— Почему же? — спросила она.

— Мы хотели… Ну, мы хотели сначала поговорить с вами.

— Да почему же Сэм Баррис не мог по-соседски рассказать мне о случившемся?

— Ладно, дело уже сделано, не будем об этом. Я хотел спросить вас о мисс Карлотте.

— Я слушаю.

— Она сказала нам, что вы здесь. Правда, сначала она не хотела нам этого говорить. Есть ли какая-либо причина для вас не хотеть, чтобы мы знали о вашем пребывании здесь?

— Конечно нет.

— Она вела себя довольно забавно. Миссис Эдриан улыбнулась.

— Несомненно, все из-за того, что Карлотта оказалась в весьма необычной и нелегкой ситуации. Вы ведь знаете, что она ужинала у Артура Кашинга прошлым вечером?

— Да, я это знаю, — ответил шериф. — Мы это проверили. Она там ужинала, прислуга вымыла посуду и ушла домой чуть позже десяти. Когда она уходила, Артур Кашинг и ваша дочь смотрели в гостиной фильм.

Снова миссис Эдриан кивнула.

— Так, а когда ваша дочь вернулась домой?

— Я… я точно не знаю. По-моему, около одиннадцати. Шериф медленно кивнул. Его серые задумчивые глаза внимательно ее рассматривали.

Мейсон спросил:

— В какое время произошло убийство, шериф? Шериф оставил вопрос без внимания. Он не отрывал глаз от миссис Эдриан.

— А ваша дочь выходила из дому после того, как вернулась от Кашинга?

— Нет, конечно.

— А вы не выходили?

— Я пришла сюда.

— Это единственный раз, когда вы выходили из дому?

— Да, конечно.

— А вы в дом Кашинга не ходили?

— Конечно же нет.

— А ваша дочь?

— Конечно, она там была на ужине и…

— Я имею в виду, не была ли она там снова после своего возвращения домой.

— Нет, не была.

— Вы это точно знаете?

— Да, конечно. Мы спали вместе, а у меня сон чуткий. Но чего же ради ей было возвращаться?

— Не знаю. Это я вас спрашиваю.

— А я вам и ответила.

— Итак, когда ваша дочь была там, у нее с Артуром Кашингом произошла какая-то серьезная неприятность.

— Смотря что вы имеете в виду. Моя дочь красивая девушка. А Артур Кашинг не отличался сдержанностью в амурных делах.

— Я пытаюсь выяснить вот что, — сказал шериф. — Не бросала ли она в него зеркало?

— Бросала зеркало? — воскликнула миссис Эдриан.

— Вот именно.

— Боже мой, да нет. Она просто дала ему пощечину и ушла.

— А он не бросал в нее зеркало?

— Конечно нет. Просто он стал агрессивным.

— Когда мы пришли туда и обследовали место, то выяснилось, что кто-то бросал зеркало. Видимо, зеркало ударилось об оконный переплет и разбилось. И окно разбилось. Во дворе и в комнате были разбросаны осколки стекла.

Миссис Эдриан промолчала.

— Вам ничего об этом не известно?

— Ничего.

— Карлотта вам не говорила?

— Конечно нет. Она не бросается вещами. Карлотта остается леди даже в самых трудных обстоятельствах. Я же говорила вам, она дала ему пощечину и ушла домой.

— И у нее прокололась шина?

— Верно. Теперь я могу рассказать все остальное, — произнесла миссис Эдриан.

— Секунду, — мягко вмешался Мейсон. — Кажется, шериф хочет что-то сказать насчет прокола.

— Не сейчас, — ответил шериф. — Я хотел бы полностью выслушать рассказ миссис Эдриан.

— Мне кажется, вы хотите получить несправедливое преимущество, — заметил Мейсон. — Почему вы сразу не скажете миссис Эдриан, чего конкретно вы добиваетесь?

— Я хочу добиться фактов, — сказал шериф, медленно поворачиваясь к Мейсону.

— Совершенно верно. Но ведь очевидно, что вы располагаете уже какими-то фактами, которые неизвестны миссис Эдриан.

— Да, это так, — допустил шериф. — Будем считать, что они у нас есть. Мы знаем кое-что об убийстве, а миссис Эдриан, естественно, не может этого знать.

Было что-то жесткое в том, как он говорил, и это заставило Мейсона бросить предостерегающий взгляд на миссис Эдриан.

— Мне нечего скрывать, — заметила она, обращаясь и к адвокату, и к шерифу. — То, что мне рассказала дочь, обеспокоило меня. Я чувствовала, что возникли определенные осложнения.

— Какие?

— У нас были дружеские отношения с Кашингами. Конечно, эта семья здесь хорошо известна. Я считала Кашинга-старшего очень воспитанным джентльменом. Я знала, что у его сына была очень дурная репутация. Я ничего бы такого не подумала, если бы он… ну, если бы он просто ухаживал, как обычно, за Карлоттой, но он попытался заставить ее…

— Он применял силу?

— Ее блузка была разорвана.

— Продолжайте, — сказал шериф.

— Естественно, я думала, что не смогу оставить это просто так. Я не знала, следует ли мне говорить с ним об этом либо дать ему от ворот поворот. Я была обеспокоена, не могла заснуть. Наконец я решила, что при следующей встрече я буду с ним очень холодной, нарочито вежливой и держать большую дистанцию.

— И когда это было? — спросил шериф. Она удивленно подняла глаза.

— Да ведь я не видела его! Я уснула, а затем явился Сэм Баррис и сообщил мне, что Артур убит.

— Вы уверены, что это была новость для вас?

— Конечно. А теперь не прерывайте меня, шериф. Я хочу объяснить еще одну вещь.

— Давайте продолжайте.

Мейсон произнес:

— Думаю, что более благоразумным для вас было бы…

— Пожалуйста, мистер Мейсон. Я отдаю себе отчет в том, что делаю, и предполагаю, что у шерифа на уме. Я хочу помочь ему пролить свет на это темное дело… В третьем часу утра я проснулась, ибо услышала…

— Что же вы услышали?

— Мне показалось, что кричала какая-то женщина, крик доносился над озером со стороны коттеджа Кашинга.

— И как вы поступили?

— Я очень тихо поднялась с постели, чтобы не беспокоить Карлотту. На цыпочках подошла к окну, увидела свет в доме Кашинга, но никого там не заметила и больше ничего не слышала. Было ужасно холодно, и я вернулась в постель.

— То есть ваша дочь была с вами?

— Да, и она спокойно спала.

— Хорошо, — проговорил шериф, потирая небритый подбородок. — Все это вроде вписывается в картину, вот только картина не соответствует фактам.

— Значит, ваше толкование фактов неверно, — спокойно заключила миссис Эдриан.

— Я немного обеспокоен этим делом, — сказал шериф. — У меня много обязанностей, некоторые не очень приятны. Прежде всего, почему вы посчитали необходимым сразу броситься сюда, к адвокату?

— Я скажу вам, почему «бросилась» к адвокату, — ледяным голосом сказала миссис Эдриан. — Я честно выложу свои карты на стол. Я знала, что моя дочь была на ужине у Кашинга. Поскольку я слышала крик, мне стало ясно, что там была и другая девушка. Я очень хотела выяснить, нельзя ли найти эту, другую девушку до того, как имя моей дочери будет втянуто в историю.

— Хорошо, это можно понять, — согласился шериф, все так же поглаживая подбородок.

— Вот я и пошла к мистеру Мейсону и попросила его нанять детективов, чтобы помочь вам найти нужные улики. Потому я и здесь.

— Что ж, это очень любезно с вашей стороны, миссис Эдриан. Я мог бы воспользоваться помощью такого адвоката, был бы даже признателен вам за это.

— Хорошо, — сказала она, не в состоянии полностью скрыть торжество в своем голосе. — Все это правда, и мистер Мейсон может это перепроверить.

Мейсон спокойно сообщил:

— К вашему сведению, шериф, я только что звонил Полу Дрейку из детективного агентства. Он сам летит сюда самолетом и будет здесь к вашим услугам.

— Что ж, прекрасно, — сказал шериф, — только я не думаю, что мне понадобится его помощь.

— Нет? — переспросил Мейсон.

— Нет. У меня есть собственные обязательства перед налогоплательщиками и в моем офисе.

— Конечно, — сказала миссис Эдриан, — вы вряд ли думаете, что застрахованы от ошибок. Вы сами сказали секунду назад, что…

— Одну минуту, — перебил шериф. — Прошу понять меня правильно. Вы очень можете мне помочь, если будете делать по-моему. Если мистер Дрейк намерен приехать и заняться расследованием, я буду только рад. И если он что-то обнаружит, то окажет мне большую услугу, когда придет и все мне расскажет. Но я не могу назначить этого городского детектива своим помощником, облечь своим доверием и информировать его обо всем, что мне станет известно.

— Конечно нет, — отозвался Мейсон. — Мы этого и не ждем, шериф. Мы попросим мистера Дрейка попытаться собрать улики, и, как только он сможет обнаружить и установить личность другой женщины, он тут же передаст вам эту информацию.

Шериф немного подумал, взглянул на Мейсона из-под густых бровей.

— И одновременно сообщит все это в газеты, как я предполагаю?

— Совершенно верно, — ответил Мейсон.

— Что ж, думаю, это подходит. Но я хотел бы получить эту информацию первым — и немного попридержать ее.

Мейсон ничего не сказал.

Шериф Элмор обернулся к миссис Эдриан.

— Знаете, миссис Эдриан, вы и Карлотта очень симпатичные люди. Вы из тех, кого я рад видеть в наших краях.

— Спасибо.

— Поэтому, — продолжал он, — я не хотел бы, чтобы вы солгали мне, что вовсе не выходили ночью из дому.

— Что вы имеете в виду?

— Дело вот в чем, миссис Эдриан. Не знаю, есть ли у вас какой-нибудь опыт по части следов и всего такого прочего. Но когда земля индевеет, по закону природы происходят определенные вещи. Например, мы установили, что прошлой ночью стало примораживать не раньше полуночи, и затем на земле образовалось словно белое покрывало. В воздухе было сыро, а, как вы понимаете, иней это не что иное, как замерзшая влага. Может быть, мистер Мейсон знает об этом больше меня, но факт тот, что иней покрывает любую поверхность абсолютно белым ковром.

— Ну и что? — спросила она.

— А то, что как только рассвело, мы очень отчетливо увидели женские следы, которые вели от вашего дома к дому Кашинга и обратно.

На лице миссис Эдриан отразился ужас.

— Я буду предельно откровенен с вами, миссис Эдриан, — продолжал шериф. — Мы обнаружили автомобиль со спущенной шиной, как и говорила ваша дочь, ярдах в двухстах от вашего дома, на обочине, где она его оставила.

Миссис Эдриан молчала.

— Мы сняли шину, чтобы установить причину прокола. Нашли осколок стекла.

— Ну и что? — отозвалась миссис Эдриан. — Осколок есть осколок. Я могу сказать, что тысячи и тысячи шин прокалываются на осколках стекла и…

— Секунду, — сказал шериф, пошарив в кармане и вытащив толстый осколок стекла. — Можете сами взглянуть, миссис Эдриан. Смотрите, какой толстый осколок, одна сторона со слоем серебра. Одним словом, это осколок старинного зеркала, которое разбилось, когда кто-то швырнул его в коттедже Кашинга. Оно разлетелось, ударившись об окно. Осколки полетели во двор и на пол в комнате… То есть этот осколок мог проколоть шину только в том случае, если автомобиль отъехал после того, как зеркало было разбито.

Вы утверждаете, что ваша дочь вернулась домой до полуночи. В это время еще не образовался толстый слой инея. И еще есть цепочка женских следов, ведущих от машины вашей дочери обратно к коттеджу Кашинга, затем снова к машине, а уж потом к вашему дому. Если эти следы что-нибудь значат, стало быть, ваша дочь возвращалась к дому Кашинга после прокола, затем снова к автомобилю и — домой.

Теперь я выкладываю карты на стол, миссис Эдриан. И я хочу знать ответы. Факты налицо, и я хотел бы выслушать ваше объяснение, я не выдвигаю никаких обвинений — пока. Я только излагаю вам эти факты. Ваше право соглашаться с ними или оспаривать.

— Мне кажется, — вставил Мейсон, — что пока миссис Эдриан расстроена и к тому же нервничает, было бы лучше отложить все дальнейшие разговоры. Шериф, думаю, что она поведала вам все, что знала.

Шериф заявил:

— Я хочу быть честным в этом деле. Они очень милые люди. Я хочу, чтобы они действительно оказались не замешаны в этом деле. А вы что, советовали миссис Эдриан не отвечать на мои вопросы?

Мейсон выдержал взгляд шерифа.

— Нет.

— А мне именно так показалось.

— Нет, я не советовал ей не отвечать на ваши вопросы. Я лишь прошу вас не задавать их.

Шериф снова поскреб подбородок и медленно ухмыльнулся.

— Да, разумеется, ваше реноме…

Он вдруг вскочил, услышав бегущие шаги на крыльце, а затем стук в дверь. Секундой позже, не успел еще Мейсон пройти полдороги к двери, ее распахнули снаружи. Возбужденный парень держал в руке револьвер. В дуло оружия был вставлен карандаш, и оно держалось таким образом на весу.

— Я нашел, шериф! — торжествующе воскликнул вошедший. — Нашел и поднял так, как вы учили, сохранив отпечатки пальцев. Я подцепил его карандашом и совсем к нему не прикасался. Это револьвер 38-го калибра, я нашел его в кустах, футах в тридцати от стоявшей машины, кто-то забросил его так далеко, как мог, когда покинул машину.

— Один момент, — нетерпеливо прервал шериф. — Заберите этот пистолет отсюда. Я сейчас выйду, так его и держите…

— Вы можете выйти к нему прямо сейчас, — заметил Мейсон. — Миссис Эдриан сейчас не по себе, и она никому ничего не собирается более говорить.

— Я думаю, — возразил шериф, — ей бы лучше рассказать нам побольше о…

— А я так не думаю, — огрызнулся Мейсон.

— В этом деле, разумеется, первенство за полицией, мистер Мейсон. Вам, как юристу, надо бы это знать.

— Конечно, я это знаю. Если вы хотите ее арестовать, то валяйте, арестовывайте. А я пойду с вами и тут же потребую, чтобы ее доставили к ближайшему судье и был установлен залог…

— В случаях убийств под залог не выпускают.

— Вы обвиняете ее в убийстве?

— Пока нет. Нет, если только вы меня не вынудите. Мейсон встретил его взгляд.

— Хорошо. Я вас вынуждаю. Шериф задумался.

Три помощника как один двинулись к Мейсону. Шериф Элмор жестом остановил их:

— Все в порядке, ребята. Эта новая улика подтверждает, что стреляла женщина, которая была в машине. Думаю, нам надо вернуться и поговорить еще с мисс Карлоттой.

Миссис Эдриан вскочила и направилась к двери.

— Минуту, — позвал шериф, — вернитесь, миссис Эдриан. Вы останетесь здесь.

— Вы не можете меня заставить. Я имею право идти туда, куда…

— Сколько раз вам повторять? Я стараюсь сделать так, чтобы вы не высовывались. Вы бросаетесь предупреждать вашу дочь, и это будет худшее, что вы можете сделать. Это будет выглядеть так, будто вы сами считаете ее виновной, а… Боже мой, миссис Эдриан, дайте же мне передышку. Я пытаюсь выложить карты на стол. Если вы можете объяснить мне эти факты, то объясните, и сделайте это сейчас.

— Я считаю, вы полностью правы, шериф, — мягко сказал Мейсон. — Думаю, вы ведете себя справедливо, и я думаю, что миссис Эдриан сможет все объяснить в свое время. — Это время уже пришло.

Мейсон покачал головой.

— Нет, пока миссис Эдриан находится в таком состоянии.

— Я не заметил, чтобы ей было совсем плохо. В общем, что касается меня, я хотел бы сейчас же поговорить с мисс Карлоттой.

Шериф сделал знак помощникам, и все вышли из дому.

Белл Эдриан нервно сжала кулаки, прижав их к побелевшим губам.

Мейсон обождал, когда дверь закроется, затем спокойно подошел к телефону, спросив у миссис Эдриан:

— Какой у вас номер телефона?

— Два-четыре-восемь. Боже мой, это Карлотта убила его!

Мейсон заказал номер через телефонную станцию, затем сказал:

— Карлотта? Это Перри Мейсон, адвокат. Сейчас к вам направляется шериф и несет револьвер, найденный футах в тридцати от брошенной вами машины… Да, да… А теперь слушайте. У нас нет времени на обсуждение. Просто скажите шерифу, что отказываетесь делать какие-либо заявления до тех пор, пока не проконсультируетесь со своим адвокатом; что кто-то пытается повесить на вас убийство и что вы ничего не скажете, пока не узнаете, кто это.

Не важно, что произойдет; не важно, какие побудительные мотивы они попытаются вам внушить; не важно, чем они будут запугивать, — не говорите ни слова… У меня нет времени это обсуждать, Карлотта. Ваша мать здесь, и я говорю и от ее имени.

И он повесил трубку.

— Теперь, — обратился он к миссис Эдриан, — я хочу знать, зачем вы ходили в коттедж Кашинга и когда…

Она взглянула ему в глаза и сказала со спокойной решимостью:

— Я не ходила и не знаю, кто ходил. Это была не Карлотта. Там могут быть следы на инее, но они также покрыты инеем. Им и за тысячу лет не узнать, чьи это следы.

— Они не ваши?

— Нет, не мои и не Карлотты… А сейчас, мистер Мейсон, давайте с вами договоримся вот о чем. Если они найдут неопровержимые улики против Карлотты, я подскажу ей легкий выход. Тогда я… Как это называется — возьму всю ответственность на себя.

— В этом случае вас могут признать виновной в убийстве первой степени, в то время как ваша дочь, если докажет, что защищала свою честь, может быть оправдана.

— А потом всю жизнь нести это клеймо, — сказала миссис Эдриан.

— Конечно. Но что она будет чувствовать, когда люди будут указывать на нее со словами: «Это ее мать казнили за убийство…»

— Прекратите! — воскликнула Белл Эдриан.

— Я просто хотел показать вам, что «легкого выхода» не существует. Поверьте мне, его нет.

Глава 7

Пол Дрейк, выглядевший утомленным, голодным и немного раздраженным, вышел из такси, уплатил водителю и поднялся по ступеням дома Мейсона.

Адвокат открыл дверь.

— Хэлло, Пол. Ты показал действительно хорошее время.

— Я даже не побрился, — сказал Дрейк, — и помираю с голоду. Что тут у тебя есть перекусить и где бритва?

— А где твои люди?

— В городе, завтракают в ресторане. Я сказал им, что позвоню и дам инструкции. А сам бросился сюда посмотреть, что тебе нужно.

— Отлично. Бритва в ванной комнате.

— Так в чем дело?

— Брейся, а я расскажу. Что тебе на завтрак?

— Всего, да побольше.

— Яйца?

— Три.

— Бекон?

— Кусков шесть.

— Тосты?

— Пять-шесть.

— Кофе?

— Целый чайник. — Сок?

— Давай.

— Я соберу завтрак, пока ты бреешься.

— Делла Стрит уже здесь? — спросил Дрейк.

— Еще нет.

— Она приедет с минуты на минуту. Она сказала, что выедет поздно вечером, переночует где-нибудь по дороге и будет здесь утром пораньше.

— Она молодец. Можно будет сразу ее задействовать.

— Она говорила, что ты, по идее, должен отдыхать, но готова была держать пари, что ты не удержишься, — заметил Дрейк, ухмыляясь.

Он включил бритву и провел ею по щеке, в то время как Мейсон поставил чайник с кофе, разбил яйца на сковороду, положил хлеб в тостер, открыл банку апельсинового сока.

Между тем Дрейк выключил бритву, умылся холодной водой с мылом и протер лицо лосьоном.

— Черт возьми, вкусно пахнет!

— Когда твои люди смогут приступить к работе?

Дрейк взглянул на часы.

— Дай им еще минут десять. Ребята должны поесть.

Мейсон заметил:

— У меня для них особая работа, и я хочу, чтобы она была сделана быстро.

— Так в чем дело? Они готовы приступить сразу же…

Мейсон, кладя бекон на яичницу, сказал:

— Позвони им в ресторан, Пол. Пусть возьмут карандаш и бумагу, выйдут и перепишут все автомобильные номера, какие увидят. Пусть разобьют город на квадраты и весь прочешут. Как позавтракаешь, мы с тобой тоже подключимся.

— А зачем? — спросил Дрейк.

— Я должен работать втемную. Мне нужна информация, много информации, и мне нужны номера, тоже много.

— Много номеров? — переспросил Дрейк, отпивая фруктового сока. — У тебя их будут тысячи. Боже, ведь сегодня воскресенье, катание на лыжах. Здесь будет полным-полно народу. У тебя будет больше номеров, чем ты сможешь просмотреть.

— Это мне и надо.

— Зачем они тебе, если ты не сможешь их просмотреть? — Нужны.

— Хорошо. Теперь расскажи мне, что за дело. Мейсон осторожно поднял яичницу со сковородки, положил ее на теплую тарелку, помазал маслом тосты Пола.

— Это уже на что-то похоже, — улыбнулся Пол Дрейк. — Ты себе не представляешь, как это будет вкусно. Ты позавтракал, надеюсь, и тебе пора уже скоро готовиться к обеду.

— Я позавтракал полчаса назад. Сейчас я занят делом об убийстве, и это самое запутанное убийство, с каким мне приходилось сталкиваться.

— Выкладывай.

— Речь идет о матери и дочери. Честно говоря, мне кажется, мать считает, что это ее дочь убила парня.

— Действительно, она убила?

— Не знаю. Если так, то она чертовски хорошая актриса.

— Ты имеешь в виду, что она прикидывается невиновной?

— Нет. Очевидно, она одержима идеей, что убийство совершила ее мать. Вот какой спектакль она, быть может, разыграет.

— А что показывают улики?

— Практически ничего. Как раз сейчас шериф ищет какого-нибудь эксперта по баллистике, чтобы проверить револьвер, который нашли. Пять патронов в обойме, одна стреляная гильза. Девятьсот девяносто девять шансов из тысячи, Пол, что это тот самый револьвер.

— Где его нашли?

— Как раз недалеко от автомобиля, которым управляла дочь, когда покинула место преступления.

— Есть доказательства, что она была на месте преступления?

— Да, есть.

— Похоже на дело, которое, едва открыв, можно закрывать.

— Есть доказательства, что она была на месте преступления, но неизвестно, когда она там была.

Дрейк уселся за кухонный стол, посвятив все свое внимание еде, некоторое время ничего не говорил, а затем произнес с набитым ртом:

— Это все, что связывает дочь с убийством?

— Это часть улик.

— Боже праведный, ты хочешь сказать, есть еще улики?

Мейсон кивнул.

— А что мать? Как она замешана?

— Следы на инее. Они показывают, что и дочь, и мать выходили из дому и были на месте преступления, возможно, в момент его совершения.

— А дочь что говорит?

— Мать дает дочери алиби. Дочь в это время спала и не может поэтому обеспечить алиби матери. Эту историю они обе и рассказывают.

— Если они лгут, не думаешь ли ты, что они придумали бы все таким образом, чтобы алиби было у обеих?

— Возможно, что так, если бы они поняли, как важно иметь алиби на момент совершения убийства. Как только по заявлению матери было установлено, что дочь спокойно находилась дома, она, очевидно, решила, что все, что нужно было сделать, сделано.

— А дочь была дома?

— Мать говорит, что была. И дочь говорит то же самое.

— Как, устроит эта версия присяжных? Или они настолько хорошенькие?

— Да, они настолько хорошенькие, причем обе.

— Тогда о чем же ты беспокоишься?

— Кто-то вышел из коттеджа приблизительно в то время, когда на земле образовывался толстый слой инея, и побывал на месте преступления. А затем этот или какой-то другой человек вернулся домой. И еще. Проколотая шина указывает на то, что на автомобиле уехали с места преступления после того, как было совершено убийство, что кто-то опять ходил к коттеджу и возвратился к машине, а затем направился к дому Эдриан.

Дрейк налил кофе в чашку, добавил сливок, положил сахар и сказал:

— Похоже, слишком много подозрительного, Перри… Черт возьми, нелегкий путь пришлось сюда проделать. Поэтому сейчас я словно заново родился. Ладно, позвоню-ка я своим ребятам.

Взяв чашку с кофе, детектив подошел к телефону, позвонил в ресторан и поручил своим людям работать с автомобильными номерами.

— Мне непонятно, Перри, — сказал он, вешая трубку. — Зачем тебе автомобильные номера?

— Не знаю. Я…

— А вот и Делла Стрит.

Большой пикап Перри Мейсона остановился перед домиком. Делла Стрит вышла из автомобиля, вытащила два туго набитых портфеля и легко взбежала по ступенькам. Мейсон открыл дверь.

— Привет, шеф, — произнесла она. — Бьюсь об заклад, вы рады меня видеть… Я имею в виду портфели.

Мейсон усмехнулся:

— В другое время я бы обрадовался. Но сейчас у нас есть другие дела. Заходи.

Делла Стрит бросила портфели на стул. Мейсон обнял ее за плечи, похлопал.

— Молодец.

— Пахнет кофе, — установила она, — и… О Боже, Пол Дрейк! А ты что здесь делаешь?

— Угадай, — ответил тот.

— Да как ты сюда попал? Я говорила вчера с тобой по телефону перед тем, как выехать, а ты…

— Снял самолет, прилетел сюда, побрился. Продолжай угадывать.

— Какое-то дело? — спросила она. Дрейк кивнул.

— И что за дело? — поинтересовалась она.

— Убийство, — сообщил Мейсон.

— Кого убили?

— Волка.

— Как так?

— Вот это-то и волнует шерифа, да и меня.

— А что ваш клиент говорит?

— У меня вроде как два клиента. Один из них — мать, защищающая свою дочь. Другой — дочь, защищающая мать, по крайней мере, я надеюсь.

— Где они сейчас?

— Дочь допрашивают власти. Мать пошла морально поддержать дочь, чтобы та не отвечала на вопросы.

— Это серьезно?

— Может быть.

— То есть?

— Они слишком много рассказали до того, как узнали реальную ситуацию.

— Тебе надо быть поосторожнее, — сказал ему Дрейк. — Возможно, ты защищаешь виновного клиента.

— Адвокат должен быть готов к такой возможности. Не думаю, чтобы они обе были виновны. Они стараются прикрыть друг друга. И сейчас у шерифа как раз двое подозреваемых. Он не может решить, за которую ухватиться. У него достаточно улик для того, чтобы затеять против каждой дело на основании косвенных улик.

— А не могли они быть сообщницами? — спросил Дрейк.

— Могли бы, но я не думаю.

— Что же, по-твоему, случилось?

— Ты имеешь дело с косвенными уликами, Пол, — сказал Мейсон. — Это лучшие улики, какие могут быть. Но такие улики и чаще всего могут быть ошибочно истолкованы… Сейчас все как раз зависит от того, как шериф истолкует косвенные улики.

— Так что нам делать? — спросила Делла Стрит.

— Пусть Пол допьет свой кофе. Если хочешь, и ты выпей чашку. Потом мы берем карандаши и бумагу, выходим и начинаем записывать номера всех автомобилей, какие встретятся здесь в долине.

— Вы посмотрели бы на поток машин, что движется сюда, — заметила она. — Люди с лыжами на крышах, люди с…

— Я знаю. Но мне нужны номера. Все.

Глава 8

Харви Делано, молодой адвокат, с которым Карлотта была очень дружна в последнее время, запарковал автомобиль перед домом миссис Эдриан и распахнул дверцу.

Стройный и хрупкий, он не очень увлекался лыжами, но любил верховую езду. Он мог ездить только на спокойных лошадях, «лошадках для пижонов», однако приезжал на выходные дни в ковбойской одежде.

Сейчас на нем были ковбойские сапоги, стетсон с широкими полями, ковбойские брюки, тяжелый ремень ручной работы с серебряными клепками.

Карлотта открыла дверь и, ожидая, смотрела, как он пересекал их двор.

— О, Харви! — воскликнула она. — Я так рада тебя видеть. Я очень надеялась, что ты приедешь.

— Привет, Карлотта. Я как раз думал, свободна ли ты. Как насчет хорошей прогулки верхом?

— Ты, видимо, выехал еще до рассвета?

— Конечно, червячок ранней птичке достается.

— Не думаю, что это для меня.

Он рассмеялся.

— Так будем кататься? А как насчет завтрака? Я здорово голоден.

— Входи, Харви. У нас тут ужасная беда.

— Что?

— Ужасная беда.

— У кого беда?

— У мамы и у меня.

Он обнял ее за плечи и провел с крыльца в дом.

— Так что случилось?

— Ты знаешь Артура Кашинга?

— Я слышал о нем, — сказал он неожиданно резким голосом. — Вообще-то, я слышал, что ты здесь с ним заигрывала.

— Катались на лыжах, вот и все… Харви, он мертв.

Его убили этой ночью.

— Что?

— Я не знаю, как это сказать, но… Ну, все выглядит так, будто это сделал кто-то из нас.

— Кто-то из вас? Карлотта, да о чем ты говоришь?

— Мама.

— Ты хочешь сказать, что твоя мать…

— Нет, нет! Я не хочу сказать ничего подобного. Я лишь пытаюсь тебе объяснить, что случилось и что происходит.

— Твоя мать сейчас здесь?

— Нет, она в городе.

— Ладно, давай зайдем и побыстрее разберемся.

— Послушай, — проговорила она в отчаянии. — Я хочу все сказать начистоту. Я лично не думаю, чтобы мама могла иметь к этому хоть какое-то отношение. Я лишь пытаюсь объяснить, что есть улики, косвенные улики, из-за которых все выглядит… Ну, выглядит плохо.

— Выдвигал ли кто-нибудь обвинение или что-то в этом роде? А полиция?..

— О да. Полиция была, они задавали вопросы и все такое.

— И при этом давали понять, что подозревают твою мать в?..

— Маму или меня.

— Ладно, давай по порядку. Что я должен, по-твоему, сделать? Сколько у нас времени?

— Мама была у мистера Мейсона.

— Ты имеешь в виду Перри Мейсона?

— Да, он здесь. Он остановился в одном коттедже на несколько дней. Это дом одного из его клиентов.

— И что говорит мистер Мейсон?

— Мистер Мейсон велел мне ничего не говорить полиции… В общем, я так и поступила.

Харви Делано произнес с сомнением:

— Перри Мейсон — великий адвокат, очень известный юрист, но я не уверен, что я бы это одобрил. Он привык защищать другую категорию клиентов. Это скорее, чем что-либо другое, навлечет на тебя прямое подозрение.

— Думаю, мистер Мейсон этого и хочет.

— Да почему же?

— Потому что он думает, что моя мать стреляла в Артура, и он хочет все запутать, чтобы полиция не знала, кого арестовывать, опасаясь ошибиться, если поспешит.

— Это позволит немного затянуть время, но ненадолго.

— Я знаю… Харви, посоветуй же, что делать. Если бы я думала, что мать убила его, чтобы защитить меня, я бы… В общем, я не позволила бы ей взять на себя вину.

— О чем ты говоришь?

— Именно об этом. Я не могла бы ей позволить. Я, скорее, взяла бы ответственность на себя.

— Карлотта, ты что, с ума сошла?

— Нет. Если она сделала это, Харви, то сделала ради меня.

Харви сел на стул и сказал:

— Сколько у нас времени до того, как мать вернется?

— Не знаю. Наверное, полчаса.

— Хорошо. Изложи мне факты. Кого представляет Перри Мейсон?

— Ну, наверное, он представляет нас обеих.

— Это не очень хорошо.

— Я знаю.

— Это ты убила его, Карлотта?

— Боже, да нет! Харви, неужели ты думаешь, что я способна кого-то убить? Я здорово разозлилась, но я только дала ему пощечину и ушла.

— Ладно. Его убила твоя мать?

— Все так выглядит… Я должна быть очень осторожной со словами… Но все выглядит так, будто кто-то из нашего дома… Видимо, это сделала какая-то женщина, но если это была мама, я не могу понять ее действий. Ее поступки намеренно указывают на мою виновность.

— Какие, например?

— Я ехала домой и проколола колесо, бросила машину и пошла пешком. Кто-то из нашего дома, какая-то женщина, ходила к коттеджу Кашинга, потом подошла к брошенной машине, закинула револьвер в кусты, снова пошла к коттеджу Кашинга и потом вернулась сюда. Правда, следы на инее были недостаточно отчетливы, чтобы определить, чьи они, но достаточно ясны, и они ведут к нашему дому.

Мы сказали неправду полиции. Мама старалась меня выгородить… Это самая ужасная неразбериха, какую ты можешь представить. Поначалу я думала, что мама, говоря неправду, хотела защитить меня. А сейчас я… О, Харви, я так боюсь, что она пытается прикрыть что-то ужасное!

— А что, если ты начнешь сначала? Расскажи мне все, что случилось и что я должен делать.

— Я не хочу, чтобы ты что-то делал. Я только хочу, чтобы ты понял… Это будет такая кутерьма… Мое имя появится в газетах. Будет много сплетен, инсинуаций, будут говорить, что… Ну, я хотела, чтобы ты знал, чтобы ты понял, а потом будь что будет.

— Хорошо, что я должен понять?

— Есть косвенные улики. Прошлой ночью иней появился где-то около полуночи — кажется, никто не знает, когда точно. Мы с Кашингом поужинали, и я была там. После ужина он показал мне несколько фильмов о том, как мы катались на лыжах.

— Что дальше?

— Потом он перешел к действиям, и я поставила его на место, — или мне показалось, что поставила, — он становился все грубей и назойливей, и я дала ему пощечину. Он схватил меня, даже блузку разорвал. Я еще раз ударила его сильно, как могла, и вышла… У него нога была сломана и в гипсе. Если бы не это, не знаю, что могло случиться. Он… Боже, Харви, казалось, ему было наплевать на последствия.

— Я о нем слышал что-то подобное, — сказал Харви, сузив глаза. — У него, видимо, была теория, что если он пойдет напролом, то никто не пожалуется, а если и пожалуется, то у него, мол, достаточно мощная поддержка, чтобы все прикрыть.

— Да, конечно. Ты знаешь, как это бывает. Никакая девушка не хочет выдвигать потом обвинений, которые создают ей позорную рекламу. Намного лучше успокоиться и вычеркнуть все… Я знаю, что некоторые мужчины так поступают, слышала рассказы от девушек. Я всегда думала, что сумею за себя постоять. Но, Боже, Харви, он был силен и, казалось, обезумел. Если бы не его сломанная нога, не знаю, как бы мне удалось… Но мне удалось. Я села в машину и поехала домой.

— Что потом?

— Я сказала всем, что это случилось около одиннадцати. На самом деле, думаю, было около часу ночи.

— Почему ты не сказала правду о времени, Карлотта? Так было нужно, Харви. Поймешь, когда я все расскажу.

— Ладно. Что же ты расскажешь?

— Мама забеспокоилась обо мне где-то около двух часов ночи. Она заглянула в гараж и увидела, что он пуст. Она говорит, что приблизительно в это время услышала женский крик со стороны коттеджа Кашинга. И подумала, что я еще там.

— Продолжай, — сказал он хмуро. — Что дальше?

— Она пошла туда и обнаружила Артура Кашинга мертвым. Она в панике вернулась, вбежала в мою комнату и, конечно, была поражена, когда увидела, что я спокойно сплю в собственной кровати. Ну, я рассказала ей о случившемся, а она мне в свою очередь… Чего мы не представляли себе, это того, что она оставила следы, которые отчетливо были видны сегодня утром.

— То есть шерифу известно, что она там была?

— Шериф знает, что кто-то из нашего дома там побывал, причем после того, как на почве выпал иней. Теперь, Харви, ужасная вещь, которую ты должен знать… Помнишь, в последний раз, когда ты здесь был, мы стреляли? Ты показывал мне, как держать оружие.

— Да, да, продолжай.

— Ты оставил револьвер здесь, чтобы я могла попрактиковаться… Я хранила револьвер в машине.

— Боже мой! Кому об этом было известно?

— Мама об этом знала. Она его видела, когда клала туда свои перчатки. Харви, она могла пойти в коттедж Кашинга и… Ну, может быть, что-то случилось, и она вернулась прямо к машине, вытащила револьвер, вернулась, застрелила его, потом вернулась домой… Но нет… Она не могла этого сделать… Револьвер после убийства бросили в кусты и…

Глаза у Делано сузились.

— А когда же ты пришла домой? На земле уже был иней?

— Да, я заметила, что земля была белой, но дело в том, что я пошла прямо домой. Мои следы это подтверждают. Кроме тех следов, что ведут от дома Кашинга к машине, других никаких нет. Несколько машин проехало по дороге этим утром, но других следов не было, кроме моих — от автомобиля к нашему дому.

— А что твоя мать говорит о следах?

— Конечно, следы в направлении коттеджа — это следы мамы. Я это знаю. Она призналась в этом мне, но больше никому. Она сказала, что пошла туда, услышав женский крик.

— Она сказала об этом полиции?

— Нет. Более того, она и Перри Мейсону не сказала. Вот где она попала в ловушку, потому что не представляла, что на заиндевелой почве останутся ее следы. Но ты понимаешь, Харви, что если за это ухватиться, то следствие сможет что-то установить лишь с оговорками, и при рассмотрении улик нельзя будет утверждать, что это были следы мамы.

— Они могли принадлежать и матери, и тебе.

— Да, или это могли быть следы другой женщины; или же это мог быть мужчина в ковбойских сапогах — если у него маленькие ноги. Что могло помешать женщине подъехать на машине к дому, затем войти в коттедж и выйти, сесть в машину и уехать?

Нахмурившись, он задумался.

— На дороге были следы автомобиля?

— Да, конечно. В воскресное утро там всегда большое движение через долину. Знаешь, лыжники, потом было много субботних вечеринок.

— Следы были недостаточно отчетливы для того, чтобы полиция установила…

— Нет, конечно.

— Они не осматривали обувь твоей матери?

— Они хотели посмотреть, но мама сказала, что у нее очень много обуви и ей не хотелось бы, чтобы копались в ее гардеробе. Она отказалась пускать их в дом без ордера на обыск.

— А что она сделала с туфлями?

— Она хорошенько их вычистила, конечно, но она боялась… В общем, она хотела быть полностью уверенной.

— Мне кажется, что твоя мать в весьма сложном положении. Лучше бы ей было рассказать правду.

— Я понимаю, но она стремилась выгородить меня в этом деле.

— Ты действительно так думаешь?

— Харви, я не знаю. Временами мне кажется, что, забеспокоившись обо мне, она отправилась туда и… Артур Кашинг был в ужасном настроении, когда я ушла. Я это знаю.

— А как с револьвером? Доказано ли, что это орудие убийства?

— Пока нет, но думаю, что это установят.

— Когда они это сделают, то получат достаточно улик, чтобы…

Он вскочил, услышав, как кто-то настойчиво стучит в дверь.

Карлотта повернула к нему побелевшее лицо.

— Посмотри, кто там, — сказал он.

Карлотта открыла дверь и увидела шерифа и трех его помощников, стоявших на крыльце с мрачным и решительным видом.

— Мне, право, очень жаль, — сказал шериф, — но у меня есть ордер на обыск этого помещения. Вот вам копия, мисс Эдриан…

— Это Харви Делано, адвокат, — представила она. Делано сделал шаг вперед.

— Могу я спросить, шериф, какова цель обыска?

— Мне очень жаль. Косвенные улики говорят за то, чтобы я обыскал этот дом. У меня есть ордер, и этот обыск я намерен провести. Вы можете ознакомиться с ордером, убедитесь, что он составлен правильно. Затем я попрошу вас отойти в сторону и ничего не трогать. Вам обоим надо сесть так, чтобы мы вас видели. Начнем обыск. Карлотта, ваша мать дома?

— Нет, ее нет.

— Хорошо, ребята, — произнес шериф. — Начинайте.

— Обождите минуту, — сказал Делано. — Я еще не проверил ордер.

— Вот он, — хмуро сказал шериф. — Садитесь и проверяйте сколько угодно, но ничего не трогайте, не пытайтесь что-то скрыть и не передвигайтесь по дому. Давайте, ребята, начинайте осмотр.

Карлотта с испугом взглянула на Харви.

Тот пожал плечами.

Помощник, которому было поручено следить за ними, сказал:

— Если вы будете спокойно сидеть, то мы ничего не будем здесь делать, кроме самого необходимого.

Карлотта с Харви сели на тахту, в то время как люди шерифа ходили по дому, открывали и закрывали шторы, тихо разговаривая между собой. Они медленно переходили из комнаты в комнату.

— Я считаю, это произвол, — сказала Карлотта.

— Поскольку совершено убийство, — объяснил помощник, — шериф делает все от него зависящее. Сами понимаете, люди ждут от него результатов.

— Ну, лично я…

Она встала, когда в комнату вошел шериф с золотой пудреницей в руке.

— Вот тут золотая пудреница с алмазом и с надписью: «Карлотте от Артура с любовью». Что вы мне можете об этом сказать, мисс Эдриан?

— Это подарок.

— От кого? Не забывайте, мы можем это выяснить.

— Это Артур мне подарил.

— Артур Кашинг?

— Да.

— Когда вы в последний раз пользовались ею?

— Кажется, прошлой ночью. Видимо, я ее потеряла, когда… когда шла домой от машины.

Шериф сообщил:

— Мы нашли ее завернутой в вату и засунутой глубоко в сапог для верховой езды.

— Да вы с ума сошли! Это моя пудреница, и я ее где-то потеряла. Я не пыталась ее спрятать…

— А как же пудреница оказалась в сапоге?

— Не знаю, не могу это никак объяснить.

— Кроме того, хочу выложить несколько карт на стол, мисс Эдриан. Когда мы осматривали коттедж Кашинга, то обнаружили пудру на полу и на ботинке Артура Кашинга. Мы нашли также осколки тонкого посеребренного стекла, сложили их вместе, и получилось круглое зеркальце. Это выглядело как зеркальце из пудреницы, поэтому мы искали пудреницу в качестве связующего звена… Честно говоря, это одна из причин того, что мы пришли с обыском. Мы искали пудреницу с разбитым зеркальцем. — Он раскрыл пудреницу. — Вот, видите? Зеркальце разбито. А вот пудра, которая по фактуре и цвету очень напоминает ту, что найдена на месте убийства.

Карлотта вздернула подбородок и сжала губы. Что вы сказали? — спросил шериф.

— Ничего.

— Послушайте, это можно объяснить, — сказал Харви. — Ну, кто-нибудь мог… Например, Карлотта потеряла эту пудреницу. Кто-то мог ее найти и…

— Конечно, — саркастически отозвался шериф. — Кто-то нашел, принес домой и спрятал в сапоге.

Харви Делано не нашелся, что на это ответить.

— Вы хотите что-нибудь сказать, мисс Эдриан?

— Мой адвокат посоветовал мне не высказываться ни о чем. У меня есть полное объяснение для всего, что, может быть, случилось. Я дам его в подходящий момент.

— Думаю, что такой момент настал. Она молча покачала головой, сжав губы.

— Ладно. Билл! — позвал шериф.

Один из помощников вошел в комнату, держа пару туфель.

— Вы узнаете эти туфли?

— Конечно. Это туфли моей матери.

— Не ваши?

— Нет.

— Вы не могли бы их померить?

— Зачем вам это?

— Мы хотим посмотреть, не впору ли они вам.

— Я сразу могу сказать, что впору. У нас с мамой одинаковый размер. Иногда мы надеваем туфли друг друга.

— А вы когда-нибудь надевали эти?

— Не думаю.

— Это туфли вашей матери?

— Да.

— Это ничего не значит, — сказал Харви с вызовом. — Множество людей носит обувь одного размера. Вот, посмотрите. У меня маленькие ноги, и я даже мог бы втиснуть их в эти туфли… Давайте посмотрим. Я вам покажу, насколько это бессмысленно…

— Вы только держите руки подальше от туфель, — предупредил шериф, когда Харви хотел их взять. — Это улика.

— Вздор! — сказал Харви. — Вы боитесь, что я покажу, насколько это зыбкая улика. Вы не можете представить такое в суде, если только не укажете на какую-то особую примету в самих следах, а затем не покажете, что…

Шериф кивнул помощнику.

— Ладно, Билл, пошли.

Он протянул Карлотте листок бумаги, на котором написал чернилами:

«Я, Берт Элмор, законно избранный, облеченный властью и действующий шериф этого графства, забираю в свое распоряжение одну пару женских туфель и одну украшенную алмазом золотую пудреницу с разбитым зеркальцем с надписью: „Карлотте от Артура с любовью“.

— Вот расписка.

Он сунул расписку Карлотте в руку и вышел, не обращая внимания на все еще говорившего молодого адвоката.

Глава 9

Перри Мейсон, Делла Стрит и Пол Дрейк сидели и беседовали с Карлоттой Эдриан и Харви Делано. Делано, выглядевший странно и нелепо с его бледной, незагорелой кожей, в ковбойской одежке и высоких ковбойских сапогах на маленьких ногах, чувствовал себя явно не в своей тарелке, словно хотел что-то сказать, но все еще колебался.

— Я просто не могу в это поверить, — сказала Карлотта. — Только подумать, что они могут арестовать маму… и потом… конечно… В общем, такие дела.

Мейсон произнес:

— Давайте начистоту. Вы думаете, что ваша мать ходила к Кашингу домой прошлой ночью или сегодня утром?

— Не отвечай на этот вопрос, — предупредил Харви.

— Ради Бога! — воскликнул с нетерпением Мейсон. — Давайте, наконец, выложим карты на стол.

Делано вспыхнул:

— Извините, мистер Мейсон, но я, как друг Карлотты и ее адвокат, не могу допустить, чтобы она была втянута до такой степени, чтобы делать признание.

— Так вы представляете ее интересы? — спросил Мейсон. — Вы или я?

— Вы представляете Белл Эдриан, — с достоинством заявил Харви Делано. — Я чувствую свою прямую ответственность, коль скоро дело касается Карлотты. Мне кажется также, что по мере развития этого дела назревает и конфликт личных интересов.

— Что вы имеете в виду? Что она не желает, чтобы я ее представлял?

— Я полностью вам доверяю, мистер Мейсон, — поспешила сказать Карлотта. — Но между Харви и мною существуют отношения, дружба…

— Выкладывайте, — предложил Мейсон. — В чем же дело?

— Ну хорошо, если вы хотите все начистоту, — сказал Делано. — Я советую Карлотте не делать никаких заявлений ни вам, ни кому бы то ни было относительно того, что она могла подумать о своей матери, ее поступках, о событиях этой ночи или этого дня.

— Вы хотите сказать, что берете на себя дело Карлотты?

— Пока полиция арестовала только миссис Эдриан, — сказал Делано. — А теперь представьте — только представьте, — что у Карлотты имеется какая-то информация, в силу которой она могла бы посчитать, что это мать произвела роковой выстрел. И предположим, что ее вызывают в суд в качестве свидетеля…

— Хорошо, — терпеливо сказал Мейсон. — И что из этого?

— Я хочу, чтобы она была в состоянии… защитить себя и свою мать.

— Хорошо. Давайте теперь проясним вот что. Вы собираетесь выступать советником Карлотты, так?

— Я считаю, что имею все права, как друг и…

— Вы собираетесь давать советы Карлотте?

— Да.

— Ладно. Давайте начинайте.

— Что вы хотите этим сказать?

— Но советуйте там, где никто не может вас слышать.

— Но вы…

— Я больше не даю ей советов, — сказал Мейсон. — Теперь она ваша. Вы ведете ее дело. Я представляю интересы Белл Эдриан, а вы — Карлотты.

Лицо Харви Делано вспыхнуло от злости, он резко вскочил на ноги.

— Прекрасно, Карлотта. Пошли.

— Спокойной ночи, — сказал Мейсон, когда они направились к двери.

— Спокойной ночи, — ответила Карлотта. Харви Делано ничего не сказал.

Когда дверь за ними захлопнулась, Мейсон повернулся к Делле Стрит.

— Это облегчает дело.

— Не были ли вы с ним немного жестким? — спросила с сочувствием Делла Стрит.

— Это было необходимо. Или она его клиентка, или моя. И потом в моей работе была помеха, которая теперь устранена.

— О чем ты? — спросил Дрейк.

— Я не знал, то ли Карлотта прикрывает свою мать, то ли мать покрывает Карлотту.

— Ну а теперь ты знаешь?

— Меня это теперь абсолютно не волнует, — сказал Мейсон, усмехаясь. — У меня свой клиент, у Делано — свой.

Глава 10

Личный офис Перри Мейсона здорово напоминал штаб-квартиру кандидата в ночь выборов. Армия клерков была занята составлением таблиц, четыре телефониста выкрикивали номера, четыре временно взятые секретарши записывали эти номера.

Часом раньше Мейсон изложил свою теорию: — Медвежья долина находится в ста девяноста милях отсюда. Те, кто там живет, не имеют ничего общего со здешними жителями. У Кашингов были друзья и интересы здесь, а также деловые интересы в Медвежьей долине. Но там, в Медвежьей долине, у них не было близких, друзей.

Допустим, миссис Эдриан говорит правду, что она была дома, когда услышала женский крик со стороны коттеджа Кашинга, и что Карлотта в это время тоже была дома. Та, другая женщина, была, должно быть, достаточно близка с Артуром Кашингом, чтобы находиться у него в коттедже в полтретьего ночи. В таком случае, по логике вещей, она обязательно будет присутствовать на похоронах сегодня.

— Но ты не успеешь проверить все номера, — возразил Дрейк.

— А мы и не должны, Пол. Мы просто составляем список и ищем повторения номеров. Их не должно быть много.

Дрейк задумался и вдруг воскликнул:

— И ты придумал все это до восьми часов утра в воскресенье и в течение получаса после прихода миссис Эдриан!

Делла Стрит ответила:

— Вот за это люди ему и платят, Пол, — за то, что он думает.

— Да, на этот раз он точно думал! — воскликнул Дрейк.

В двух милях от них, в вычурно украшенном ритуальном зале, на убранной цветами стойке был установлен гроб с телом Артура Кашинга. Священник закончил свою службу, слышалось лишь тихое пение невидимого хора. Негромкое звучание органа, густой запах цветов, атмосфера глубокой торжественности, напряженное молчание человеческих существ в присутствии Великого Таинства переполняли помещение.

На улице детективы Пола Дрейка, шныряя среди припаркованных машин, записывали все автомобильные номера, составляли списки, затем передавали их детективам у телефонов-автоматов, сообщающим всю информацию в офис Мейсона.

Мейсон, Делла Стрит и Пол Дрейк брали составленные в таблицы списки номеров, быстро просматривали их на предмет повторов по системе, заранее разработанной Мейсоном.

А в ритуальном зале участники похорон проходили цепочкой перед гробом, бросая взгляд на застывшие черты молодого человека, который был, согласно прощальной похвале священника, «сражен безжалостной рукой убийцы в начале своей жизни, на пороге карьеры, полезной для человечества и для общества, в котором он жил».

Послышались шаркающие шаги служителей в белых перчатках; гроб мягко опустился на катафалк, и торжественная похоронная процессия двинулась в направлении к кладбищу.

Полдюжины детективов по обе стороны улицы внимательно проверяли и перепроверяли номер каждой машины в процессии, добавляя эти номера к коллекции номеров, собранных на парковке и на улицах, прилегающих к ритуальному зданию.

К тому времени, как процессия достигла кладбища, Мейсон, Делла Стрит и Пол Дрейк вычислили четыре повторяющихся номера. Десятью минутами позже Пол Дрейк, работавший в дружеском сотрудничестве с одним офицером полиции, располагал именами и адресами владельцев четырех автомобилей.

Один был агент по недвижимости, проживавший в Медвежьей долине. Другой был молодым человеком, близким другом Артура Кашинга, который частенько сопровождал его в лыжных выездах и дважды был замешан в каких-то выходках Кашинга, обеспечив себе плохую репутацию. Третьей оказалась женщина, живущая в пригороде, милях в двадцати, а четвертой была мисс Мэрион Китс, живущая здесь, в Лос-Анджелесе, на Хантлесс-авеню, 2316.

Снова Детективное агентство Дрейка взялось за дело и в сравнительно короткий срок установило, что женщина, живущая в пригороде, сорока семи лет, была подругой матери Артура Кашинга и считала, что Декстер Кашинг своим невниманием и жестокостью довел до смерти свою молодую жену.

Было известно, что эта женщина была очень враждебно настроена к Декстеру Кашингу, но проявляла что-то вроде материнской привязанности к Артуру Кашингу и время от времени укоряла его за беспутную жизнь и безделье.

Сведения о Мэрион Китс были следующие: двадцать четыре года; рост пять футов четыре дюйма, вес сто четырнадцать фунтов, глаза карие, волосы темные.

Мейсон кивнул.

— Я займусь Мэрион Китс.

— Судя по адресу, это многоквартирный дом, — сообщил Дрейк. — Ее квартира 314. Что будем делать?

— Нужно делать только одно, Пол. Ковать железо, пока горячо. Сейчас она, видимо, возвращается с похорон. Она эмоционально подавлена. Есть шанс, очень небольшой шанс, что нам удастся что-нибудь у нее выведать.

Дрейк заметил:

— Может быть, это она кричала; а возможно, это она бросила зеркало; она могла бы быть и той, кто нажал на спусковой крючок рокового пистолета. Но что-то мне не верится, что она в этом признается.

— Конечно, — задумчиво произнес Мейсон, — мы имеем дело с косвенными уликами… Косвенные улики самые сильные из всех, но поразительно, как можно ошибаться в толковании косвенных улик. Например, следствие велось на основе версии, что какая-то женщина не поладила с Артуром Кашингом и тот, схватив тяжелое старинное зеркало, швырнул им в нее. Она достала револьвер и выстрелила.

— Ну и что? — спросил Дрейк. Мейсон покачал головой.

— Весьма похоже на то, что Артур Кашинг сосредоточил свое внимание на какой-то девушке, и она вполне могла запустить зеркалом в его голову. Я не могу согласиться с теорией следствия, что это он бросал зеркало.

— В этом что-то есть, — согласился Дрейк. — Женщина могла бы швыряться предметами, мужчина — нет.

— Допустим, что Мэрион Китс откажется обсуждать это? — спросила Делла Стрит.

— Это как раз отвечало бы моему замыслу. Я вызову ее в суд в качестве свидетеля и смогу отлично использовать для отвлечения внимания. Это один из тех случаев, когда клиенту лучше вообще не появляться в суде. Если она скажет правду, ее пригвоздят за противоречивость показаний, данных на следствии. Если она будет придерживаться сказанного следователям, то ее уличат в жалком, неумелом увиливании.

— А если она будет молчать? — спросил Дрейк.

— Если она будет молчать, это настроит присяжных против нее, и они заклеймят ее как виновную. Так что давайте искать, чем отвлечь внимание, а потом поднимем шум.

— Тебе нужна компания? — спросил Дрейк. Мейсон взглянул на часы.

— Я не могу сказать, каким методом я воспользуюсь, пока не увижу ее. Предварительное слушание назначено на завтра. У меня есть незаполненная повестка в суд в качестве свидетеля, Пол. Ты обождешь перед дверью ее квартиры. Я подам тебе сигнал стуком в дверь. Как услышишь, звони в звонок и сообщи, что принес ей повестку в суд. Делай вид, что ты меня не знаешь.

— Ты хочешь, чтобы я встал и ждал у двери сразу же, как ты войдешь?

— Если я войду, — уточнил Мейсон.

— Пригрозите устроить сцену, шеф, — посоветовала Делла Стрит. — Ей это не понравится.

— Мой визит не понравится ей ни с какой стороны, — мрачно заметил Мейсон.

— Так что же у тебя есть против нее? — поинтересовался Дрейк.

Мейсон усмехнулся:

— Да совсем ничего, Пол.

Тогда поосторожнее, как бы у нее не оказалось чего-нибудь против вас, — предупредила Делла Стрит. Мейсон сказал нетерпеливо:

— Извини, Делла, но бывают случаи, когда осторожностью ничего не добьешься. Это один из таких случаев.

Глава 11

— Это осложняет дело, — уныло произнес Дрейк, осматривая роскошный многоквартирный дом. — Много будет волокиты. Портье наверняка захочет позвонить Мэрион Китс и сообщить, что мы хотим ее видеть. Она ответит, что слишком плохо себя чувствует и не хочет ни с кем встречаться.

— Ничего, — сказал Мейсон, — придумаем, как до нее добраться. А теперь запомни, что повестка всего лишь прикрытие. Никто не может заставить ее давать показания за пределами графства, где выдана повестка, без подтверждения судьи, рассматривающего дело. Получать такое подтверждение некогда. Я просто иду на блеф. Палку мы перегибать не можем. Так что не спорь с ней, вручай повестку и выходи.

Дрейк кивнул.

Портье взглянул на вошедших в подъезд Мейсона и Дрейка. На его лице застыла маска нарочитого превосходства.

— Класс невысокий, — тихо заметил Мейсон, — только доходы высокие. В доме высокого класса этого парня вышвырнули бы еще до первой зарплаты. Он воплощение сноба, и ставлю десять против одного, у него ладонь чешется.

— Какой подход изберем? — поинтересовался Дрейк.

— Слова и деньги, — решил Мейсон, направляясь вперед.

— Добрый день, — поприветствовал портье. — Кого вы хотели бы видеть, назначена ли у вас встреча?

— Мы представляем правительство.

Портье слегка поднял брови и принял еще более холодный вид.

— Налоговое управление?

— Нет, управление по распределению правительственных ценных бумаг. — Мейсон открыл бумажник, достал десятидолларовый банкнот. — В целях более справедливого распределения правительственных ценных бумаг мы делаем пожертвования. Вот ваша часть.

— Что я должен за это сделать? — спросил портье, украдкой оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что они одни.

— Абсолютно ничего. И если вы действительно ничего не сделаете, то получите еще десять долларов, когда мы спустимся.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Конечно, не понимаете. Да и не надо. Мы должны повидать одного жильца на третьем этаже, но не хотим, чтобы о нас докладывали. Если о нас доложат, то эти десять долларов — вся ваша доля. Если нет, то еще десять, когда мы спустимся.

— Я должен о вас доложить, иначе меня уволят, — сказал портье с сожалением.

Мейсон сохранял исполненное смысла молчание.

— Однако, если вам подходит, я могу доложить, когда вы уже будете у двери… объясню, что какие-то джентльмены прошли мимо меня к лифту; я увидел, что лифт остановился на третьем этаже, сообщил охраннику и теперь обзваниваю всех жильцов на этом этаже.

— Прекрасно. Только не говорите о джентльменах.

— Нет? — переспросил портье, еще выше поднимая брови.

— Скажите, что один джентльмен. Понимаете?

— Да.

— За двадцать долларов мы могли бы просить и о большем.

— Да, сэр. Но мне нужно знать, к кому вы идете. Не могу же я действительно обзванивать весь третий этаж. Переполох поднимется.

— Нам нужна квартира Мэрион Китс. Кажется, номер 314.

— Точно.

— Что точно?

— Точно, сэр.

— Так-то лучше, — заключил Мейсон.

Он пропустил Дрейка мимо стойки, назвал третий этаж лифтеру — мальчику-негру.

— Черт возьми, Мейсон, — сказал Дрейк, — вот не думал, что он так грубо клюнет.

— А я был уверен. Слишком он надменный, слишком строит из себя джентльмена. Снобы обычно лживы. Ему нравится играть роль, но если кто-нибудь меняет надменность на вежливость, то можешь действовать в открытую.

Мальчик-лифтер взглянул на Мейсона с живым интересом.

— Вроде вы говорите о ком-то, кого я знаю, — сказал он, просияв улыбкой.

— Да, — ответил Мейсон, когда лифт остановился, — это губернатор штата.

— Да, сэр. Мне показалось, сэр.

— Обожди сзади, — сказал Мейсон Дрейку, быстро прошел по коридору и нажал кнопку у двери с номером 314.

Секунду спустя дверь открылась.

Вопросительно смотревшая на него хорошо сложенная, спортивного вида брюнетка была, на взгляд Мейсона, очень привлекательной по всем статьям, несмотря на странное выражение глаз и нос, распухший, видимо, от слез.

— Хэлло. Кто вы?

В ней была какая-то спокойная уравновешенность, что заставило Мейсона пересмотреть весь свой план.

— Я мистер Мейсон, — представился он с улыбкой, — и я хотел поговорить с вами об Артуре Кашинге.

— Обычно о посетителях докладывают, мистер Мейсон.

— Я знаю, — сказал он, расплываясь в еще более дружеской улыбке. — Но при таких обстоятельствах так мне показалось лучше.

— Лучше?

— Вы все поймете, когда я объясню, — сказал он, уверенно шагнув вперед.

Она не отступила, чтобы пропустить его. Ее спокойствие не уступало уверенности адвоката. Путь Мейсону был закрыт.

— Что именно вы хотели знать о мистере Кашинге, мистер Мейсон?

— Вы что, хотите обсуждать это в дверях?

— Конечно.

Зазвонил телефон. Она поколебалась секунду, затем сказала:

— Обождите здесь, пожалуйста.

Пока она поднимала трубку, Мейсон спокойно вошел в квартиру, захлопнув за собой дверь.

Она сердито нахмурилась и произнесла в трубку:

— Вообще-то, вы здесь для того, чтобы предотвращать подобные ситуации. Джентльмен, о котором вы толкуете, только что позвонил в мою дверь и вошел против моей воли. Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы охранник поднялся сюда немедленно, а если этого будет недостаточно, я посоветовала бы вам вызвать полицию. — Бросив трубку, она сказала со злостью: — Я просила вас подождать у двери, мистер Мейсон.

— Извините, но я почти уверен, вы не знаете, о чем я хочу спросить вас. В противном случае вы не держали бы меня в дверях.

Ее лицо потемнело от гнева.

— Вы были на похоронах мистера Кашинга.

— Конечно. Он был моим другом.

— И вы были в Медвежьей долине, когда мистера Кашинга постигла смерть.

Она задумчиво посмотрела на него.

— Это вопрос?

— Это утверждение.

— Это, по-вашему, имеет какое-то значение?

— А вы как считаете?

— Я бы сказала, что нет. Я просто люблю кататься на лыжах.

— Вы были очень дружны с Артуром Кашингом?

— Я вряд ли пошла бы на похороны, будь он мне посторонним человеком.

— Насколько хорошо вы его знали?

— А чем вы занимаетесь, мистер Мейсон?

— Я адвокат.

— И кого вы представляете?

— В настоящее время я представляю миссис Белл Эдриан.

— Против миссис Эдриан выдвинуто обвинение в связи с убийством Артура.

— Именно так.

— Боюсь, мне нечего вам сказать, мистер Мейсон.

— А может быть, вам есть что скрывать?

— Нет, конечно.

— Вы понимаете, конечно, что я хотел бы выяснить кое-что из его прошлого.

— Конечно, я понимаю, что вам нужно обеспечить оправдание вашей клиентки. Если бы у меня была информация, представляющая хоть малейшую ценность, мистер Мейсон, я передала бы ее окружному судье. Надеюсь, что вашу клиентку признают виновной.

— Вы живете одна?

— Мистер Мейсон, вы же слышали, что я говорила по телефону. Охранник будет здесь с минуты на минуту.

Мейсон поднялся и поклонился.

— Отлично. Я рассчитывал на большее ваше содействие. Я думал, будет лучше, если вы поговорите со мной, чем если вас вызовут для дачи свидетельских показаний.

— Свидетельских показаний! — воскликнула она насмешливо. — Что же я могу рассказать в качестве свидетеля?

— Прошу прощения, что потревожил вас, — сказал Мейсон, направляясь к двери. — Предварительное слушание назначено на завтра. Думаю, вам было бы лучше присутствовать.

— Нет, мне не нужно, и я не собираюсь там присутствовать.

Мейсон повернулся и сильно ударился локтем о дверь.

— Вы давно знали мистера Кашинга?

— Я уже говорила, что будь у меня хоть какая-то информация, я сообщила бы окружному судье и…

Резко зазвенел звонок.

— Это охранник, — торжествующе объявила она. — Думаю, на этом ваш нежелательный визит заканчивается.

Она распахнула дверь.

Пол Дрейк протянул ей какой-то документ, развернул другой свернутый лист.

— Это оригинал повестки в суд по делу «Народ против Белл Эдриан», предварительное слушание, обвинение в убийстве. Вам надлежит явиться туда завтра в десять утра. Вот ваша копия.

Мэрион Китс отпрянула в испуге, затем неожиданно, в панике попыталась сунуть документ обратно в руку Дрейка. Тот просто положил оригинал себе в карман и повернулся, чтобы уйти.

— Вам бы лучше войти, господин судебный исполнитель, — официальным тоном сказал Мейсон. — Я хочу выяснить, намерена ли эта сторона подчиниться повестке.

— Это произвол! Вы не можете так поступать. Я ничего не знаю, — протестовала она.

— Вы не захотели сотрудничать. Я буду с вами предельно откровенен. Вы можете оставить повестку без внимания, если хотите.

— Могу? — спросила она с облегчением, которое старалась скрыть.

— Вот именно. Эта повестка не может заставить вас явиться в суд вне пределов графства. Она должна быть подтверждена судьей, когда будет доказана необходимость вашего присутствия.

— Спасибо, что сказали, — поблагодарила она, глядя на адвоката изучающим взглядом, пытаясь понять, зачем он ей это сообщил.

— Однако, — спокойно продолжал Мейсон, — если вы только письменно не подтвердите на оригинале повестки, что явитесь завтра, мне нужно будет заявить судье, что вы необходимый свидетель.

— Свидетель чего?

Мейсон улыбнулся с видом загадочной уверенности.

— Этого я не хочу касаться, пока вы точно не предстанете для дачи свидетельских показаний.

— Мистер Мейсон, я ничего не знаю об этом деле. Ничего, что могло бы помочь вашему клиенту. Я…

— А я думаю, вы знаете. — Что же?

— Поскольку вы решили не доверять мне, я задам вам свои вопросы завтра как свидетелю. Сейчас вопрос только в том, распишетесь ли вы на повестке, что явитесь завтра в суд.

— Конечно нет.

— Отлично. Я обращусь к судье с необходимым представлением. Конечно, все внимание со стороны газет сконцентрируется на вас.

— Мистер Мейсон, это произвол.

— Я могу оценить вашу точку зрения, но не забывайте, что моя клиентка также считает это произволом.

— Ваша клиентка! — заметила она презрительно. — Улики против нее настолько тяжкие, что… Ну, я не хотела бы осуждать ее заранее.

— Да, я бы этого не советовал. Особенно, если учесть, какой эффект произведут ваши свидетельские показания.

— Что вы имеете в виду? Я абсолютно ничего не знаю.

— А мне кажется, вы знаете все о том, в чем обвиняется моя клиентка.

— Я читала об этом в газетах: «Следы, порванная блузка, осколок зеркала в шине, орудие убийства, брошенное в кусты, когда та девушка вышла из машины…» Лично я думаю, что миссис Эдриан или ее дочь виновна в хладнокровном убийстве первой степени, и я надеюсь, ее осудят и приговорят к высшей мере… Мистер Кашинг был очень милым, привлекательным…

— Так, продолжайте.

— Мне нечего продолжать.

— Ладно, — сказал Мейсон Дрейку. — Пометьте, что она отказалась, а я заявлю, что она, являясь свидетелем, не желает явиться в суд.

— Мистер Мейсон, — сказала она. — Вы блефуете. Вы видели меня на похоронах и теперь… Вы блефуете.

— Если вы думаете, что я блефую, тогда не расписывайтесь в повестке, а завтра утром читайте мое представление судье Норвуду, который будет вести это дело.

— Мистер Мейсон, я буду только рада дать подписку, что буду завтра в суде! Давайте, вызывайте меня в качестве свидетеля.

— Вызывать?

— Да, вызывайте. Мои показания пригвоздят вашу клиентку. Я об этом позабочусь.

С этими словами она подошла к столу, взяла ручку и обратилась к Полу Дрейку:

— Дайте, пожалуйста, повестку, я покажу этому милому адвокату такое, что он нескоро забудет!

Глава 12

Когда Мейсон и Пол Дрейк проходили по вестибюлю, портье стоял у телефона, пытаясь успокоить разгневанную мисс Китс. Он был так занят беседой, что даже не заметил, как двое спокойно подошли к его стойке.

— …Мне очень жаль, мисс Китс. Они просто прошли мимо меня. Я пробовал их остановить, но они не обратили на меня никакого внимания. Не успел я выйти из-за стола, как они уже были в лифте… Это лифтер виноват. Он не должен был поднимать их, пока я не подал ему знака. Но вы же знаете этих мальчиков, они такие небрежные. Я позабочусь, чтобы его как следует наказали… Да, оба… Да нет, я сказал не джентльмен, а джентльмены. К сожалению, вы неправильно меня поняли. А охранник не отвечал по телефону. Я рад, что они ушли. Полицию вызывать?.. Очень хорошо. Мне очень, очень жаль. Я не знал, конечно, в какую квартиру они идут. Но когда они остановились на третьем этаже, я стал обзванивать жильцов… Да, я видел, как вы входили за несколько минут до этого… Большое спасибо, мисс Китс. Вы очень добры. Мне очень жаль, что так получилось, но прошу вас понять, что это не моя вина… Да, конечно. Еще раз спасибо.

Портье с облегчением вздохнул, повесил трубку и, обернувшись, увидел ожидающих за стойкой Мейсона и Дрейка.

— А, это вы, — со злостью сказал он.

— Да, попал я с вами в переплет!

Мейсон заметил:

— Не думаю, что она действительно так оскорблена в своих чувствах, как старается это показать. А вот вам остальные ценные бумаги, которые мы распределяем.

Портье взял банкнот с сердитым видом, не поблагодарив.

Мейсон достал еще двадцатидолларовый билет и стал крутить его пальцами.

Портье, сначала такой хмурый, вдруг заинтересовался, завороженно наблюдая за банкнотом в руке Мейсона.

— Вы неплохо выкрутились, так ведь? — спросил адвокат.

— Да, я еле спае свою шею, если вы это имеете в виду.

— Я не это имел в виду, ну да ладно.

— Доставили вы мне хлопот. А если бы она спустилась и увидела, как мы разговариваем…

— А вы можете начать ругать нас за нарушение порядка в этом доме, и это подтвердит то, что вы ей рассказали.

Портье задумался. Мейсон молчал.

— Ладно, что вы теперь хотите?

— Мы надеемся, что сможем распределить еще немного ценных бумаг.

— Ради Бога, кончайте эту комедию да переходите к делу. Не хочу я здесь стоять и разговаривать с вами. Вдруг кто-нибудь войдет… Так что вам надо?

— Вы по вечерам дежурите?

— Да. Я прихожу в два часа дня и дежурю до полуночи.

— А в прошлое воскресенье дежурили?

— Да.

— Мисс Китс — очень эффектная женщина, очень красивая. Сильная личность, прямо огонь.

— Ну и что?

— Такой мужчина, как вы, конечно, заметил бы такую женщину.

— Да к чему вы клоните?

Мейсон все вертел банкнот в руках.

— Так что же? — спросил портье.

— Я уверен, вы можете припомнить, была ли она здесь в воскресенье, во второй половине дня, и во сколько вышла.

— И тогда я получу двадцать долларов?

— Да еще все телефонные звонки, если она звонила.

— Я не тот человек, который дает информацию за взятки.

— Конечно нет, — мягко проговорил Мейсон, не переставая вертеть банкнот.

Наступило длительное молчание. Мейсон, не глядя даже на портье, сосредоточил все свое внимание на банкноте, все вертел и вертел его, но так, чтобы хорошо была видна цифра на нем.

— Ну так что? — спросил он наконец.

— Ладно, — сказал портье нетерпеливо. — Не знаю, зачем вам это, но вам придется меня прикрыть.

— Да, конечно.

— Как вы правильно заметили, мисс Китс — очень эффектная женщина. Я, конечно… Ну, я не тот человек, который доглядывает, как вы понимаете, но некоторые вещи я в силу своей работы замечаю. Нужно развивать наблюдательность и память.

— Безусловно, — проговорил Мейсон, бросив взгляд на Дрейка.

— В воскресенье, во второй половине дня, мисс Китс была чем-то очень расстроена. Она выходила и вновь входила по меньшей мере раз шесть, затем осталась в своей квартире, видимо ожидая телефонного звонка. Позвонили как раз перед половиной десятого вечера, через четверть часа она позвонила в гараж, чтобы подготовили ее машину. Она быстро спустилась, в руках — только маленький дамский чемоданчик, вскочила в автомобиль и была такова.

— А вы не знаете, куда она отправилась?

— Нет, конечно.

— Однако, — заметил Мейсон, все еще покручивая двадцать долларов, — вам известно, откуда звонили, близко или издалека, и кто звонил.

— Я не подслушиваю телефонные разговоры. Это противоречит закону, и меня можно было бы арестовать, выдай я какую-либо информацию об этом.

— Конечно, и вам этого не хотелось бы, не так ли?

— Именно так.

— Тогда, — заявил Мейсон, — лучше бы вам рассказать нам про звонок. Я думаю, что на будущее это будет для вас лучшей защитой.

— Ей звонили из Медвежьей долины, — сообщил портье в отчаянии.

— Мужчина или женщина?

— Женщина.

— И что она сказала?

— Я же говорю вам, что не подслушиваю.

Мейсон ухмыльнулся.

— А как же вы узнали, что звонила женщина?

Портье полуотвернулся в сторону, затем вновь обернулся к нему.

— Ладно. Это был самый короткий телефонный разговор, какой мне доводилось слышать. Позвонили по междугородной, спросили мисс Китс, сообщили, что звонят из Медвежьей долины. Я подключил номер мисс Китс и лишь подождал, чтобы убедиться, что она на проводе. Я никогда не подслушиваю разговоров, но я слушаю до тех пор, пока не смогу убедиться, что соединение произошло, слышимость хорошая, а потом я сразу же…

— Да, понимаю. Но на этот раз произошло иначе.

— Да нет. Я просто слушал, чтобы проверить контакт, и вдруг неожиданно услышал весь разговор.

— Что же за разговор?

— Это было всего одно слово. Телефонист вызвал мисс Китс, сообщив, что звонят из Медвежьей долины. Я знаю, что звонили с телефонной станции, потому что, когда мисс Китс подошла, телефонист, убедившись, что это она, проговорил: «Минуту, пожалуйста», — и я услышал, как на другом конце провода телефонистка сообщила: «С вас один доллар и пятнадцать центов за три минуты».

— Что случилось потом?

— Потом я услышал звон опускаемых в аппарат монет, и на станции сообщили: «Все в порядке. Говорите». Я прошу вас понять, что я продолжал слушать, лишь чтобы убедиться, что связь есть, а затем я положил бы свою трубку.

Мейсон кивнул.

Портье продолжал:

— Это был глупейший телефонный разговор, какой я когда-либо слышал. Никто не спрашивал: «Это мисс Китс?», либо: «Хэлло, Мэрион!», или что-то в этом духе. Женский голос на другом конце провода просто произнес «да», а потом трубку повесили.

— Только одно это слово?

— Только одно слово.

— А что случилось на этом конце провода?

Только услышав это, мисс Китс положила трубку. Я был совершенно поражен. Я не мог подумать, что это все, но мне лишь оставалось освободить линию, поскольку мисс Китс нетерпеливо дергала телефонный рычаг. Я вновь подключился, и она попросила: «Пожалуйста, позвоните в гараж, пусть сейчас же выведут мой автомобиль».

Мейсон передал двадцать долларов, за которые портье так и ухватился.

— Вы ничего не забыли? — поинтересовался Мейсон.

— Нет, не забыл, — со злобой произнес портье. — Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что это вы должны меня благодарить.

Глава 13

Перри Мейсон, Пол Дрейк и Делла Стрит расположились в обширном номере из нескольких комнат отеля «Бэр Валлеу Инн.» в Медвежьей долине, который служил им временным офисом со столами, портативными пишущими машинками, диктофонами и стенографами и помощницей для Деллы Стрит.

Поскольку были известны банковские связи Декстера Кашинга, а также то, что знаменитому Перри Мейсону придется столкнуться с местными окружными судебными властями, все общество в округе было охвачено лихорадочным интересом к предстоящему суду.

Мейсон, с хмурым лицом, меряя шагами приемную комнату, снова и снова старался сконцентрироваться на проблемах.

— Нужно три часа и сорок минут быстрой езды, чтобы доехать сюда, Пол. И мы показали это время, мчась на всех парусах.

Дрейк кивнул.

— Таким образом, если Мэрион Китс покинула свою квартиру где-то после девяти сорока пяти вечера, она должна была быть здесь около половины второго ночи. Баррис проснулся около двух часов ночи, — продолжал Мейсон. — Сейчас установлено, что смертельный выстрел был произведен из револьвера, найденного возле машины Карлотты и принадлежащего Харви Делано, молодому адвокату, весьма близкому с Карлоттой.

— Однако Делано на этот счет чист, — заметил Дрейк. — Есть много свидетелей в его пользу. К примеру, владелец местного спортивного магазина. Делано обучал Карлотту стрельбе и говорил ей, что оставит револьвер, чтобы она могла попрактиковаться. Он купил все необходимое для чистки оружия и передал Карлотте с инструкциями, как держать револьвер в порядке. Спортивный магазин это вроде как клуб стрелков-любителей, новичков, так что половина города могла бы, если нужно, показать, что им было об этом известно.

Мейсон задумчиво кивнул.

— Так что все это связывает револьвер с Карлоттой и ее матерью. Карлотта говорит, что хранила его в бардачке, в салоне автомобиля, но, несомненно, это еще одно, что она могла бы использовать для защиты матери.

На какое-то время установилось молчание, затем Дрейк спросил:

— А собирается ли Делано выпускать Карлотту для дачи свидетельских показаний? Она сделала шерифу заявление, которое могло помочь снять подозрения с матери, но что будет, когда она окажется на месте для свидетелей?

— Делано не осмелится выпускать ее как свидетеля, — сказал Мейсон. — Они ее пригвоздят в таком случае. Она начнет говорить неправду. Карлотта знает, что это ложь, и полиции это известно. Она начнет всячески выкручиваться в качестве свидетеля и этим запутает сама себя.

— Да, — заметил Дрейк, — те следы от машины показывают, что она не возвращалась домой ранее полуночи. Эти следы были оставлены лишь после выпадения толстого слоя инея на почве.

— Следы от маленьких туфель на высоких каблуках, — размышлял Мейсон, — ведут от автомобиля Карлотты к ее дому, поворачивают к воротам, затем поднимаются на крыльцо, оставляя за собой улику о виновности.

— Давай посмотрим на это все таким образом, — неожиданно предложил Дрейк, — потому что именно так будет смотреть на дело окружной судья. Карлотта не пришла домой в одиннадцать часов, как она утверждала. Она была дома около двух ночи. Ее мать не спала, ожидая ее. Карлотта рассказала такое, что кровь закипела у матери в жилах. Она немедленно решает пойти и разобраться с Артуром Кашингом. Пришла, Артур ее высмеял, чем очень разгневал. Ей было известно, что Карлотта бросила на дороге свой автомобиль и что в бардачке там лежал револьвер. Она бросилась к машине, достала револьвер, вернулась, застрелила Кашинга и пошла домой… Вот так, Перри. По этой версии окружной судья и собирается работать.

— Все это прекрасно. Но после выстрела в Кашинга, что она сделала с револьвером?

— Она попробовала забросить его так, чтобы никто не нашел. Сначала она собиралась положить его в бардачок и…

Дрейк зашел в тупик в своих рассуждениях.

— Постой, постой, — сказал он с сомнением. — Она не могла вернуться к машине, не оставив новых следов. Это… Слушай, Перри, все это невозможно, если только не Карлотта убила его… Вот что, должно быть, случилось. Миссис Эдриан проснулась, заглянула в гараж, дома ли Карлотта. Гараж был пуст. Тогда она одевается и направляется к дому Кашинга, обнаруживает его мертвым. Стремясь выяснить, что стряслось с дочерью, она направляется домой по пути, которым должна была пройти дочь, и подходит к брошенному на дороге автомобилю.

— То есть, — сказал Мейсон, — вместо того чтобы идти домой напрямую, она вновь проделывает путь к коттеджу Кашинга и возвращается той дорогой?

— Так она, видно, и поступила. Что-то она искала. Может быть, ту пудреницу.

— Такая версия тебя устраивает? — спросил Мейсон.

— Да, черт побери! Думаю, что правда кроется здесь. Думаю, так все и случилось. Только так ты можешь объяснить местонахождение орудия убийства и эту странную комбинацию следов.

— Прекрасно, — заключил Мейсон, — если такая версия устраивает тебя, она, вероятно, удовлетворит и суд присяжных.

— Да ты понимаешь, что делаешь? спросил Дрейк. — Ты все валишь на Карлотту.

— Моя клиентка не Карлотта, а миссис Эдриан.

Дрейк взглянул на него задумчиво.

— Ты что-то затеваешь, Перри?

— Есть еще объяснение, которое не пришло тебе в голову, Пол.

— Какое же?

— Что револьвера не было в автомобиле, а Карлотта сказала, что он там был, чтобы помочь матери.

Дрейк нахмурился.

— Тогда… Тогда миссис Эдриан должна была иметь револьвер при себе, когда она пошла к дому Кашинга?

Мейсон кивнул.

— Господи Боже мой! — воскликнул Дрейк. — Это было преднамеренно. Она намеревалась убить, уже когда туда направлялась. Потом она, видимо, пошла к автомобилю Карлотты с единственной целью выбросить револьвер в кусты; затем — в коттедж Кашинга и к себе домой. Черт побери, Перри, это все объясняет: револьвер, следы, убийство, все-все!

— Это то, — сказал Мейсон, — что будет думать окружной судья.

— А ты что, нет?

— Нам нужны две вещи, Пол. Первое — женщина, которая кричала. Второе — человек в обуви на высоких каблуках, оставивший следы от машины Карлотты к дому Кашинга и обратно, — или же от дома Кашинга к автомобилю Карлотты и обратно.

Глава 14

На предварительное слушание высыпало все общество Медвежьей долины.

Судья Рэймонд Норвуд, небезучастный к присутствию прессы, стремился сохранить вид судейского достоинства в соответствии с важностью момента.

Декстер К. Кашинг избрал в качестве специального обвинителя со своей стороны К. Крестона Ивса, и если окружной судья Дарвин Хейл и чувствовал неудовольствие от необходимости делить почет с каким-то высокооплачиваемым законником из города, то, учитывая мощь Декстера Кашинга, внешне этого неудовольствия не проявлял.

Вскоре стало ясно, что К. Крестон Иве, несмотря на репутацию, которую он сам себе создал, был в первую очередь не специалистом по судам, а экспертом по налоговым вопросам, консультантом крупных компаний. Однако его положение, богатство и профессиональный уровень обеспечивали Дарвину Хейлу определенную моральную поддержку.

Главная цель привлечения специального обвинителя была достигнута самим фактом того, что он был нанят. Одним этим шагом Декстер Кашинг ясно показал всем, что считает виновной Белл Эдриан и бросит все свое влияние и богатство на то, чтобы она была осуждена.

Дарвин Хейл, уже добившись в своем округе определенного политического триумфа, предназначался для нанесения завершающего удара. Он был полон решимости выиграть дело, в котором с противной стороны выступал знаменитый Перри Мейсон.

Хейл приступил к обвинению с обычной для него агрессивной напористостью, давая в то же время понять, что для него будет уже достаточно, если подсудимая склонит голову перед судом. Мейсон, который по своему обыкновению превращал предварительное слушание в гвоздь программы всего процесса, должен был потерпеть сокрушительное поражение, если, конечно, в последней отчаянной попытке не выставит свою подзащитную для дачи свидетельских показаний. Это доставило бы обвинению такое огромное удовлетворение, что Хейл готов был на любую приманку, чтобы добиться такого шага. Заставить Белл Эдриан делать заявление под присягой значило бы дать обвинению огромное преимущество, когда дело будет представлено суду присяжных.

Доктор Александр Л. Джеффри, вызванный в качестве первого свидетеля, показал, что знал Артура Б. Кашинга при жизни, так как оказывал ему медицинскую помощь в связи с переломом лодыжки при катании на лыжах. Третьего числа текущего месяца он получил вызов в дом Артура Кашинга, это было около половины пятого утра. Он нашел Артура Кашинга мертвым в результате сквозного пулевого ранения в области груди. Время смерти, насколько он мог судить во время обнаружения тела и позже при вскрытии, приходилось примерно на период между двумя и тремя часами той ночи.

Он заявил также, что при вскрытии извлек из тела покойного пулю 38-го калибра. Эта пуля, вызвавшая мгновенную смерть, была передана затем на баллистическую экспертизу после надлежащего изучения.

— Перекрестный допрос, — бросил Дарвин Хейл в сторону Мейсона.

— Когда была сломана лодыжка, доктор? — поинтересовался Мейсон.

— Приблизительно за две недели до смерти покойного.

— Как она срасталась? — Хорошо.

— Нога была в гипсе?

— Да, сэр, нижняя часть ноги.

— Покойный мог ходить?

— Да, с костылями.

— А без них?

— Нет.

— Мог он передвигаться, пользуясь креслом на колесах?

— О да, конечно.

— Но не мог еще опираться на ногу?

— Да, это так.

— А что касается времени смерти, доктор, мог ли Кашинг умереть, скажем, до половины второго ночи?

Доктор, покачав головой, заявил:

— Я исхожу из того, что пища была поглощена приблизительно в девять — четверть десятого вечера. Мое предположение основано на показании прислуги, которая готовила и подавала ужин. Процессы переваривания достаточно определенны, мистер Мейсон. Пища в желудке свидетельствует о наступлении смерти приблизительно пятью часами позже ее поглощения.

— То есть вам ничего неизвестно о времени смерти, кроме того, что вы основываетесь на упомянутом заявлении?

— Нет, сэр, это неверно. Я думаю, что Кашинг, когда я его обнаружил, был мертв два-три часа.

— Но когда я спрашивал в первый раз, доктор, то вы строили свое заключение на том, сколько времени прошло после поглощения пищи.

— Видите ли, — переминался с ноги на ногу доктор, — температура тела, как один из факторов, определяющих время смерти… В общем, я бы сказал, что смерть наступила приблизительно за два часа до моего первого исследования.

Мейсон тщательно обдумал это сообщение, не спеша кивнул и сказал:

— У меня все, доктор.

Доктор собрался покинуть свидетельское место.

— Минутку, — вмешался с улыбкой Хейл. — Мистер Мейсон имеет репутацию своего рода гения перекрестного допроса, доктор, поэтому я хотел бы вернуться к его намеку и задать один-два вопроса в плане прямого допроса.

Хейл резко кивнул в сторону Мейсона, как бы показывая, что репутация Мейсона не очень-то на него действует. Затем обвел взглядом ряды зрителей в зале суда, большинство из которых смотрели на него с явным дружелюбием.

Дарвин Хейл не только лично знал многих из них. Будучи жителями Медвежьей долины, они горели нетерпением посмотреть, как их земляк одержит верх.

Взгляд Хейла на аудиторию как бы говорил: «Глядите, ребята, как все хорошо сейчас пойдет».

— Доктор, как отметил мистер Мейсон, ваше заключение о времени смерти, основанное на моменте поглощения пищи, вытекает из того факта, что кто-то сообщил вам время ужина.

— Да, сэр.

— Однако ваше следующее заявление, приведенное мистером Мейсоном на перекрестном допросе, о том, что состояние самого тела указывает, что смерть произошла примерно за два часа до вашего обследования, не зависит от чего-либо сказанного вам другими. Не так ли?

— В общем… нет.

— Думаю, что у меня все, — сказал Хейл, улыбаясь Мейсону. — Я хотел лишь быть уверенным, что свидетеля правильно поняли.

— Да-да, все в порядке, — любезно ответил Мейсон. — Думаю, я все понял. На этом ваш прямой допрос завершается?

— Да, у меня все.

— Один момент, — произнес Мейсон. — Поскольку вы обращаетесь к технической стороне дела, мистер Хейл, и поскольку вы упомянули мою репутацию «гения перекрестного допроса», я хотел бы задать пару вопросов в порядке перекрестного допроса.

— Давайте продолжайте ваши разговоры, если хотите.

— Подождите, джентльмены, — вмешался судья Норвуд. — Попробуем избежать этих обменов замечаниями, которые можно определить как приятно саркастические. Опыт показывает, что все это может вылиться в язвительную перепалку, унижающую достоинство суда и вызывающую неприязнь между членами судебного заседания. Давайте же покончим с этим.

— Очень хорошо, ваша честь, — сказал Мейсон. — Я хотел бы задать несколько вопросов доктору Джеффри.

— Это ваше право. Начинайте, — произнес судья Норвуд.

— Теперь, доктор, когда вы заявили, что по состоянию самого тела вы сделали вывод, что смерть наступила часа за два до вашего первого осмотра, на чем конкретно вы основываетесь?

— С одной стороны, температура, — сказал доктор Джеффри, снова переминаясь с ноги на ногу на своем свидетельском месте. — Тело подвержено определенной степени охлаждения. Как вы понимаете, мистер Мейсон, человеческое тело представляет собой великолепный пример воздушного кондиционирования. Реагируя на внутреннюю инфекцию в форме жара, тело сохраняет при жизни почти постоянную температуру в девяносто восемь и шесть градусов по Фаренгейту. После наступления смерти тело охлаждается в каком-то среднем темпе, что позволяет опытному медику с довольно высокой точностью установить время смерти.

— Совершенно верно, — отозвался Мейсон. — Спасибо большое за ваше объяснение, доктор.

Доктор Джеффри кивнул.

— И, насколько я понял, — спокойно продолжал Мейсон, — вы установили по температуре тела, что смерть наступила примерно за два часа до того, как вы впервые осмотрели тело Артура Кашинга?

— Да, сэр.

— Итак, если я хорошо понял, температура тела понижается в среднем на один-полтора градуса за час после смерти. Верно?

Доктор Джеффри поднял руку и начал потирать шею.

— Ну, в общем, что-то в этом роде, — сказал он. — Конечно, это зависит от обстоятельств.

— То есть я предполагаю, что при первом осмотре тела Артура Кашинга вы установили, что температура составляла точно на три градуса ниже девяноста восьми и шести, то есть девяносто пять и шесть?

— Это не так. Ваше предположение неверно.

— В каком смысле неверно?

— Видите ли, я не измерял температуру при первом осмотре тела. Я сделал это потом, когда перенесли тело в такое место, где мне было удобно воспользоваться термометром.

— И сколько же времени прошло после первого осмотра?

— Думаю, около часа.

— Значит, я могу предположить, что температура в то время могла показывать наступление смерти тремя часами ранее?

— В общем… да.

— Почему вы колеблетесь, доктор Джеффри?

— Я просто хотел убедиться, что правильно понял вопрос.

— Но вы поняли его?

— Да.

— И ответил на этот вопрос, — фыркнул окружной судья Хейл.

— Правильно, — проговорил Мейсон. — Он понял вопрос и ответил на него. Следовательно, доктор, вы хотите сейчас засвидетельствовать, что температура была девяносто четыре и одна десятая градуса в то время, когда вы действительно измерили температуру?

— Я этого не говорил, — ответил доктор.

— Вы сказали, что температура указывала на наступление смерти примерно тремя часами ранее.

— Да, сэр.

— Это было тремя часами ранее того момента, когда вы действительно измерили температуру термометром?

— Да, сэр.

— Затем вы показали, что средний темп понижения температуры — один-полтора градуса за каждый час после наступления смерти?

— Ну, я заявил это в ответ на ваш вопрос, в котором вы исходили из такой нормы.

— Но это верно, не так ли?

— Ну, это зависит…

— От чего это зависит?

— От температуры окружающей атмосферы.

— А, понимаю. Вы об этом не упомянули, когда я задавал свой вопрос, доктор.

— Обычно, если брать среднюю норму, в определенных пределах, темп в один и полтора градуса является стандартом.

— Именно в определенных пределах. Но, насколько я припоминаю судебную медицину — и если я ошибусь, надеюсь, доктор меня поправит, — пределы окружающей температуры для такой нормы изменений находятся между пятьюдесятью и девяноста градусами по Фаренгейту. Все, что выше либо ниже этих температур, имеет радикальный эффект на температурные изменения тела. Это верно?

— Это верно, — сказал доктор Джеффри, — и я учитывал эти факторы.

— Что вы имеете в виду?

— Температура снаружи составляла примерно двадцать три градуса по Фаренгейту, и поскольку окно было разбито к моменту наступления смерти, а температура в помещении быстро опустилась до уровня внешней, то я учел эти факторы.

— Понимаю. Так, а вы сами измеряли температуру снаружи?

— Нет. Я воспользовался сводками метеослужбы.

— А как вы узнали, что стекло было разбито в момент смерти?

— Ну, это диктуется здравым смыслом. Это…

— Как вы узнали, что окно было разбито в момент смерти?

— Мне сообщил об этом окружной судья Хейл.

— Понятно. А он не говорил вам, откуда он сам узнал?

— Он сказал, что свидетель Сэм Баррис, услышав тот самый фатальный выстрел и звон стекла, почти сразу направился к коттеджу Кашинга и обнаружил, что окно было выбито. Как было сообщено, он нашел комнату в том же состоянии, что и я по прибытии.

— В таком случае, когда на вопрос окружного судьи вы заявили, что констатация наступления смерти за два часа до вашего первого осмотра тела не зависела ни от чьих-либо заявлений, вы ошибались. Так?

— Ну, я подумал тогда, — сердито сказал доктор, — что вопрос был немного опасен.

— Но вы поняли его?

— Да, я его понял.

— И вы ответили?

— Да, ответил.

— И вы дали неверный ответ, не так ли?

— А что мне оставалось делать? Окружной судья вложил слова в мои уста, и в каком-то смысле они были верны. Они…

— Обождите минутку, — сказал Мейсон, в то время как доктор колебался. — Не хотите ли вы дать нам понять, что готовы сделать любое заявление, какое окружной судья от вас потребует?

— Нет, я не это имею в виду.

— А я подумал, что это.

— Нет-нет. Я чувствовал себя довольно неудобно, давая свой ответ… Ведь все в жизни зависит от каких-то предположений, вытекающих из информации источников, которые мы считаем как бы образцом.

— Понимаю. Я не считал этот пункт особенно важным, доктор, пока окружной судья не акцентировал на нем внимание. Тогда я решил докопаться до истинных фактов. Спасибо, доктор, у меня все.

Доктор Джеффри вскочил со свидетельского места, словно стул под ним внезапно раскалился.

Окружной судья Хейл пытался скрыть свою растерянность, демонстративно роясь в бумагах.

— У вас будут вопросы? — осведомился Мейсон голосом, так и излучавшим мягкость и примирение.

В задних рядах послышались смешки. — Вы занимайтесь своим делом, а я своим, — огрызнулся судья через плечо, все еще не отрываясь от бумаг. Судья Норвуд резко хлопнул по столу перед собой:

— Достаточно, джентльмены. Суд объявляет десятиминутный перерыв.

Глава 15

Миссис Баррис обладала ярко выраженным пытливым умом и повышенным интересом к отдельным персонам. Каждодневные темы, обсуждавшиеся в газетах, казались ей бледными и бесцветными, если только не затрагивали интимных подробностей жизни обитателей Медвежьей долины.

Во время утреннего десятиминутного перерыва судебного заседания миссис Баррис, ощущая собственную значимость из-за причастности мужа к разбирательству, не смогла удержаться от соблазна сделать несколько загадочных замечаний в беседе с Хейзл Перрис, женой местного мясника.

В ответ на заявление миссис Перрис, что мать и дочь Эдриан были слишком милыми людьми, чтобы быть замешанными в подобной истории, она заметила:

— Может быть, именно потому, что они действительно милые, они-то и замешаны.

— Что ты имеешь в виду, Бетси?

— Ну, ведь ты же знаешь, Хейзл, каков был этот Артур Кашинг.

— А какое это имеет отношение к делу?

— Ну, как бы ты себя повела, ужиная с мужчиной, если бы он не понял, что ты действительно отвечаешь «нет»?

— Я колотила бы его по голове скалкой до тех пор, пока его уши не заработали бы как следует, — с большой решимостью заявила Хейзл Перрис.

Миссис Баррис согласно кивнула.

— И я бы так сделала, и Карлотта так сделала, только у нее не было скалки, а было зеркало.

— Да нет, это совсем не так, — возразила миссис Перрис. — Если бы она била зеркалом, у Артура голова была бы побита, а все лицо и шея были бы в порезах.

— Кто тебе это сказал?

— Да я просто рассуждаю.

Миссис Баррис приняла вид человека, способного сказать намного больше, если бы он только захотел.

— Ты не можешь вечно верить тому, что говорят специалисты в таких случаях.

— Но об этом говорит просто здравый смысл, Бетси Баррис, и ты понимаешь это не хуже меня. И потом, разве твой муж не говорил, что сначала услышал выстрел и только потом звон стекла?

— Иногда Сэм путает.

— Что, и на этот раз он напутал? — спросила миссис Перрис с пытливостью ищейки, идущей по следу.

— Если уж ты спрашиваешь меня, то Карлотта дала ему пощечину, бросила в него зеркало и ушла. Быть может, она промахнулась, попала в спинку кресла на колесах. Потом, когда Карлотта рассказала обо всем матери, та положила в карман револьвер и пошла высказать Артуру Кашингу все, что она об этом думает. Артур, видно, стал над ней смеяться, тогда она достала револьвер, может быть, чтобы только хорошенько его припугнуть. И вот тогда Артур Кашинг схватил ту картину в рамке и бросил в нее. Она дернулась в сторону, и револьвер от толчка выстрелил.

— Глупость и бессмыслица, — заявила миссис Перрис. — Карлотта, может быть, и замешана в этом по самые уши, но мать ее ничего не знает. Нынешние девушки знаешь какие хитрые. Кто знает, что было на уме у Карлотты, когда она была там всю ночь с мужчиной и без сопровождения. Но Белл Эдриан не такая. Ты никогда меня не убедишь, что она могла пойти туда в два часа ночи. Это настоящая леди. Она дождалась бы утра.

Миссис Баррис начала что-то говорить, но спохватилась.

— Если бы ты знала человеческую натуру, как я, — продолжала миссис Перрис с чопорным видом, — ты бы поняла, что Белл Эдриан не тот тип… Я работала официанткой до того, как перебралась сюда, и повидала людей. Уж я-то могу их различать.

— Да уж ты с твоим официантским опытом! — фыркнула миссис Баррис. — Когда-нибудь я докажу тебе, что ты ошибаешься. Сейчас я не могу всего сказать, но когда все закончится, ты у меня просто сядешь и будешь слушать. Думаю, ты не одна, кто имел дело с людьми и умеет различать характеры. Кое-что мне известно.

— Бетси, да о чем ты? О чем ты мне расскажешь, когда все закончится?

— Ни о чем. Я просто болтала. Сейчас мне надо зайти на минуту к Сэму. Извини.

С неожиданной резкостью, полностью противоречащей ее обычной общительности, она повернулась и пошла по переполненному коридору.

Несколько секунд миссис Перрис стояла, глядя вслед массивной фигуре, продвигавшейся по коридору. Когда жена мясника повернулась, то оказалась лицом к лицу с шерифом Элмором.

— У тебя озадаченный вид, — заметил тот добродушно.

Поддавшись импульсу, она взяла его под руку, отвела в сторону, чтобы их не могли слышать, и спросила: «Послушай, Берт Элмор, ты хорошенько допросил Сэма Барриса?»

— Сэма Барриса? А как же! Мы все проверили по времени.

— Я не о времени говорю. Я спрашиваю, хорошо ли ты допросил его, чтобы выяснить все, что ему известно?

— Думаю, что да.

— На твоем месте я бы так не думала. И вообще, я не стала бы тратить время на Сэма Барриса, а занялась бы как следует Бетси Баррис.

— О чем это ты?

— Да о том, что Бетси Баррис знает что-то об этом деле, о чем боится говорить, пока все не закончится. Она сама только что сказала мне об этом, и я думаю, есть что-то, что связывает Белл Эдриан с убийством.

— Почему ты так думаешь, Хейзл?

— Потому что она сама так говорила. Говорю тебе, Берт Элмор, займись-ка этой женщиной, да так, чтобы Сэму Баррису ничего не было об этом известно. Вызови ее к себе в офис. Бьюсь об заклад, ты узнаешь что-то такое, что перевернет все дело.

Шериф задумчиво прикрыл глаза.

— Что именно она сказала, Хейзл?

— Дело не только в том, что она сказала, но и в том, как она говорила и как себя вела…

— Она говорила о чем-то, что может рассказать лишь после закрытия дела?

— Да.

— Она давала понять, что она и Сэм чего-то недоговаривают?

Миссис Перрис кивнула.

— Спасибо, Хейзл, — сказал шериф и, резко повернувшись, направился ко входу в зал суда, где окружной судья Хейл обсуждал что-то со специальным обвинителем Ивсом.

Глава 16

По окончании перерыва, когда судья Норвуд призвал зал к порядку, окружной судья Хейл вызвал для дачи показаний специалиста по баллистике из городской полиции, присланного специально по данному делу.

Специалист заявил, что он изучил роковую пулю, сопоставил ее с «кольтом» полицейского образца номер 740818, и, по его мнению, выстрел был произведен из этого револьвера. Он представил фотографии по испытательному выстрелу из револьвера и по сравнению результатов с роковой пулей.

Мейсон вызвал небольшую сенсацию, заявив, что отказывается от перекрестного допроса.

Окружной судья, удивившись, вызвал Харви Делано в качестве свидетеля обвинения.

Делано, стройный, изящный, одетый в хорошо сшитый двубортный костюм, казался гораздо более соответствующим обстановке, чем когда на нем были все эти ковбойские причиндалы — сапоги ручной работы на высоком каблуке, в которых его маленькие ноги выглядели еще меньше, широкий ремень с заклепками, подчеркивавший тонкую талию.

— Ваша честь, — сказал Дарвин Хейл, — это небеспристрастный свидетель. Он адвокат дочери обвиняемой. — Он резко обернулся к Делано. — Я хочу привлечь ваше внимание к револьверу, представленному здесь как вещественное доказательство. Видели ли вы когда-нибудь раньше этот револьвер?

Делано явно хорошо подготовился к этому тяжелому испытанию в качестве свидетеля.

— Я адвокат Карлотты Эдриан. В качестве такового я отказываюсь раскрывать любые признания своей клиентки.

— Я не прошу вас раскрывать признания вашей клиентки. Я не спрашиваю вас о том, что вы говорили своей клиентке, либо что ваша клиентка говорила вам. Я прошу вас дать показания по факту. Видели ли вы этот револьвер раньше?

— Да.

— Чей это револьвер?

— Мой.

— Когда вы видели его в последний раз?

Делано провел языком по губам, посмотрел как-то беспомощно на судью и сказал:

— Я оставил это оружие Карлотте Эдриан, которая является моим другом, равно как и клиенткой.

— Известно ли вам, был ли револьвер у нее вечером второго числа и утром третьего числа этого месяца?

— Я не могу этого знать.

— Вы не можете знать, что его не было у нее?

— Нет.

— Когда оружие было у вас в последний раз?

— В прошлое воскресенье.

— У меня все, — заявил Хейл.

— Я не настаиваю сейчас на перекрестном допросе, — сказал Мейсон, — но могу задать вопрос позднее.

В качестве свидетеля был вызвал нашедший револьвер помощник шерифа, который сообщил, что обнаружил оружие в низких кустах в тридцати двух с половиной футах от автомобиля мисс Эдриан.

Снова Мейсон отказался от перекрестного допроса.

Вызванный для дачи свидетельских показаний Декстер К. Кашинг сообщил, что он отец покойного. Явно борясь со своим горем, он, стиснув зубы, подтвердил, что показанная ему окружным судьей сломанная рама от зеркала точно представляла собой часть старинного зеркала, принадлежавшего семье в течение нескольких поколений. Он забрал это зеркало в Медвежью долину и попросил сына повесить его в гостиной. Свидетель временно поставил зеркало в гараж.

— Артур Кашинг был вашим единственным сыном? — спросил Мейсон.

— Да.

— Он был бы вашим единственным наследником?

— Да.

— Вы вдовец?

— Да.

— Вы заинтересованы в исходе этого дела?

— Да.

— Вы наняли всем нам известного адвоката Крестона Ивса, чтобы давать окружному судье советы по данному делу?

— Да! — почти прокричал Декстер Кашинг.

— С целью довести дело до осуждения этой обвиняемой?

— Да.

— Платите ли вы гонорар мистеру Ивсу?

— Да.

— И вы, естественно, очень хотели бы, чтобы обвиняемая была осуждена за убийство.

— Я надеюсь, что ее признают виновной в убийстве и приговорят к казни.

— Вы хотите отомстить за убийство вашего сына?

— Да.

— Насколько я понимаю, вы не хотели бы, чтобы убийца вашего сына остался безнаказанным?

— Я готов потратить все до последнего цента, лишь бы правосудие восторжествовало.

— А если бы обвиняемая была невиновна, то все деньги, которые вы тратите для того, чтобы ее осудили, лишь помогли бы настоящему убийце уйти от наказания. Вы когда-нибудь думали об этом?

— Мистер Мейсон, занимайтесь своим делом, а я займусь своим.

— Вы думали об этом? — вновь спросил Мейсон.

— Не думал и не собираюсь. Она виновна.

— И, исходя из этого предположения, вы прилагаете все усилия, чтобы ее осудили?

— Погодите, вы не слышали обо всех уликах, — произнес Кашинг мрачно.

— Спасибо, я послушаю. Надеюсь, вы тоже. Благодарю вас, мистер Кашинг, у меня все.

Кашинг сошел со свидетельского места.

— Да, кстати, — сказал Мейсон, будто вспомнив что-то в последний момент, — на этот вопрос вы можете ответить оттуда, где вы стоите, мистер Кашинг. Вы когда-нибудь знали мисс Мэрион Китс?

— Нет.

— Ваш сын никогда о ней не говорил?

— Нет.

— Благодарю вас, — произнес Мейсон, скрывая за своей улыбкой удар, полученный от ответа Кашинга. — У меня все. Спасибо.

— Вызывается Нора Флеминг, — объявил окружной судья.

Нора Флеминг оказалась привлекательной, хорошо сложенной блондинкой. Она служила у Артура Кашин-га горничной. Она явно неохотно давала показания, опустив свои большие голубые глаза, говорила так тихо, что ее трудно было понять.

Ее рассказ складывался мало-помалу.

Артур Кашинг сказал, что ожидает гостей к ужину вечером второго числа. Она приготовила ужин, и «гости» прибыли в лице Карлотты Эдриан, одной из обвиняемых по делу. Карлотта приехала одна на автомобиле. Свидетельница подала ужин Кашингу и Карлотте Эдриан. Они ужинали вдвоем, причем Кашинг — в своем кресле на колесах.

Окружной судья драматическим жестом достал порванный предмет одежды:

— Вы когда-нибудь видели это?

— Да, сэр.

— Что это?

— Это блузка, которая была на Карлотте Эдриан в тот вечер.

— Пожалуйста, возьмите блузку и внимательно ее осмотрите. Есть в ней какое-либо различие по сравнению с тем вечером?

— Да, сэр.

— Какое?

— Оторван лоскут на груди.

— И его не было тогда?

— Конечно нет.

— Когда вы ушли в тот вечер?

— Кажется, после десяти. Я все приготовила и спросила мистера Кашинга, не нужно ли чего-нибудь еще.

Он ответил, что нет, и я сказала, что приду утром в половине девятого приготовить ему завтрак. Когда я уходила, они смотрели цветной фильм.

— В котором часу он обычно завтракал?

— Около девяти.

Мейсон задумчиво посмотрел на нее.

— Мисс Флеминг или миссис Флеминг?

— Миссис Флеминг.

— Вы замужем?

— Не сейчас.

— Вдова?

— Разведена.

— Вы давно здесь живете?

— Два месяца.

— Вы давно знали Артура Кашинга?

— Шесть месяцев.

— Вы работали у него до приезда сюда?

— Нет. Его отец нанял меня, когда я приехала. Было видно, что Хейл собирается выдвинуть возражение в отношении последующих вопросов, но Мейсон застал обвинителя врасплох, неожиданно поменяв направление своей атаки.

— Вам знакомо старинное зеркало, которое Кашинг-старший оставил в гараже?

— Да, сэр. Я видела его, когда протирала.

— Оно было тяжелое?

— Да, сэр.

— Как вы думаете, сколько оно весило?

— Не знаю, сэр.

— Сейчас я покажу вам старинное зеркало, похожее в целом на то, о котором идет речь. Я попрошу вас взять его в руки и сказать нам, весит ли оно приблизительно столько, сколько и то.

— Зачем это? — спросил Дарвин Хейл.

— Я хочу лишь проверить ее память.

К. Крестон Иве поднялся и хорошо поставленным голосом высокооплачиваемого адвоката корпорации, привыкшего тщательно взвешивать свои слова, произнес:

— Ваша честь, если проводить какой-либо эксперимент, то он должен проводиться точно в таких же условиях, какие были в момент преступления. Я не думаю, что вы будете утверждать, что это точная копия того зеркала из гаража.

— Точная копия? — удивленно воскликнул Мейсон.

— Да конечно же нет. Не знаю, что заставляет вас думать о каком-то эксперименте. Я только спрашиваю свидетельницу, имело ли зеркало в гараже приблизительно тот же вес и размер, как то, что я показываю.

Тем временем свидетельница, держа зеркало на коленях, приподнимала его время от времени на несколько дюймов, чтобы почувствовать вес.

— Мне кажется, что вес…

— Минуту, — прервал судья Норвуд. — Вы хотели выдвинуть возражение, мистер Иве?

— Нет, ваша честь, думаю, что нет. Я только комментировал с точки зрения закона вопрос об экспериментах.

— И он вполне прав, — добродушно согласился Мейсон. — В настоящее время я, конечно же, лишь проверяю память свидетельницы.

— Продолжайте. Отвечайте на вопрос.

— Оно приблизительно того же размера и веса, — сообщила свидетельница.

— Спасибо, — поблагодарил Мейсон. — У меня все. Зеркало весит тридцать два фунта.

Судья Норвуд объявил:

— Джентльмены, пора делать полуденный перерыв. Суд удалится до двух часов дня. Обвиняемая переходит под стражу шерифа.

Мейсон взглянул на Пола Дрейка, сделал ему знак. Потом, минуя толпу, он и Делла Стрит присоединились к детективу и поспешили в свой номер в отеле, где для них должен был быть приготовлен ленч.

Когда они вошли в комнату, Мейсон сказал:

— Тебе надо было тихонько навести справки об этой горничной, Пол.

Ты мог бы мне этого и не говорить, — ответил Пол мрачно. — Конечно, когда мы здесь оказались, ты отправил нас всех записывать номера… Но я должен был ее проверить еще до суда даже при этой беготне. Извини.

— Мы работаем наперегонки со временем, — сказал Мейсон. — Ребята говорили мне, что у Кашингов есть прислуга, которая живет здесь и которую нанял Кашинг-старший. А я и не придал этому большого значения. Сейчас получается, что Артур Кашинг сам вывел на нее своего отца.

— Так оно и было, — заявила Делла Стрит. — Я могла наблюдать за лицом отца, когда она давала показания. Когда выяснилось, что она была знакома с Артуром Кашингом раньше, на его лице было удивление.

— Так, — произнес Мейсон. — Можно обрисовать себе картину. Артуру Кашингу хотелось, чтобы у нее была работа. Он хотел, чтобы папа ей платил. Он вызвал ее сюда и в подходящий момент надавил на отца насчет работы для нее… Ну теперь все ясно?

— И как только это станет ясно публике из газет, — заметил Дрейк, — отношение ко всему делу здорово изменится.

Мейсон нахмурился.

— Этого мне не надо. Пол.

— Что ты хочешь сказать?

— Давай взглянем на дело так, — рассуждал Мейсон, меряя комнату шагами. — Смерть наступила где-то после полуночи. Ковер из инея полностью изолировал дом от контактов извне. Эта молодая женщина ушла домой. И Карлотта говорит, что она пошла домой. И женщина так говорит. Следы на земле это подтверждают.

— Да, но она могла вернуться и застрелить Кашинга.

— Но не могла не оставить следов.

— Но пуля не оставляет следов, — заметил Дрейк. — Если она стреляла в Артура Кашинга через окно со стороны дороги, то пуля, конечно же, не оставила следов на заиндевелой почве.

— Пуля оставила бы отверстие в окне, — сказал Мейсон, — а кресло Кашинга было повернуто спинкой к окну. Пуля же была у него в груди.

— Кресло могли развернуть потом.

— Нет, кресло потом не разворачивали. Пол… Я предложил бы такую версию. Кресло не поворачивали после того, как были разбиты окно и зеркало. Я хорошенько осмотрел резиновые шины на колесах кресла. И нигде не заметил впившихся осколков стекла. А если бы кресло передвигали после, то наверняка кусочки стекла должны были остаться на шинах. Затем нам нужно учитывать еще одну вещь, Пол. Чтобы убить Артура Кашинга с дороги, нужно быть очень хорошим стрелком. Ближайшее место на дороге, с которого можно было стрелять, находится ярдах в пятидесяти от окна.

Официант внес в номер ленч. Делла Стрит показала, где поставить еду на столе, подписала счет и дала официанту два доллара на чай.

Мейсон рассуждал:

— Должна же быть причина, почему это зеркало бросали. Это действительно интересный вопрос во всем деле, Пол. Вот на чем мы должны строить свою защиту.

— Не вижу, чем это могло бы тебе помочь, — сказал Дрейк. — Факт в том, что зеркало было брошено.

— Почему оно было брошено, Пол?

— Тут есть два объяснения. Одно: Артур Кашинг мог бросить зеркало в кого-нибудь. Другое: кто-то мог бросить его в Артура Кашинга.

— Окружной судья собирается продвигать версию, что Кашинг бросил зеркало в кого-то, на него нападавшего. У меня есть кое-что для тебя интересное, Перри. Хочешь сейчас?

— Выкладывай, Пол, и давай завтракать. Они уселись за стол.

— Во-первых, — начал Дрейк, — мы проверили все звонки в квартиру Мэрион Китс со здешних телефонных пунктов. Место мы нашли, но от этого мало толку. Этот пункт закрывается в десять. Расположен недалеко от коттеджа Кашинга. Снаружи есть телефонная будка, которая открыта в течение всех суток. Кто-то звонил оттуда в девять двадцать.

Мейсон, раздумывая, сказал:

— Значит, кто-то, видимо, наблюдал за коттеджем Кашинга, а затем позвонил Мэрион Китс, чтобы сообщить, что Артур Кашинг ужинает с Карлоттой.

— Обстоятельства таковы, — заметил Дрейк, — что нет никаких шансов выяснить, кто это был. Телефонный пункт был закрыт, этот человек нырнул в телефонную кабину, позвонил и был таков.

— Что у тебя еще, Пол?

— Шериф ходил к брошенной машине и обнаружил в ней отпечатки пальцев Карлотты, ее матери и еще чьи-то свежие на дверной ручке. Он не смог определить чьи. Судя по расположению, это отпечаток большого пальца правой руки. Моему человеку удалось заполучить снимок. Он мне его передаст, когда вернемся в суд в два часа.

— Что еще? — спросил Мейсон.

— Третье. Может быть, это и не важно. Шериф что-то выпытывает у миссис Баррис.

Мейсон нахмурился.

— Зачем бы ему это понадобилось?

— Может быть, между ее показаниями и показаниями Сэма Барриса есть какие-то расхождения, и окружной судья хочет в этом разобраться до вечера.

Мейсон покачал головой.

— Он и не должен был вызывать миссис Баррис для дачи свидетельских показаний. Он может вызвать Сэма Барриса и спросить его, а показания жены были бы только дополняющими.

— В общем, шериф занялся ею всерьез.

Мейсон снова нахмурился. Зазвонил телефон.

Делла Стрит ответила, затем передала трубку Полу Дрейку:

— Это один из твоих людей с чем-то горяченьким, Пол.

Дрейк взял трубку:

— Так, давай, — затем сел и слушал несколько секунд. — Ладно, держи их под наблюдением так долго, как можешь, — и повесил трубку.

— В чем там дело? — поинтересовался Мейсон.

— Окружной судья завтракает в ресторане внизу. Несколько минут назад звонил шериф, после чего судью просто восторг охватил. Он пошел и сообщил что-то Крестону Ивсу. Можно подумать, что они сорвали куш. Они так обрадовались, что и говорить не могут. Поедают в спешке свой завтрак, чтобы побыстрее выскочить и что-то успеть сделать до двух часов… Это может иметь отношение к допросу миссис Баррис.

Делла Стрит заметила:

— У миссис Баррис репутация сплетницы. Ничего не может удержать в себе.

— Конечно, — сказал Мейсон, — возможно, что Сэм Баррис попробовал помочь миссис Эдриан, а его жена проболталась… Пол, когда кто-либо получает водительские права в этом штате, обычно у него снимают отпечаток большого пальца правой руки. Он обозначен в водительских правах.

Дрейк кивнул. Мейсон сказал:

— У твоего человека есть снимок того отпечатка, Пол. Попроси кого-нибудь из друзей в полиции остановить Мэрион Китс до того, как она доедет до суда, и проверить у нее права. Сравните и посмотрите, не ее ли это отпечаток… Может быть, это самое важное во всем деле… Позвони-ка ему прямо сейчас, пусть действует. Если нужно, пусть заплатит.

Дрейк кивнул. Держа в руке сандвич, он потянулся к телефону.

Кто-то нервно постучал в дверь. Делла Стрит поднялась с кресла. — Кто бы это ни был, он здорово спешит.

— Может быть, мне когда-нибудь и удастся доесть этот сандвич, — ухмыльнулся Мейсон.

Делла Стрит открыла дверь.

В комнату ворвалась Карлотта Эдриан.

Сначала она остановилась в замешательстве, увидев в комнате посторонних, потом взяла себя в руки, подошла к столу и остановилась перед Перри Мейсоном.

— Мистер Мейсон, я не могу больше так продолжать, я не выдержу. Я должна снять груз с души. Так будет лучше для матери, для нас всех, если вы узнаете, что действительно случилось и…

— Обождите, — остановил ее Мейсон, — у вас же есть адвокат.

— Ах, вы о нем! Он хороший парень, но занимается этим всего несколько лет… Я высокого мнения о нем, но… Дело в моей матери…

— Хорошо, давайте-ка конкретно. Вы отказываетесь от услуг вашего адвоката?

— Боже, да нет же!

— Тогда я могу говорить с вами только в его присутствии.

— Да если бы он был здесь, с ним был бы припадок.

— Он здесь, — сказал Харви Делано, входя в комнату. — В чем дело, Карлотта?

Карлотта обернулась.

— Я хотела сообщить мистеру Мейсону кое-что, что он, по-моему, должен знать.

— А почему ты не сказала мне, чтобы я передал мистеру Мейсону?

— Потому что хотела сказать ему… Ну, Харви…

Он вытянулся с достоинством человека, еще достаточно молодого для того, чтобы принимать самого себя всерьез.

— Ты сомневаешься в моих способностях? — спросил он.

— Нет, не сомневаюсь, Харви. Ты стараешься помочь мне, защитить меня, а в глубине души думаешь, что это моя мать застрелила Артура Кашинга. Так ведь?

— Это не тот вопрос, который я считал бы нужным обсуждать в данное время, в данных обстоятельствах и в данной компании.

— Но ведь ты так думаешь? Ты в глубине души так думаешь?

Он отпарировал вопрос вопросом:

— А ты не думаешь, что его застрелила мать?

— Харви, этого я не знаю. Но я знаю, что не хочу, чтобы ее повели на убой как овцу. А мистер Мейсон должен кое-что знать.

— Карлотта, сколько раз я тебя просил ни с кем не разговаривать. Ты должна быть абсолютно спокойна. Я не хочу даже, чтобы ты говорила мне о деле. Хорошо, что я пришел сюда сейчас и услышал то, что услышал… Иначе я подумал бы, что мистер Мейсон ведет себя непрофессионально, пытаясь что-то с тобой обсуждать, оставляя меня в стороне.

— Рад, что вы поняли мою позицию, — сказал Мейсон.

— Я понимаю ее, но не ценю. Вы оставались в этических рамках, но этим и ограничились. Вы могли сказать Карлотте, чтобы она мне доверяла и что я знаю, что делаю.

— Мне неизвестно, знаете ли вы, что делаете.

— Вы отдаете себе отчет в том, что критикуете меня в присутствии моей клиентки?

— Это вы критиковали меня. А я лишь прокомментировал ваше заявление.

Харви обернулся к Карлотте.

— Пошли, Карлотта. Ты идешь со мной.

— Харви, я хочу тебе что-то сказать. И мистеру Мейсону.

— Сначала скажи мне, Карлотта. А я решу, нужно ли тебе сообщать об этом мистеру Мейсону.

— Я беру это на заметку, — сказал Мейсон Делано. — Ваша клиентка не во всем вам доверяет?

— Занимайтесь вашим делом и с вашей клиенткой, а я займусь с моей. Я сказал Карлотте, что не хочу ничего у нее выпытывать, пока не смогу убедиться, что это известно шерифу. Помимо профессиональных отношений здесь есть и отношения личные. И я очень оценил бы, если бы вы учитывали и те, и другие отношения.

Мейсон подошел, открыл дверь и произнес:

— Мисс Эдриан двадцать один год. Она совершеннолетняя. Она в состоянии выбирать себе адвокатов и друзей и брать на себя ответственность в обоих случаях.

Делано бросился к Мейсону:

— Это лучшее, что вы можете сделать?

— Даже более того. До свидания.

— Пойдем, Карлотта, — сказал Харви. Дверь за ними закрылась.

— Да! — воскликнула Делла Стрит, обмахиваясь книжкой с меню.

— Да, парень еще молод, — прокомментировал Пол Дрейк. — Мозг у него с земляной орех.

Мейсон задумчиво стоял в дверях, широко расставив ноги, засунув руки в карманы пиджака.

— Ну что? — спросил Пол Дрейк.

— Хотел бы я знать, что же это было?

— Вы имеете в виду, что Карлотта хотела сказать? — спросила Делла Стрит Мейсона.

— Нет, то, чего Харви Делано не хотел, чтобы она сказала.

Глава 17

Когда суд вновь собрался после обеда, на скамье обвинения царила атмосфера торжествующего ожидания, которую тут же почувствовали все присутствующие в зале.

Как раз когда судья Норвуд занял свое место, Делла Стрит передала Мейсону записку:

«Черт возьми, Перри, мне очень жаль. Это не ее отпечаток».

Мейсон скомкал записку, сунул ее глубоко в карман пальто, повернулся к Делле Стрит и шепнул:

— Ладно, Делла. Скажи ему, чтобы нашел горничную. Это мог быть ее отпечаток.

Поднялся Дарвин Хейл.

— Моим следующим свидетелем, ваша честь, будет шериф Элмор. Может быть, затем придется вызвать его снова, но сейчас я хотел бы вызвать его в связи с некоторыми обстоятельствами.

— Хорошо, — сказал судья.

Шериф Элмор занял свидетельское место.

— В воскресенье, третьего числа, вам пришлось обыскивать коттедж, принадлежащий миссис Белл Эдриан, обвиняемой по данному делу? — спросил Хейл.

— Да, сэр.

— Что вы обнаружили в ходе обыска?

— Разбитую пудреницу.

— Где вы ее обнаружили?

— В сапоге для верховой езды.

— Пудреница с вами?

— Да, сэр.

— Это она?

— Да, она.

— Ваша честь, я прошу зарегистрировать ее в качестве… Так, если револьвер у нас — вещественное доказательство обвинения А, пуля — вещественное доказательство В, то это будет вещественное доказательство С.

— Не возражаю, — бодро сказал Мейсон.

— Что еще вы обнаружили?

— Пару обуви.

— Обувь с вами?

— Да, сэр.

— Заметили ли вы в ней что-нибудь необычное?

— Она была только что вычищена.

— И что обнаружили на этой обуви?

— На правой подметке я обнаружил небольшое, но отчетливое пятно крови. На обеих подошвах я обнаружил также кусочки разбитого стекла.

— Вам удалось определить, что это за стекло?

— Да, сэр.

— Каким образом?

— Я прибег к спектроскопическому анализу.

— Вы понимаете, как действует и как используется спектрограф для проведения анализа?

— Нет, сэр, но я присутствовал, когда анализ проводился специалистом, который готов дать показания. Я видел результаты собственными глазами. Часть осколков была от старинного зеркала. Стекло этого зеркала обработано по старому методу и содержит вещества, отсутствующие в современном стекле.

— Прошу включить эти туфли как вещественное доказательство. Левую зарегистрируем как D—1, правую — как D—2, — заявил окружной судья, взглянув на Мейсона.

— Абсолютно никаких возражений, — непринужденно сказал Мейсон.

— Что? — воскликнул судья.

— У меня нет никаких возражений. Ведь вам очень хочется включить туфли в качестве вещественного доказательства.

Это явно было большой неожиданностью для обвинения. Там шепотом посовещались между собой, потом Хейл сказал:

— У меня еще один-два вопроса к шерифу. Вы исследовали осколки стекла из окна в коттедже Кашинга, шериф?

— Да, сэр.

— Не было ли осколка с пулевым отверстием?

— Нет, сэр.

— Вы осмотрели колеса на кресле?

— Да, сэр.

— На шинах были осколки?

— Нет, сэр. По расположению тела и по пулевому отверстию было ясно видно, что пуля не могла влететь через окно, если только кресло не передвигали. Поэтому мы очень осторожно подняли кресло с того места, где оно стояло.

Хейл одобрительно кивнул.

— Правильно сделали, шериф. А теперь расскажите, пожалуйста, суду, что вы обнаружили в комнате при ее обследовании. Опишите, что вы нашли, какая была обстановка.

— Стекло было рассыпано по всему полу. Мы обнаружили по крайней мере пять предметов, от которых осталось битое стекло.

— Какие?

— Разбитое зеркало, которое, судя по всему, бросили и попали в окно, разбив и его. Стеклянные осколки от зеркала и окна были разбросаны по всему полу. Часть этого стекла вылетела на улицу и лежала на земле.

— Так, это два предмета. А какие другие?

— Видимо, когда бросили зеркало или же во время схватки, со стены упала большая картина в раме, и ее стекло разбилось. Оно все лежало на полу, но можно было отличить отдельные осколки. Стекло от картины было потоньше, чем оконное.

— Хорошо, это три разбитых предмета.

— Затем мы обнаружили тонкое посеребренное стекло, явно от зеркальца. Мы сложили все эти осколки и склеили их прочной клейкой лентой так, чтобы были видны линии раскола и обе стороны стекла. Таким образом, мы восстановили все зеркальце.

— Оно с вами?

— Да, сэр.

Шериф вынул из кармана небольшой кружок разбитого зеркала, аккуратно склеенный прозрачной лентой.

— Вы обнаружили его в комнате, где было тело?

— Да, там. Окружной судья сказал:

— Ваша честь, поскольку это зеркальце от пудреницы, занесенной в протокол как доказательство обвинения С—1, я прошу занести его как доказательство С—2.

— Не возражаю, — сказал Мейсон.

— Решено, — произнес судья.

— Ваша честь, я попрошу вас взять в руки пудреницу и склеенное зеркальце и убедиться, как точно оно входит в пудреницу.

Судья так и сделал. Было видно, что сообщение шерифа произвело на него сильное впечатление. Он медленно кивнул.

— Таким образом, — продолжал Хейл, — мы насчитали четыре разбитых стеклянных предмета. Окно, старинное зеркало, картина в раме, зеркальце из пудреницы. Какой пятый предмет, шериф?

— Его легко было различить. Это был высокий стакан, разлетевшийся на мелкие осколки.

— А как были разбросаны осколки от стакана, шериф?

— Они лежали по всему полу. Нельзя было установить причину…

— Ничего, шериф. Я хочу лишь знать, как они лежали.

— Ну, осколки от стакана были рассыпаны по правую сторону от кресла. Там же были и осколки от зеркальца. Остальные осколки валялись по всему полу. Куча осколков лежала, конечно, около окна. Довольно толстый слой стекла, но кресло находилось футах в шести от окна, и вокруг него тоже было стекло. Оно было так разбито, будто там шла какая-то борьба. Окружной судья сказал:

— Ваша честь, здесь еще одно вещественное доказательство. Это осколок стекла, обнаруженный в шине автомобиля Эдриан, но шериф не может сейчас его предъявить. Я прошу разрешения суда снова вызвать шерифа позже.

— Хорошо, разрешаю.

— В этих обстоятельствах вы можете провести перекрестный допрос, — заявил Хейл.

— Вы говорите, что стекло было так разбросано, будто кто-то там боролся? — спросил Мейсон.

— Да, сэр.

— Когда произошла борьба? До или после того, как стекло было разбито?

Шериф сухо улыбнулся.

— Если стекло было разбито в результате борьбы, мистер Мейсон, то боролись, видимо, до того.

Точно. Но, обнаружив стекло повсюду вокруг кресла, вы не нашли осколков в резиновых шинах?

— Нет, сэр.

— Эти шины были достаточно мягкими, чтобы стекло могло в них вонзиться?

— Да, конечно. Это была пористая резина, очень эластичная. Не надувные, а цельные мягкие шины. К ним наверняка прилипли бы осколки.

— В таком случае, когда шла эта борьба, Артур Кашинг в ней не участвовал?

— Может быть, он был уже мертв, — сухо сказал шериф.

— То есть вы предполагаете, что Артура Кашинга застрелили, и борьба произошла после его смерти?

— Судя по всему, да.

— Один из боровшихся был, наверное, убийцей?

— Думаю, что да, мистер Мейсон.

— А кто был другой?

— Этого, конечно, я не могу сказать.

— И тем не менее из дома вела только одна цепочка следов.

— Вы загнали меня в тупик, мистер Мейсон, — сознался шериф. — Я привожу физические факты, косвенные улики, как они есть.

— Насколько я понял, вы очень тщательно изучили следы.

— Да, сэр.

— Сколько цепочек следов вы обнаружили?

— Там были следы миссис Эдриан — извините, мистер Мейсон, это вывод. Там были следы, ведущие от дома Эдрианов к коттеджу Кашинга. Можно было видеть, что кто-то подошел к передней двери, затем обогнул дом, вошел через заднюю дверь. Позже он вышел через заднюю дверь и по тем же следам вернулся к коттеджу Эдрианов.

Затем была и другая цепочка, или то, что мы считаем таковой, от передней двери коттеджа Кашинга к автомобилю Эдрианов и обратно — либо наоборот. Есть также следы от автомобиля Эдрианов к их дому.

— Другими словами, кто-то, ехавший в автомобиле Эдрианов, остановив машину, мог выйти с места водителя, вернуться к коттеджу Кашинга, затем снова к автомобилю, потом от автомобиля к дому Эдрианов. Верно?

— Да, сэр.

— Можете ли вы сказать, что это были одни и те же следы?

— Они выглядели, как одни и те же. Размер вроде один и тот же. Следы оставлены обувью на довольно высоком каблуке. Вот, пожалуй, все, что можно о них сказать. Каблучки довольно широкие, не как шпильки на женских вечерних туфлях. Скорее, это похоже на прогулочную обувь на широком каблуке.

— А следы от коттеджа Эдрианов к коттеджу Кашинга?

— Они могли быть оставлены той же обувью или обувью примерно того же размера и формы.

— Таким образом, — подвел итог Мейсон, — можно из всего этого заключить, что вы обнаружили два «набора» следов?

— Правильно.

— Других следов не было?

— Только следы Сэма Барриса, когда он пошел посмотреть, что случилось, затем мои следы и двух моих помощников. И я могу заявить, мистер Мейсон, что мы были очень осторожны, чтобы наши следы не пересекались с теми и не накладывались на них. Мы старались идти цепочкой, след в след.

— Все, что вы можете, таким образом, заключить, это то, что в коттедже состоялась схватка, в которой участвовали только два человека. Один из них — женщина, которая оставила следы от коттеджа Эдрианов к дому Кашинга, а другой — тот, кто шел от автомобиля к коттеджу Кашинга.

— Верно, сэр.

— Только эти два человека могли затеять борьбу после совершения убийства?

— Да, сэр, — отозвался шериф, сухо добавив: — И я могу подчеркнуть, что обе цепочки следов обрываются у дома Эдрианов и что блузка у Карлотты была разорвана.

— Спасибо. У меня пока все.

Хейл обменялся взглядом с Ивсом, встал и с нескрываемым торжеством объявил:

— Моим следующим свидетелем будет миссис Баррис. Миссис Баррис, крупная женщина, находившаяся явно не в своей тарелке, пробралась к свидетельскому месту, сообщила свои имя и адрес, принесла присягу и обратила усталые глаза к окружному судье.

— Вернемся к раннему утру третьего числа, — сказал он. — Вы обращали внимание на коттедж Кашинга?

— Да, сэр.

— В какой связи?

— Мой муж услышал…

— Не важно, что слышал ваш муж. Что заставило вас посмотреть в ту сторону?

— Меня разбудил мой муж.

— Он что-нибудь вам сказал?

— Да.

— Не важно, что он сказал вам. Что вы сделали после того, как он к вам обратился?

— Я встала и посмотрела в сторону коттеджа Кашинга.

— Сколько было времени?

— Как мне помнится, около половины третьего утра.

— И что вы увидели?

— Я увидела, что окна там освещены.

— Вы пользовались каким-нибудь оптическим прибором?

— Да. У нас есть труба с тридцатикратным увеличением.

— И вы ею воспользовались?

— Да, сэр.

— Что вы увидели?

— Разбитое стекло. Я увидела, что окно выбито наружу, осколки лежали на подоконнике и внизу на земле, отсвечивая огни изнутри помещения.

— Окно было разбито?

— Да.

— Шторы были опущены?

— На том окне нет.

— Вы слышали что-нибудь?

— Перед тем, как встать с кровати, я услышала женский крик.

— Как вы думаете, кто была эта женщина?

— Не знаю.

— А вы видели кого-нибудь в доме?

— Да, сэр, через пять-десять минут после того, как мы услышали крик.

— Вы узнали кого-то?

— Да, сэр.

— Кто это был?

— Миссис Белл Эдриан, обвиняемая, которая сидит в зале суда.

— Можно проводить перекрестный допрос, — объявил окружной судья.

Мейсон успокаивающе улыбнулся миссис Баррис:

— Конечно, окружной судья проявил добросовестность, избегая того, чтобы вы давали показания на основании чужих слов. Но для нас двоих это не важно. Что ваш муж сказал вам такого, что вы поднялись с кровати, чтобы посмотреть на коттедж Кашинга?

— Он сказал мне, что слышал звон разбитого стекла и что-то похожее на выстрел. Он сказал, что поднялся и посмотрел, но ничего не увидел.

— А вы не слышали этого?

— Нет, сэр. Я крепко сплю, а Сэм спит чутко.

— Но встали, чтобы посмотреть?

— Да, я хотела знать, в чем дело.

— Это у вас такая привычка?

— Ну, иногда мы и раньше смотрели. То окно видно только из нашего коттеджа. Артур Кашинг редко опускал штору, ну и…

— И что же вы видели раньше? — спросил Мейсон.

— Отвожу вопрос, как не имеющий значения и отношения к делу, — заявил Дарвин Хейл.

— Принято, — сказал судья Норвуд.

— А в последний раз вы увидели Белл Эдриан, обвиняемую?

— Да, сэр.

— Вы видели еще кого-нибудь?

— Нет, сэр.

— Вам было видно, что она делает?

— Я видела, как она остановилась, будто что-то поднимая, а потом один-два раза прошла мимо окна.

— Вы не видели, у нее не двигались губы, будто она с кем-то говорила?

— Нет, сэр.

— Больше никого не видели?

— Нет, сэр.

— А что потом?

— Заметив, что окно выбито, я заставила мужа пойти туда посмотреть, в чем дело. Он нашел…

— Вам неизвестно, что он обнаружил, не так ли?

— Ну, он сказал мне.

— Думаю, будет лучше, если он сам об этом расскажет. У меня все, миссис Баррис. Спасибо большое. Я просто хотел прояснить ситуацию.

— Это все ваши вопросы? — осведомился Иве.

— Да, все.

— Хорошо, — сказал окружной судья. — Сейчас я вызову для дачи показаний мистера Сэма Барриса. Ваша честь, суд понимает, что сейчас мы хотим обрисовать суду картину случившегося. Целью этого слушания мы стремимся доказать, что было совершено преступление и что есть основания полагать, что его совершила обвиняемая. Затем обвиняемой должен быть вынесен приговор в присутствии присяжных и…

— Вам не нужно учить суд делопроизводству, — заметил судья Норвуд. — Думаю, суду знакомы законы, господин окружной судья. Давайте продолжайте и излагайте суть дела.

— Хорошо, ваша честь. Я хотел объяснить, почему я не излагаю сразу все, чем располагаю.

Вы должны сообщить нам достаточно для того, чтобы осудить обвиняемую, либо она не будет осуждена.

— Не беспокойтесь, — зловеще сказал обвинитель. — Я сделаю все, что надо.

— Вы, кажется, из тех, кто вносит беспорядок, — сказал судья Норвуд. — Суду хорошо известны законы, и мы знаем, что вы знаете, что суду хорошо известны законы. Если вы хотите выступать в расчете на публику в зале, делайте это в подходящее время и в подходящей форме, и делайте это для публики, а не для суда. Вызывайте следующего свидетеля.

— Да, ваша честь, — ответил Хейл, видимо, немного упав духом. — Мистер Баррис, пройдите, пожалуйста, на свидетельское место и присягните.

Вышел Сэм Баррис, весьма похожий на мокрого кота, которого укрыли от бури, разрываемый между чувствами злости и унижения.

Окружной судья выглядел холодно неумолимым.

— Вы видели коттедж Кашинга второго числа утром?

— Да, сэр.

— В какое время?

— Около половины третьего ночи.

— Что заставило вас смотреть на коттедж в такой час?

— Я очень чутко сплю. Я лежал в кровати и чувствовал легкое беспокойство. Я слышал звон стекла и звук выстрела и думал, в чем дело. Потом начал опять засыпать, но все еще чувствовал беспокойство. Я выглянул, но ничего не увидел. Я разбудил жену, сказал ей, а затем мы услышали женский крик. Я снова поднялся, и мы оба выглянули в окно.

— И что вы увидели?

— Мы увидели свет в коттедже, и я сказал жене…

— Не важно, что вы сказали. Что вы сделали?

— Я взглянул на коттедж Кашинга. И жена тоже.

— Вы пользовались оптическими приборами?

— Тридцатикратной трубой.

— Что вы увидели?

— Разбитое окно, разбитое вдребезги зеркало и потом ходившую там миссис Эдриан.

— Обвиняемую по данному делу?

— Да.

— А почему вы раньше не упоминали, что видели обвиняемую?

— Минуту, ваша честь, — мягко вмешался Мейсон. — Это попытка перекрестного допроса своего собственного свидетеля. Ясно, он пытается взять под сомнение эти показания.

— Я склонен принять это возражение, — объявил судья Норвуд.

— Ваша честь, я лишь старался прояснить ситуацию. Если нет, то пусть Перри Мейсон продолжает перекрестный допрос.

— Это самое подходящее время для допроса, — сказал судья Норвуд.

— Почему вы думаете, что я собираюсь это сделать? — спросил Мейсон окружного судью.

— Потому, что конечно же так оно и есть. Не будьте глупцом.

— Я не глупец. Я не вижу никакой причины спрашивать его, почему он не сообщил раньше, что видел обвиняемую. Я даже не уверен, спрашивали ли вы его, видел ли он обвиняемую.

Окружной судья заколебался.

— Вы спрашивали его, видел ли он обвиняемую? — повторил вопрос Мейсон.

— Я отвожу этот вопрос, как не имеющий отношения к делу. Я еще не завершил свой прямой допрос.

— Ну, вот. Ведь вы предложили мне задать вопрос.

— Не предложил, а бросил вызов.

— Видите ли, вы посоветовали мне задать ему вопрос, и я задал. Почему же вы поднимаете шум?

— Джентльмены, хватит, — сказал судья Норвуд с улыбкой. — Мне кажется, приглашение или вызов, или что там еще было со стороны окружного судьи, могло, безусловно, быть понято как предложение провести перекрестный допрос, по крайней мере по данному пункту. Возражение отклоняется.

— Мистер Баррис, вам был поставлен вопрос: спрашивал вас окружной судья, видели ли вы миссис Эдриан?

— Нет, не спрашивал. Если бы спрашивал, то я бы, конечно, ответил. Я решил, что скажу всю правду, если меня спросят. Но я не собирался выкладывать все, что знаю, по своей инициативе. Миссис Эдриан — моя соседка. Она могла там быть, но Артура Кашинга она не убивала, и я не думаю, что это она кричала. Она была…

— Не важно, — вмешался окружной судья.

— Да, сэр.

— Пока у меня нет других перекрестных вопросов, — сообщил Мейсон.

Окружной судья вновь повернулся к незадачливому свидетелю.

— Что вы сделали после того, как узнали миссис Эдриан?

— Я поговорил с женой, и мы решили…

— Я спрашиваю, что вы сделали?

— Это я и сделал. Поговорил с женой. Вы спрашиваете, я отвечаю.

В зале оживились.

— Это не важно, что вы говорили. Продолжайте. Что вы сделали? Куда пошли?

— Я пошел к коттеджу Кашинга.

— Зачем?

— Посмотреть, что случилось.

— И что вы там обнаружили?

— Окно было разбито. Я обнаружил также осколки разбитого зеркала, битое стекло на подоконнике, по всей комнате и на улице. Артур Кашинг сидел в кресле, свесившись в одну сторону, как куль с мукой. На груди его рубашки была кровь. Я выбежав и вызвал шерифа.

— Вы заметили какие-нибудь следы?

— Нет, тогда не заметил.

— Когда вы сообщили шерифу, вы возвратились на место преступления?

— Нет. Я пошел домой, как сказал мне шериф.

— Шериф обнес место веревкой, ведь так? Чтобы не перепутать следы.

— Я видел это огражденное место, когда рассвело… Я пошел туда, и шериф задал мне еще несколько вопросов.

— И какие следы вы тогда увидели, кроме ваших и шерифа?

— Женские следы, которые вели со стороны коттеджа Эдрианов.

— Шериф спросил вас, знаете ли вы, чьи это были следы, и вы ответили отрицательно. Так ведь?

— Да.

— Почему вы солгали?

— Я не лгал.

— Вы видели миссис Белл Эдриан, обвиняемую, в том месте. Следовательно, вы знали, чьи это могли быть следы. Но вы сказали шерифу, расследовавшему убийство, что вы ничего об этом не знаете.

— Верно. Я и не знал. Я и сейчас не знаю и сомневаюсь, что вы знаете.

Зал встретил заявление Сэма Барриса смехом. Судья Норвуд призвал к порядку и сделал публике предупреждение.

— Вам было известно, что миссис Эдриан там побывала?

— Да.

— А как, по-вашему, она туда попала, по воздуху?

— Возражаю против этого вопроса, — небрежно сказал Мейсон, — это вновь попытка перекрестного допроса собственного свидетеля.

— Возражение принято.

— Когда вы вернулись туда с шерифом, вы заметили женские следы со стороны дороги?

— Там были маленькие следы. Я не уверен, что это были женские следы, и не знаю, откуда они шли. Может быть, они вели сначала от дома, а потом обратно к дому, кто его знает. Если бы вы меня спросили, было что-то странное в этих следах.

— Что же?

— Я хочу сказать, что выглядели они как-то неестественно, и я много повидал следов на своем веку… Я не думаю, что эти следы принадлежали…

— Ваши выводы не имеют значения, — холодно перебил окружной судья. — Я спрашиваю только о фактах.

— Ваша честь, — возразил Мейсон, — это все больше и больше похоже на перекрестный допрос.

Судья Норвуд кивнул.

— Я тоже так думаю. Прошу воздерживаться от перекрестного допроса собственного свидетеля.

— Он не является непредвзятым свидетелем, — сказал Хейл.

— И все же это ваш свидетель. Вы можете задавать ему наводящие вопросы, но не пытайтесь устраивать перекрестный допрос и запугивать его.

— Я его не запугивал.

— Согласен, но вы к этому приближаетесь. Суд вас предупреждает. Продолжайте.

— Не было ли других следов, ведших к дому, кроме тех, что вы уже упомянули?

— Нет, насколько я мог видеть.

— Когда вы пришли в коттедж Кашинга в первый раз, вы не заметили осколков зеркальца от пудреницы? Таких маленьких серебряных осколков?

— Нет, сэр.

— А не видели ли вы пудры на одежде убитого; вот такой пудры для лица?

— Я не обратил на это внимания.

— Вы видели раму от зеркала?

— Да. Разбитую деревянную раму с оставшимися в ней осколками стекла.

— Около дома не было автомобилей?

— Нет, сэр.

— А автомобильных следов?

— Был один автомобильный след. Сначала я его не заметил, а увидел потом, когда рассвело. Автомобиль был припаркован до заморозка, а уехал, когда на почве был иней. Поэтому и был один след выехавшего автомобиля.

— Вы заметили что-нибудь еще в свой первый приход?

— Не думаю, что много. Когда я вошел и увидел всю эту сцену, то весь покрылся гусиной кожей. Я представил себе женщину, которая была у него на ужине и ушла домой и…

— Почему вы думаете, что она ушла домой?

— Не могу вам сказать… Может быть, мне не о чем было больше думать… Но что-то мне подсказывало…

— Оставим то, что вы думаете. Говорите о том, что вы увидели.

— Я и хотел об этом сказать. Кажется, там был стакан с губной помадой на каемке…

— Вы хотели сказать, что осмотрели стакан, разбитый об пол? — спросил Хейл.

— Нет, я не осматривал стаканы на полу. Я не слишком уверен… Кажется, стакан был на полу, а еще в комнате был кинопроектор. Сказать правду, я с трудом припоминаю, что там было, а чего не было. Парадная дверь была закрыта на защелку. Я подошел к задней двери. Она была незаперта. Я вошел, прошел через кухню в гостиную, и первое, что я увидел, было это тело на кресле и кровь, стекавшая на пол… Сейчас я припоминаю этот разбитый стакан. Я увидел на нем что-то красное. Я близко не подходил, но подумал, что это была губная помада.

— В каком положении стояло кресло?

— Футах в шести-восьми от окна, повернуто к нему спинкой.

— Сразу после того, как вы сообщили властям, вы вернулись домой, а затем на рассвете пошли еще куда-то. Вы заходили к миссис Эдриан, не так ли?

— Возражаю, — сказал Мейсон. — Вопрос не имеет важного значения и не относится к делу.

— Я хочу показать отношение этого свидетеля.

— В целях перекрестного допроса? — спросил Мейсон.

— Я думаю, что суд должен принять это во внимание, — сказал Хейл.

— Вы опять пытаетесь подвергнуть своего свидетеля перекрестному допросу. Не делайте этого. В любом случае я допускаю, что он был у миссис Эдриан.

— Минуту, джентльмены, — вмешался судья Норвуд. — Я уже предупреждал вас насчет этого обмена остротами. Насколько я понимаю, вопрос относится к тому, что он делал уже после того, как обнаружил тело, сообщил об этом властям и ему было сказано идти домой и ждать?

— Совершенно верно, сэр. Для того, чтобы продемонстрировать его предвзятость. Я не собираюсь защищать поведение этого свидетеля, ваша честь, он скрыл сведения, которые должен был нам сообщить. Я не буду обращать внимания на то, что он поступал так, исходя из стремления быть хорошим соседом. Я прямо заявляю, что не буду возражать против перекрестного допроса этого свидетеля. Я думаю, мистер Мейсон всерьез им займется. Сэму Баррису есть что рассказать.

— Вы закончили излагать свою аргументацию суду? — осведомился Мейсон.

— Я лишь хотел показать суду, что не могу защищать такое поведение свидетеля. Зная, что вы его сейчас прямо на клочки разорвете, может быть, предположите, что он собирался заняться шантажом и все такое прочее, я все же не собираюсь его прикрывать. Я предоставляю этого свидетеля вам для перекрестного допроса.

Мейсон демонстративно зевнул, затем прикрыл зевок ладонью.

— Отличная речь. Думаю, теперь вы чувствуете себя лучше. У меня нет вопросов к свидетелю.

— Что? — не веря своим ушам, воскликнул Иве. Мейсон лишь улыбнулся.

Дарвин Хейл, окружной судья, уставился на Мейсона, словно на человека, внезапно лишившегося рассудка.

— Никаких вопросов?

— Никаких.

— Совсем никаких?

— Совсем.

Судья Норвуд сказал:

— У нас все, мистер Баррис. Можете покинуть свидетельское место.

Дарвин Хейл, казалось, был совершенно сбит с толку. Он быстро посоветовался шепотом со специальным обвинителем и сказал:

— Мне очень жаль, ваша честь, с учетом обстоятельств мы предполагали, что перекрестный допрос этого свидетеля займет значительную часть вечернего заседания. Я…

— Вы готовы продолжать заседание? — спросил Мейсон.

— Я хотел бы просить о десятиминутном перерыве, ваша честь.

— Хорошо, — сказал судья Норвуд. — Думаю, это резонная просьба. Объявляю перерыв на десять минут.

Когда судья Норвуд покинул свое место, Мейсон почувствовал дрожащие пальцы Белл Эдриан на своей руке.

— Мистер Мейсон, — прошептала она, — что же вы должны обо мне думать?!

— Я думаю, что вы сошли с ума, — сказал Мейсон отрывисто. — Любой, кто нанимает адвоката и заставляет его строить защиту на фальшивой версии, поступает как безумец… Вы знали, что Сэм Баррис вас видел?

— Да, он мне сказал.

— Когда пришел к вам в воскресенье утром?

— Да.

— Он пытался вас шантажировать?

— Что вы имеете в виду?

— Он хотел получить деньги за свое молчание?

— Боже мой, да нет! Он сказал, что хотел бы быть нам хорошим соседом.

— Может быть, так оно и есть. С другой стороны, он мог прийти и потребовать денег позже, когда вы предстали бы перед судом присяжных. Вы глупо поступили, что позволили завлечь себя в такую ловушку.

— Что же теперь будет? — спросила она.

— Теперь у нас один шанс из тысячи… Хоть сейчас-то будьте по крайней мере откровенны. Рассказывайте, что вы сделали.

— Я не знала, что Карлотта была дома. Я заглянула в гараж. Он был пуст, потому я и решила, что она все еще в доме Кашинга. Я пошла на кухню и выглянула оттуда из окна на дом Кашинга. Свет там был включен, а потом я услышала женский крик. Это был крик ужаса, и я подумала о Карлотте.

— И вы оделись и пошли туда?

— Я буквально набросила на себя одежду и выскочила из дому.

— И что вы там обнаружили?

— Я вошла в дом и увидела мертвого Артура Кашинга. Я увидела на полу сломанную пудреницу Карлотты и… В общем, я поступила так, как поступила бы любая мать. Я подняла ее и спрятала в карман, потом осмотрела все кругом, нет ли других улик.

— Такие улики были?

— Не знаю. Я хотела быть полностью уверенной. Протерла места, где могли быть отпечатки пальцев. Помыла три стакана и поставила их на полку. Я стерла отпечатки пальцев с бутылки и даже протерла платком дверные ручки.

Мейсон прорычал:

— В своем стремлении помочь Карлотте вы уничтожили все улики, которые могли ее оправдать!

Миссис Эдриан беспомощно кивнула, и, увидев этот кивок, Мейсон спросил:

— Вы действительно думаете, что его убила Карлотта?

— Нет. Какое-то время я так думала. Не знаю… Она думает, что это я убила.

— Скажите честно, вы ходили к автомобилю Карлотты?

— Мистер Мейсон, даю слово, что нет.

— Хорошо, если вы действительно говорите правду, то…

— Я торжественно заверяю, мистер Мейсон, что говорю сейчас чистую правду. Я не лгала бы вам, если бы не хотела спасти Карлотту. Я пыталась прикрыть ее, насколько это было возможно. И конечно, это мое поведение дало обратный результат. Теперь она запуталась.

— Это вы запутались, — сказал Мейсон. — Ладно, сидите спокойно. Мы сделаем все, что возможно.

Глава 18

Заседание возобновилось. Дарвин Хейл, очевидно тщательно разработав какую-то стратегию, заявил:

— Ваша честь, я хотел бы опять вызвать шерифа, чтобы задать один-два вопроса.

— Пожалуйста.

Шериф Элмор кратко сообщил, что тщательно осмотрел машину, которой Карлотта Эдриан управляла в ночь убийства.

— Вы были достаточно внимательны?

— Да, сэр.

— Вы осмотрели левую переднюю шину?

— Да, сэр.

— Она была спущена?

— Да.

— Вы выяснили причину?

— Да, сэр.

— В чем там было дело?

— Возражаю, — сказал Мейсон. — Не имеет значения и отношения к делу. У вопроса нет достаточного основания.

— Что касается первой части возражения, то я укажу на существующую связь, — сказал окружной судья. — Что же до отсутствия основания, я считаю это абсурдным.

— А я не считаю, — возразил Мейсон. — Вы спрашиваете у свидетеля его выводы. Вы не представили его в качестве специалиста по шинам. Он может лишь показать, что он обнаружил в шине, а затем вы можете вызвать эксперта, который скажет, могло ли это послужить причиной прокола.

— Черт возьми! — воскликнул Дарвин Хейл. — Ваша честь, это просто отчаянная попытка тонущего человека ухватиться за соломинку. Я думаю, когда суд выслушает показание, ему будет ясна вся абсурдность этого возражения.

— Отклоняю возражение, — объявил судья Норвуд.

— Отчего спустила шина?

— Острый осколок стекла.

— Он с вами?

— Да, сэр.

— Где вы его нашли?

— Он торчал в покрышке, полностью пройдя сквозь нее и проколов внутреннюю камеру. От этого колесо и спустило.

— Ваша честь, прошу внести этот осколок как вещественное доказательство Е.

— Не возражаю, — сказал Мейсон.

— Можно провести перекрестный допрос, — объявил Хейл.

Хорошо, шериф, — произнес Мейсон. — Значит, вы обнаружили этот осколок в шине?

— Да, сэр.

— И вы считаете его схожим с теми, что остались от разбитого зеркала?

— Да, сэр.

— Вы проводили спектроскопический анализ, чтобы убедиться, что стекло то же самое?

— Я не делал этого сам, и на этот раз анализ проведен без моего присутствия. Но я знаю, что он проводился.

— И было установлено, что это осколок зеркала?

— Да, сэр.

— Вы проверили наличие отпечатков пальцев на автомобиле?

— Да, сэр. Мы проверили все дюйм за дюймом.

— Какие отпечатки вы обнаружили?

— Отпечатки пальцев обвиняемой, а также Карлотты. Затем несколько отпечатков, которые, вероятно, были оставлены раньше. Их мы не смогли сразу распознать.

— И они были там раньше?

— Трудно это с уверенностью сказать, — произнес шериф.

— У вас в офисе есть эксперт по отпечаткам?

— Нет, сэр. В графстве таких размеров, как наше, мы не можем себе этого позволить. Я кое-что в этом понимаю, и моим помощникам приходилось работать с отпечатками, но я не сказал бы, что у нас есть эксперт.

— Кто снимал эти неизвестные отпечатки?

— Некоторые сняли мы, но мы вызвали специалиста из города. Он приехал и сделал основную работу.

— Теперь вернемся к неопознанным отпечаткам.

— Ваша честь, — вмешался окружной судья. — Мне кажется, что перекрестный допрос ведется неправильно. Он уводит дело в сторону.

— Шериф заявил, что тщательно осмотрел машину, и я хочу выяснить, как он это сделал и что обнаружил. Допрос ведется правильно.

— Возражение отклоняется.

— Я хотел бы установить кое-что насчет отпечатков, которые не были сразу опознаны. Были ли там отпечатки, которые показались вам свежими, шериф?

— Да, один отпечаток на левой дверной ручке, кажется, был оставлен недавно.

— Неопознанный отпечаток?

— Да.

— Вы посыпали его порошком, чтобы он стал виден?

— Да, сэр.

— И сфотографировали?

— Да, сэр.

— У вас есть фото этого отпечатка?

— Да, сэр.

— Давайте взглянем.

— Ваша честь, — сказал Хейл, — это явно неправильный допрос. Если мистер Мейсон хочет сделать шерифа свидетелем от своей стороны, пусть делает. Но я возражаю, чтобы он вел таким образом перекрестный допрос.

— Я думаю, все правильно, — сказал судья Норвуд, явно заинтересовавшись. — Этот отпечаток может оказаться чрезвычайно важным. Суд хотел бы взглянуть на него.

Шериф опустил руку во внутренний карман и достал конверт. Он вытащил оттуда фотографию и передал ее Перри Мейсону.

— Да, это интересно. Отпечаток выглядит весьма отчетливым.

— Мне кажется, что он необычно отчетлив, — сказал шериф, — возможно, потому, что этот большой палец был сильно прижат к металлу дверцы.

Мейсон заявил:

— Ваша честь, я хотел бы занести это как вещественное доказательство защиты номер один.

— Не возражаю, — устало откликнулся Хейл. — Единственной причиной моего отвода было то, что я не хотел тратить время на посторонние вопросы. Это не отпечаток пальца обвиняемой или ее дочери Карлотты. Мы не знаем, чей он. И это не слишком нас заботит.

Мейсон продолжал:

— Далее, шериф, вы заявили, что осколок стекла проколол колесо.

— Да, сэр.

— Почему вы так думаете?

— Ну, такова здравая логика.

— Но вы не специалист по шинам, не так ли?

— Я вожу машину, и у меня было столько проколов, что я стал почти что экспертом.

Мейсон подождал, пока утихнет смех в зале, и спросил:

— Вы никогда сами не чинили шины?

— Нет, сэр. Точно, нет.

— И когда у вас случается прокол, вы обычно поднимаете автомобиль домкратом, ставите запасное колесо, а проколотое сдаете в мастерскую?

— Да, сэр.

— Так почему же вы считаете себя достаточно хорошим специалистом, чтобы определять причину прокола шины на этом переднем колесе?

— Я не мог никому этого перепоручить. Шину сняли в моем присутствии. Мы увидели порез в камере, я провел рукой по внутренней стороне покрышки, чтобы выяснить, чем вызван порез. Я обрезал себе руку об этот осколок, который торчал острием внутрь покрышки. Я сделал отверстие в покрышке и удалил осколок.

— Вы сделали отверстие в покрышке?

— Да, для того, чтобы достать осколок таким, как он есть.

— Осколок стекла, — сказал Мейсон, — длиной около полутора дюймов, с очень острым концом?

— Да, сэр. Он впился прямо в рисунок покрышки.

— А вы пробовали установить по следу, какое расстояние автомобиль проехал на спущенной шине?

— Да, сэр. Шина была спущена почти с того момента, как машина двинулась от коттеджа Кашинга. Хочу сообщить также, что около коттеджа был один автомобильный след. След машины, отъехавшей после появления инея на почве. По следу видно, что уже через несколько футов колесо начало спускать. На машине проехали около сотни ярдов, а потом бросили.

— Спасибо. У меня все.

— Еще вопросы? — спросил судья Норвуд.

— Вопросов нет, — отозвался Дарвин Хейл, потом, явно по заранее заготовленному плану, встал и произнес: — Ваша честь, на этом рассмотрение дела завершается. Мы просим передать обвиняемую в Верховный суд для вынесения приговора.

Судья Норвуд кивнул.

— Думаю, всем ясно, что совершено преступление, и есть достаточно улик, указывающих на вероятность того, что обвиняемая…

— Одну минуту, ваша честь, — вмешался Мейсон. — Вы не собираетесь дать мне возможность представить свои доказательства?

Судья Норвуд выглядел удивленным.

— Вы что, хотите вызвать обвиняемую для дачи свидетельских показаний?

— Я этого не говорил. Я сказал, что хочу представить доказательства.

— Хорошо, — сказал судья Норвуд. — Прошу меня извинить. Я не хотел лишать обвиняемую каких-либо прав. Я просто исходил из того, что с учетом хода рассмотрения дела… В общем, в этом графстве не бывает больших споров на предварительном расследовании, тем более при столь веских уликах… Во всяком случае, не буду высказываться заранее, мистер Мейсон. Давайте выдвигайте доводы защиты.

— Прекрасно. Моим первым свидетелем будет мисс Мэрион Китс. Она присутствует в зале?

В задних рядах произошло какое-то движение, и Мэрион Китс, поднявшись, прошла решительным шагом на свидетельское место.

По тому, что ни окружной судья, ни Крестон Иве даже головы не подняли, Мейсон понял, что она уже имела дело с окружным судьей и со специальным обвинителем.

Он терпеливо подождал, пока свидетельницу приведут к присяге, затем сказал:

— Ваша честь, этот свидетель не является непредвзятым. Быть может, мне придется задавать наводящие вопросы.

— Откуда нам это может быть известно? — спросил Хейл.

— А вы взгляните на нее, — улыбнулся Мейсон.

— Начинайте задавать ваши вопросы, — попросил судья Норвуд.

— Ваше имя Мэрион Китс?

— Да.

— Мисс или миссис?

— Я… я была замужем.

— Китс — фамилия вашего бывшего мужа?

— Да.

— Вас обычно зовут миссис Китс или мисс Китс?

— Обычно ко мне обращаются мисс Мэрион Китс. Думаю, я имею право брать любое имя, какое захочу.

— Безусловно. Я только задал вопрос.

— А я ответила.

— Вы были знакомы с Артуром Кашингом при его жизни?

— Да.

— Вы случайно не катались с ним на лыжах?

— Каталась.

— Вы были в Медвежьей долине в ночь со второго на третье?

— Я была здесь утром третьего числа, — ответила она с выражением злости.

— И, как я думаю, вы были также на похоронах Артура Кашинга?

— Возражаю. Не имеет значения и отношения к делу, — заявил Крестон Иве.

— Возражение принято.

— Вы несколько раз катались с Артуром Кашингом на лыжах?

— Да.

— Как давно вы были с ним знакомы?

— Около шести месяцев.

Вдруг без всякого предупреждения Мейсон вскочил со своего стула, сделал два шага к свидетельнице, уставил ей в лицо свой указательный палец и приказал:

— А ну-ка, крикните!

У свидетельницы перехватило дыхание, от неожиданности и удивления она издала короткое восклицание.

Дарвин Хейл и Крестон Иве вскочили, говоря что-то одновременно.

— Порядок! — громко призвал судья Норвуд. — Порядок в зале суда. По очереди, джентльмены. Что у вас, мистер Хейл?

— Не имеет значения и отношения к делу, — выпалил Хейл. — Он пытается сбить с толку и запугать своего собственного свидетеля.

Крестон вмешался холодным, академическим тоном:

— Если объект данного опроса хочет устроить ловушку своему же свидетелю, ваша честь, то это неправильный опрос. Если он рассчитывает опознать кого-то по крику, что является делом безнадежным, то эксперимент должен проводиться в условиях, сходных с теми, какие были тогда.

— Давайте послушаем ваш крик! — повторил Мейсон.

Свидетельница обнажила зубы и, прежде чем ее могли остановить, издала резкий, нечленораздельный крик ярости и ненависти, животный крик, в котором не было и нотки ужаса, а только злость.

— Благодарю вас, — Мейсон с улыбкой поклонился. — Спасибо большое, мисс Китс.

Зал суда охватило недоуменное молчание.

— Видимо, — сухо сказал судья Норвуд, — свидетельница, эмоциональный человек с натянутыми нервами, посчитала возможным не ждать, как распорядится суд. Таким образом, возражение теряет силу.

— Можете продолжать, мистер Мейсон.

— Мне не нужно будет этого повторять? — спросила судью Мэрион Китс.

— Вы свидетель. Вам будут заданы вопросы. Вы должны только отвечать на имеющие отношение к делу вопросы. Другая сторона и суд позаботятся, чтобы ваши права были защищены. Если бы вы сохраняли терпение и молчание, то я поддержал бы возражение.

— Извините, ваша честь, у меня взвинчены нервы. Я хотела бы проконсультироваться с адвокатом, прежде чем отвечать на другие вопросы. Все это часть кампании шантажа с целью нанести ущерб моей репутации. Мистер Мейсон столько наговорил, когда мне вручали повестку.

Я думаю, у меня есть право на адвоката. Мне сказали, что нельзя пользоваться повестками суда для того, чтобы привлекать к делу тех, кто ничего об этом не знает.

Хейл толкнул локтем Ивса и ухмыльнулся.

Судья Норвуд произнес:

— Вы правы в своем общем понимании закона. Человек, которому известны какие-то факты по делу, обязан выступить свидетелем, когда его вызывают. Но нельзя никого затаскивать в суд с единственной целью… Пока воздержусь от дальнейших комментариев. Мистер Мейсон, вы имеете что-либо сказать?

— Если она хочет адвоката, то надо согласиться, — сказал Мейсон.

— Хорошо, сейчас вы освобождаетесь от дачи показаний, — обратился судья Норвуд к Мэрион Китс. — Проконсультируйтесь с адвокатом и возвращайтесь сюда завтра в десять утра, если хотите, то с адвокатом.

— Вы хотите вызвать других свидетелей, мистер Мейсон?

— Я хотел бы завершить выступление со своей стороны, ваша честь, но есть некоторые технические вопросы, по которым обвинение оставило очень большие пробелы, улики, которые окружной судья посчитал, видимо, возможным опустить.

— О чем вы? — спросил Хейл. — Я ничего не опускал.

— Опускали. Вы не включили в дело кресло на колесах, в котором было обнаружено тело.

— Я включил улики по всем фактам, касающимся кресла. Само оно большое и громоздкое, поэтому я не видел причины, чтобы…

— Вот именно, — вмешался Мейсон. — Это кресло — одна из самых важных улик по данному делу, а окружной судья ограничился свидетельством шерифа о том, что в шинах кресла не было осколков стекла.

— Хорошо, — сказал Хейл. — Готов удовлетворить эту прихоть. Если он хочет включения кресла в дело, пожалуйста… Шериф, принесите, пожалуйста, кресло.

— То есть вы хотите вновь открыть дело с вашей стороны? — спросил Мейсон.

— Да. Сейчас принесут кресло, и я включу его в дело в качестве улики.

— Очень хорошо.

Шериф принес кресло из комнаты для вещественных доказательств, что была рядом с залом суда.

— Вот оно.

— Хотите, чтобы шериф прошел на свидетельское место и присягнул? — осведомился Хейл.

Мейсон пожал плечами.

— Если вы говорите, что это то самое кресло, то я согласен.

— Тогда все.

— Сейчас я хотел бы вызвать Сэма Барриса в качестве своего свидетеля, — заявил Мейсон.

Вашего свидетеля? — удивленно переспросил Хейл.

— Вот именно.

— Хорошо, — согласился судья Норвуд. — Мистер Баррис, вы вызываетесь как свидетель защиты. Вы уже приводились к присяге по данному делу, так что снова присягать не надо. Начинайте, мистер Мейсон.

Мейсон указал на запачканное кровью кресло рядом со свидетельским местом.

— Мистер Баррис, как вам кажется, это то кресло, в котором было тело Артура Кашинга, когда вы вошли в его коттедж рано утром третьего числа?

— Да, сэр.

— Нет ли в нем каких-либо изменений по сравнению с тем моментом?

— Нет, сэр.

— Мистер Баррис, находились ли вы в зале суда несколько минут назад и слышали ли, как вскрикнула свидетельница Мэрион Китс?

— Я не слышал ее крика, — ответил Баррис. — Я слышал какое-то слабое восклицание, которое не назвал бы криком. Мистер Мейсон, быть может, вы попытались заставить эту женщину кричать для того, чтобы я мог ее опознать. Могу сразу сказать, что ни один произведенный здесь в зале звук совсем не походил на крик, который я слышал тогда.

— Давайте ясно установим, — сказал Мейсон. — Насколько я понимаю, когда вы услышали, как в Артура Кашинга бросили зеркало, то никто не кричал?

Хейл вскочил на ноги.

— Не отвечайте, не отвечайте! — прокричал он свидетелю, а затем, обернувшись к суду, заявил: — Ваша честь, я возражаю. Это неправильный допрос свидетеля. Используются неподтвержденные факты. Он требует от свидетеля делать выводы, основываясь на предположениях, обратных тому, что действительно произошло. Известно, что никакая женщина и никто иной не бросали зеркало в Артура Кашинга. Зеркало бросил Артур Кашинг в последней отчаянной попытке защититься, а затем его застрелили.

— Не вдаваясь в суть различных противоречий, — сказал судья Норвуд, — я поддерживаю возражение, поскольку от свидетеля требуют выводов. Он может сообщить, когда он услышал крик по отношению к моменту, когда раздался звон разбитого стекла.

— Хорошо, — согласился Мейсон. — Я переформулирую свой вопрос. Когда вы сопоставили бы по времени крик со звоном разбитого стекла?

Сэм Баррис поколебался.

— Трудно расставить все по порядку в собственной голове, когда только что проснулся.

— Понимаю вас. И все же постарайтесь, мистер Баррис.

— Ну, насколько я помню, я услышал звон стекла, потом выстрел. Затем я лежал, почти заснув, и только какое-то время спустя я услышал женский крик.

— А сколько времени вы лежали, засыпая?

— Может быть, несколько секунд.

— Около минуты?

— Может быть, больше минуты.

— Пять минут? Баррис задумался.

— Да, где-то около пяти минут. Честно говоря, мистер Мейсон, может быть, я и заснул ненадолго, максимум… Я бы сказал… Нет, не знаю.

— Вы хотели сначала очертить какие-то временные рамки, мистер Баррис, но потом передумали. Почему?

— На это нельзя было бы полагаться.

— Другими словами, — сказал Мейсон, — если быть откровенным, вы не знаете, каков был интервал между звоном разбитого стекла и криком. Но когда вы хотите установить какие-то временные рамки, то приходите к выводу, который кажется абсурдным с учетом фактов. Так?

— Я возражаю против этого вопроса, как имеющего аргументированный характер, — заявил Хейл. — Это также попытка перекрестного допроса собственного свидетеля. Мистер Мейсон произвел большой эффект, отказавшись ранее от перекрестного допроса этого свидетеля, и…

— Возражение чисто техническое и поэтому отводится, — объявил судья Норвуд. — Кажется, вы забываете, что конечная цель подобных слушаний в том, чтобы удовлетворить суд, а не в том, чтобы заниматься здесь юридическими упражнениями и ловко перескакивать от одного технического вопроса к другому. Отвечайте на вопрос, мистер Баррис.

— Честно говоря, я собирался сказать, что могло пройти порядка пятнадцати минут между тем, как я услышал сначала выстрел и звон стекла, а затем крик. Это звучало бы не совсем логично, но, по-моему, речь могла бы идти о пятнадцати минутах.

— А позднее вы встали с кровати сразу же, как услышали крик?

— Не совсем так. Я поднялся, когда услышал звон стекла. Может быть, через две-три минуты. Я постоял, но не увидел ничего, кроме света в коттедже Кашинга. Тогда я не пользовался подзорной трубой. Я разбудил жену, и как раз, когда она вставала, мы услышали крик.

— И вам неизвестно, раздался ли звон разбиваемого зеркала и выбиваемого окна вследствие того, что кто-то бросил зеркало в Артура Кашинга и промахнулся, либо Артур Кашинг бросил зеркало в кого-то?

— Именно так.

— Совершенно очевидно, — сухо заметил Хейл, — что ответ говорит сам за себя. Обвинению ясно, что зеркало бросил мистер Кашинг в отчаянной попытке защититься.

— Тогда он, видимо, бросал его через себя, — сказал Мейсон.

— Обвинение утверждает, — заявил Хейл, — что мистер Кашинг бросал зеркало в кого-то, кто на него нападал и находился в тот момент между ним и окном. Бросив зеркало, мистер Кашинг повернул кресло так, чтобы оставаться лицом к нападавшему, и здесь его настиг роковой выстрел.

— Мне понятно утверждение обвинения, — сказал судья Норвуд.

— Кажется, вы говорили, что кресло не поворачивали, — заметил Мейсон.

— Его не поворачивали после того, как все эти осколки оказались на полу.

— А они оказались на полу сразу же после того, как было брошено зеркало.

— Возможно, осколки были на полу, но их разбросали по всей комнате после того, как Кашинга застрелили. Думаю, что суд и я прекрасно понимаем ситуацию.

— Я в этом не уверен, — произнес судья Норвуд, хмурясь и потирая себе виски. — Мистер Мейсон открывает интересное поле для предположений.

— Которое я попытаюсь расширить, — бодро сказал Мейсон. — Мистер Баррис, вы не могли бы сесть в кресло в том положении, в каком был мистер Кашинг, когда вы обнаружили тело.

Свидетель сел в кресло и безжизненно сполз с него своим телом.

— Теперь, — сказал Мейсон, — не двигая ничем, кроме плечей и головы, поверните кресло. Ваши бедра и ноги должны оставаться в прежнем положении.

Баррис послушно это выполнил. Мейсон протянул ему старинное зеркало.

— Кресло находилось футах в шести от окна, которое было разбито.

— Да.

— Край судейской скамьи находится приблизительно в шести футах от вас. Посмотрим, сможете ли вы добросить это зеркало до края судейской скамьи.

— Подождите! Подождите! — закричал, вскакивая, окружной судья. — В этих условиях эксперимент не может проводиться.

Судья Норвуд сказал:

— Суду, конечно, не хотелось бы, чтобы в зале заседаний колотили зеркала.

— Он не может бросить зеркало на такое расстояние, сидя в кресле, — пояснил Мейсон, — а он сильнее и крепче, чем был Артур Кашинг. Если он поднимет руки и достаточно отведет их назад, чтобы бросить это зеркало на расстояние в шесть футов, сидя в кресле, то кресло отъедет назад. Он не сможет так далеко его бросить. И Артур Кашинг не мог.

— Кашинг бросил, — сказал Хейл, — должен был бросить.

— Давайте попробуйте бросить, — обратился Мейсон к свидетелю.

Баррис поднял зеркало. На лице его было замешательство.

— Дайте я попробую, — попросил судья Норвуд.

Он встал со скамьи, уселся в кресло, поднял тяжелое зеркало, отвел руки назад и тут же опустил.

— Вы пробовали? — спросил он окружного прокурора.

— Нет, ваша честь.

— Тогда попробовали бы, — с выражением посоветовал судья Норвуд, возвращаясь на свою скамью.

— Но, ваша честь, ведь зеркало бросали, — настаивал Хейл.

— Но не тот, кто сидел в кресле, и не на шесть футов, — убежденно заявил судья. — Это зеркало весит, наверное, фунтов тридцать.

— Ваша честь, — заявил с раздражением Хейл, — я не хотел бы втягиваться в спор с судом, но если ваша честь как следует взглянет на все улики, то вы увидите полную невозможность того, чтобы кто-то бросал зеркало в Артура Кашинга.

— Я вижу полную невозможность того, чтобы он мог бросить это зеркало из кресла на шесть футов.

— Но бросали не это зеркало, ваша честь. Суд, видимо, помнит, как настойчиво мы возражали против того, каким образом вот это зеркало было включено в рассмотрение дела. Перри Мейсон ловко этого добился, спросив у свидетельницы, было ли данное зеркало примерно одного размера и веса.

Судья Норвуд кивнул.

— В любом случае брошенное тогда зеркало уже не годится для такого эксперимента, и оно наверняка было тяжелым. Человек в кресле мог бы держать его на коленях, а затем отшвырнуть толчком, но он не мог поднять руки за голову и бросить. А сейчас мисс Китс желала бы проконсультироваться с адвокатом, а суду нужно осмотреть место, где, как предполагается, было совершено преступление. Объявляю перерыв до завтра, до десяти часов утра.

Когда публика двинулась из зала, к Перри Мейсону подскочил Пол Дрейк.

— Есть не очень хорошая новость. Кажется, Мэрион Китс, как только сюда приехала, сразу же сходила к окружному судье. Он расписал ей все, что делать при даче показаний, — ответить на несколько вопросов, а потом просить о встрече с адвокатом.

У них все подстроено. Она собирается пойти к парню по имени Лэнсинг, с которым частенько бывают проблемы. Знаешь, такой поборник этики. Он хочет обвинить тебя в злоупотреблении судебным процессом. Ты, дескать, не дожидаясь показаний Мэрион Китс, уже пытаешься намекать на интимную связь с Кашингом, чтобы вывести из-под удара свою клиентку. Они хотят выдвинуть против тебя серьезные обвинения.

Мейсон сжал челюсти.

— Я догадывался, что это все подстроено. Ни Иве, ни Хейл даже не взглянули, когда я ее вызвал для показаний. Я понял, что они что-то затевают.

И им это может удаться? спросила Делла Стрит.

— Если они докажут, что у меня не было никаких оснований, чтобы вызывать ее для дачи показаний, от них могут быть неприятности, — признал Мейсон.

— Да, они готовят тебе что-то серьезное, — заметил Пол Дрейк. — Для твоей информации, Перри, судья Норвуд просто помешан на злоупотреблениях судебным процессом, а для мисс Китс они нашли в качестве адвоката этого бывалого парня, который постоянно придирается под предлогом защиты профессиональной этики и требует дисциплинарных взысканий.

Мейсон нахмурился.

— Признаюсь, что я попал в переплет, Пол. Я рассчитывал, что она придет еще до дачи показаний и попросит ее пожалеть. Тогда я получил бы информацию, сказал бы, что ей не нужно выступать в суде, что я ее от этого освобождаю. А теперь я в ловушке, если только не докажу, что у меня была причина требовать ее показаний по какому-то факту этого дела.

— Она попросила бы тебя оставить ее в покое, если бы не Иве и не окружной судья, — сказал Дрейк. — Она обратилась к ним, а те ухватились за возможность поджарить тебя на решетке.

Мейсон прищурил глаза:

— Займись тем отпечатком, Пол. Если мы ничего с ним не выясним, то они меня прижмут… Я постараюсь поблефовать, но эти парни все из одной здешней компании… За дело, Пол.

Глава 19

Помощница Деллы Стрит в номере отеля поприветствовала Мейсона, его секретаршу и Пола Дрейка по их возвращении из суда.

— Звонил Генри Лэнсинг, адвокат. Он просил немедленно с ним связаться. Говорит, что дело крайне важное, касается Мэрион Китс.

— О да, — сказал Мейсон. — Хотелось бы с ним поговорить. Соедините-ка меня с ним по телефону.

Секунду спустя, когда девушка кивнула, Мейсон, взяв трубку, сказал: «Хэлло» — и услышал сухой, резкий голос, говоривший в сдержанном, взвешенном тоне:

— Мистер Мейсон, я нанят Мэрион Китс, которую вы вызвали в суд в качестве свидетеля защиты по делу «Народ против Эдриан».

— Угу, — сказал Мейсон.

— Я хотел бы сказать, что повестка была глубоко ошибочным шагом.

— Я разберусь со своими повестками. Что еще вы хотите мне сказать?

— Хочу предупредить, что для вас будет значительно лучше, если вы закончите выступление защиты без дальнейших попыток устроить перекрестный допрос мисс Китс.

— Вот именно, — сказал Мейсон.

— Если вы вынудите ее явиться в суд для показаний, то я буду там же в качестве ее адвоката. Я буду возражать против того, чтобы вы использовали ее с целью попытаться что-то выудить. Я буду отстаивать ее право на личную жизнь. Я заявлю суду, что, по-моему, вы злоупотребляете судебным процессом. Если необходимо, в качестве последней меры я посоветую свидетельнице не отвечать на вопросы и возбужу против вас дело.

— Что еще? — осведомился бодро Мейсон.

— Это все, и это окончательно.

— Это вы думаете, что окончательно. Завтра утром ваша клиентка должна явиться в суд, или я привлеку ее к ответственности за неуважение к властям.

— Она там будет, но на этот раз прошу не направлять ей повестку. А тем временем я подам на вас жалобу за злоупотребление судебным процессом.

— Ваша клиентка все вам рассказала? — спросил Мейсон.

— Конечно.

— Хорошо. Коль скоро вы пытаетесь оказывать давление и угрожаете, то как вам понравится, если я привлеку вас за сокрытие улик, создание препятствий для правосудия и за соучастие?

— Вы не можете мне угрожать, мистер Мейсон.

— Черта с два! Это вы пытались угрожать мне. Где вы сейчас находитесь?

— В своем офисе.

— Где это?

— В Экитбл-Бэнк-Билдинг.

— Это как раз напротив отеля?

— Да, сэр.

— Сидите там, сейчас я подойду.

— Для меня было бы неудобно встречаться с вами в данный момент. Я…

— Если мы не увидимся, то вы станете самым огорченным человеком, который когда-либо выходил из зала суда.

— Мистер Мейсон, я предупреждаю, что не позволю запугивать мою клиентку, и я не намерен…

— Оставайтесь там, где вы есть. Буду через три минуты.

Бросив трубку, Мейсон схватил шляпу и сказал Делле Стрит и Полу Дрейку:

— Ждите здесь. Может быть, я позвоню.

Он выскочил из комнаты и, пренебрегая старым лифтом, спустился прыжками через две ступеньки, пролетел через вестибюль, пересек улицу и узнал, что офис Генри Лэнсинга расположен на втором этаже.

Мейсон поднялся, нашел дверь с табличкой «Вход» и вошел.

Слегка взволнованная секретарша сказала:

— Мистер Мейсон? Вообще-то, мистер Лэнсинг сейчас занят, но…

— Скажите мистеру Лэнсингу, что я здесь и готов убедить его, что его клиентка замешана в убийстве по макушку. Я даю вам десять секунд, чтобы решить, хочет он услышать это сейчас или завтра утром в суде. Если он предпочитает второе, то я расскажу, как пришел к нему, чтобы поделиться своими мыслями и показать, что его клиентка замешана в убийстве, но он не хотел слушать.

Если после этого он попытается привлечь меня за злоупотребление судебным процессом, я с ним хорошенько разделаюсь.

А сейчас идите, скажите ему об этом и посмотрите, как он отреагирует. Если он медленно соображает и ему нужно время, чтобы вникнуть, то я дам ему тридцать секунд. Идите, скажите ему.

Секретарша была в нерешительности.

— Мистер Лэнсинг просил меня объяснить вам, что он очень занят.

— Вы уже объяснили. Я просил вас кое-что ему передать. Вы идете?

Не говоря ни слова, она тихо проскользнула во внутреннее помещение.

Ровно через тридцать секунд она вернулась в сопровождении высокого, мертвенно-бледного мужчины пятидесяти с небольшим лет. У него были высокие скулы, лысая голова, длинная шея, выцветшие голубые глаза, тонкие губы. Вид он имел похоронно-торжественный.

— Как поживаете, мистер Мейсон? Кажется, я должен лично вам объяснить, что, как адвокат Мэрион Китс, я сказал рам все, что я…

Мейсон повысил голос:

— Я здесь, чтобы объяснить: я хочу, чтобы Мэрион Китс дала показания. Вы ничего не должны делать, только слушать. Когда увидите ее, то спросите, сколько она заплатила информатору за то, чтобы тот позвонил и сообщил, что Карлотта Эдриан ужинает вдвоем с Артуром Кашингом. Спросите, где она была в ночь убийства, около половины третьего.

— Это личное дело моей клиентки. Она не обязана этим ни с кем делиться.

— Ладно, — сказал Мейсон, снова повышая голос. — Я дал ей шанс. Я хотел бы выслушать ее объяснения и избавить от многих хлопот, если она будет откровенной. Возможно, я мог бы и не вызывать ее в суд. Если она…

Дверь офиса Лэнсинга распахнулась. На пороге с побелевшим лицом стояла Мэрион Китс.

— Мистер Мейсон, если вы позволите мне объяснить…

— Вернитесь в кабинет, — приказал Лэнсинг, не поворачивая головы.

— Я хочу объяснить мистеру Мейсону. Если он выяснил, что я…

— Он блефует, — сказал Лэнсинг. — Вернитесь в кабинет.

Мейсон усмехнулся.

— Я не буду говорить с вашей клиенткой, Лэнсинг. Это было бы неэтично с профессиональной точки зрения. Я буду говорить с вами. Если ваша клиентка хочет выложить все это со свидетельского места, чтобы все попало в газеты, это ее право. Если вы хотите поговорить об этом сейчас, вы можете…

— Я пытался объяснить вам, мистер Мейсон, что мое заявление вам было полным, продуманным и окончательным. Попрошу вас выйти.

— Спасибо, вы медленно соображаете. Наверное, вам целая ночь понадобится, чтобы понять, что я вытащил все зубцы из вашей ловушки. Я пытался объяснить, почему я послал повестку Мэрион Китс, а вы не слушали; я предложил вам шанс, чтобы ей не являться в суд, а вы отказались слушать и предложили мне уйти. Расскажите об этом своему другу окружному судье.

Повернувшись на каблуках, Мейсон вышел из офиса, оставив там ошарашенного адвоката и его напуганную, разозленную клиентку.

Вернувшись в отель, он увидел, что Дрейк и Делла Стрит ждут его с плохо скрываемым беспокойством.

— Ну как, Перри?

— Это был мой лучший блеф. Когда я звонил, я знал, что она должна быть в офисе. Если бы соображал побыстрее, он бы ее выставил до моего прихода. Но он тугодум, и он этого не сделал. Я переда;! все через секретаршу в расчете, что это заставит Мэрион Китс настаивать на беседе со мной. На нее это подействовало, на него — нет. У этого парня мозги работают в одном направлении. Если он ставит перед собой цель, то о другом уже не может думать.

— Это плохо для тебя? — спросил Дрейк.

— Это может быть плохо, если только мы кое-что до того не провернем…

Резко зазвонил телефон.

Дрейк ответил и сразу же положил трубку.

— Это может нам помочь, Перри. Ты просил заняться тем отпечатком. Это большой палец правой руки Норы Флеминг. А Сэм Баррис позвонил, чтобы сообщить, что Мэрион Китс — та самая молодая женщина, о которой он говорил миссис Эдриан. Это ее он видел несколько раз в коттедже Кашинга.

Глава 20

Когда утром судебное заседание возобновилось, в зале даже стоять было негде.

— Продолжим, — объявил судья Норвуд. — Кажется, на это время назначено продолжение допроса Мэрион Китс как свидетельницы защиты.

Мейсон ответил:

— Совершенно верно, ваша честь. Я хочу вызвать мисс Мэрион Китс на свидетельское место. Как я понимаю, она наняла адвоката, представляющего ее интересы.

Лэнсинг поднялся во весь свой рост и сказал сухим, резким голосом:

— Ваша честь, я представляю мисс Мэрион Китс. Я возражаю против вызова ее в качестве свидетеля и обвиняю защиту в злоупотреблении судебным процессом.

— Каким образом? — спросил судья Норвуд.

— Он вызвал эту свидетельницу только для того, чтобы запятнать ее репутацию и натравить на нее прессу, падкую на сенсации. Она ничего не знает по этому делу, не располагает никакой полезной информацией, однако она дружила с покойным. Строя свои утверждения исключительно на этом обстоятельстве, мистер Мейсон затеял легализованный шантаж моей подзащитной, стараясь изобличить ее на свидетельском месте и отвлечь на эту уловку внимание прессы и всех остальных от сложного положения клиентки мистера Мейсона, обвиняемой.

Недоуменно нахмурившись, судья Норвуд взглянул на Перри Мейсона.

— Это серьезное обвинение, мистер Мейсон, со стороны столь известного и осмотрительного члена адвокатуры. Надеюсь, что вы готовы доказать его безосновательность.

— Прошу вызвать мисс Китс на свидетельское место, — сказал Мейсон. — Позвольте мне задать ей пять вопросов, и я быстро выясню, известно ли ей что-нибудь по данному делу.

— Мистер Мейсон, — обратился судья Норвуд. — Считаю, суд должен вас предупредить сейчас, что если заявление мистера Лэнсинга соответствует действительности и если эти факты будут подтверждены, то вы окажетесь перед весьма серьезным обвинением. В ваших интересах ответить на обвинение и опровергнуть его до того, как вызовут мисс Китс.

— Обвинение выдвинуто, и серьезное. Она уже выступала со свидетельского места. Сейчас вопрос в том, буду ли я признан виновным в нарушениях только на основании обвинений, выдвинутых адвокатом?

— Конечно нет, — сказал судья Норвуд.

— Лишат ли меня возможности опросить свидетеля в интересах обвиняемой на том лишь основании…

— Нет.

— Тогда, — сказал Мейсон, — я хотел бы, чтобы мисс Китс вышла для дачи показаний.

— Прибегая к этой тактике, — вмешался Дарвин Хейл, — мистер Мейсон делает именно то, в чем его обвинил мой уважаемый коллега, то есть отвлекает на нее всеобщее внимание.

— Позвольте задать ей пять вопросов, — настаивал Мейсон. — Вы можете выдвигать свои возражения по ходу дела, а суд будет их рассматривать. Обычно делается так.

— Я пытался предупредить мистера Мейсона для его же блага и предостеречь, чтобы он не подвергся дисциплинарному взысканию, — заявил Лэнсинг.

— Займитесь-ка своими делами, а я — своими, — отозвался Мейсон.

— Что вы имеете в виду?

— Когда мисс Китс впервые консультировалась с вами?

— Это профессиональная тайна.

— Тайна — то, что она сказала и что она сделала. Но если вы сговорились с ней и с окружным судьей, что она выйдет на свидетельское место, притворившись, что не знает своих прав, и попросит разрешения проконсультироваться с вами, хотя на самом деле вы уже консультировались… Лучше бы вам хорошенько все обдумать.

— Я возмущен, — заявил Лэнсинг.

— Не возмущайтесь, а опровергайте, — сказал с вызовом Мейсон.

Лэнсинг поскреб голову, взглянул на Хейла, который с неожиданно увлеченным видом погрузился в изучение бумаг.

— Хорошо, мисс Китс. Если он настаивает, пройдите на свидетельское место.

Мэрион Китс уставилась на него.

— Но вы, кажется, говорили, что я не должна…

— Пройдите, — повторил Лэнсинг. — Таким образом я готовлю обоснование для выдвижения официальных обвинений.

Рассерженная и немного испуганная, Мэрион Китс снова вышла на свидетельское место.

— Теперь, мисс Китс, — предупредил Лэнсинг, — не спешите отвечать на вопросы, так как окружной судья будет отводить большую их часть, а я буду отводить все. Вам нужно ждать, пока суд будет высказываться по каждому отводу, прежде чем говорить. Тогда, вероятно, вам вообще не придется отвечать. Не пугайтесь вопросов. Я здесь для защиты ваших интересов.

— Мисс Китс, вы знакомы с Норой Флеминг, горничной в доме Кашинга? — начал Мейсон.

— Возражаю против не имеющего значения и отношения к делу вопроса, — заявил окружной судья, явно играя хорошо спланированную и отрепетированную роль, согласованную им с Лансингом.

— Как адвокат мисс Китс, — добавил Лэнсинг, — я возражаю на том основании, что этот вопрос лишь попытка злоупотребить полномочиями суда. Мистер Мейсон не имеет определенной цели, он только пытается что-нибудь выудить. Единственная цель данного допроса — очернить свидетельницу, представив ее вполне естественную дружбу с покойным в зловещем свете. Ловко направленными вопросами он хочет поставить мою подзащитную в ложное положение в глазах публики в том, что касается этих отношений.

Мейсон заметил:

— До сих пор все предположения, что с этой дружбой что-то не так, исходят от вас.

— Мистер Мейсон, — сказал судья Норвуд, — было заявлено, что, допрашивая этого свидетеля, вы не имеете четкого плана и ясной цели. Это обвинение официально представлено теперь в суд.

— Это заявление вместе со многими другими, сделанными здесь сегодня утром, полностью ошибочно. Если угодно вашей чести, я могу изложить заранее свои цели, хотя понимаю, что потеряю таким образом элемент внезапности, который может оказаться полезным.

— И тем не менее, — сказал судья Норвуд, — в силу серьезности выдвинутых против вас обвинений, может быть, вы изложите в общем плане свою цель.

— Хорошо, ваша честь. Я хочу показать, что свидетельница была влюблена в Артура Кашинга, у которого было много увлечений и который был далеко не однолюб. А свидетельница безумно ревновала. Я хочу показать, что она договорилась с Норой Флеминг, горничной, чтобы та позвонила ей и сообщила о следующей встрече Артура Кашинга с Карлоттой Эдриан. Свидетельница собиралась приехать на озеро и застать их на месте.

— Ваша честь, — вмешался Лэнсинг, — это чистая фантазия. Это вмешательство в личные дела свидетельницы. По признанию самого мистера Мейсона, он собирается…

— Суд просил меня изложить мои цели, и я их излагаю. Сохраняйте спокойствие, пока я не закончу, а потом заявляйте все, что хотите.

— Предупреждаю, что если вы будете порочить репутацию свидетельницы, то вы…

— Вы предупреждали меня дюжину раз. Дайте мне ответить на вопрос суда.

Лэнсинг озадаченно посмотрел на Дарвина Хейла в тщетной надежде, что тот что-нибудь предпримет. Мейсон повысил голос, прерывая паузу:

— Около девяти двадцати пяти вечера второго числа Нора Флеминг, горничная, накрыв ужин, выскользнула из дома в сторону телефонной станции, позвонила Мэрион Китс и произнесла одно-единственное слово «да», а затем повесила трубку.

Я хочу также показать, что Мэрион Китс поняла, что означало это странное телефонное сообщение, предусмотренное их планом. Она вскочила в машину и примчалась сюда так быстро, как могла, и направилась к условленному месту встречи с Норой Флеминг. Направляясь по дороге к дому Кашинга, они увидели брошенный на обочине автомобиль Карлотты. Затем Мэрион Китс или Нора Флеминг пошла от машины Карлотты к коттеджу Кашинга около половины третьего ночи, и примерно в это время Сэм Баррис услышал женский крик.

— Это абсурд! — закричал Лэнсинг. — Это плод вашей фантазии. Нет и следа улик в подтверждение всего этого. Это даже большее злоупотребление процессом, чем я сначала считал. На всем свете не найдется доказательств в пользу этих клеветнических, абсурдных утверждений.

— Чтобы доказать все это, — продолжал Мейсон, будто ничего не слыша, — я хочу спросить у свидетельницы, каким образом Нора Флеминг оставила отпечаток своего пальца на дверце автомобиля Карлотты Эдриан. А если суду нужны еще доказательства, достаточно взглянуть на лицо Мэрион Китс и…

— Нет! — закричала Мэрион Китс, вскакивая со своего места. — Нет, вы не можете вешать все это на меня! Вы не можете так со мной поступить! Это были абсолютно невинные действия с моей стороны. Я вошла в дом и обнаружила его мертвым. Это так меня потрясло…

Она резко замолчала.

Мейсон улыбнулся судье Норвуду и сказал:

— Теперь, ваша честь, после заявления свидетельницы и представленных мною доказательств я сяду и предоставлю мистеру Генри Лэнсингу доказать суду, что я злоупотребляю процессом, не имею перед собой определенного плана и использую этого свидетеля лишь для отвода глаз.

И Мейсон сел с таким видом, будто рассмотрение дела его более не интересовало.

Лэнсинг продолжал машинально поглаживать свою лысину.

Ну, мистер Лэнсинг? подбодрил его судья Норвуд.

— Ваша честь, все это для меня полная неожиданность. Я вижу, что у свидетельницы истерика, что она подавлена, что она нравственно страдала, зная, что будет подвергнута столь тяжелому испытанию. Мне кажется, что ее заявление не отражает правду, а вызвано истерикой. Я прошу, чтобы заседание было отложено до тех пор, пока она не проконсультируется с психиатром и…

— Суд уже откладывал заседание вчера, чтобы она могла проконсультироваться с адвокатом.

— Сейчас ей нужен психиатр, ваша честь.

— Ей может понадобиться еще кто угодно. Просьба не принимается. Мистер Мейсон, вы хотите допросить свидетельницу?

— Да, хочу.

— Нет, нет, я сама все расскажу, — воскликнула Мэрион Китс. — Пусть только этот человек оставит меня в покое.

Артур Кашинг собирался на мне жениться, говорил, что собирается. Наверное, он говорил то же самое и другим. Я понимала, что он хитрит, поэтому договорилась с Норой Флеминг, чтобы та мне позвонила, когда он опять примется за кем-нибудь волочиться.

Она позвонила в субботу вечером. Я приехала и встретилась с Норой Флеминг. Мы поехали к его коттеджу в моем автомобиле. Мы наткнулись на брошенный автомобиль Карлотты — по крайней мере, мы думали, что брошенный. Я остановилась. Нора ступила с подножки моей машины на подножку машины Карлотты, открыла дверцу и сказала: «Эта вертихвостка ушла всего несколько минут назад. Машина еще теплая». Потом она подняла эту пудреницу, увидела надпись на ней и заметила: «Может быть, вам это будет интересно».

— Какую пудреницу? — спросил судья Норвуд. — Не имеете же вы в виду ту, которая…

— Именно ее и имею в виду. Это была дорогая пудреница. Золотая, с бриллиантами и с надписью: «Карлотте от Артура с любовью».

— И как вы поступили? — спросил судья Норвуд с мрачным видом.

— Я просто обезумела и плохо соображала. Я знала, что не смогу войти и застукать их. Тогда я взяла пудреницу и сказала Норе Флеминг: «Подожди меня в автомобиле, Нора. Никуда не двигайся. Я сейчас сама во всем разберусь». До коттеджа Артура было всего семьдесят пять — сто ярдов, и я туда добежала.

— Что вы сделали потом?

— У меня был ключ от парадной двери. Нора мне дала. Вот зачем она была мне нужна. Я хотела войти без стука, застать Артура с другой женщиной… В общем, я открыла дверь и вошла.

— И вы убили Артура Кашинга? — спросил судья Норвуд. — Поймите меня, мисс Китс, вы не обязаны отвечать на этот вопрос, вас никто не принуждает. Вы не должны обвинять саму себя… Вы…

— Конечно, я его не убивала. Зачем бы я это сделала? Я его любила. Я взглянула в комнату, и у меня вырвался крик, который Нора отчетливо услышала. Я бросила пудреницу, повернулась и выбежала из дома. Нора может подтвердить все сказанное мною. Она знает, что не я стреляла. Она слышала крик, но никакого выстрела не было.

Когда я вернулась, Нора пересела на место водителя, Я вскочила в машину и сказала: «Быстро двигаем отсюда, Нора. Он мертв. Кто-то его застрелил, окно разбито, осколки по всему полу».

Мейсон спокойно произнес:

— Ваша честь, у меня больше нет вопросов.

— Нет вопросов? Мне кажется, должно быть много вопросов. Судя по всему, здесь речь идет о сокрытии улик и о заговоре с целью умолчания… Мистер Лэнсинг!

— Да, ваша честь.

— Вам что-нибудь было известно об этом?

— Уверяю, ваша честь, я настолько поражен, что никак не могу сориентироваться в этом новом повороте дела.

— Мистер Мейсон, вы что-нибудь об этом знали?

— Разумеется, нет, ваша честь.

— Ну, теперь вы об этом знаете.

— Да, ваша честь.

Судья повернулся к Мэрион Китс:

— Мисс Китс, может быть, вы говорите правду. С другой стороны, думаю, вы понимаете, что если револьвер лежал в машине, как утверждает Карлотта, вы вполне могли взять револьвер для совершения преступления, которое позволило бы отомстить покойному и одновременно свалить вину на соперницу. Вы могли взять пудреницу в одну руку, револьвер в другую, пойти к дому и…

— Но я не делала этого, сэр.

— Я говорю, что есть большая вероятность того, что вы так поступили. Вы это понимаете?

— Ну, я думаю… да.

— Вы не обязаны отвечать на инкриминирующие вам преступление вопросы. Но я хочу спросить, не открывали ли вы бардачок в том автомобиле?

— Мы… У нас были все основания думать, что Карлотта Эдриан…

— Я спрашиваю, открывали или нет?

Она подняла голову, взглянула в глаза судье и сказала:

— Да, открывали. Мы всю машину прочесали. Там не было никакого револьвера. Его уже выбросили. Я…

— Одну минуту, — прервал Лэнсинг своим резким голосом. — Как суду известно, у меня нет большого опыта в уголовном праве. Однако я должен заботиться о своем положении и своей ответственности в данном деле. С учетом столь неожиданных для меня обстоятельств, я оказался в таком положении, что должен представлять свидетельницу, которая может быть обвинена в совершении преступления. Поэтому я советую вам, мисс Китс, не отвечать больше на вопросы.

— Пошли вы со своим советом! — взорвалась она. — Это все из-за вас получилось.

— Подождите, мисс Китс, я, как адвокат, предупреждаю, чтобы вы не отвечали больше на вопросы. Вы должны отказаться от любых заявлений на том основании, что все сказанное вами может инкриминировать вам убийство. Я советую вам покинуть свидетельское место.

— Это ваш первый хороший совет, — сказала она, сходя мимо адвокатов в переполненный зал.

Судья Норвуд стукнул председательским молотком.

— Я бы посоветовал в свою очередь шерифу взять ее под стражу до дальнейшего расследования. Суд удаляется на перерыв, и я прошу участников процесса собраться у меня в кабинете.

Судья Норвуд поднялся со скамьи и быстро прошел в кабинет.

Мейсон ждал Хейла, но окружной судья, занятый тихими переговорами с Ивсом, избегал его взгляда. Мейсон прошел в кабинет судьи Норвуда, а чуть позже туда вошли Лэнсинг, Хейл и Крестон Иве.

— Я хотел бы, чтобы вы поняли, что мне ничего не было известно, — начал Лэнсинг, — я…

— Я уверен, что вы не знали, — успокоил его судья Норвуд.

— Я вчера пытался вам рассказать, но вы не слушали, — заметил Мейсон.

Лэнсинг помялся, он чувствовал себя весьма неуютно.

— Если бы вы послушали, то могли бы уберечь клиентку от многих незаслуженных обвинений.

— Незаслуженных? — переспросил судья Норвуд.

— Да, она не убивала.

— Мистер Мейсон, вы понимаете странность и опасность вашего заявления? Вы все еще адвокат миссис Белл Эдриан. Если Мэрион Китс не убивала, значит убийца — Карлотта Эдриан, а ваша клиентка соучастница.

— Почему вы так думаете? — спросил Мейсон.

— Потому что после ухода Карлотты в дом входили только две женщины. Теперь мы знаем, что одной из них была Мэрион Китс, а улики ясно доказывают, что второй была Белл Эдриан. И если Мэрион Китс говорит правду, то ясно, что убила Карлотта, затем она пошла домой и рассказала матери. Мать пришла на место, чтобы уничтожить все улики, и это делает ее соучастницей… Так что одно из двух.

— Нет, — возразил Мейсон, улыбнувшись при виде вспыхнувшего лица судьи Норвуда. — Взгляните на улики, — продолжал Мейсон. — Ясно, что с какой бы целью Белл Эдриан ни пришла в тот дом, войдя туда, она начала все прибирать. И Сэм Баррис, и его жена видели, как она ходила по дому, убираясь там. Она подобрала пудреницу, зная, что это пудреница Карлотты, принесла домой и спрятала в сапоге.

— Об этом я вам и говорил, — сказал судья Норвуд. — Чего вы хотите? Обвинить свою собственную клиентку?

— Я хочу лишь подчеркнуть, что поскольку Артур Кашинг не мог стоять и поскольку у него была прислуга, то он, ясно, не мыл посуду.

— Да о чем вы говорите? — спросил Дарвин Хейл.

— О том, что когда миссис Эдриан вошла, обнаружила мертвого Кашинга и увидела стакан с пятном губной помады, она, естественно, подумала, что на нем были отпечатки пальцев дочери. Поэтому она как следует вымыла и протерла стакан и поставила его в буфет.

Судья Норвуд нахмурился:

— Я не уверен, что могу уследить за вашей мыслью, мистер Мейсон.

— Неужели непонятно? На полу среди осколков был один разбитый стакан, только один. Второй вымыла и вытерла миссис Эдриан.

— Ну и что? — сказал Хейл. — В самый ответственный момент вы отнимаете у нас время посторонними комментариями.

Мейсон взглянул на него.

— Если вы считаете, что посторонними, то начинайте-ка соображать. Может быть, вы захотите почитать стенографическую запись показаний свидетелей. Вы, ребята, набросились на меня, обвиняя в злоупотреблении судом. Поэтому будь я проклят, если буду всю умственную работу делать за вас.

Судья Норвуд резко подскочил со стула.

— Боже, мистер Мейсон, не хотите ли вы сказать, что тот стакан означает?..

— Хочу.

Хейл взглянул на Лэнсинга, потом на Ивса, на судью Норвуда.

— Я не понимаю.

— Поймете, — заверил Мейсон, — со временем.

С этими словами адвокат вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Глава 21

Вернувшись в отель, Пол Дрейк и Делла Стрит вошли в номер вслед за Перри Мейсоном.

— Черт возьми, — говорил Мейсон, вытирая лоб, — я уже думал, что не пробьюсь через эту толпу журналистов, жаждущих узнать, что происходит.

— Ну и что же происходит? — спросила Делла Стрит.

— Я не могу сказать, — ответил Мейсон, глядя на свои часы, — но думаю, минут через пятнадцать — двадцать эти ребята справятся с головоломкой.

— Ты хочешь сказать, что ничего им не объяснил? — спросил Дрейк.

— Нет, конечно. Я им только намекнул и ушел.

— А почему ты все им не раскрыл?

— Тогда я выглядел бы эдаким высокооплачиваемым адвокатом из города, пытающимся им все это запродать, а они что-нибудь заподозрили бы. Раз так, пусть сами подумают и купятся на это как на собственную идею. Это будет их детище.

— Вы уверены, что дали им достаточно, за что ухватиться? — спросила Делла Стрит.

— Судья Норвуд ухватился.

— За что же он ухватился?

— К коттеджу Кашинга вели три цепочки следов, и одна цепочка — от коттеджа.

— Следы Карлотты.

— Правильно.

— Конечно, убить могла Карлотта. По логике, сейчас подозрение падет на нее…

— Нет, это не она убила. Давайте посмотрим и тогда заметим преднамеренность и взвешенность действий. Стекло разбили нарочно, с какой-то целью. Никто не бросал зеркало в Артура Кашинга, и тот ни в кого его не бросал.

— Зачем же его разбили?

— С двойной целью. Во-первых, чтобы был осколок, который можно воткнуть в шину автомобиля Карлотты, будто бы она уехала после того, как стекло было разбито. Во-вторых, для шума, чтобы Сэм Баррис мог рассказать, как его разбудил звон стекла и выстрел.

— О чем это ты? — спросил Дрейк. — Сэм Баррис?

— Да, убийца.

— Ты не сошел с ума? Он не мог там побывать, не оставив следов.

— А он их оставил, не так ли?

— Когда он пошел туда после звука выстрела, после женского крика, после…

— Откуда известно, что он был там после выстрела?

— Его жена говорит. Должно быть, так.

Мейсон покачал головой.

— Где-то в субботу вечером Сэм Баррис взял старинное зеркало из гаража и разбил его. Пока Карлотта Эдриан ужинала с Артуром Кашингом, Баррис отвинтил колпачок на шине, выпустил две трети воздуха из передней шины, проделал ножом дырку и вставил туда осколок таким образом, чтобы при спущенной шине он наверняка проколол бы камеру. Затем он достал револьвер из бардачка машины и стал ждать на безопасном расстоянии.

Он проделал все это ранним вечером. К тому времени, когда Карлотта уехала, образовался иней. Баррис вошел в дом, неся мешок с битым стеклом. Он убил Кашинга, выбил окно, расколотил стакан, из которого пил Кашинг, разбросал битое стекло по полу, затем пошел домой, подождал примерно полчаса и разбудил жену, рассказав ей, что только что слышал звон стекла. И здесь у него все пошло не так, как было задумано. Раздался женский крик. Потом появилась миссис Эдриан… Сэму Баррису ничего не оставалось, как объявить, что он идет посмотреть, в чем дело. Он вышел из дому и подождал в гараже десять минут. Затем он вернулся и сказал жене, что едет за шерифом. Сев в машину, он поехал по дороге, где нашел брошенный Карлоттой автомобиль. Не выходя, он выбросил револьвер в кусты, и поехал к шерифу.

— Но как ты сможешь все это доказать? — спросил Дрейк.

— Все дело в том, что Сэм Баррис, описывая комнату в момент, когда он туда вошел, упомянул стакан с пятном губной помады. Только сказав это, он тут же понял свой промах и постарался так все объяснить, будто он имел в виду окровавленные осколки стакана на полу. Когда вам придется опросить столько же свидетелей, сколько мне, вы научитесь распознавать попытки скрыть собственную ошибку.

Когда я понял, что Сэм Баррис начал сам себя прикрывать, я навострил уши и принялся думать как следует.

Действительно, когда Сэм Баррис покинул дом, на столе был стакан, но этот стакан в губной помаде миссис Эдриан вымыла, протерла и поставила в буфет. Если бы Баррис рассказывал правду, он сказал бы, что не видел на столе никакого стакана. Он думал, что стакан должен был быть там, и у него это слетело с языка. Тут же он понял, что если миссис Эдриан все убирала, то помыла и стакан. Здесь он начал изворачиваться, что было видно.

Судья Норвуд это ухватил, другие поймут позже.

Он потянулся, зевнул и ухмыльнулся.

— Ладно, дело закончено. Давайте собираться, едем в город. Еще месяцев шесть я не захочу видеть эту мирную деревенскую жизнь.

— И только этого тебе оказалось достаточно? — допытывался Дрейк. — Одной только ошибки при допросе?

— Да нет же. Эта деталь только заставила меня думать в этом направлении, и потом шаг за шагом я вышел на настоящего убийцу.

— Не понимаю, — сказал Дрейк.

— Во-первых, Баррис хорошо разбирается в следах. Он говорил об этом сам, давая показания. И, проживя всю жизнь здесь, он хорошо знал, что после образования инея на почве остаются следы. Он знал, что миссис Эдриан была в том доме. Поэтому и знал, что она оставила следы, которые будет очень легко проследить после рассвета.

Мы узнаем, что он идет к миссис Эдриан где-то на рассвете и советует ничего не говорить о посещении коттеджа — самая глупая вещь, которую можно было сделать в тех обстоятельствах и которая, несомненно, должна была навлечь на нее подозрения.

Затем он внушает миссис Эдриан мысль, что убийство совершено Карлоттой, зная, что мать сделает все, чтобы выручить дочь.

Не забывайте, что весь план убийства состоял в том, чтобы поставить под подозрение Карлотту. Сделав все это, Баррис разыгрывает эффектную сцену, притворяясь, что хочет прикрыть Карлотту и ее мать. Это должно было означать, что коль скоро убийца стремился свалить преступление на Карлотту, то Баррис не мог быть убийцей, поскольку помогал им.

Он был очень коварен — как охотник, ставящий капкан на зверя.

— Но зачем он это сделал? — спросил Дрейк.

— У него были для этого все причины. Он ненавидел Артура Кашинга лютой ненавистью. До того, как Кашинг понял стоимость фермы Барриса как места для курорта, Баррис смотрел на нее только как на сельскохозяйственное угодье.

Затем Кашинг купил лучшее место под курорт, более того — получил долгосрочное право на приобретение всех владений Барриса.

Кашинг мог, когда хотел, воспользоваться или отказаться от этого права, причем по согласованной уже цене. Барриса давили налоги, и естественно, когда его собственность стала бы фигурировать как курорт, налоги подскочили бы так, что стали бы Баррису не по карману.

Если бы о сделке стало известно, Баррис стал бы предметом всеобщих насмешек. Поэтому он ненавидел Артура Кашинга ненавистью человека, прожившего в глуши, без широкого человеческогообщения. Думая, что весь этот план исходил от Кашинга и что Кашинг-старший, оставшись без единственного наследника, потеряет к этому делу интерес, Баррис посчитал убийство лучшим выходом.

Он рассчитывал, что Кашинг забудет о праве на покупку, решит не строить отеля и закроет свои дела в Медвежьей долине. Тогда Баррис мог бы поискать нового покупателя, с большей для себя выгодой.

Учтите мышление такого человека и его прошлое. Такое мышление порождает кровавую вражду. Когда люди, подобные Баррису, считают, что с ними плохо поступили, они начинают убивать. Баррису не хватило мужества, чтобы застрелить Артура Кашинга в открытую. Он предпочел мужеству коварство. Когда он, как и все в городе, узнал, что Карлотта возит в своей машине револьвер Харви Делано, он решил воспользоваться случаем… Ладно, собирайтесь, пока сюда не стали врываться люди с поздравлениями, спрашивающие объяснений и бесплатных юридических советов… Место адвоката в такое время — в его офисе.

Content

Эрл Стенли Гарднер
«Дело сердитой плакальщицы»

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21